СОДЕРЖАНИЕ




Пол,
гендер,
культура

Перевод с немецкого.

Под ред. Э. Шоре, К. Хайдер





Москва. РГГУ,1999






ББК 63.3.0
П49










Издание осуществлено при поддержке научного отдела. Фонда "Фольксваген" в рамках программы "Общий путь в Европу: фундамент и реальные модели сотрудничества Средней и Восточной Европы".

Перевод с немецкого языка Н. Носовой
ISBN 5-7281-0269-7



















® Коллектив Авторов, 1999
® Фрайбургский Университет,
Славянский Семинар. 1999
® Российский Государственный
Гуманитарный Университет, 1999

Элизабет Шоре, Каролин Хайдер
Вступительные замечания о совместном русско-немецком научном проекте

Те, кто пытаются фиксировать значения слов, заняты бессмысленным делом: ведь слова, наравне с идеями и предметами, которые ими обозначаются, обладают своей историей. (SCOTT, 416)
Проект фонда "Фольксваген"
Предлагаемая вниманию читателей книга является первой публикацией совместного русско-немецкого проекта, осу­ществляемого при поддержке научного отдела Фонда "Фольксваген" в рамках программы "На пути к объединен­ной Европе: фундамент и реальные модели сотрудничества Средней и Восточной Европы". Этой публикации пред­шествовала интенсивная совместная работа ученых обеих стран, кульминационными пунктами которой стали две научные конференции. Участниками проекта являются: не­мецкие ученые из Фрайбургского (проф. Элизабет Шоре и Каролин Хайдер) и Тюбингского (Регина Нохейль) универ­ситетов, из университета французского города Страсбурга (проф. Эвелин Эндерлайн), ученые из российских ВУЗов и организаций: Московского Государственного университета (Л.Н.Панкова, Г.М.Пономарева, Л.З.Немировская, Л.Д.Под-горная, И.В.Овчинкина, М.В.Михайлова), Российского Го­сударственного Гуманитарного университета (Г.И.Зверева), Российской Академии Наук (З.А.Хоткина), Союза россий­ских писателей (Е.И.Трофимова), Европейского университе­та (А.А.Темкина) и Российского Государственного Педаго­гического университета им. А.И. Герцена (О.Р.Демидова) города Санкт-Петербурга, Мурманского государственного педагогического института (Л.В.Штылева), Удмуртского университета, г. Ижевск (Г.В.Мосалева), Тверского Госу­дарственного университета (Е.Н.Строганова).
Исходные позиции
В течение последних 20-25 лет - и особенно в таких стра­нах, как Англия, Америка, Франция и Германия - был получен ряд результатов так называемых "гендерных ис­следований".
Женское движение последних 20-25 лет и, прежде всего, феминистская критика науки подготовили почву для прин­ципиального пересмотра методических основ и предмета некоторых исследовательских дисциплин. Оживленной ди­скуссии внутри западной науки, в которой сталкиваются зачастую противоположные мнения и в которой расстав­лены далеко не все точки над "и", - противостоит несколько иное положение дел в России.
Трансформационные процессы, происходящие в России. характеризуются не только политическим и экономическим кризисом, но и новыми дискурсами, которые являются показательными для глубинных изменений в стране. В этой связи следует рассматривать и дискуссии вокруг про­блемы половых ролей, а вместе с ней - и "женского вопро­са", который в советское время считался давно решенным.
Постсоветский дискурс о полах проявляет сходство с дру­гими дискурсами в сегодняшней России, которые так же окрашены поиском не только новой национальной, но и, в самом общем смысле, личностной идентичности.
Зазвучавшее на устах модное слово феминизм с самого начала натолкнулось на неоднозначную реакцию. При этом часто само это понятие оставлялось без должной рефлек­сии. Обсуждался - причем как в консервативно-национа­листическом стане, так и внутри вновь возникших русских женских организаций - прежде всего вопрос о том, "нужен ли феминизм" в России вообще, и если да, то в какой фор­ме. Может ли (и должен ли) это быть особый, специфи­чески русский феминизм?
Западному наблюдателю бросается в глаза, что развитие феминистского дискурса в России 90-х годов как бы повторяет в ускоренном темпе то, что начиная с 60-х годов происходило в Америке и Европе. Общая теоретическая база по имени "феминизм", кажется, может служить основа­нием для беспроблемного взаимопонимания женщин Вос­тока и Запада. Практика, однако, показывает, что дискурс о полах часто сопровождается не только меж-, но и внутри-культурными разногласиями.
Множество интересных теоретических публикаций по феминистским и гендерным проблемам показывают, что гендерные дискуссии, ведущиеся на Западе, в России вос­приняты в ограниченном объеме, что является как следст­вием отсутствия языкового доступа к ним, так и недостат­ком материальных условий.
Это особенно обидно, если речь идет об относящихся к России гендерных исследованиях немецких ученых, кото­рые таким образом оказываются включены лишь в теоретические дискуссии на Западе. Они работают с теоретиче­скими предпосылками, пригодность которых для предмета их исследований необходимо было бы предварительно про­верить.
Взаимообогащающее научное обсуждение проблем с исследователями в России бывает затруднено, поскольку нередко, особенно в культурологических обсуждениях, не хватает общей теоретической базы. До сих пор существуют барьеры в межкультурном понимании и сложности в сближении научных дискурсов. В какой-то мере нам не­достает "общего языка". Приходится констатировать, что часто, даже тогда, когда мы, употребляя одни и те же поня­тия, уверены, что говорим об одном и том же предмете, в конце дискуссии мы замечаем, что все время говорили о разном. Факт недостатка межкультурного взаимопонима­ния совершенно очевиден именно в те моменты, когда языковая проблема кажется преодоленной. Даже само по­нятие "феминизм", по нашему мнению, представляет бо­гатый материал для обоюдного непонимания.
Выработка "общего языка" - это только одна из задач совместного проекта. Кроме того, проект дает возможность критического переосмысления западных теоретических по­ложений и научных подходов с точки зрения их "примени­мости" к русским условиям. Этот аспект кажется особенно интересным, поскольких на Западе долгое время не осозна­валось то, что отдельные положения феминистской науки были разработаны с учетом развития западного буржуаз­ного общества.3 Это относится, например, и к программному произведению Карин Хаузен, которая объясняет образование стереотипов половых ролей диссоциацией семейной жизни и трудовой деятельности, что для России, по крайней мере в то время, когда это происходило на Западе в синхроническом разрезе, не являлось определяю­щим.
Со стороны русских участниц проекта неоднократно вы­сказывалось сожаление, что в современном обсуждении гендерной проблематики в России прежде всего используются теоретические положения англо-американских феминисток. Научные достижения немецких ученых остаются практи­чески неизвестными. Однако по разным причинам именно они могли бы представить особый интерес для России:
Культурноисторические, литературные и философские связи Германии и России традиционно являются довольно тесными, особенно начиная с XIX века, т.е. с того времени, когда складываются те стереотипы половых ролей, которые и сегодня еще во многом определяют нашу жизнь. Кроме этого, немецкие научные исследования могут выполнять роль идеального посредника между Востоком и Западом, поскольку с 1989 года они учитывают также и исторический фон социалистического опыта. Наконец - в том, что касается гендерных исследований, Германия - до недавнего времени - находилась в сходном положении с Россией. Импульс для развития этой новой, многообе­щающей области научного знания и новых теорий был дан работами зарубежных ученых, в основном из США и Франции. Вследствие этого немецкая наука была вынуж­дена вначале систематически проанализировать и прорабо­тать произошедшее в этих странах развитие.
Одной из целей нашего проекта является предоставить русским ученым, аспирантам и студентам обзор развития западноевропейской мысли в области гендерных исследова­ний и феминистской критики науки. Речь пойдет не об экспорте в Россию западных феминистских теоретических подходов. Мы должны начать разговор друг с другом, в по­стоянном контакте и конкретной совместной работе про­анализировать теории, проверить их "применимость" для России. Обзорные статьи, статьи по отдельным областям знания, введение в гендерную проблематику и выдержки из основополагающих работ, написанных на немецком языке, - все это должно явиться базой для дискуссий и способствовать выработке "общего языка".
Женственность, феминизм, пол и гендер
Приведенные ниже рассуждения не являются попыткой дать обзор развития гендерных исследований. Они лишь призваны показать, в чем состоит научный интерес пред­лагаемого вниманию читателей сборника.
Первый вопрос, который встает в связи с этим новым подходом, несомненно обращен к понятиям "женщина", "женственное", "женское". Понятие "женственность" отсы­лает нас к традиции поляризации культуры и природы, ра­зума и чувства, духа и тела, т.е. к привычке ассоциировать "существо" женщины (или "женской природы") с иррацио­нальностью (Аристотель), аморальностью (Шопенгауэр), чувственностью или интенсивностью чувств (Руссо, Кант), с существом, страдающим недостатками (Фрейд) или (в фаллоцентрической системе символов) просто несущест­вующим (Лакан). Определяемая таким образом "женствен­ность" является результатом господства мужчин (патриар­хата) - контроля (биологически) мужского существа над (биологически) женским. Свидетельством этому являются философские, литературные, исторические тексты, полити­ческие события и, наконец, повседневная практика. Вплоть до XX века женщина определяется с точки зрения муж­чины; женский субъект при этом приобретает хозяина, женское мифологизируется. Это тот исторический про­цесс, который не только сделал женщину "второй" или "другой", но и способствовал тому, чтобы она для самой себя стала "другой".
Точкой соприкосновения всех феминистских исследо­ваний является стремление проанализировать место жен­щины, отведенное ей патриархальными структурами, и спо­собствовать устранению или, по меньшей мере, изменению этих структур. Кроме того, в последние годы все больше осознается тот факт, что со стороны теории культуры -суммарно обозначенной термином "феминистская," - кото­рая включила в свою научную базу психоаналитические, постструктуралистские, конструктивистские и системнотео-ретические подходы и применила их в конкретном анализе - исходят важные импульсы для качественно новой поста­новки вопросов. Феминизм в таком понимании обозна­чает, прежде всего, смену парадигмы в восприятии мира, смену парадигмы в науке.
Его главной задачей является освещение канонов в науке, конфронтация культурологических концепций и канонических тем с феминистскими теориями. Такого рода перенос познавательного интереса подрывает традицион­ную базу научного анализа.
Критическое переосмысление понятия "естественного" пола и его различных реализации в отдельных культурных и социальных системах привело сначала к важному разли­чению между сексом и гендером.
В отличие от немецкого, французского и русского язы­ков, в которых понятие "пол" не дифференцировано, в английском языке различают "sex" (биологический пол) и "gender" (пол как социально-культурная категория). Женст­венность рассматривается соответственно не как нечто врожденное или предопределенное анатомией, биологией, сексуальностью, психикой и т.д., а как общественный кон­структ. Использование понятия "гендер" обозначает отказ от детерминизма любого рода, который имплицируется при использовании понятия "пол" или "половое различие"; "гендер" позволяет пересмотреть все нормативные опреде­ления женственности. В гендерных исследованиях подчеркивается, что так называемая "природа" женщины является не "natural fact", a "an historical idea" и что процесс становле­ния женщиной или женственной начинается с рождения (или даже раньше) и не заканчивается никогда. Предста­вительницы гендерных исследований ссылаются на теорию поведения, коммуникации и ролевую теорию франкфурт­ской школы (Хабермас), а также на Симон де Бовуар и ее различение биологического и воспитываемого (женского) пола, которое она сформулировала уже в 1949 в книге "Второй пол" (Le deuxieme sexe). Крылатой стала ее фраза:
"Женщиной не рождаются, женщиной становятся". Исходя из этих положений, представительницы гендерных иссле­дований концентрируют свое внимание на представлении ролей и форм поведения, на исторически варьируемых полоролевых ожиданиях. Понятие "гендер", которое делает возможным дифференциацию между половой конститу­цией и социальной ролью, указывает на существование сложной системы отношений, которая, хотя и включает биологический пол, но не определяется непосредственно им.
Должно быть достигнуто понимание, что дихотомия полов смоделирована и продолжает моделироваться куль­турой. Только научное осознание этих процессов может помочь преодолеть настоящее положение, при котором пол провозглашается онтологической категорией и таким обра­зом провозглашаются различные возможности для раз­вития мужчин и женщин.
Содержание сборника
Совместный проект проводился в несколько этапов. Вна­чале в рамках специального семинара во Фрайбургском уни­верситете были отобраны тексты, которые широко исполь­зуются в научной работе и педагогической практике в Германии. Это сложные научные читателя и владение навыками чтения специальной литера­туры. Даже немецко-говорящий читатель наталкивается на немалые трудности в понимании этих текстов и вынужден часто обращаться к специальным словарям. К тому же во время работы над переводами становилось все очевиднее, что в этой новой области знания не существует одно­значной, используемой в русском языке и общепринятой терминологии.6 Определенные трудности для читателя соз­дает также частое использование авторами этих текстов французских и американских выражений, ставших терминами новой науки (такие как, например, Gender trouble, ecriture feminine и т.д.).
Переведенные тексты были затем переданы русским участницам проекта для критического чтения и последующей работы с ними. Для совместного обсуждения переведенных текстов были проведены конференции, где, в первую очередь, решался вопрос, насколько эти тексты могут представлять интерес для научных исследований и педагогической практики в России. Важно было также установить, в чем состоят трудности в понимании текстов, необходимо ли внести изменения в переводы, нуждаются ли тексты в дополнительных комментариях. И, наконец, самое главное: применимы ли сформулированные в не­мецких текстах тезисы в русском культурном пространстве?
Ответом на последний вопрос стали доклады участниц конференций, в которых они представили ряд тезисов, касающихся русской культуры и в особенности русской литературы. Некоторые из этих докладов после обсуждения были также отобраны для публикации в этом сборнике. Они позволяют показать, в какой форме сформулирован­ные тезисы приложимы для работы в русском культурном пространстве, и могут служить определенным вкладом в развитие русских гендерных исследований. В настоящее время уже идет работа над подготовкой второго сборника, который появится в следующем году.
В предлагаемом нами первом сборнике мы сознательно остановили выбор на литературоведческих текстах.
Литература и литературное "производство", т.е. литера­туроведение, литературная критика, издательское дело, рынок и т.д., тесно вплетены в общий культурный процесс. Они выполняют двоякую функцию отражения и формиро­вания действительности. Особенно это касается моделей мужественности и женственности, созданных в рамках той или иной культуры, поскольку литературные тексты не только предоставляют примеры существующих конструктов полов, но, и сами участвуют в конструировании этих мо­делей, в буквальном смысле слова навязывая их читателю или подвергая их сомнению.
Таким образом, литературоведческие тексты оказались в центре нашего внимания именно потому, что литература -не только в Германии, но и (может быть, даже в особой степени) в России - выполняет значительную роль в фор­мировании сознания и распространении представлений о ценностях. Именно анализ литературы прошлых веков позволяет проследить исторические изменения представле­ний о половых ролях, что убедительно доказывает работа швейцарского специалиста по истории литературы Верены Эрих-Хэфели. Ее статья о Руссо, включенная в сборник, нашла живой отклик у всех участниц проекта, убежденных в особой его значимости особенно для России.
Ина Шаберт, специалист по английской литературе, в своей работе описывает различные гендерные модели, ко­торые были сконструированы на протяжении прошедших веков и показывает, какой культурно-исторический фон и какие философские концепты сыграли в этом свою роль. Нам кажется важным продолжить этот анализ развития половых ролей на материале русской истории и литературы.
Ренате Хоф в своей работе предлагает общий обзор раз­вития гендерных исследований. Этот текст может оказать помощь в упорядочивании и понимании тех многочис­ленных направлений исследований, которые развивались на протяжении более чем двадцати лет за пределами России и которые теперь хлынули в нее широким потоком.
Гунилла Будде на примере соотношения понятий класс и пол освещает новую постановку вопросов в исторической науке с позиций гендерной дифференциации.
Последние три работы написаны на русском материале. Галина Зверева анализирует использование гендерных кон­структов в написании новых учебников по истории России, в то время как Элизабет Шоре и Галина Пономарева ис­следуют произведения двух русских писательниц XIX и XX веков.
Сборник построен таким образом, что его можно читать в любом порядке. Представленные в нем положения яв­ляются конструктами, а не догматическими "истинами", -однако конструктами, которые, как мы надеемся, помогут выявить суть и приведут к самостоятельной работе с этими теориями и моделями. Тот, кто хочет освоить для себя поле гендерных исследований, должен прежде всего не усвоить какие-то имена и названия, а проследить и сравнить разные способы мышления. Нужно обсуждать эти теории, прове­рять их на практике, в случае необходимости - изменять или расширять их и, если они скорее затемняют, чем прояс­няют суть дела, не бояться их отвергать (OS1NSKI). Необ­ходимо выработать свою собственную точку зрения в этом открытом море возможностей; все время помнить о том, что теории не являются "истиной в последней инстанции", а лишь служат приближению к сложной и по-разному понимаемой действительности (MERGEL/WELSKOPP).
Издатели надеются, что книга будет встречена с инте­ресом, особенно со стороны молодых ученых, студенты и студенток в России, и будут рады высказанным пожела­ниям и замечаниям в адрес книги (e-mail: cheaure@uni-freiburg.de).
Издатели выражают благодарность всем, кто принимал участие в работе над этой книгой, прежде всего группе переводчиц под руководством Наталии Носовой. Без их заинтересованной работы проект не был бы осуществлен в том виде, как мы его задумывали. Списки литературы были приведены в единообразную форму Вереной Крюгер. Не в последнюю очередь наша благодарность направлена в адрес фонда "Фольксваген", который осуществил финан­совую поддержку проекта. Мы благодарим всех русских участниц проекта за их работу. Фрайбургский университет несет ответственность за окончательную редакцию вклю­ченных в сборник переводов.
Фрайбург, март 1999
Элизабет Шоре Каролин Хайдер

Список литературы
АБУБИКИРОВА, Н. /М. РЕГЕНТОВА: Проблемы распрос­транения идей феминизма. Анализ опыта работы с груп­пами женщин. Феминистская практика. В: ЖУКОВА, стр. 90 -97.
ЖЕРЕБКИНА, И. (ред.): Теория и история феминизма. Харьков. 1996.
ЖУКОВА, Ю. (отв. ред.): Феминистская теория и практика:
восток - запад. Материалы международной научно-практи­ческой конференции. СПб. 1996.
КУЛЬТУРОЛОГИЯ. XX век. Словарь. СПб. 1997.
ЛАПЛАНШ, Ж. / Ж.-Б. ПОНТАЛИС: Словарь по психо­анализу. Перевод с французского и предисловие доктора философских наук Н.С. Автономовой. М. 1996.
СТЕПАНЯНЦ, М.Т. (отв. ред.): Феминизм. Восток. Запад. Россия. М. 1993.
CHEAURE, Elisabeth: Feminismus a la russe. Gesellschaftskrise und Geschlechterdiskurs. In: Kultur und Krise. RuBland 1987-1997. Hrsg. von E. Cheaure. Berlin 1997, S. 151-178.
KROLL, Renate: Feministische Positionen in der romanistischen Literaturwissenschan. In: Feministische Literaturwissenschaft in der Romanistik: theoretische Grundlagen - Forschungsstand -Neuinterpretationen. Hrsg. von R. Kroll u. M. Zimmermann:
Stuttgart/Weimar 1995, S. 26-49.
MERGEL, Thomas / Thomas WELSKOPP: Geschichtswissen-schaft und Gesellschaftstheorie. In: Geschichte zwischen Kultur und Gesellschaft. Beitrage zur Theoriedebatte. Hrsg. von T. Merge! und T. Welskopp. Munchen 1997, S. 9-35.
OSINSK1, Jutta: Einfuhrung in die feministische Literaturwissen­schan. Berlin 1998.
SCOTT, Joan W.: Gender: Eine nutzliche Kategorie der histori-schen Analyse. In: Texte zur Literaturtheorie der Gegenwart. Hrsg. von D. Kimmich, R. Renner u. B. Stiegler. Stuttgart 1996, S. 416-440.
Ренате Хоф
Возникновение и развитие гендерных исследований
Как политическое движение феминизм имеет долгую и многообразную историю. При этом различные женские движения объединяла критика социальных, политических и культурных условий, которые препятствовали призна­нию равноценности женщин и мужчин. Если женское дви­жение XIX века, - к примеру, в его борьбе за избирательное право, - развивалось прежде всего под знаком полити­ческого требования общественного равноправия, то с нача­лом нового феминистского движения конца 60-х годов нашего столетия и с последовавшей вскоре институцио-нализацией женских исследований (Women's Studies)1 в американских университетах,, была достигнута возмож­ность научного исследования "женского вопроса" с точки зрения женщин. Преобладавшие до тех пор мужские ис­следования о женщинах сменились женскими исследова­ниями.
В то время, как женские исследования в Германии еще не яв­ляются частью академической жизни, число программ Women's Studies в американских университетах составляет более чем 500, проводится около 20.000 курсов по женской проблематики, кроме эюю, существует 40 исследовательских центров. Обзор женских исследований в США предлагает Керкхофф (KERKHOFF).
В связи с этим в течение двух последних десятилетий был достигнут целый ряд результатов, которые делают необходимым пересмотр научных основ отдельных дис­циплин. Однако со временем стало понятно, что женские исследования натолкнулись на свои собственные границы в постановке и решении вопросов. Так, к примеру, на первый план выступило рассуждение о том, возможно ли решение женских проблем путем отделения их от мужских и, тем самым, их изоляции или же, что кажется более верным, в разъяснении нуждается проблема соотношения полов. Этот вопрос стал центральным в гендерных исследованиях (Gen­der Studies).2 Однако их обоснование было бы невозможно без понимания выдвинутых женскими исследованиями проблем.
Ввиду возрастающего интереса в последние годы в Гер­мании к этой области исследований, необходимо прежде всего представить этапы развития и постановку вопросов, которые привели к возникновению гендерных исследова­ний. В исторической ретроспективе речь идет, с одной сто­роны, о том, чтобы показать, что гендерные исследования являются логическим следствием женских исследований. С этой точки зрения требование признания "соотношения полов" как фундаментальной категории анализа не может обсуждаться независимо от общественно-политических, со­циальных и институциональных условий. С другой сто­роны, необходимо уточнить различия между женскими и гендерными исследованиями и определить тот исследова­тельский интерес, который отличает гендерные исследо­вания как от многовековой, преимущественно мужчинами развиваемой "философии полов", так и от разработанного в нашем столетии концепта "половых ролей".
Мы употребляем понятие "гендер", т.к. в русском (как и в немец­ком) языке нет эквивалента, который бы точно передавал все кон-нотации этого понятия. В русском языке существуют лишь такие понятия, как биологический» социальный пол. По значению, более приближенным к английскому, является понятие "соотношение полов". (Прим. изд.)
Таким образом, в этом вводном обзоре будет дано пред­ставление о поставленных женскими исследованиями во­просах (см. главу 1: "Связь между женским движением и феминистской наукой"), и затем будет дан анализ того, почему произошел отказ от биологически детерминиро­ванного различения между женщинами и мужчинами, поначалу центрального в рамках женских исследований, и почему понятие пола (sex) должно рассматриваться скорее в контексте различных культурных и социальных условий. В результате этого особую важность приобретает "различие между полом и гендером" (см. главу 2), как и вопрос о том, что подразумевается под понятием гендер в смысле "социально-культурного конструкта сексуальности". Третья глава должна показать, каким образом понимание "гендера как социально-исторической категории" отличается от традиционного рассмотрения половых ролей, которое пре­имущественно основывалось на сугубо биологическом раз­личении. В заключение я остановлюсь на достаточно сложившейся в настоящее время "критике гендера как категории анализа" (см. главу 4), которая значительно опре­деляет современное состояние дискуссии. Эта критика, явившаяся результатом междисциплинарных обсуждений понятия гендер, нуждается - как и женские исследования -в критическом осмыслении собственных предпосылок.
1. Связь между женским движением и феминистской наукой
Женские исследования не являются "изобретением" нового женского движения 70-х годов нашего века; как иссле­дование о женщинах, они имеют долгую традицию.
"Знаете ли Вы, сколько пишется книг о женщинах в течение одного года? Имеете ли Вы представление о том, сколько из них написано мужчинами? Осознаете ли Вы, что, возможно, являетесь самым обсуждаемым существом во Вселенной?"
(woolf, 25)
Эти вопросы, поставленные Вирджинией Вульф, показы­вают, что когда мужчины говорят и пишут о женщинах, изучают их, то это всегда действует на них заворажи­вающе. "Женщина является страдающей по своей сути, -объясняет мыслитель XIX века, - она лишь послушно вос­принимает, что ей предлагается извне [...]; только утратив свою личность в мужчине, она любит полно и действи­тельно" (GORRES, 108). Подобное прославление "женского достоинства" встречается у Жан-Жака Руссо, который заме­тил о женщине, что "ее достоинство - быть неузнаваемой, ее честь - уважение мужа, свои радости находит она в семейном счастье" (ROUSSEAU, 519). Также Зигмунд Фрейд в одной из лекций дал мужской части своей аудитории следующий совет:
Если Вы желаете как можно больше узнать про женст­венность, обратитесь к Вашему собственному жизненному опыту или же - к поэтам, или ждите, пока наука окажется в состоянии дать Вам глубокие и более взаимосвязанные сведения.(freud,565)
Такие исследования о женщинах, связанные с поиском глубоких и более взаимосвязанных сведений о "загадке женственности", проводились, заметим, более интенсивно именно тогда, когда разрыв между идеалом равенства всех людей и реальным общественным положением женщин и "других" меньшинств особенно бросался в глаза. Так, многочисленные теории, которые старались разъяснить и обосновать этот разрыв, возникли в первую очередь в эпоху, последовавшую за Просвещением. В последнее время, особенно в области феминистской философии, появились многочисленные исследования, которые проанализиро­вали и задокументировали изображение поэтами и философами "особенности" женщин и мужчин с точки зрения их воздействия на общественное положение женщины в нашей культуре: mahowald, MOLLER ОК11М, LLOYD, BENNENT.
Ученые-феминистки, которые под влиянием нового женского движения 70-х годов нашего века начали за­ниматься маргинальным статусом женщины в обществе, смогли привязать свои исследования к имеющей глубокие корни традиции размышлений о "женском начале". Спра­ведливым было указание на то, что предположение о су­ществовании специфического "женского начала", которое сегодня кажется по крайней мере сомнительным, "несколь­ко столетий назад вполне могло рассматриваться как отход от женоненавистнических теорий" (GOSSMANN, 10). Одна­ко для понимания женского вопроса в его общественно-политическом значении стало невозможным дальнейшее использование понятия природы женщины как обосно­вания ее подчиненной роли. Тот факт, что "женщина снова связывается с природой (выполнение функции размноже­ния) именно в тот момент, когда мужчина становится хозяином природы за счет индустриального развития и поэтому выступает из нее", как подчеркивает Женевьева Фрэсс, должен был "сделать невозможным любой общий дискурс о соотношении природы и человека" (FRAISSE, 54).
Отличием женских исследований от исследования о женщинах является включение женского жизненного опыта в рамках социальной и культурной действительности как основы научной работы, что не только изменило тип аргументации, но также внесло в нее иной познавательный интерес. Традиционные исследования о женщинах пере­стали рассматриваться как научно обоснованные высказы­вания, способные объяснить неравные общественные пози­ции женщин и мужчин. "Теории", которые приписывали женщинам особенную иррациональность, кротость и домо­витость, стали считаться теперь мужскими стратегиями, имеющими своей целью не столько объяснить, сколько оправдать существующий status quo. Другими словами: под сомнение был поставлен "нейтральный", "бесполый" иссле­дователь-индивидуум, погруженный в теоретическую и критическую работу, который, долгое время размышляя над выделением универсальных человеческих ценностей Просвещения, почти совсем упустил из виду властные соотношения внутри нашей культуры, зависящие от пола. Корнелия Клингер подробно показала, каким образом "внутри философского дискурса, оперирующего якобы нейтральными в половом отношении категориями общечеловеческого, скрываются мужская точка зрения и мужской интерес" (KLINGER). Впервые стало ясно, что многие из имеющихся обществен­ных теорий с их претензиями на универсализм находились в противоречии с жизненной практикой женщин. Обоб­щение жизненного опыта мужчин создало теории, которые претендовали также на репрезентацию специфических жизненных условий женщин и характерного для них восприятия действительности. Против этих теорий вы­ступила историк Жоан Келли-Гэдол (KELLY-GADOL), по­ставив в одном из своих эссе иронически вопрос о том, пережили ли женщины эпоху Возрождения. Ее ответ - "по крайней мере, не во время эпохи Возрождения" - показал неубедительность не только традиционного деления на исторические эпохи. Многие из феноменов, которые нуж­дались в объяснении с точки зрения женщин, вообще до сих пор не исследовались. То, что считалось знанием, под­твержденным с позиций теории познания, признанным "фактом", оказалось - "в рамках более общей картины -ограниченным продуктом привилегий" (SCHEMAN, 652). Философ Сандра Хардинг (HARDING 1986) задалась во­просом: Почему жизненные условия женщин ухудшаются именно в те времена, которые, согласно традиционным историографиям, определяются как особо продуктивные в общественном развитии? (ср. также KERBER, NORTON, SCOTT 1983)
Не скрывалась ли за разрывом между идеалом равенства и социальной действительностью определенная общест­венная логика? Чтобы ответить на этот вопрос и понять положение женщин в прошлом и в настоящем, было не­обходимо обратиться прежде всего к эмпирическим иссле­дованиям связанной с полом социализации. Тем самым размытому и спекулятивному характеру исследований о женщинах должна была быть противопоставлена реальность опыта. Кроме этого, приобрели важность исследования "изображений женственности", таких конструктов, как "святая" и "блудница", "белая женщина" \\femme fatale (роковая женщина). При этом приобрели особую значи­мость женские исследования в литературоведении. Вопросы о функции этих женских изображений, о соотношении мужских фантазий и женского опыта, о связи между опре­деленными формами репрезентации "женского" и спе­цифических властных структур "мужского", неизбежно подчеркивали важность женского опыта как центральной категории научного интереса.
То, что именно литература оказалась в центре внимания в начале нового женского движения конца 60-х годов, объясняется тем фактом, что к тому времени было рас­крыто довольно мало исторических документов и источ­ников, которые могли бы дать представление о реальной жизни женщин. Так, по справедливому замечанию Силь­вии Бовеншен, "литературный дискурс явился одним из немногих, в котором женское постоянно играло заметную и очевидную роль" (BOVENSCHEN, 11), и через него можно было реконструировать социальную реальность женщин в течение столетий. При этом политическую направленность такой литературной критики выявляет прежде всего клю­чевой текст Кейт Миллет (MILLET) "Теория сексуальной политики", в котором она разоблачает негативные образы женщин в произведениях таких американских писателей XX века, как Генри Миллер, Норман Мэйлер и Давид Герберт Лоуренс. Сформулированная исследовательницами критика такого изображения женщин была связана с открытым обвинением нашего общества в сексизме. Не­смотря на возражения, которые были высказаны особенно со стороны мужских критиков против "политизации" литературно-эстетических критериев у Миллет, впервые широкой общественностью стала осознаваться проблема, выходящая за рамки обвинения отдельных авторов в сексизме, поскольку затронутые вопросы о связи женст­венности и ее репрезентации приобретали решающее зна­чение для дальнейших женских исследований.
Для обоснования особенного женского опыта предла­гались прежде всего два вида объяснений: (1) психоана­литически ориентированный подход, который пытался осмыслить разнообразные контексты накопления опыта с точки зрения психологии развития;7 (2) марксистски ориентированный подход, который связывал опыт женщин с подавлением личности в капиталистических услових про­изводства и с одновременно происходящим разделением труда по признаку пола (ср. HARTSOCK). Однако очень скоро выявилось, что эти теории не смогли охватить в до­статочной степени различия внутри женской части об­щества. Постулат универсального (общего) опыта подвергся критике прежде всего со стороны женщин-представитель­ниц различных меньшинств в Америке. Для них такой, на первый взгляд, очевидный постулат об общем угнетении женщин именно по признаку пола не имел особой убеди­тельности: важнее казались другие причины маргинали-зации, такие как этническая принадлежность, религия, сек­суальная ориентация, возрастной или социальный статус. Можно ли было поставить на один уровень опыт афро-американских представительниц высшего класса, жизнен­ные условия мексиканских эмигранток и опыт белых работниц? На эти нерешенные проблемы неоднократно указывала афро-американская поэтесса Одрей Лорд:
"By and large within the women's movement today, white women focus upon their oppression as women and ignore differences of race, sexual pre­ference, class and age. There is a pretense to a homogenity of experience covered by the word sisterhood that does not in fact exit." (l.ORDI:, 116).
Сегодня в современном женском движении представитель­ницы белых женщин делают упор на их угнетении как женщин и игнорируют расовые различия, разницу сексуаль­ных предпочтений, классовой и возрастной принадлежности. Общность женского опыта, выражаемая в идее сестринства, в действительности оказывается несуществующей.
Вместе с критикой общности опыта оказался под вопросом и главный общий знаменатель, посредством которого фе­министские теории сохраняли свою обоснованность. Из-за невозможности дальнейшего обращения к концепции жен­щины "вообще", исчезла возможность исходить из кри­терия однородности женского опыта и рассматривать авторитет опыта как основу политических и научных действий. От имени кого должны говорить и действовать ученые-феминистки, если специфически женская позиция не может быть признана всеми, если цель обсудить и решить определенные проблемы от имени женщин была отклонена некоторыми из них как "эссенциалистская", т.е. исходящая из предпосылки наличия некоей "женской сущности"? Таким образом, разногласия относились прежде всего к тенденции генерализации опыта относительно ма­лочисленной группы женщин. С этим видом включения в "феминизм белых женщин среднего класса" (white, middle-class feminism) многие женщины не могли и не хотели себя отождествлять.
Проблематичным становилось до того времени ясное разграничение между женщинами и мужчинами, когда к половым ролям добавлялись такие категории, как раса и класс, что в результате вело к новым отношениям. Даже если женщины-негритянки могли еще частично чувст­вовать свою солидарность с белыми женщинами по при­знаку пола, то эта солидарность в результате дискримина­ции по расовому признаку разрушалась, что приводило к созданию иных групп. Это показало, что сложная струк­тура социальной реальности уже не могла быть объяснена с помощью традиционных бинарных оппозиций, таких как, например, мужчина vs. женщина или природа vs. культура, и должна быть заменена мышлением в терминах диффе­ренциальных признаков. Для этого нового понимания со­циальной реальности имело особое значение столкновение между феминизмом и постструктурализмом.9
При обсуждении понятия различение стала очевидной ограниченность женских исследований в постановке и ре­шении вопросов. Стремление критически исследовать по­ложение женщин в рамках оппозиционных образований ("мужской" власти и "женской" подчиненности) не оправда­ло себя, и не в последнюю очередь из-за того, что повы­шение ценности "женского" в результате "перевертывания" этой оппозиции не затрагивало оппозиционные структуры как таковые. Трудности возникли, наконец, при попытке развития альтернативных представлений о женственности с целью противопоставления их мужским фантазиям, кото­рые критиковались как не соответствующие действитель­ности. Эти альтернативы как подход к решению своих про­блем признавались не всеми женщинами. Большинству негритянок ни протесты белых американок, - к примеру, типичное для женщин среднего класса желание освобо­диться из "золотой клетки" их домашнего очага, - ни кри­тика "сексизма" нашего общества как главной причины маргинализации женщин не казались актуальными. Други­ми словами: связь мужского господства и женского угне­тения в своей монокаузальности была мало убедительной.
По аналогии с двумя течениями в истории феминизма, которые с самого начала противостояли друг другу - с одной стороны, требование равноправия для женщин, а с другой стороны, требование признания особенности женской сферы, - феминистская критика вытеснения женщин из политики, общества и культуры выработала также две противоположные стратегии: с одной стороны, стремление подчеркнуть равенство женщин и мужчин, а с другой сто­роны, попытка настоять на существовании различия, т.е. постулировать специфически женскую культуру.10 Неуч­тенными остались при этом как различия женщин между собой, так и логика, на которой базируется вытеснение женщин. Гендер как категория анализа, исследующая от­ношения полов, должна была послужить объяснению этой "логики".
2. Различие между "полом" и "гендером"
Еще в 60-х годах нашего столетия понятие гендер в том смысле, как оно сегодня используется - "соотношение полов" или "социально-культурная конструкция сексуаль­ности", - в англо-американском словоупотреблении было также почти неизвестным. Это понятие служило - как, на­пример, показывает Fowler's Dictionary of Modern English Usage - исключительно для описания грамматической кате­гории рода. Употребление этого термина за пределами грамматики рассматривалось как шутка или же как грубая ошибка.11 В последние несколько лет, напротив, почти не­возможно, перелистывая англоязычный научный журнал по культурологии, не натолкнуться по крайней мере на одну статью, связанную с понятием генлер. [...]
Подобное положение наблюдается также в Германии. [...] Этот факт находится в странном противоречии с давней традицией нашей культуры, где размышление об отношении полов имело совершенно особенное значение. Большой интерес, который сегодня проявляется к рас­ширенному понятию гендер как открывающему новую познавательную и теоретическую перспективу, указывает на то, что за последние два десятилетия произошло пере­осмысление понимания социальной организации соотно­шения полов, или, вернее, что соотношение полов только теперь стало яснее восприниматься как форма социальной организации. Здесь обнаруживается параллель к истории других понятий, которые уже давно являются необходи­мыми для описания общественно-политических процессов. В конце XVIII века произошло изменение или расширение значений таких понятий, как демократия, класс, искусство и культура, что дало возможность обозначить новые постановки вопросов, связанные с этими общественными феноменами.
Расширение значения испытало и понятие гендер. Если изначально оно обозначало лексико-грамматическую кате­горию, с помощью которой во многих языках сущест­вительные разделялись по трем классам - фемининум, маскулинум и неутрум, то сознательно введенное исследо­вательницами разграничение между полом и гендером способствовало различению общественной классификации полов (гендер) и не обязательно с ней совпадающей биологической классификации (пол).
"В последнее десятилетие XVIII века и в первой половине 19-ого века в английском языке стали общеупотребительными или, если они употреблялись уже раньше, получили новое и важное значе­ние многие ключевые слова. Существовала как бы определенная схема трансформации значений этих слов, и эта трансформация может служить своего рода путеводителем, позволяющим просле­дить те смещения в образе жизни и мыслей, которые вызвали изменения в языке". (WILLIAMS, XI).
Большая часть работ, написанных в течение двух послед­них десятилетий и посвященных проблеме "порядка соот­ношения полов"', иллюстрировала найденное феминист­ской научной критикой различие между полом и гендером. Одной из первых обратила внимание на существование системы пол - гендер антрополог Гэйл Рубин (RUBIN). Она пыталась разработать новый подход к описанию различения полов, которое является очевидной конституирующей фор­мой организации при возникновении общества и культу­ры. Так, биологическому полу (sex) был противопоставлен пол в значении вида (гендер). Это противопоставление должно было обратить внимание на социально-культурное конструирование сексуальности.
Культурно-антропологические исследования предоста­вили важные сведения о многообразии приписываемых женщинам и мужчинам характеристик в разных культурах. С одной стороны, эти работы ставили под сомнение до того времени казавшиеся очевидными биологические объ­яснения, так что разница в общественном положении женщин и мужчин не могла больше объясняться их по­ловыми признаками. С другой стороны, однако, стало очевидно, что, несмотря на различия в концепциях женст­венности, в любой культуре женщине отводилась менее почетная "роль", чем мужчине.
Изданные в середине 70-х годов два сборника по антро­пологии (RE1TER, ROSALDO/LAMPHERE), выявили новый интерес к причинам этой постулируемой "малоценности" женщин. Ставший известным заголовок эссе Шерри Ортнер "Женщина vs. мужчина равняется природа vs. культура?" (ORTNER) дает понять, какие цели поначалу преследовала новая постановка вопросов. Так как в оппо­зиции "природа vs. культура" культуре отводится менее значимый статус, то на основании так часто постулируемой близости женщины и природы происходит имплицитное, часто неосознанное умаление ценности женщин. (Ре)Продуктивная деятельность женщины относилась к менее почетной приватной сфере, в то время как продуктивная, созидающая культуру деятельность была возможна лишь в общественной сфере, которую представлял мужчина. Толь­ко таким образом можно понять, почему, несмотря на культурные различия в деятельности мужчин и женщин, статус женщины в любой культуре был менее значитель­ным.
Различение между полом и гендером, предпринятое по аналогии с соотношением "природа vs. культура", было направлено против последствий "поляризации характеров полов", описанной Карин Хаузен.^ Эта поляризация при­вела к тому, что различные половые роли рассматривались как проявление "естественных" качеств мужчин и женщин и тем самым легитимировались. Оно было направлено так­же против того убеждения, что между "естественным" полом и предписанными женщинам и мужчинам общест­венными половыми ролями имеется прямая причинная связь:
Естественное равенство всех людей и естественное нера­венство между полами являются парадоксальным каноном XIX века, который остается до середины XX века само собой разумеющимся. (pasero, 275)
Чтобы описать соотношение полов в его общественном значении, пришлось отказаться от понятия различение полов, которое базировалось на утверждении биологиче­ских особенностей, и, прежде всего, из-за того, что такое обращение к природе предполагает тем самым неизмен­ность женских и мужских половых ролей и при этом содействует не только легитимации патриархальной си­стемы власти, но и рассматривает ее как данную природой. Вместо этого различение между биологически заданным полом и вариативной полоролевой установкой в рамках конкретной культуры (гендер) должно было способствовать устранению этой якобы естественной причинной связи. Оно должно было пробудить сознание того, что понятия женственность и мужественность обнаруживают обуслов­ленное культурой многообразие значений. Исключительное фокусирование на биологически заданных различиях не только не помогает описать это многообразие, а скорее, напротив, скрывает его. Были подвергнуты критике опре­деленные представления о "сущности" полов, которые, постулируемые в качестве "идеалов мужественности и женственности" (GOFFMAN), по-разному влияли на муж­чин и женщин, и тем самым также по-разному восприни­мались ими, казались им желательными или обременитель­ными. В основе лежало убеждение, что "сведение категории пола к ее биологической заданности [...] препятствует размышлению о существовании и общественных функциях этой категории" (CORB1N, 244).
Если значение, которое отводится различению полов, могло быть поставлено в зависимость от культурных клас­сификаций, а не от антропологических, биологических или психологических параметров, тогда и отношение полов друг к другу не могло более пониматься как выражение или репрезентация неизменного, естественного порядка. Соот­ношения полов являются репрезентациями внутрикуль-турных систем правил:
Понятие гендер является репрезентацией; не только в том смысле, в каком каждое слово, каждый знак указывает на обозначаемое им (репрезентирует его) [...]. [...} Гендер нельзя уравнивать с "естественным" полом. Скорее, речь идет о ре­презентации некоторого отношения, которое служит осно­ванием для отношений индивидуума и общества и строится на сконструированной и устоявшейся оппозиции двух био­логических полов. Это тот конструкт, который феминистские социологи охарактеризовали как гендерно-половую си­стему (sex-gender system).'6
Критика "естественно" заданных, биологически детерми­нированных концептов женственности и мужественности, оперирующая понятием гендерно-половой системы, касает­ся не самого факта различения, т.е. не того, что различение возможно и необходимо.17 В этом отношении также и гендер не приравнивается к сексуальным различиям. Кри­тика не касается того, что существует некоторое гендерное устройство (gender arrangements) общества, и того, что в каж­дом обществе есть различия между женщинами и мужчи­нами. Вместо того, чтобы исходить из заданных различий между "женским" и "мужским", это понятие вынуждает нас задуматься над значением, приписываемым этим раз­личиям.18 В этой связи встает прежде всего вопрос о том, кто имеет право на определение и оценку этих различий.
При этом становится понятным, в какой форме исторически обу­словленные конструкции "женственности" и "мужественности" определяют, скажем, собственные представления о половых разли­чиях, восприятие себя мужчиной или женщиной, и в какой форме на эти представления могут повлиять общественные перемены, особенно в экстремальных ситуациях военного и послевоенного времени. Женщины занимали в это время такие позиции и выполняли такие работы, которые обычно никак не совмещались с определением "истинной" женской природы.
Этот вопрос касается и оценочных теорий в области литературы. См. об этом HEYDEBRAND/WINKO. Этот текст, имеющий огромное значение и для России, в ближайшее время будет опубликован на русском языке.
3. "Гендер" как социально-историческая категория
Для понимания гендера важно отграничить этот новый концепт не только от многовековой "философии полов" и исследований о женщинах, но также и от понятия половых ролей, развитого в нашем столетии социологической теорией ролей. На первый взгляд, между Геншером и поло­выми ролями вполне можно найти общее. Оно заключается в целенаправленном отказе от биологически определяемых половых предписаний, а также в стремлении социологи­ческой теории ролей включить традиционные исследования общественного положения женщин и мужчин и стоящих перед ними задач в новые теоретические рамки. Прежде всего Талкот Парсонс старался описать лежащие в основе разных социальных ролей женщин и мужчин образцы, которые не могут быть объяснены ссылкой на биологи­ческие данные (ср. PARSONS, PARSONS/ BALES). Введенное психоанализом понятие эдипова треугольника в семье послужило ему для объяснения интернализации различных ролей, которая одновременно обеспечивала формирование мужской и женской половой идентичности. Предложенная им процедура различения выдвигала на первый план инструментальные (мужские) и экспрессивные (женские) функции в семье. Тем самым он стремился установить связь между личностными и общественными структурами на основе концепта половых ролей.
Невыясненным, однако, остается у него вопрос, каким образом женщины и мужчины вступают в отношения с этими конструкциями. Так, к примеру, становящийся все более очевидным в 60-е годы протест против предписы­ваемых женщинам ролей, которые Бетти Фридан описала как "загадку женственности" (FRIEDAN), оставался непо­нятым до тех пор, пока он не был осмыслен как критика позиций соответствующих ролей в системе власти. С этой точки зрения, по убедительному замечанию Роберта Кон-нелла, теория половых ролей не оставляла "возможности толковать происходящие перемены как диалектику внутри соотношения полов" (CONNELL, 324). Новые постановки вопросов появились впервые тогда, когда было поставлено под сомнение как утверждаемое теорией ролей разделение личности и роли, так и естественность женских и мужских качеств. Это явилось началом собственно гендерных тео­рий.
Различие между понятиями гендер и половые роли опи­рается на требование феминистской критики науки проана­лизировать механизм господства и угнетения, связанный с полоролевыми установками, и тем самым, переосмыслить категории, используемые при описании общественно-политических процессов. Отмежевываясь от представлений об обществе, в которых еще сохранялось подразделение на женские и мужские жизненные сферы, гендерная критика направлена против формирования таких оппозиций.20 По словам историка Аннеты Кун:
Признание пола как центральной социально-исторической ка­тегории обозначает не только расширение нашего истори­ческого горизонта, но также и сомнение в правильности параметров современных исторических исследований. (kuhn 1983, 30)
На основании этих размышлений становится понятным также и иной исследовательский интерес, отличающий гендерные исследования от женских исследований, по­скольку вначале женские исследования, критикуя различные позиции женщин и мужчин вследствие предписываемых им "ролей", работали в традиционных теоретических схе­мах. Для женских исследований на первом этапе было важно указать и назвать различия между женщинами и мужчинами. Главная задача состояла в предоставлении информации от женщин и о женщинах, чтобы таким образом создать фундамент для новых теоретических по­строений. С этого момента начинается задача гендерных исследований, в которых речь идет не столько о продол­жении критики (теперь уже и без того известного) вы­теснения женщин и не столько о прежде однозначно приписываемых механизмах власти, сколько о критическом анализе механизмов, связанных с иерархизацией.
В отличие от первоначальной критики стереотипных изображений женственности, одновременно пробующей скорректировать эти изображения, т.е. заменить их более "правильными", понятие гендер помогло объяснить, на­пример, почему определенные концепты женственности действовали на некоторых женщин в определенное время негативно и ограничивающе, в то время как альтерна­тивные концепты являлись освобождающими, даже когда это не были "более правильные", объективно лучшие изо­бражения женственности. Прежде всего протесты женщин, представляющих отдельные меньшинства, привели к осознанию многообразия различий среди самих .женщин. Невозможно было больше говорить о (мужском) господстве и (женской) угнетенности вообще, без рефлексии по по­воду собственного участия в гендерных конструкциях. Ведь и понятие мужественности, часто критикуемое, однако очевидно рассматриваемое как неизменный "факт", также является конструктом.
При различении между женскими исследованиями и гендерными исследованиями, речь идет, естественно, не о точном разграничении, а, скорее, о перестановке акцента, при которой многие, ориентированные вначале преиму­щественно на жизненные условия и работу женщин иссле­дования, были включены в более широкий контекст. Категория гендера разъясняет, что включение женских исследований в теоретические знания не ограничивается включением знания о женщинах и опыта женщин в ту или иную научную область. Напротив, на основании этих но­вых знаний должны измениться взаимосвязи аргументов и обоснований внутри соответствующей дисциплины. Дру­гими словами: в то время как вначале речь шла прежде всего о представлении информации о женщинах и о показе различий между женщинами и мужчинами, гендерные исследования задаются прежде всего вопросом о значении, которое приписывалось и приписывается этим различиям. Из этого впоследствии встал более трудный вопрос: с по-1 мощью каких критериев выбора вообще оценивается реле- 3 вантность фактов и событий. Как общая теоретическая проблема этот вопрос касается не только женских исследо­ваний, он связывается, скорее, со всей областью произ­водства знаний.21
Попытка утвердить гендер как основополагающую науч­ную категорию имела, таким образом, четыре обоснования:
(1) в целях отказа от причинной зависимости между (женским) и (мужским) телом и определенными общественными ролями, которая принимается за естественную;
(2) в целях установления связи между структурой отно­шений полов и другими внутрикультурными контекстами и формами общественной организации; (3) в результате признания того факта, что общественная организация, в которой мужчины и женщины играют определенную роль, не может быть понята без анализа соответствующих власт­ных систем; (4) как следствие убеждения, что процесс раз­личения, который ведет соответственно к различным ролям, должен быть также проанализирован.
Тот факт, что женские исследования и феминистская научная критика обязаны своим возникновением социаль­ному движению, а не теоретическому развитию внутри самой науки, объясняет специфическую динамику образо­вания теории, которая привела к смещению от женских ис­следований к гендерным исследованиям. Введение гендера j как аналитической категории предвещало возможность деконструкции поставленной под вопрос оппозиции между женщинами и мужчинами и одновременно серьезное отно­шение к этой оппозиции как к механизму иерархизации в социальной, культурной и политической реальности. С по­мощью этой аналитической категории сделана попытка описать феномен соотношения власти между полами без обращения к ставшему проблематичным постулату общего "женского" опыта или универсального угнетения женщин. Важность этих размышлений осознается уже и в Германии некоторыми представителями академической науки. Об этом свидетельствуют слова немецкого историка, который в 1988 году заметил, что понимание значения соотношения полов в истории - и, конечно, в не меньшей степени и в нашем сегодняшнем об­ществе - для большинства из нас является новым. Этим пониманием мы прежде всего обязаны нередко неприятной назойливости женщин и женских исследований. До недав­них пор развиваемая мужчинами наука не видела тут вооб­ще никаких проблем. Этот наш прогресс в познании, тем самым, не имеет научного происхождения, а был навязан нам, мужчинам, как и многим женщинам - женским дви­жением. (rurup, 157)
Можно добавить, что упомянутый тут прогресс в по­знании состоит не только в том, что вопрос о соотношении полов в результате новой волны женского движения и женских исследований стал общественной и научной темой. Более важным является требование понять, что интерпретационная история различения полов, которая первой предприняла попытку конституировать соотно­шения полов, сама является частью "социального кон­струирования реальности" (BERGER/LUCKMANN). Это не­обходимо для того, чтобы таким образом осуществить анализ взаимодействия между этой историей и другими общественными организационными структурами.
4. Критика "гендера" как категории анализа
Если в начале 70-х годов, в отличие от нашей сегодняшней ситуации, существовало больше единодушия в оценке целей феминистской критики науки, то это имело два основания:
(1) Считалось, что возможно найти причину угнетения женщин - будь это "патриархат", эксплуататорская социаль­ная система или структурные отношения между частной и общественной сферой и включение в ту или иную сферу в соответствии с принадлежностью к определенному полу. Отдельные течения в феминистском движении и в теории могли быть подразделены на "методологические подходы":
"либеральный феминизм", "материалистический феми­низм", "культурный феминизм" - в зависимости от того, из каких специфических объяснений маргинального ста­туса женщин они исходили. (2) Считалось, что возможно обсуждение и решение определенных проблем от имени женщин.
Однако сегодня оба эти тезиса кажутся по крайней мере сомнительными, поскольку того единодушия, которое под­разумевали феминистки 70-х годов, больше не существует. Возможный выход из зашедших в тупик женских исследо­ваний дала гендерная теория. Гендерные исследования, которые вместо того, чтобы исходить из оппозиции жен­щин и мужчин, обращались к причинам образования этой оппозиции, помогли этим исследованиям обрести более солидную научную базу. Как и по какому праву вновь и вновь делались попытки представить именно различения женщин и мужчин по признаку пола как естественный феномен, независимый от общественного производства смыслов? Этот вопрос вызвал к жизни новое научно-тео­ретическое рассмотрение соотношения поляризации полов и специфических структур власти.
Постоянное упоминание этого историко-теоретического контекста, внутри которого возникло понятие гендер, яв­ляется важным по двум причинам: (1) Каждое определение гендера должо оговаривать лежащий в основе научного исследования интерес к этому концепту. Этот интерес возник в 60-70-х годах в результате отмежевания от гос­подствовавшей тогда концепции различения полов, осно­вывавшейся на биологических предпосылках. (2) Сегод­няшняя оживленная дискуссия в области гендерных исследований имеет в Германии тенденцию или упускать из виду условия их возникновения, делая упор на мета-критической аргументации в терминах теории познания, или отвергать теоретическую рефлексию как "неполити­ческую", ссылаясь на политические цели феминистского движения. В результате этого без необходимости затруд­няется плодотворный спор с теперь уже не столь редкой и безусловно справедливой критикой гендерно-половой сис­темы.
Именно эта критика, однако, в настоящее время нахо­дится в центре обсуждения. Под вопрос поставлено теперь разделение на пол и гендер, т.к. с ним связан ряд допу­щений, которые постепенно проявились как противоречия. Изначально это разделение должно было устранить непо­средственную причинную связь между "биологическим" и "социальным" полом. Однако кажется, что такое, на первый взгляд, многообъясняющее представление о гендере как "социо-культурной конструкции сексуальности" исходит из того, что существует "тело" или "сексуальность" как тако­вые, т.е. нечто, что предшествует конструкции - тело как tabula rasa, на котором затем будут заданы культурные предписания.
На это противоречие указала Джудит Батлер (BUTLER). В своей аргументации она основывается прежде всего на работе Мишеля Фуко "L'histoire de ta sexuaike", (FOUCAULT) в которой он показал, какую "историю" имеет тело, рассма­триваемое до сих пор как "естественное", т.е. в какой форме наше понимание мужского/женского тела изначально опосредовано социо-культурно. Можем ли мы еще опираться на разделение пола и гендера, когда само тело понимается как социальная конструкция, осознается как общественно кон­ституированное?
Батлер, кажется, хочет решить проблему, возникшую с разделением на пол и гендер - природу и культуру - путем отрицания этого разделения. Если между полами не су­ществует никакой "естественной" границы, то и телесные признаки должны рассматриваться как отличительные при­знаки в рамках культуры. Если разделение на "мужское" и "женское" может быть понято как культурная конструкция, то оно не является необходимым. В крайнем случае оно может рассматриваться как конструкция, искусственно отображающая естественное. Как пишет Барбара Винкен, "для дискурсивной конструкции пола является характер­ным, что он кажется вполне естественным" (VINKEN 1994, 65). В соответствии с этим концепция однозначно опреде­ляемой половой идентичности должна стать иррелевант-ной.
"Неудобство полов" (Gender trouble) - таков характерный заголовок книги Батлер, которая натолкнулась на сильное сопротивление со стороны многих исследователей. "Кон­структивизм", позиции которого в этой работе Батлер представляет, был ими отвергнут, но без прежних ссылок на биологию.23 Наиболее неприемлемым показалось им стирание границы между природой и культурой, при кото­ром, по их мнению, не признается даже "материальность тела". Противоречивые отклики, которые вызвала эта книга в Германии, ясно показали, что гендерная дискуссия по-прежнему ведется с позиции "или/или". Сексуальность яв­ляется или культурной конструкцией и может изменяться, или является биологически обусловленной и раз и навсегда заданной. На связанные с этим проблемы, касающиеся отношений между "биологическим детерминизмом" и "социальным конструктивизмом", указала Линда Николсон (N1CHOLSON).
Однако для снятия противоречия между этими проти­воположными позициями совсем не обязательно однознач­но выбрать одну из них. Обоснованные сомнения в необходимости различения между полом и гендером ни­чего не меняют в критике асимметричности гендерного контракта, опирающейся на это различение. Важнее, как мне кажется, рассматривать эти дебаты как часть из­меняющегося воззрения на культуру и критику культуры. Так, существует ряд исследований, которые, создавая "историю сексуальности", одновременно переосмысливают соотношение природы и культуры, пытаются понять это соотношение по-новому:24 разделение между природой и культурой, идущее параллельно с различением пола и гендера, вызывает сомнения. Соответственно эту критику нельзя рассматривать изолированно. Она касается не специ­фической проблемы гендерных исследований, но указывает на общую проблематику, которой должна заниматься не только феминистская критика науки, а именно: возможно ли политическое действие без обращения к таким "уни­версальным" истинам, как "материальность" тела или "ест­ественный" порядок?25
Как раз на фоне этого "кризиса авторитетов" гендерные исследования предлагают историческую позицию, которая позволяет избежать призрака релятивизма. Ведь в резуль­тате этих исследований стал очевидным образец по­строений иерархии, который нуждается в объяснении.
В этом контексте мне также кажется не совсем справедливым упрек со стороны Кэте Трэттин (TRETT1N, 216), автора в остальном очень убедительной статьи "Нужна ли феминистской науке 'категория'?", которая обвиняет Джудит Батлер в "совершенно неисторическом подходе". То же самое касается и упрека Батлер в том, что она не имеет, "по-видимому, никакого понятия об обще­ственном объективизме" (AXELI-KNAPP, 268).

Список литературы
AXELI-KNAPP, Gudrun: Politik der Unterscheidung. In: Ge-schlechterverhaltnisse und Politik. Hrsg. vom Institut fur Sozial-forschung. Frankfurt a.M. 1994.
BENNENT, Heidemarie: Galanterie und Verachtung: Eine philo-sophiegeschichtliche Untersuchung zur Stellung der Frau in Ge-sellschaft und Kultur. Frankfurt a.M./New York. 1985.
BENHABIB, Seyla u.a. (Hrsg.): Der Streit urn die Differenz: Feminismus und Postmodeme in der Gegenwart. Frankfurt a M 1993.
BERGER, Peter L. / Thomas LUCKMANN: Die gesellschaftliche Konstruktion der Wirklichkeit: Eine Theorie der Wissenssozio-logie. Frankfurt a.M. 1984. [Социальное конструирование реальности.M. 1995]
BOVENSCHEN, Silvia: Die imaginierte Weiblichkeit: Exempla-rische Untersuchungen zu kulturgeschichtlichen und literarischen Prasentationsformen des Weiblichen. Frankfurt a.M. 1979.
BRONFEN, Elisabeth: Nur liber ihre Leiche. Tod, Weiblichkeit und Asthetik. Munchen. 1994. [Over Her Dead Body: Death, Femininity, and the Aesthetic. Manchester. 1992.]
BUTLER, Judith: Das Unbehagen der Geschlechter, Frankfurt a.M. 1991. [Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity New York. 1990.]
CHODOROW, Nancy J.: The Reproduction of Mothering: Psy-choanalysis and the Sociology of Gender. Berkeley. 1978. [Das Erbe der Mutter. Psychoanalyse und Soziologie der Geschlechter. Munchen. 1985,1994.]
CONNELL, Robert W.: Zur Theorie der Geschlechtsverhaltnisse. In: Das Argument 157 (1986). S. 330-344.
CORB1N, Alain u.a. (Hrsg.): Geschlecht und Geschichte: 1st eine weibliche Geschichtsschreibung moglich? Frankfurt a.M. 1989.
DIAMOND, Arlyn / Lee R. EDWARDS (ed.): The Authority of Experience: Essays in Feminist Criticism. Amherst, Mass. 1977.
FOUCAULT, Michel: Sexualitat und Wahrheit. Bd. 1: Der Wille zum Wissen. Frankfurt a.M. 1979 [Histoire de la sexualite. Bd. 1: La volonte de savoir. Paris. 1976.]
FOWLER, Henry: A Dictionary of Modem English Usage. Oxford. 1940.
FRAISSE, Genevieve: Uber Geschichte, Geschlecht und einige da-mit zusammenhangende Denkverbote. Ein Gesprach mit Genevieve Fraisse, gefuhrt von Eva Horn. In: Neue Rundschau 104 (1993), 4. S. 46-56.
FREUD, Sigmund: Die Weiblichkeit [1932]. In: Studienausgabe. Bd. 1. Frankfurt a.M. 1982.
FRIEDAN, Betty: The Feminine Mystique. New York. 1963. [Загадка женственности. М. 1993.]
GALLAGHER, Catherine / Thomas LAQUEUR (eds.): The Making of the Modem Body. Berkeley. 1987.
GORRES, Joseph: Mann und Weib [1802]. In: Gesammelte Schriften. Bd. 2. Koln. 1932.
GOSSMANN, Elisabeth (Hrsg.): Eva, Gottes Meisterwerk. Archiv far philosophic- und theologiegeschichtliche Frauenforschung. Bd. 1. Munchen. 1984.
GOFFMAN, Erving: The Arrangements between the Sexes. In:
Theory and Society 4 (1977). P. 301-333.
HARD1NG, Sandra: The Science Question in Feminism. Ithaka, N.Y. 1986.
harding, Sandra: Why Has the Sex/Gender System Become Visible Only Now? In: Discovering Reality: Feminist Perspec­tives on Epistemology, Metaphysics, Methodology, and Philosophy of Science. Ed. by S. Harding; M.B. Hintikka. Dordrecht. 1983. P. 311-324.
HARTSOCK, Nancy: Money, Sex, and Power: Toward a Feminist Historical Materialism. Boston. 1983.
HAUSEN, Karin: Technischer Fortschritt und Frauenarbeit im 19. Jahrhundert. Sozialgeschichte der Nahmaschine. In: Geschichte und Gesellschaft2 (1978). S. 148-170.
HAUSEN, Karin: Die Polarisierung der 'Geschlechtscharaktere' -Eine Spiegelung der Dissoziation von Erwerbs- und Familien-leben. In: Sozialgeschichte der Familie in der Neuzeit Europas. Hrsg. von Wemer Conze. Stuttgart. 1976. S. 363-393.
HOF, Renate: Gender and Difference: Paradox ieprobi erne des Unterscheidens. In: Amerikastudien 37 (1992). S. 437-450.
HONEGGER, Claudia: Die Ordnung der Geschlechter. Die Wis-senschaften vom Menschen und das Weib. Frankfurt a.M. 1991.
ILL1CH, Ivan: Genus. Zu einer historischen Kritik der Gleichheit. Hamburg. 1983. [Gender. New York. 1982.]
INSTITUT fur Sozialforschung Frankfurt (Hrsg.): Geschlechter-verhaltnisse und Politik. Frankfurt a.M. 1994.
KELLY-GADOL, Joan: Did Women have a Renaissance? In:
Becoming Visible. Women in European History. Ed. by R. Bridenthal et al.. Boston. 1977. S. 137-164.
KERBER, Linda: Women of the Republic. Chapel Hill. 1980.
KERKHOFF, Ingrid: Zwischen Lew Left und New Right: Zur amerikanischen Frauenbewegung, 1967-1986. In: Argument-Sonderband 156 (1987). S. 38-61.
KLINGER, Cornelia: Beredtes Schweigen und verschwiegenes Sprechen: Genus im Diskurs der Philosophie. In: Genus. Zur Geschlechterdifferenz in den Kulturwissenschaften. Hrsg. von H. BuBmann u. R. Hot Stuttgart. 1995. S. 34-59.
KUHN, Annette: Frauengeschichte - Geschlechtergeschichte: Der Preis der Professionalisierung. In: Feministische Emeuerung von Wissenschaft und Kunst. Hrsg. von der Arbeitsgemeinschaft Interdisziplinare Frauenforschung und -studien. Pfaffenweiler. 1990. S. 81-99.
KUHN, Annette: Das Geschlecht - eine historische Kategorie. In:
Frauen in der Geschichte IV. Hrsg. von I. Brehmer et al. Dusseldorf. 1983. S. 29-50.
LAQUEUR, Thomas: Making Sex. Body and Gender from the Greeks to Freud. Cambridge, Mass. 1990 [Auf den Leib ge-schrieben, Frankfurt a.M. 1992.]
LAURETIS, Teresa DE: Technologies of Gender: Essays on Theory, Film, and Fiction. Bloomington. 1987.
LERNER, Gerda: The Female Experience: An American Documentary. Indianapolis. 1977.
LLOYD, Genevieve: The Man of Reason: 'Male' and 'Female' in Western Philosophy. London. 1984. [Das Patriarchat der Vemunft. 'Mannlich' und 'Weiblich' in der westlichen Philosophie. Bielefeld. 1985.]
LORDE, Audrey: Sister Outsider. Essays and Speeches. New York. 1984.
MAHOWALD, Mary B. (ed.): Philosophy of Woman: An Antho­logy of Classic and Current Concepts. Indianapolis. 1978.
MILLETT, Kate: Sexual Politics. Garden City, N. Y. 1969. [Тео­рия сексуальной политики. В: Вопросы философии (1994) 9, с. 147-172.]
MOLLER OK.IN, Susan: Women in Western Political Thought. Princeton,N. J. 1979.
N1CHOLSON, Linda: Was heiBt 'gender'? In: Geschlechterver-haltnisse und Politik. Hrsg. vom Institut filr Sozialforschung. Frankfurt a.M. 1994.
NIEBERLE, Sigrid / Sabine FROHLICH: Auf der Suche nach den ungehorsamen Tochtem: Genus in der Musikwissenschaft. In:
Genus. Zur Geschlechterdifferenz in den Kulturwissenschaften. Hrsg. von H. BuBmann u. R. Hot. Stuttgart. 1995. S. 292-339.
N1CHOLSON, Linda (ed.): Feminism/Postmodernism. New York. 1980.
NORTON, Mary Beth: Liberty's Daughters: The Revolutionai Experience of American Women, 1750-1800. Boston. 1980. |
ORTNER, Sherry: Is Female to Male as Nature is to Culture? In: Women, Culture and Society. Ed. by M. Rosaldo, L. Lamphere. Stanford. 1974.
OFFEN, Karen: Defining Feminism: A Comparative Historical Approach. In: Signs 14 (1988). P. 119-157.
PARSONS, Talcott: Age and Sex in the Social Structure of the, United States. In: American Sociological Review 7 (1942). P. 167-181.
PARSONS, Talcott / Robert F. BALES: Family Socialization and Interaction Process. Glencoe. 1955.
PASERO, Ursula: Geschlechterforschung revisited: konstrukti-vistische und systemtheoretische Perspektiven. In: WOBBE / LIN-DEMANN, 1994. S. 264-296.
REITER, Rayna R. (Hrsg.): Toward an Anthropology of Women. New York. 1975.
RICH, Adrienne: Of Woman Born: Motherhood as Experience and Institution. New York. 1976.
ROSALDO, Michelle / Louise LAMPHERE (ed.): Woman, Culture, and Society. Stanford. 1974.
ROUSSEAU, Jean-Jacques: Emile ou de 1'education [1762]. Paris. 1964.
RUBIN, Gayle: The Traffic in Women: Notes on the Political Economy of Sex. In: Reiter, 1975. P. 157-210.
RURUP, Reinhard: Geschlecht und Geschichte: Ein Kommentar. In: Die Zukunft der Aufklarung. Hrsg. von J. Rusen. Frankfurt a.M. 1988. S. 157-164.
SCHADE, Sigrid / Silke WENK: Inszenierungen des Sehens: Kunst, Geschichte und Geschlechterdifferenz. In: Genus. Zur Geschlechterdifferenz in den Kulturwissenschaften. Hrsg. von H, BuBmann u. R. Hot. Stuttgart. 1995. S. 340-407.
SCHEMAN, Naomi: 'Your Ground is my Body': Strategien des Anti-Fundamentalismus. In: Paradoxien, Dissonanzen, Zusam-menbniche: Situationen offener Epistemologie. Hrsg. von H. Gumbrecht u. K. Pfeiffer. Frankfurt a.M. 1991. S. 639-654.
SCOTT, Joan Wallach: Gender: A Useful Category of Historical Analysis. In: SCOTT, J. W.: Gender and the Politics of History. New York. 1988. P. 28-50.
SCOTT, Joan Wallach: Women in History: the modem period. In: Past & Present 101 (1983). Р. 141-157.
SHORTER, Edward: Der weibliche Korper als Schicksal: Zur Sozialgeschichte der Frau. Munchen. 1987 [A History of Women's Bodies. New York. 1982.]
SIEGELE-WENSCHKEWITZ, Leonore: Die Rezeption und Dis-kussion der Genus-Kategorie in der theologischen Wissenschaft. In: Genus. Zur Geschlechterdifferenz in den Kulturwissenschaften. Hrsg. von H. BuBmann u. R. Hot Stuttgart. 1995. S. 60-113.
SPELMAN, Elizabeth V.: Inessential Woman. Problems of Ex­clusion in Feminist Thought. Boston. 1988.
SULEIMAN, Susan (ed.): The Female Body in Western Culture: Contemporary Perspectives. Cambridge, Mass. 1986.
TRETTIN, Kathe: Braucht die feministische Wissenschaft eine "Kategorie"? In: WOBBE / LINDEMANN. S. 208-235.
VINKEN, Barbara: Mode nach der Mode. Kleid und Geist am Ende des 20. Jahrhunderts. Frankfurt a.M. 1994.
VINKEN, Barbara: Dekonstruktiver Feminismus. Literaturwissen-schaft in Amerika. Frankfurt a.M. 1992.
WILLIAMS, Raymond: Culture and Society: 1780-1959. London. 1987.
WOBBE, Theresa / Gesa LINDEMANN (Hrsg.): Denkachsen. Zur theoretischen und institutionellen Rede vom Geschlecht. Frankfurt a.M. 1994.
WOOLF, Virginia: Ein Zimmer fur sich allein. Berlin. 1978. [A Room of One's Own. London. 1929; Своя комната. В: Литературное обозрение (1989) 6, стр. 168-190.]
Верена Эрих-Хэфели
К вопросу о становлении концепции женственности в буржуазном обществе XVIII века: психоисторическая значимость героини Ж.-Ж. Руссо Софи
... истинное горе, порождаемое ложными понятиями. (HOFMANNSTHAL, 47)
"Сама женственность", "типично по-женски", или, наобо­рот, "мужик в юбке" - подобные речевые обороты, оцени­вающие наличие "женского" в женщине, знакомы боль­шинству из нас. Откуда же у нас это знание о том, что является "женственным", о женской "природе"? Как из­вестно, знание что не дано природой, а берет начало в XVIII веке.
Предлагаемая вниманию читателя работа исходит из того, что определение половых ролей и модальностей отно­шений между полами является социо-культурным кон­структом. Это основополагающее утверждение, которое одновременно является фундаментом феминистской кри­тики, вытекает уже из того наблюдения, что дискурс о полах подвержен историческим изменениям. Исходя из этого, в данной работе будут сопоставлены две модели полов: более старая, относительно эгалитарная модель эпохи раннего Просвещения (представленная в первой главе) и та модель, которую мы впитали с молоком матери и против которой борется феминистское движение с самого своего зарождения (представленная в последующих главах).
То, что новый, утвердившийся в XVIII веке дискурс о полах, который впервые нашел выражение в работах Руссо и оказал огромное влияние на последующие эпохи, про­кламирует себя как "естественный", законный и данный самой природой, полностью отвечает универсалистским тенденциям дискурса эпохи Просвещения вообще (ср. зна­чение "естественного права" в качестве всеобщей аргумен-тационной базы).
Убежденность в том, что задаваемое определение полов соответствует природе, способствовала - и по сей день спо­собствует - затушевыванию идеологического характера дан­ного социо-культурного конструкта и мешала критически отнестись к нему.
В центр рассмотрения в данной работе будет поставлено сочинение Ж.-Ж. Руссо "Эмиль", в особенности его 5-ая книга "Софи, или женщина", поскольку именно этот текст явился исторически первой и имевшей невероятный успех прокламацией "новой женственности" и, тем самым, нового дискурса о женщине.
Сочинения Руссо в целом нашли необыкновенно широ­кий отклик в тогдашней Европе. Особенно интенсивно был воспринят новый дискурс в Германии, свидетельством чего является немецкий классицизм и романтизм в литературе и немецкий идеализм в философии (напр., Фихте и Ге­гель). Приводимые в данной работе примеры из немецкой литературы должны продемонстрировать влияние идей Руссо в немецкоязычном пространстве, их укоренение в сознании, в результате которого они превратились в нечто очевидное и не терпящее возражений.
В России распространение идей Руссо определялось двумя факторами: во-первых, за счет непосредственного влияния западноевропейского Просвещения на русскую культуру и, во-вторых, за счет последующего влияния на нее немецкого романтизма и идеалистической философии. В результате этих влияний дискурс о полах, инициирован­ный Руссо, наложил отпечаток на русскую литературу XIX века, а вследствие этого и на русский менталитет в целом, и это при том, что в феодально-патриархальной структуре русского общества того времени, собственно говоря, от­сутствовало то самое "третье сословие" ("буржуа", "граж­дан", "бюргеров", мещан), которое в Западной Европе служило носителем и пропагандистом этого нового дис­курса. С другой стороны, представление Руссо о"женской природе" соответствовало традиционным, в том числе, религиозным представлениям, таким как концепту Софии - женственной божественной мудрости.
Вне сомнения, полоролевые представления, существую­щие сегодня в России, в значительной степени опираются на культурные конструкты XIX века, и это - несмотря на, казалось бы, глубинные изменения, привнесенные советс­кой эпохой. Процессы, которые могли бы помочь объяс­нить сегодняшние сложные взаимоотношения полов, еще недостаточно исследованы. Представленные в данной работе размышления должны, на мой взгляд, способствовать тому, чтобы дискуссии вокруг сегодняшних полоролевых представлениий велись с учетом истории их происхож­дения, и, в первую очередь, помочь избежать той ловушки в рассуждениях, в которую нас обычно заводит тезис о якобы "естественной женственности".
Роман Руссо, осуществивший поистине эпохальный переворот, неоднократно становился мишенью феминистс­кой критики, причем в разных аспектах. Однако дейст­вительные масштабы его влияния открываются лишь при анализе моделей мужчины и женщины с точки зрения разработанных им психических структур. Задачам такого анализа отвечают используемый мной здесь порядок ра­боты и метод интерпретации.
Руссо предлагает примеры воспитания для обоих полов: для Эмиля в книгах 1-4 и для Софи в книге 5-ой - и дает разъяснения необходимости такого воспитания. При этом воспитательные процессы для разных полов оказываются диаметрально противоположными - контраст, над которым Руссо не размышляет, а просто приписывает его воле природы. Основная часть моей работы будет посвящена анализу с точки зрения психических последствий тех вос­питательных мер, с помощью которых достигается постули­руемая и хорошо известная многим из нас "женская природа". Этот анализ позволит наглядно показать, что в основе идеальных женских качеств лежат такие психические структуры, ставшие для нас проблематичными, как кро­тость, несамостоятельность, послушание. Для этой цели я буду использовать при интерпретации текста некоторые элементарные сведения из области психоанализа. Я хочу показать, каким образом Руссо закладывает в образе Софи все те черты, которые спустя 150 лет Фрейд de facto будет обнаруживать в психике своих пациенток как специ­фические особенности женского: пассивность, женский мазохизм, дефицит сверх-Я, женский нарциссизм, "тем­ный континент" женской сексуальности и т.д. - т.е. все то, что мы сегодня понимаем скорее как признаки фундамен­тального нарцистического нарушения, которое препятст­вует развитию самостоятельного бытия женщины как субъекта. Таким образом, одной из целей данной работы является точная историческая релятивизация концепта женственности в классическом психоанализе, что позволит увидеть и в общепринятом понимании "женственного" всего лишь исторический конструкт.
В программном исследовании об имагинированной женственности Сильвия Бовеншен (BOVENSCHEN) описы­вает это изменение дискурса о женщине как переход от образа "ученой женщины" ранней эпохи Просвещения к образу женщины чувствительной. Положение "ученой жен­щины", которая в качестве писательницы обладает вну­тренней автономией и правом голоса (Mundigkeit), вместе с мужчинами работает над культурными задачами эпохи, по мнению Бовеншен, несомненно является наиболее ярким примером равного статуса женщины в философии раннего Просвещения: Однако писательница представляет собой специальный случай; для моего исследования изменения психических структур необходимо поставить вопрос в более общем виде: какое пространство отводится в текстах до 1750 года для (в целом) бытия женщины как субъекта (Subjekt-Sein); каким образом и в какой мере это про­странство затем ограничивается? Краткое сопоставление прежнего и нового, пропагандируемого Руссо дискурса о полах должно определить эти рамки.
Два Адама и две Евы: год 1743 и год 1798
Чтобы как можно более кратко и наглядно пояснить такую постановку вопроса, я хочу ограничить исследуемый мной материал двумя текстами с изображением Адама и Евы, один из которых написан до моделирования этой про­граммной пары у Руссо в 1762 году, а другой после. Первый из текстов - фарсовая история сотворения мира Себастьана Зайлера2, второй - текст Свитена3 к гайдновскому "Сотворению мира", в котором идеи Руссо, полу­чившие широкое признание, представлены уже в виде гладких клише. Речь в текстах идет о презентации только что созданной пары (Адама и Евы) и о первом диалоге супругов; у Зайлера - также о реакции обоих на грехо­падение.
Когда в тексте Зайлера Бог-отец приводит только что сотворенную Еву к Адаму, тот спрашивает: "Это - супруга моя?" Вместо того, чтобы позволить Богу ответить на вопрос и представить ее, эта Ева считает, что она вполне может сама отвечать за себя: "Да, Адам, сдается мне, что я" (стр. 24). И после короткого объяснения Бога о том, как он ее вырезал из ребра, она тут же начинает спорить, кто же из двоих создан из лучшего материала. Это по меньшей мере предполагает наличие у Евы явного сознания своей равноценности, того, что она ровня Адаму.
При распределении наказаний за грехопадение Адам, после короткой попытки поторговаться с Богом, покорно принимает свою долю - труд возделывания земли. Иначе обстоит дело с Евой. Муки деторождения она не оспа­ривает; однако, когда она слышит, что в наказание должна постоянно подчиняться своему мужу, она разражается сло­весным потоком страстного возмущения.
Она яростно спорит с Богом-отцом, требует, чтобы, на­против, Адам был ее слугой,угрожает, что сможет себя защитить и т.д. В итоге Ева самовольно устанавливает другой порядок: на поле господином пусть будет Адам, но в доме и в хозяйстве она будет распоряжаться сама (стр. 43). Ее главный аргумент - это та работа, за которую она от­вечает: в рефрене перечисляются 52 вида деятельностей.4 Эта Ева борется за свою самостоятельность, которую она считает своим правом; она не боится конфликта, и ее гнев выражается с большой откровенностью (кажется малове­роятным, чтобы Адам и Бог-отец смогли ей противо­стоять). Конечно, это пародия, фарс, комическое утриро­вание; однако и в романах этого времени, в другой тональ­ности, можно найти параллели к такому изображению женщины.
Совершенно по-другому изображает отношения внутри первой супружеской пары Ван Свитен пятьдесят лет спустя. Архангел Уриэль описывает результат сотворения мира следующим образом:
Украшенный достоинством и величием,
Одаренный красотой, силой и мужеством,
Подняв голову к небу, прямо стоит человек,
Мужчина, царь природы.
Широкий благородный лоб
Выдает глубину его мудрости,
Дух лучится из его светлых очей,
Он - образ и подобие творца, его дыханье.
К груди его прижалась
Для него, из него сотворенная
Супруга, нежная и грациозная.
С радостной невинностью улыбается она ему,
Прелестна, как весна,
Несет ему любовь, счастье, упоенье.
Мужчина стоит, "высоко подняв голову" и свидетельствуя этим, что его сущностью является самостоятельность, само­определение, автономия; он существует для себя, является целью в себе. Епа, напротив, суш.-ствует "для него", она даже не названа женщиной, ; определена лишь по отно­шению к нему: "супруга". Она не "стоит": она "прильнула к нему" и "улыбается ему". У Зайлера была ясная установка на межсубъектность - "два дерева в саду". Здесь же про­возглашаются "дуб и плющ" - распространенная метафора, которая, однако, лишь незадолго до этого получила со­ответствующее значение и оценку (HAYDN, 22).
Старый теологический спор о том, обладает ли женщина разумной душой и является ли она в полном смысле слова человеком (спор, приобретший новое звучание в эпоху утверждения прав человека и гуманистического мышления, для которой главным было "называться человеком"), со всей очевидностью проступает здесь между строк. Слова о подобии Божьем и о "дыхании", т.е. "духе" Господнем относятся лишь к Адаму. Два самых главных дискрими­нирующих положения из истории сотворения мира по­являются здесь вновь. Аппозиция "человек, мужчина" не позволяет однозначно решить, исключена ли здесь - в силу логики языка - женщина уже окончательно из понятия "человек" или она тоже может иметься в виду? Позже будет рассмотрена та же дискурсивная неясность у Руссо.
После того, как супруги вместе с ангелами благодарят Бога за творение, Адам берет слово и устанавливает "поря­док вещей": вначале необходимо было поблагодарить Бога, а теперь он введет Еву в сотворенный мир, объяснив ей при этом, каково должно быть ее отношение к Богу. К тому же он уже знает, какую радость она испытает от это­го. "Следуй за мной, я поведу тебя!" - дважды в двенад­цати строках появляются эти ключевые слова (там же). Самой воспринимать мир, самой учиться жизни - это для нее не предусмотрено. И Ева соглашается: "О ты, для кого я есмь, ты мое укрытие, ты моя защита, в тебе весь мир мой!" (там же). Диалог заканчивается радостным подчи­нением Евы предложенному Адамом порядку: "Твоя воля мне закон, и подчинение тебе несет мне радость, счастье и славу" (там же, стр. 23). В шести строках излагает она осно­вы своего существования, т.е. своего отношения к Адаму, и ни разу в предложении не встречается местоимение "я" в позиции субъекта (т.е. в именительном падеже) - отказ от субъектности отражен уже в ее речевых формах.
Два эпизода в тексте указывают на то, что иерархичес­кие отношения между Адамом и Евой здесь иного качества, чем прежние, о которых идет спор у Зайлера. У него отношение господства/подчинения не изначально, оно устанавливается посредством речевого акта позже - в результате их действий и как установление может быть оспорено. В какой-то степени это установление остается внешним по отношению к ним, как некоторое возложение обязанностей в браке. У Ван Свитена эти отношения изначально заложены в обоих как различные склады ха­рактера, они непосредственно осознают их как черту их мужской или женской "природы". (Дискуссия на эту тему поэтому оказывается невозможной.) - Кроме того, старые аргументы в рамках нового дискурса того времени полу­чают новую законную силу, а именно: "широкий благо­родный лоб" и "светлый взор" дают понять, что мужчине самой природой уготована роль господина и это неоспо­римо; это доказывает и новая антропология медиков-философов (medecins-philosophes),6 которые, преданные пси­хофизическому монизму, верят в то, что умственный склад и психологию полов можно различать, исходя из биологической организации, даже из анатомии. Также и Гумбольдт в это время развивает целую философию полов в зависимости от строения тела и "делает наблюдение" при этом, что в мужской форме намного отчетливее проявляет­ся "истинное человечество", чем в женской, - как начали утверждать за сорок лет до этого Руссо и другие (HUM-BOLDT, 305). Текст Руссо внес значительный вклад в соз­дание дискурса и обоснование нового концепта мужской и женской "природы", "характера пола".
Ср. HONEGGER, steinbrugge 1983. Новая антропология, разрабо­танная медиками-философами, представляет тот психофизический монизм, который пришел на смену картезианскому дуалисти­ческому разделению души и тела, характерному для раннего Про­свещения. Вызванная к жизни и находящаяся под влиянием более или менее материалистического сенсуализма и медицинских откры -тий, новая антропология представляет точку зрения, согласно которой телесная конституция, если не полностью определяет, то по крайней мере накладывает отпечаток на весь духовно-душевный склад человека. Только в рамках такого понимания "человека в целом" могло развиться убеждение о двух полярно противопо­ставленных полах, которое Руссо со всей последовательностью формулирует в начале пятой книги. Прежняя модель полов, которая наделяла женщину равной с мужчиной способностью разумно мыслить, основывалась, напротив, на картезианском дуализме. В 1726 г. немецкий писатель и критик Иоганн Кристоф Готтшед эксплицитно заявляет: "Душа не разделяется по полу, // И дух един в различных двух телах!". "Encyclopedic", важнейший орган французского Просвещения, была близка к идеям новой антропологии медиков-философов и способствовала распространению их взглядов (ср. и сн. 11).
Книга Руссо в контексте своего времени
К-оренное изменение концепции женщины, которое мы на­блюдали на примере изображения Адама и Евы, является лишь частью того общего изменения представлений, которое характеризует смену эпох с наступлением истори­ческого нового времени ("буржуазного"). Для рассмотрения моей темы мне кажется важным иметь в виду весь комплекс этих обстоятельств. Это время возникновения современного индивидуума; время глубоких изменений основных представлений, связанных с образом жизни и работой мужчин; время возникновения новой семьи в связи с разделением трудовой деятельности и семейной жизни;7 время, когда ребенок становится важным прежде всего как ребенок, а не как несовершенный взрослый; время, когда по-новому тематизируется "материнский инстинкт", - и эти последние два пункта вновь воз­вращают нас к Руссо.
Ср. в связи с этим основополагающий трактат Карин Хаузен (HAUSEN) Она объясняет дифференцирование характеров полов разделением сфер трудовой деятельности и семенной жизни. Эта концепция полов играла роль обязательной основы нового общественного порядка в условиях разделения труда (ср. и сн. 4). Женщина рассматривалась как гарант сохранения буржуазной малодетной семьи, которая, в свою очередь, понималась как зародышевая клетка буржуазии. Создание Руссо модели нежной, самоотверженной, внешне привлекательной женственности отвечало поэтому общественной потребности. Теоретические положения в этой области базируются, как правило, на развитии западного буржуазного общества, т.е. на феномене, который для России, по крайней мере в синхронном срезе, не обладает топ же объяснительной силой, (прим. изд.).
Вероятно, необходимо объяснить, почему я без сом­нений включаю Руссо в контекст немецкой культуры. Широко известно его влияние на крупных писателей и мыслителей последующей эпохи; но, кроме того, его ос­новные произведения, непосредственно вслед за их по­явлением, нашли удивительное распространение среди немецких читателей. Широкий анализ значения Руссо отсутствует и для русского куль­турного пространства. То, что его произведения стали достоянием широкой публики в России, неоспоримо. Однако прежде всего его идеи оказывали влияние за счет их переработки в произведениях тривиальной литературы того времени, (прим. изд.).
В особенности это касается 5-ой книги романа. Светская жизнь, против которой - вследствие ее влияния на жен­щину, отчуждающего ее от природных обязанностей, -направлено страстное перо Руссо, была в Германии гораздо менее развита, чем во Франции. "Светская дама" встречает­ся в обществе немецких бюргеров пока еще относительно редко. Вследствие этого от адептов Руссо отказ от светской жизни требовал, наверное, меньше жертв, чем во Франции. При этом в результате такой жертвы их ограниченный образ жизни получал большую ценность, происходило как бы его "преображение". Сам Руссо говорит о том, что в протестантских областях семейные связи намного сильнее, чем в католической Франции (491). Больший, чем во Франции, отклик нашли в Германии и сентиментальные семейные драмы Дидро.
В смысле изменения концепта женщины текст Руссо интересен не только тем, что автор впервые воплощает новые идеи в художественном образе (наряду с Софи во второй части "Новой Элоизы" выступает Юлия), но и тем, что в нем сосуществуют три явно разграниченных реги­стра: во-первых, утверждения о "природе" женщины, из которых делается вывод об изначальной подчиненности женщины мужчине; затем - наиболее важное для обра­зующихся психических структур - учение о воспитании, практические рекомендации которого показывают, каким образом можно получить то, что было постулировано как женская "природа", т.е. как из потенциального дерева вы­ращивается плющ; и, в-третьих, - регистр "преображения", который окружает сиянием новый созданный образ жен­щины и провозглашаемое счастье домашней жизни. (Ма­ленький роман в конце книги, когда Эмиль и Софи нахо­дят друг друга, почти полностью относится к этой третьей тональности). Подавление и "преображение", таким обра­зом, еще жестко и четко противоставлены, чего мы больше не находим в соответствующих текстах классицизма.
При этом между частью книги, посвященной Эмилю, и частью книги, посвященной Софи, - особенно в последней - есть явные противоречия и в высшей степени сомни­тельная аргументация, к примеру, поразительно произволь­ное обращение с "волей природы". С первого взгляда на текст становится очевидно, что Эмиль, и в еще большей степени Софи, являются идеальными образами, которые противопоставляются как заклинания травматическим пе­реживанием самого Руссо, что, вероятно, способствовало убедительности его книги.
Я не могу в рамках данной работы осветить все это более подробно. Моя задача - попытаться показать наиболее важные аспекты той психической организации, которая программируется здесь для женщины, - сравнив это с тем, что отводится в этом смысле для Эмиля, и кратко указав на историю влияния и исторический успех артикулируемой здесь концепции женственного. Этот успех показывает, что Руссо, обозначив своей книгой "Софи, или женщина" поворот в ряду литературных женских образов, одновременно явился лишь рупором мощных тенденций, раз­вивавшихся в этом направлении. (Так, "Энциклопедия", которая отражала общепринятые прогрессивные взгляды того времени, обнаруживает сходные взгляды в том, что касается демографических опасений физиократов:" с поразительным усердием, в деталях, подробно сообщается обо всем, что касается материнства; в то же время работа женщин вне дома, которая имела уже в то время во Фран­ции большое значение, оказывается едва отмеченной.)
Женщина как "другое" мужчины, человека?
Руссо также начинает свои рассуждения о "Софи, или женщине" с вопроса, в какой мере женщина является существом рода "человек" - правда, хорошо закамуфлированному в вводном вопросе о схожести и различии полов. Он отвечает на этот вопрос со справедливой логикой: во всем, что не касается пола, женщина равна мужчине, т.е. человеку ("la femme est homme", 445); во всем же, что касается половой принадлежности, они различны. Несколь­кими страницами дальше показывается, что мужчина играет роль самца лишь в определенные моменты, в то время как женщина является самкой в течение всей своей жизни, точнее говоря, пока она не становится слишком стара для этого: все ее существование, ее конституция, не исключая и ее духа, темперамента и характера, определяют­ся ее половыми функциями (450). То, что женщина при­равнивается к полу ("le sexe") как таковому, является лишь следствием этого логического построения. Это означает, с другой стороны, что не остается ничего из того, что объединяло женщину и мужчину. И на этой основе вы­страивается весь дальнейший текст.
Физиократы (Du Quesnay, Turgot и др.), отвергавшие абсолютист­ский меркантилизм, придерживались мнения, что богатство страны состоит не в накопленных в ней деньгах, а в производительности ее почвы. Чем интенсивнее обрабатывается почва, тем больше человек она сможет прокормить, а, в свою очередь, большее народонасе­ление сможет опять-таки повысить плодородность почвы за счет увеличения ее обработки и т.д. Так возникает "демографическое богатство": только растущее народонаселение гарантирует своей полезной деятельностью во всех областях благополучие и богатство страны. Под полезной производительностью женщины понималась в этой связи ее способность к дето рождению. Исклю­чительным смыслом жизни женщины становилась поэтому роль матери. "Энциклопедия" (Encyclopedic) была близка к этим взглядам, (прим. Э.-Х., ср. сн. 6). В связи с этим материнским добродетелям приписывалась особая ценность, что принимало иногда формы рекламной кампаний - с целью привлечения женщин к выполнению ими их демографи­ческих обязанностей. Политическая обусловленность некоторых характеристик половых ролей и сегодня очевидна. Так, сегодня во всем мире считается совершенно нормальным то, что женщины ра­ботают лишь тогда, когда необходима рабочая сила. Во время перенасыщенности рынка труда женская занятость напрямую связывается с подростковой преступностью, (прим. изд.).
Последствия такого разделения полов вновь и вновь рассматриваются в тексте, причем в разных аспектах. Руссо постулирует, что совершенный мужчина и совершенная женщина должны так же мало быть сходными духом, как они мало схожи своим внешним обликом (446). Поэтому чем больше разделены их жизни, тем лучше и для них обоих, и в целом; современное же сближение и смешение полов в обществе, не говоря уже о равенстве, являются лишь свидетельством происходящего упадка (451-454 и дальше). Отсюда и идеальное сообщество Кларанс в "Новой Элоизе" организовано таким образом, что мужчины и женщины встречаются лишь в особых случаях. Далее: если ранее, в народной традиции Weiberschelte (Weiberschelte (дословно: женская ругань, порицание) - возникшая в 14-ом веке традиция, для которой были характерны также "жен­ские пирушки" с "вынесением приговора" мужчинам, что сегодня сохранилось в форме "женского карнавала", (прим. изд.)) (которая у Зайлера прорывается в преувеличенной долготе гневной арии Евы) специфически "женским" порокам противо­стояли общие для мужчин и женщин добродетели, то Руссо утверждает, что для женщины является добродетелью то, что для нас, мужчин, было бы недостатком, и наоборот; способности обоих взаимно "дополняются" (se compensent; 453 и далее); женщина, которая развивает в себе мужские способности, перестает быть женщиной и превращается в нечто несуразное (454, 488). Таким образом у мужчины и женщины не остается больше ничего общего, равного; различия начинаются с еды - женщине природа отвела молоко и сладости (501) - и кончаются специфической для каждого пола моралью.
Сильвия Бовеншен показала, что и у Канта, в контексте дискуссии о гражданских правах, используются те же формы имплицитного исключения женщины из общей категории "человек".
Здесь напрашиваются два замечания. В рамках этой философии, находившейся под влиянием упомянутой выше новой антропологии полов, женщины вычленяются буквально как "другое"; они становятся в прямом смысле объектом мужского дискурса. Это видно на примере ре­чевой стратегии в первой части 5-ой книги, рассматри­вающей общие теоретические положения: это мужской разговор между "нами, Вами и мной" (nous, vous et moi) о "них" (elles) - лишь изредка он обращается с советами непосредственно к "рассудительной матери" (mere judicieuse, 454). Насколько женщины являются "другим", ясно по­казано в небольшом сочинении Дидро "О женщинах" (DIDEROT: Sur les femmes, 1772). Женские недомогания, начиная с периода полового созревания, во время после­дующих беременностей и вплоть до климакса, превращают женщин в достойных сожаления больных; добавив к этому случаи проявления истерии, Дидро с каким-то восторжен­ным ужасом говорит о них как о "настоящих дикарях в глубине их существа" (de vraies sauvages en dedans, там же, 35) и в итоге, соединив восхищение перед ними с их уни­чижением, называет их "довольно необычными детьми" (les enfantsbien extraordinaires)! Таким образом, трижды вытес­ненные за пределы мира мужского разумного порядка, они, в конечном счете, оказываются "тайной" (mystere, там же, 48) - "загадкой женского", над которой, как позднее считал Фрейд, мужчинам приходится "ломать голову" (FREUD 1933, 545). Женщинам, говорит он, достаточно быть этой загадкой. Схема осталась той же. (Что понятая, как "тайна", женщина становится идеальной плоскостью для проекций, показывает хотя бы представление о скрытой в женщине специфической дикой природе, которое впоследствии нередко встречается в литературе: только -жен­щины превращаются у Шиллера "в гиен"15; а у Лессинга опять же лишь женщины [Марвуд, Орсина] неистовствуют и готовы "разорвать на куски" свои жертвы. Клаудия Га-лотти "рычит", как "львица, потерявшая детенышей".)16 Это отграничение женщины как чужеродного "другого", с которым мужчину не связывает эмпатия, объясняет, воз­можно, ту подчас удивительную жесткость и безразличие, с которыми Руссо обрекает женщину на статус подчиненного существа, а маленькую девочку на разработанную им в соответствии с волей природы дрессировку.
Предназначенная к тому, чтобы нравиться: жизнь в зеркале
Исходный пункт в дифференциации мужчины и жен­щины Руссо видит в "общей цели природы", акте оплодотворения. В соответствии с представлениями о любовной войне Руссо поясняет, что мужчина должен быть для этого активным, сильным, готовым к наступлению; что же ка­сается женщины, то достаточно, если она не оказывает большого сопротивления; ее конституция, таким образом, является слабой, пассивной, робкой (446 и далее). Из этого он выводит все последующее.
Для компенсации своих слабостей женщина должна пытаться понравиться мужчине и стать для него милой, с тем, чтобы получить в его лице господина ("elle doit se rendre agreable a 1'homme /.../ pour etre subjuguee", 446) и чтобы затем сделать его жизнь внутри дома настолько приятной, что он не будет искать удовольствий вне семьи (469); однако прежде всего, она должна добиться его расположения, что­бы он захотел дать ей и ее (!) детям то, в чем они нуж­даются для жизни: "Уже по самой своей природе жен­щины, как сами, так и их дети, зависят от отношения к ним мужчин" (Par la loi meme de la nature, les femmes, tant pour elles que pour leurs enfants, sont a la merci des jugements des hommes; 455). To, что женщина в поисках средств сущест­вования оказывается полностью отданной на волю муж­чины, его отношения к ней, полностью лишает ее какой бы то ни было почвы, на которой она могла бы "стоять" - в этом уже угадывается ибсеновская Нора, боязливо-на­стойчиво вымаливающая у своего супруга с помощью лести деньги на ведение хозяйства.
Руссо нигде не анализирует исторически относительно новые предпосылки этой зависимости (разделение трудо­вой деятельности и семейной жизни и его последствия); напротив, он провозглашает их в почти библейском тоне как данные природой: "Женщина, почитай твоего гос­подина; это тот, кто работает для тебя, кто добывает твой хлеб, кто дает тебе пропитание: это мужчина." (Femme, honore ton chef; c'est lui qui travaille pour toi, qui te gagne ton pain, qui te noun-it: voila 1'homme; 558) Ей настоятельно внушают: то, что она делает (а это немало, как мы увидим), называется не "работа", а "заботы, дела, занятия" (не "tra­vail", a "soins"; 461, 467 и далее); языковое установление, влекущее за собой важные последствия.
Таким образом, очень многое зависит от того, удастся ли женщине понравиться мужчине, угадать его желания, покориться его воле: ее собственное существование, целост­ность и счастье семьи и, тем самым, - не устает уверять Руссо - также благополучие общества.
При этом предыдущие 450 страниц книги Руссо возве­щают революционные идеи о необходимости предоставлять растущему ребенку ту счастливую свободу, которую преду­смотрела природа, для того, чтобы ребенок по собственной инициативе, следуя собственным импульсам, смог развить полностью силу тела и духа и, став взрослым, достичь настоящей автономии: "чтобы он смотрел своими глазами, чувствовал своим сердцем; чтобы им не управлял никакой авторитет, кроме его собственного разумения" (qu'il voie par ses yeux, qu'il sente par son coeur; qu'aucune autorite ne le gouveme hors celle de sa propre raison; 306). Утопическая мо­дель воспитания Эмиля в искуственно поддерживаемом "естественном" одиночестве имеет лишь одну цель: предот­вратить его слишком раннее "обращение к внешнему миру"; его надо уберечь от аффективных столкновений и зави­симостей внутри сети человеческих отношений, от "сопер­ничества, ревности, страха, зависти" (les rivalites, la jalousie, la crainte, 1'envie; 250, 528); сделать это можно, если он лишь тогда вступит в человеческое сообщество, когда приобретет сильную, спокойную уверенность в себе: самая унизитель­ная из всех зависимостей - зависимость от мнения другого - будет ему тогда чужда. "То, что о нем думают, его не волнует" (Се qu'on pense de lui ne 1'inquiete pas; 419).
В начале 5-ой книги, однако, выясняется, что этот ре­бенок, чье счастливое развитие к самостоятельной личности было нам представлено автором, может быть лишь мальчи­ком; для Софи действуют другие правила, в большинстве своем прямо противоположные. (При этом здесь опять про­является та нечеткость дискурса, о которой шла речь выше: то, что говорилось в начале о развитии детей в раннем воз­расте и о закаливании младенцев, очевидно касалось обоих полов; на каком этапе происходит отграничение, остается неясным.).
Поскольку для женщины не предусматривается само­определение, поскольку ее жизнь протекает во всевоз­можных ориентациях на мужчину, ее "хозяина" (maitre; 511) и "господина" (chef), Руссо приветствует все, что ука­зывает на то, что такая "ориентация на других" заложена в самой природе женщины и, таким образом, нуждается лишь в развитии. Главный момент он открывает в предпо­читаемых девочками детских играх. Практически с рож­дения, говорит он, девочки любят "украшения, наряды, уборы" (la parure, 450), "то, что служит украшению; зеркала, побрякушки, тряпочки, особенно кукол" (се qui sert a Готе-ment; des mirroirs, des bijoux, des chiffons, surtout des poupees; 450). Итак, в первую очередь, зеркало; интересно, что и игру в куклы Руссо описывает не как, к примеру, подго­товку к материнству, а чисто нарцистически. Кукла являет­ся альтер эго девочки, которая ее, как свое собственное зеркальное отражение, неутомимо переодевает и украшает, с возрастающей завороженностью делает ее все красивее (459);
с наслаждением теряется она в этом образе самой себя, предназначенном к тому, чтобы нравиться другим. Ее игра является самоотчуждением в результате того, что она идентифицирует себя с объектом чужого желания. Руссо видит в этой игре в куклы-зеркала проявление женской природы. Точно так же и для Фрейда женственность будет связана с нарциссизмом; "наиболее частый и, вероятно, наиболее чистый и истинный тип женщины" для него ха­рактеризовался особенным "нарастанием изначального нар­циссизма /.../. Ее потребность состоит не в том, чтобы любить", а в том, чтобы приводить в восхищение и "быть любимой" (FREUD 1914, 55). Сегодня напрашивается, ско­рее, вопрос, в результате какого поведения матери, особен­но по отношению к маленькой девочке, у этой последней может затрудняться формирование ее чувства самости (Selbstgefiihl).
Однако затем Руссо показывает, каким образом это "женское" желание понравиться может быть развито и отработано в различных областях. Назову лишь две. В то время, когда Эмилю позволено скакать, как резвому жере­бенку, носиться и прыгать, развивая свои силы (71), физическое развитие уже даже маленькой девочки проходит под | знаком привлекательности (456).
Девочку нельзя просто предоставить ее импульсам, ее собственному ощущению тела; движения и осанка должны быть как бы под наблюдением "со стороны", в расчете на их воздействие; эта привлекательность является навязанной извне, своего рода эстетическим отчуждением тела: девочка учится "украшать себя, жеманиться" в расчете на взгляд наблюдателя. Вплоть до того, что пристрастие Софи к тому или иному занятию - и Руссо замечает это с по­хвалой - часто зависит от того, насколько хорошо она при этом выглядит: она любит плести кружева на коклюшках, потому что это придает привлекательность ее позе; она охотно играет на клавикордах, поскольку при этом обра­щают на себя внимание ее нежные пальцы (499).18 В то время, как Эмиль может свободно и практически дейст­вовать ("Чтобы ребенок не делал чего-либо из-за того, что его видят или слышат, чего-либо /.../, ориентированного на других" - Qu'un enfant ne fasse rien parce qu'il est vu ou entendu, rien /.../ par rapport aux autres; 81), девочка должна как можно основательнее научиться постоянно иметь в виду удовольст­вие и одобрение другого - недаром "приятная" (agreable) является важнейшим параметром оценки.
Особенно интересен приводимый Руссо пример искусст­ва ведения беседы - оно, конечно, важно, если речь идет о том, чтобы понравиться (470). В противоположность Эмилю, говорящему скупо и по существу (177, 419), - от него не ожидаются любезности - уже для маленьких де­вочек характерна "милая болтовня" (un petit babil agreable; 470), и эта противоположность развивается дальше: "муж­чина говорит то, что знает, женщина то, что нравится" (1'homme dit се qu'il sait, la femme dit се qui plait; 471). Это тоже необходимо отрабатывать. Руссо предлагает для девочек своего рода игру, по правилам которой они должны сказать каждому из присутствующих то, что ему приятно и, кроме того, является правдой. Искусство ве­дения любезной беседы вызывает похвалу автора, и все же здесь особенно ярко проявляется недооценка женщины: речь мужчины содержательна, ибо он говорит по существу; речь женщины рассматривается как "смазка" в отношениях, как "любезности", содержание не так уж и важно. "Бол­товня, к которой едва прислушиваешься" (Un babil /est се/ qu'on ecoute point; 177), говорится в начале книги "Эмиль". Происходит отказ от возможности настоящего диалога между ними и от межсубъектности - что особенно пе­чально, если принять во внимание значение диалога и беседы в идеях и стиле жизни эпохи Просвещения.
Милое неведение и послушание (I'aimable ignorance, la soumission): ни думать, ни действовать самой
То, что Эмиль может свободно развивать свои интересы и учится на собственном опыте находить свое место во все расширяющемся окружающем мире, является основой его непоколебимого самоуважения и его творческой энергии; с полным правом он считает себя способным на многое. Девочке отказано и в том, и в другом. Конечным итогом ее учебы является умение нравиться будущему мужу. При этом, в первую очередь, встает вопрос, чему и в какой мере необходимо ее обучать, чтобы это сочеталось с той просто­той и наивностью, которая пристала девушке (482). Пре­красно, если она будет развивать "милые таланты" (talents agreables; 469), будет учиться петь, танцевать, рисовать - но только цветочные мотивы и узоры для вышивания, "этого им достаточно" (cela leur suffit; 460) - этим она сделает домашнюю атмосферу для мужа приятной и нескучной. Ни в коем случае это не должно становиться настоящим занятием искусством; ей не нужен ни учитель, ни - при занятиях музыкой - ноты (469 и д.). Поскольку, далее, ее ум является женским, ему не присуще все то, что от­носится к "рассуждению" (raisonnement), т.е. абстракция, обобщение, принципы. Соответственно "точные науки" (sciences exactes), с которыми Эмиль знакомится уже во время детских игр, остаются вне круга ее занятий, так же, как и "физические знания" (conaissances physiques), ведь эти знания приходят извне, а не из дома (488 и д.). Но и от чтения в целом Руссо советует воздерживаться - очевидно, он опасается последствий чтения романов (460 и д.). Эмиль тоже вначале растет без книг, за исключением "Робин­зона"; только позже, в более сознательном возрасте, в пят­надцать лет, это будет компенсировано. Софи же черпает свою мудрость и знание людей из разговоров с отцом и матерью (501); лишь случайно ей в руки попадает "Телемах" Фенелона. Чтение этой единственной книги необходимо Софи для того, чтобы в ее душе сформировался идеал благородного мужчины, которого она позже откроет в Эмиле. Fenelon, Francois de Salignac de la Mothe (1651-1715), французский теолог. Его самое известное произведение "Приключения Телемаха", роман о путешествиях и любви, представляет воспитание принца и при этом создает идеальный образ мудроуправляемого королевства, из которого изгнаны война, деспотизм и роскошь, (прим. изд.)
Этим отсечением от всех областей знания девушке одно­временно вторично отказывается в "отделении от матери";
она лишена возможности следовать своей любознатель­ности в открытии мира - пусть хотя бы из книг, и благо­даря радости приобретения знаний укрепить уверенность в себе: ей остается лишь чувство - соответствующее реальности - полной беспомощности и бессилия в отношении всего, что лежит за пределами домашнего мира.
Единственная область знаний, которая настойчиво реко­мендуется женщине, - это знание людей, вернее, не людей вообще (Руссо тут же проводит ограничение: это естествен­ное дело мужчины), а тех людей, т.е. мужчин, с которыми она имеет дело ("которые ее окружают и которым она подчинена" - qui 1'entourent /.../ /et/ auxquels elle est assujettie; 489). В искусстве понимания человека за счет "проникно­вения, вживания в него" (penetration) и "тонкого наблю­дения" (observations fines, 489), которые не опираются ни на какие знания, женщины являются непревзойденными. К этому мы вернемся чуть позже.
Как девочку нужно обучать, Руссо показывает единст­венно на примере религии и морали. Поскольку женщина по недостатку рассудительности (raisonnement) не может самостоятельно разбираться и в вопросах религии ("не в со­стоянии самостоятельно судить, они должны получать решения от отцов и мужей" - hors d'etat d'etre juges elles-memes, elles doivent recevoir la decision des peres et des maris; 473), необходимо уже девочке, не вдаваясь в причины, коротко и ясно изложить то, что она должна знать и во что должна верить (472 и д.). Для Эмиля, конечно, нужно другое: воспитатель "не должен предписывать правила, он должен способствовать их открытию" (ne doit point donner de preceptes, il doit les faire trouver; 26). Софи же должна при­нимать готовое знание, ей нельзя учиться думать, ей нельзя учиться учиться. И ее родители всякий раз мудро пресекали ее вопросы: "Ее родители приучили ее к уважительному подчинению, всегда говоря ей: Дитя мое, эти знания не для Вашего возраста, Ваш муж, когда придет время, расска­жет Вам об этом" (Ses parent /.../ 1'ont accoutumee a une soumission respectueuse, en lui disant toujours: Ma fille, ces connaissances ne sont pas encore de votre age, votre man vous en instruira quand il sera temps; 502).
Таким образом упорно перекрывается источник внутрен­ней живости, самостоятельности, возможной интеллектуальной творческой деятельности. Соответственно в описа­нии Софи перед ее встречей с Эмилем говорится: "О милое неведение! Счастлив тот, кому предназначено передать ему знания!" (О aimable ignorance! Heureux celui qu'on destine a 1'instruire!; 520) И опять она объект в руках мужчины, он формирует и определяет ее ум. Так что и в этом смысле все сделано для того, чтобы плющ еще плотнее обвился вокруг дуба. Очевидно, было бы нехорошо, если бы она выступала против него со своими собственными представлениями и мнениями, как субъект мышления. Софи же была, к счастью, так воспитана, что приспособление к мужу для нее не только само собой разумеется, но и является ее потреб­ностью; ее образцовый женский ум Руссо описывает сле­дующим образом: "Софи обладает милым умом /.../, умом, о котором ничего не скажешь, поскольку его находишь в ней всегда не больше и не меньше, чем в себе. Он у нее всегда тот, который нравится людям, беседующим с ней" (Sophie a 1'esprit agreable /.../, un esprit dont on ne dit rien, parce qu'on ne lui en trouve jamais ni plus ni moins qu'a soi. Elle a toujours celui qui plait aux gens qui lui parient; 501).
Отказ от субъектности поэтому касается не только уче­ния, знания, мышления - гораздо важнее для психической конституции девочки, что она не должна иметь возмож­ности даже узнать себя как субъекта собственного действия. Быть воспринятой и признанной "как центр собственной активности", эта важная предпосылка аутентичного чувства самобытия, главная составляющая плана воспитания Эми­ля, для нее не предусмотрена. Ведь девочки - и Руссо особенно настаивает на этом - никогда не должны быть предоставлены самим себе. "Девочки должны иметь лишь немного свободы" (Les filles /.../ doivent avoir peu de liberte; 461); "имейте основания для заданий, которые вы возла­гаете на девочек, но возлагайте их всегда!" (justifiez /.../ les soins que vous imposez aux filles, mais les imposez-leur-en toujours!; 461) Всегда должна ощущаться воля другого: "девочки должны всегда подчиняться чужой воле" (que les filles soient toujours soumises /.../ aux volontes d'autrui; 461, 463) - даже девочке, которая, уже по собственному желанию, хотела бы продолжать данную ей работу, нужно препятствовать в этом и прервать ее (461). Возможность по собственной инициативе начать что-либо и заниматься этим, эта углубленность ребенка в его игру, когда он, экспериментируя, придумывает что-то свое и осознает это как свое, т.е. матрица будущей творческой деятельности -такой возможности девочки полностью лишаются. По­скольку течение их жизни будет часто "прерываться раз­личными заботами" (entrecoupee de soins divers; 460), они должны быть приучены к этому заранее: "приучите их ви­деть себя прерываемыми в разгар игры и переключенными безропотно на другие заботы" (accoutumez-les a se voir interrompre au milieu de leurs jeux, et ramener a d'autres soins sans murmurer; 463). Благодаря такой профилактической дрессировке, направленной на то, чтобы быть всегда гото­вой отдать себя в распоряжение другого, - "пока еще для этого достаточно одной привычки" (la seule habitude suffit encore en ceci; 463), заверяет Руссо, - им скоро не будет при­ходить в голову, что они могли бы сами чего-то хотеть или предпринять что-то свое; быть нужными для других, быть всегда готовыми помочь - в конце концов, это станет по­требностью - и будет тогда их "природой".
Что касается конкретного содержания этих "забот" (soins), уже здесь проявляется среди прочего фатальная функция так называемого "женского рукоделия", т.е. вы­шивания гладью и крестом по канве и плетения кружев (460), которое стало обязательным и осталось таковым вплоть до конца XIX века особенно в состоятельных буржуазных семьях, среди тех читателей, к которым обра­щается Руссо, и где женщины не были больше заняты исключительно домашней работой. Кажется нормой, если девочка "целыми днями" (tout le jour) сидит так с иглой около матери - "не скучая" (sans ennui), уверяет Руссо (462), в течение всего времени, пока она ее любит. Вспомним так­же знаменитые "английские утренники" (matinee a 1'anglaise) в "Новой Элоизе": Юлия вышивает у окна, экономка Фан-шон плетет кружева на коклюшках, маленькая Генриетта рядом с ней шьет; оба мальчика в это время рассматривают книжку с картинками, двое мужчин читают газеты за чай­ным столом. (ROUSSEAU 1960, 544)
Воспитание к само-отверженности: отказ от собственных чувств и потребностей
Быть оторванной от игры для выполнения поручений и не роптать (sans murmurer), - это ведет к следующему важному пункту. Насколько бы ни была огорчена девочка, оторван­ная от игры, это не должно быть заметно. От девочки требуется полный отказ от собственных чувств, т.е. от всех чувств, которые каким-либо образом сигнализируют "нет" и самоутверждение в трудной ситуации: протест, гнев, печаль, ярость... И Руссо показывает, как этого можно до­стичь. "Нужно сначала приучать их к принуждению, чтобы затем оно им ничего не стоило" (II faut les exercer d'abord a la contrainte, afin qu'elle ne leur coute jamais rie; 461); из этого "привычного принуждения" (contrainte habituelle; 463) полу­чается затем "послушание" (docilite; 463), покорность, а она, в свою очередь, превращается в "мягкость, /.../ первое и самое главное качество женщины" (douceur/.../ la premiere et la plus importante qualite de la femme; 463). Нежность, кро­тость становятся обязательными качествами женщины. На примере Софи, которая, будучи ребенком, не совсем до­стигла желаемой "абсолютной ровности характера" (parfaite egalite d'humeur; 501), показывается, как родители могут этому помочь:
Ей скажут что-то, что ее ранит, она не показывает обиды, но ее сердце разрывается; она пытается уйти, чтобы выплакать­ся. И в тот момент, когда она плачет, отец или мать зовут ее и говорят ей лишь одно слово, и она тут же возвращается играть и смеяться, вытирая ловко глаза и стараясь подавить свои рыдания.
Qu'on dise un seui mot qui la blesse, elle ne boude pas, mais son coeur se gonfle: elle tache de s'echapper pour aller pleurer. Qu'au milieu de ses pleurs son pere ou sa mere la rappelle, et dise un seuimot, elle vient a 1'instant jouer et rire en s'essuyant adroitement les yeux et tachant d'etouffer ses sanglots. (501 и далее)
Софи, единственное сокровище и утешение ее родителей (507, 526), "знает", что они не выносят печального или разгневанного, упрямого ребенка; она быстро учится пол­ностью скрывать эти чувства даже от себя самой. Ту же виртуозность в подавлении аффектированного состояния посоветует вскоре своим читательницам женщина - Софи Ля Рош в "Письмах Розальены"20; такие "переходные периоды частого жертвования самой собой" необходимы для того,чтобы женщина могла проявлять ту "неизменную ровность духа", которую от нее требует счастливый брак. Руссо упоминает и другие способы отучения девочки от "негативных" аффектов; используя риторический прием амплификации, он говорит о женщинах следующее: "Небо дало им такой нежный голос совсем не для брани; и эти тонкие черты лица оно дало им не для того, чтобы они искажались от гнева" (Le ciel /.../ ne leur donna point une voix si douce /.../ pour gronder; /.../ il ne leur fit point des traits si delicats pour les defigurer par la colere; 463) Реализованное в конкретной ситуации, как, скажем, выше, в случае с Софи, это означает: "Посмотри, какая ты некрасивая, когда ты сердишься!" - утонченная стратегия для того, чтобы объя­вить недействительным оскорбление человека, спрятав его за "прославлением" привлекательности, которая так необхо­дима женщине.'
Немногим дальше в тексте Руссо кротость, которая, как показывают приведенные выше отрывки, является резуль­татом подавления, превращается в "женскую природу".
LA ROC'HE, Marie Sophie von (1731-1807) писательница, считается первой представительницей развлекательной литературы в Гер­мании. Ее содержательно и формально находящиеся под влиянием Ричардсона и Руссо романы в письмах сочетают просветительскую разумную мораль и чувствительный энтузиазм по отношению к добродетели. Главное произведение "Das Fraulein von Stemheim", меньшим успехом пользовались "Rosaliens Briete an ihre Freundin". (прим. изд.).
Софи "терпеливо сносит несправедливость других, такова милая природа ее пола. Женщина создана для того, чтобы уступать мужчине и чтобы не жалуясь переносить даже его несправедливости" (souffre avec patience les torts des autres /.../ tel est 1'aimable nature de son sexe/.../. La femme est faite pour ceder a 1'homme et pour supporter meme son injustice /.../ sans se plaindre; 463, 502). У мужчин, разумеется, это совсем иначе:
"Никогда не унижайте (!) мальчиков в той же мере. Вну­треннее чувство поднимается и протестует в них против несправедливости; природа не создала их для того, чтобы терпеть ее" (Vous ne reduirez /!/ jamais les jeunes garcons au meme point; le sentiment interieur s'eleve et se revolte en eux centre injustice; la nature ne les fit point pour la tolerer; 502). Для Руссо тоже понятно, что подавление порождает в мужчи­нах ненависть (565): здесь становится видно, каким пре­имуществом может быть то, что женский пол выделяется просто как "другое" из собственного бытия как человека; они "ведь чувствуют не так, как мы..." - аргумент, который известен и из других, расистских, контекстов.
Таким же важным, как вытеснение и заглушение собст­венных чувств, является отказ от собственных желаний и потребностей, который требуется от девочки. В то время, как для Эмиля тщательно проводится различие между его желаниями и потребностями, которые должны немедленно выполняться, и его всевозможными "фантазиями", кото­рые должны оставляться без внимания (71), для девочек существует лишь одна категория: "Нужно их упражнять в обуздании всех их фантазий, чтобы подчинить их воле других" (II faut les exercer a dompter toutes leurs fantaisies, pour les soumettre aux volontes d'autrui; 461). У них все - "фан­тазии", для которых существует лишь принципиальное воспитательское "нет": "научите их прежде всего побеждать себя" (apprenez-lew surtout a se vaincre; 462), всегда и везде.
Порой Руссо признает, что то, чего требует от женщин "природа" - жестоко (450, 495). Он знает лишь одно средст­во от этого: недостаточно лишь тщательно искоренить и подавить упрямство, гневливость или желания, женщины должны научиться любить свои обязанности (467, 368). Он дает понять, что это воспитание может быть осуществлено лишь за счет любви между матерью и дочерью. Из любви к матери девочки готовы на все, не только на сидение за вышиванием. Даже принуждение, которое мать должна применять, лишь усиливает эту связь (la gene meme ой elle la tient, bien dirigee, loin d'affaiblir cet attachement, ne fera que 1'aug-menter; 482). Мы знаем эти ситуации вытесненной амбива­лентности, когда именно в констелляции глубокой любви и тесной связи всякое неподчинение должно быть подавле­но, подавленное сопротивление вызывает чувство вины, а из него, в свою очередь, опять возникают всепобеждающая любовь и потребность самопожертвования. И если совер­шается, как в примере с девочками, так много подавляю­щих вмешательств, то сколько же вытесненных протестов и какое чувство вины необходимо преобразовать в любовь! Какую же чуткость разовьет Софи, чтобы угадывать же­лания матери и опережать ее требования! Сколько раз мы видим, как она ищет ориентира или одобрения у матери в некоем бессловесном антеннообразном контакте (535, 536). В пятнадцать лет она словно становится матерью своей ма­тери: "Все ее внимание направлено на то, чтобы услужить своей матери и освободить ее от части ее забот" (Son unique vue est de servir sa meife, et de la soulager d'une partie de ses soins; 499). Такая всепоглощающая ответственность за благопо­лучие самого близкого человека, конечно, является благо­приятной предпосылкой для брака Софи, который здесь предвосхищается. Чужие требования, в виде некоторой дли­тельной самоидентификации с любимым материнским агрессором, запечатлеваются в ее душе как собственное идеальное "я". В такой степени любить свои обязанности, заглушать свои желания и при этом испытывать потреб­ность в самопожертвовании - в этом ряду кажется до­статочно предпосылок для развития "женского мазохизма". Это обнаруживается и в специальных упражнениях, которые проделываются с Софи, чтобы она научилась отказываться от своих импульсивных влечений. От ее люб­ви к сладостям в детстве (которая без оговорок допускается у мальчиков) мать отучает ее с помощью порицания, наказания и поста, причем аргументирует это - уже тогда - тем, что чрезмерная еда портит фигуру; и вот Софи находит вкус в умеренности (500 и д.) - тема, которая получит широкое развитие позже в "добродетели", в отказе от импульсивных влечений, что является конечной целью. Но и в целом женщине постоянно внушается, что она должна найти собственное осуществление в альтруисти­ческих уступках. "Счастье добропорядочной дочери в том, чтобы составить счастье добропорядочного мужа" (Le bon-heur d'une honnete fille est de faire celui d'un honnete homme; 506), - поучает Софи ее отец, "ее удовольствия - в счастье ее семьи" (ses plaisirs sont dans le bonheur de sa famille; 519) и т.д.
Здесь нужно указать на своего рода риторическое "преображение"21, указание на которое, проходя в много­образных вариациях через всю пятую книгу, пытается под­толкнуть подразумеваемую читательницу к некоторого рода мазохистской переоценке. Те жизненные обстоятельства, которые еще в начале были изображены с правдивой жесткостью, превозносятся впоследствии с риторическими заклинаниями как едиственнын способ обеспечения истин­ного счастья и истинного достоинства женщины. Им кажется, что их угнетают? Но ведь все у них в руках; если они полностью и с радостью берут на себя свои обязан­ности, то награда не заставит себя ждать. "Разве это трудно - постараться быть любезной, для того, чтобы быть счастливой, постараться выказывать уважение, чтобы быть почитаемой?" (Est-il penible /.../ de se rendre aimable pour etre heureuse, de se rendre estimable /.../ pour etre honoree?, 493). Примечательно здесь, как Руссо освобождает мужчину от всяких семейных обязанностей: даже деньги на содержание себя и детей женщина заслуживает угождением (450); но в особенности то, что касается построения отношений вну­три семьи, является полностью ее делом; она должна приписывать своему поведению то, как муж проявляет себя в домашней обстановке. В отличие, к примеру, от моделей семьи у Дидро и Лессинг изо­бражение здесь показывает сдвиг к патриархально управляемой, однако в конкретных жизненных проявлениях все же ценгри-рованной вокруг матери семейной структуре. В отношении России этото феномен также нуждается в обсуждении. Так, Михаил Рыклин пытается осмыслить прошлое, говоря об "экспансии женского принципа в Советском Союзе" и о "символической массовой кастрации мужчин" (в частности в Lettres Internationales).
В этом нарушенном порядке, где только подчиненный отвечает за устройство общей для обеих сфер, женщина оказывается расположенной к ла­тентному чувству вины или испытывает моральное и ма-эохистское давление, принуждающее ее к постоянным "достижениям" (moralisch-masochistischer Leistungszwang), -это мы видим на примере многих женских биографий и персонажей последующего времени. Именно в этом на­правлении подспудно толкает их риторическое "преобра­жение". Это же совсем не правда, что женщина просто подчиняется мужчине: за счет своей непритязательности она будет управлять, "она правит мягкостью своего ха­рактера" (elle regne par la douceur de son charactere; 493); ее угодливость является ее господством, ее ласки - являются приказами, ее слезы - угрозой (517). Что же касается строгой уединенности ее домашней жизни, то ее уверяют, что мир ей вовсе не нужен, "ее достоинство в том, чтобы быть неузнаваемой, ее слава - в уважении мужа: ее удо­вольствия - в счастье ее семьи" (sa dignite est d'etre ignoree, sa gloire est dans 1'estime de son mari: ses plaisirs sont dans le bonheur de sa famille; 519). Импульсивные влечения Софи преобразуются в истинный "энтузиазм" добродетели (503). Вновь и вновь - картины счастливой семьи как единст­венного места "самых нежных чувств природы" (des plus doux sentiments de la nature; 452 и дальше), как единственной области, где "сердце может расцвести" (19). Особенно ясно это прочитывается в последней части книги, маленьком романе двух молодых людей. В рамках этой работы я не могу подробно остановиться на этом аспекте текста, однако он сыграл несомненно важную роль в том влиянии, которое оказала книга, - точно так же, как и представление в "преображенном" виде семейной идиллии Кларанс в "Новой Элоизе", идиллии, полностью пронизанной духом Юлии, супруги и матери, хотя она - или, скорее, потому что она! - во всем следует директивам своего мудрого супруга. Это риторическое "преображение" в целом ра­ботает как великолепная манипуляция законодателя Руссо, который хочет восстановить правильный порядок в отноше­нии полов и при этом пытается заранее опровергнуть возможные возражения со стороны женщин и увлечь их своими прозрениями; он называет это "восстановлением природных чувств" (retablir les sentiments naturels; 493). Так через сам текст осуществляется еще раз то, что должны осуществить рекомендуемые им практики социализации.
ОоиЫе-Ьш<1-стуктуры: кто я?
Мы проследили, каким образом в конструктах женского у Руссо девочкам отказывается в важных переживаниях, спо­собствующих образованию аутентичного чувства "самос­ти", и, с другой стороны, зато как поощряются структуры фундаментальной зависимости; как многие ее основопола­гающие чувства и потребности последовательно подавляют­ся, тогда как другие (напр., веселость) поощряются; какие идеалы самопожертвования настоятельно предлагаются. Образцовая молодая девушка, описываемая как девушка на выданье, полная "нежности", "скромности" (douceur и то-destie) и "целомудренности" (decence) предстает перед нами, если я могу суммировать все сказанное выше, как результат многостороннего воспитания к "ложному Я" (falsches Selbst). Идеал "само-отверженной" (т.е. забывшей себя, от­казавшейся от себя) супруги-матери, прокламируемый Руссо, хочется понимать дословно. Неудивительно, что Юлия после замужества, т.е. когда она стала тем, чем она должна была стать, больше не говорит о себе.
В этом руководстве по воспитанию есть и другой механизм, который формирует особую неуверенность в самоощущениях (Selbstgefuhl) и который особенно мешает узнать, "кто я": это предписания, в основе которых лежит скрытая double-bind-структура (- Double-bind в смысле "ловушки в отношениях", когда более слабый партнер постоянно конфронтирует с инконсистентными, противо­речивыми требованиями, на которые он, с одной стороны, должен реагировать, но которые, с другой стороны, не оставляют ему вы­хода. Какому бы требованию он ни следовал, он всегда оказы­вается виноват перед более сильным партнером, (прим. изд.)), проявляющаяся в противо­речивости предъявляемых ожиданий, требований, пред­писываемых правил. Упомянутые выше дискурсивные неясности: насколько "человек" подразумевает также "жен­щину"; насколько советы по воспитанию в раннем детстве касаются девочек, - уже обнажают данную структуру. Важнейшим методом является "сдерживание", которому девочка должна всегда подчиняться. (Собственную причину этого мы оговорим в главе о женской сексуальности.)
Не давайте девочкам слишком увлекаться игрок. Эта увле­ченность должна сдерживаться. Не запрещайте ей веселье, смех, шум, свободные игры; но и не допускайте, чтобы она хотя бы на какой-то момент своей жизни дала бы волю своим чувствам, не ощущая узды.
Empechez que ies filles /.../ ne se passionnent dans leur amusements /.../. Cet emportent /dans leurs jeux/ doit etre modere. /.../ Ne leur otez pas la gaiete, les ris, le bruit, les folatres jeux; mais /.../ ne souffrez pas qu'un seui instant dans leur vie elles ne connaissent plus de frein. (462 и д.)
Мы видим маленькую девочку, которая, забыв обо всем, пробует что-то сделать, хочет полностью отдаться своей игре: всегда ее импульс должен тормозиться, всегда ее нужно останавливать, развивать в ней "сдержанность"; всег­да рядом мать, которая дает ей понять: это разрешено, но не слишком много, не так Громко, не так резко; тебе мож­но, но только в виде исключения. Таким образом, девочка постоянно сталкивается с двумя разными посылами; уже скоро она не будет сама точно знать: хочу я этого, собст­венно говоря, или все же лучше не надо? Неуверенность в самой глубине ее существа, все более усиливающая ее зависимость от чужого взгляда, от чужой воли. Это тоже одна из причин, почему быть "в распоряжении других" (disponible), предосгавлять себя другим, становится для нее потребностью. Для Эмиля все действует с точностью до наоборот: он должен свободно, до предела своих сил или пока он не натолкнется на сопротивление объекта, следо­вать своим играм и замыслам: разрешение, приказ, запрет, вообще "посыл" здесь полностью исключены (71, 78-80). Скрытого наблюдения воспитателя (его осуществление яв­ляется само по себе проблемой) Эмиль не замечает, он осознает себя свободным. Он знает, чего он хочет, и делает это; для него важно следующее: "Чтобы в жизни что-то значить, чтобы быть и оставаться самим собой, нужно всегда быть уверенным в том, какую сторону выбрать и дальше следовать принятому направлению" (Pour etre quelque chose, pour etre soi-meme et toujours un /.../ il faut etre toujours decide sur le parti /a/ prendre /.../ et le suivre toujours; 10). To, что мать или воспитатель всегда должны наблюдать за ре­бенком, относится к новой концепции детства; для Эмиля это необходимо, чтобы уберечь его от "противоестествен­ных" влияний испорченного окружения; цель наблюдения за девочкой оговаривалась выше и будет еще оговорена в следующем отрывке о сексуальности.
Лежащая в основе принципа сдерживания женщины double-bind-структура проявляется также в фундаментальной противоречивости некоторых определений женского у Руссо вообще. Так, женщина создана для того, чтобы нра­виться мужчине, и она должна учиться этому во всевоз­можных областях; однако, конечно, нужно избегать "фаль­шивого" желания нравиться, например, желания нравиться всем мужчинам, а не одному, или чрезмерного расточи­тельства в покупке нарядов и т. п.. Она должна развивать "милые таланты" (talents agreables), но ни в коем случае не доводить их до занятий искусством. Высшим требованием к ней являются сдержанность, стыдливость, но, с другой стороны, она должна быть кокетливой и уметь исполь­зовать свои женские искусства, чтобы привязать мужчину к дому. К особым ее достоинствам относится умение выби­рать обходные пути для того, чтобы умилостивить разгневанного мужчину или хитростью установить согла­сие между детьми; "природная" женская хитрость, однако, не должна перерождаться в неискренность и т. д.
Женщина не только становится в качестве "другого" чем-то чужеродным для мужчины, не только обозначается им как "тайна" (mystere). Для нее самой, зависящей от построенного на противоречиях мужского дискурса, при­тязающего, однако, на то, чтобы определить ее сущность; для нее как проекционной плоскости противоречивых мужских желаний и страхов необыкновенно трудно быть убежденной в самой себе. Тот факт, что лицо Юлии в конце концов скрывается за вуалью24 (как уже давно грези­лось Сен-Пре), получает здесь больше значения, чем ему приписывал Руссо. "Кто я?", "Чего я хочу, в чем моя проблема?" или, в ответ на фрейдово, "Чего хочет женщина во мне?" - подобные этим вопросы вновь и вновь пов­торяются в новой женской прозе, свидетельствуя и сегодня еще о существовании этих фундаментальных трудностей.
Отчуждение женской сексуальности
Что же касается женской сексуальности, то здесь, возмож­но, наиболее ярко проявляется указанное противоречие в предписываемой женщине роли: хотя Руссо и признает, что женское бытие и сущность определяются ее полом, однако ее собственное сексуальное желание должно по воз­можности оставаться скрытым от нее (неудивительно, что именно в этой области противоречия многообразнее, чем где бы то ни было; я ограничусь лишь некоторыми глав­ными моментами).
Благовоспитанно-сдержанная, нежная женщина, явля­ющаяся конечным итогом всех воспитательских усилий, находится в противоречии с теми природными задатками, которые Руссо перечисляет в начале 5-ой книги. Ведь жен­щины обладают "des desires illimites" (неограниченным жела­нием, 448), в отличие от мужчин, которые в этом смысле ограничены самой природой (Руссо довольно грубо гово­рит, что мужчина не всегда "может"). В своих склонностях и страстях женщины были бы "всегда и во всем доходящими до крайностей, возбужденными" (toujours extremes en tout /.../ outrees; 462, 473), если бы природа не надела бы на них узду стыда ("honte", "pudeur", "reserve", "modestie" etc.; 447). Руссо рисует пугающие картины об­щества, где отсутствовал бы этот стыд, и женщины в короткое время довели бы обессилевших мужчин до смерти и все погибли бы в результате злоупотребления тем, что дано человеку для размножения (447). Женственность как всепоглощающая сверхсила: замечательно, что в начале становления буржуазного порядка в отношениях полов, в котором постепенно женское сексуальное желание все более ' и более стушевывается, стоит представление о безудерж­ности именно этого ее желания. И не только у Руссо. Также и Дидро, имеющий гораздо более спокойное отношение к сексуальности и женщине, находится под большим впечат­лением от необузданной инстинктивной силы влечения и страстности женщин. Если они, внешне более цивилизо­ванные, чем мужчины, внутри являются все же дикими, то это объясняется тем "диким животным" (bete feroce) в них, , "страшные судороги" (des spasmes terribles) которого вы­зывает сенсационный феномен истерии (DIDEROT, 32). Этот феномен поражал просвещенный разум в той же мере, как экзотические животные южных морей (ср. WEIGEL).
С женским стыдом обстоит дело так же, как и с "неж­ностью" (douceur); хотя он и дан женщине от природы (448), Руссо показывает, каким образом воспитание должно его развить: Девушек надо приучать стыдиться уже в раннем возрасте. Эта печальная судьба, если только она таковой для них является, неотделима от их пола, /.../ они будут в течение всей жизни находиться под гнетом стыда, самого продол­жительного и самого жгучего, - стыда благовоспитанности, /.../ под гнетом самого пристального внимания к их по­ведению, к их манерам, к их выдержке /.../.
Les filles doivent etre genees de bonne heure. Ce malheur, si c'en est un pour elles, est inseparable de leur sexe /.../ elles seront toutes leur vie asservies a la gene la plus continuelle et la plus severe, qui est celle de la bienseance (461), /.../ a 1'attention la plus scrupuleuse sur leur conduite, sur leurs manieres, sur leur maintien. (451)
Смысл этого установления будет понятен позже, хотя и тогда не будет высказан открыто: в тот момент, когда Софи вынуждена будет подчиниться правилам приличия:
Софи, естественно, весела, в детстве она даже буйно резви­лась; однако ее мать потихоньку принимала меры для того, чтобы приглушить эти пары (!), из страха, что в недалеком будущем слишком быстрое изменение может выдать тот момент, когда это станет действительно необходимым. Итак, она стала скромной и сдержанной еще до того времени, когда она должна была такой стать; и теперь, когда это время пришло, ей легче удается сохранить выбранный ею раньше тон, чем это удалось бы ей сделать без материнского объяснения причин этого изменения. Забавно(!) видеть, как иногда она предается детской живости, но затем, вдруг опомнившись, опускает глаза и краснеет. (Выделено Э.-Х.)
Sophie a naturellement de la gaiete, elle etait meme folatre dans son enfance; mais peu a peu la mere a pris ses evapores /!/, de pew que bientot un changement trop subit n'instruisit du moment qui 1'avait rendu necessaire. Elle est done devenue modeste et reservee avant le temps de I'etre; et maintenant que ce temps est venu, il lui est plus aise de guarder le ton qu'elle a pris, qu'il ne lui serait de le prendre sans indiquer la raison de ce changement. C'est une chose plaisante /!/ de la voir se livrer quelquefois par un reste d'habitude a des vivacites de I'enfance, puis tout d'un coup rentrer en elle-meme. basser les yeux et rougir (501).
Спонтанная живость ребенка должна уступить место на­вязанной извне и постепенно прочно усвоенной принуж­денной благовоспитанности; естественные ощущения и проявления живого тела должны быть подавлены само­обладанием, нацеленным исключительно на "приличное поведение" и "хорошие манеры".
Для чего же нужно это раннее, даже заблаговременное ("avant le temps") принуждение к благовоспитанности? На­меки Руссо достаточно прозрачны: для того, чтобы позже волнения периода полового созревания прошли по воз­можности менее заметно, не осознавались бы девушкой;
для того, чтобы не возникло необходимости говорить об этих изменениях. В этом месте необходимо сделать несколько замечаний:
1. Просыпающаяся сексуальность Эмиля также должна удерживаться в допустимых рамках, и для этого исполь­зуется мощная оборонительная стратегия. Это объясняет смену методов, описанную в начале четвертой книги (пред­лагается посещение и осмотр сифилитиков в госпитале). Однако это пугающее предостережение происходит экспли­цитно и, таким образом, касается только сексуальности, которая при этом открыто признается и тематизируется; свободная живость тела Эмиля не ограничивается тем са­мым в остальных своих проявлениях, и его спонтанная импульсивность сохраняется (526, 574). Софи же должна полностью пожертвовать своей спонтанностью, и недоступ­ное ее пониманию табу отчуждает ее собственное тело, с тем чтобы ее сексуальность осталась скрытой от нее самой. Вот в чем причина того обуздания, которое необходимо уже с раннего детства для девочек.
2. Итак, ее собственная сексуальность должна по воз­можности оставаться скрытой от Софи; ее место должно занять другое: она знает, что она "обладает залогом, который трудно сохранить" (chargee d'un depot difficile a garder; 503). Она ничего не знает о своих сексуальных желаниях, зато знает о "залоге", который она носит в себе -таким образом в интимной сфере ее тела расположено чужое Нечто, сопряженное со страхом ("трудно сохранить" - difficile a guarder), которое ее как "любящее существо" превращает всего лишь в исполнителя чужого поручения; сексуальное желание подменяется девственностью, которую она должна вверить своему супругу. Ее сексуальность забирается у нее и превращается в инструмент семейной законности, которая - это кажется Руссо в данном со­чинении само собой разумеющимся - имеет существенное сходство с наследованием имущества (450). Здесь про­является другой аспект семьи - как патриархальной организации имущественных интересов, который обычно отступает на задний план за картиной добродетельной до­мовитости и приюта "самых нежных естественных чувств" (plus doux sentiments de la nature, 452 и д.). То обстоятельство, что прочность семьи существенно зависит от женщины, вызвано не только восхваляемой Руссо самоотдачей женщи­ны в поддержании семейных уз (450, 465), но и наличием двойной морали; для женщины верность является абсо­лютной заповедью, тогда как измены мужчины, хотя и не поощряются, однако они все же не ставят на карту законность его семьи (450 и д.).
Таким образом, брак (как предназначение женщины) не имеет ничего общего со счастливой чувственной любовью. С одной стороны, Руссо одаривает Эмиля и Софи в за­ключение счастьем связать свои судьбы на основе взаимной любви - немного amour passion, красочно изображенной, имеет здесь право на существование (это единственное крат­кое время в жизни женщины, когда она в качестве "воз­любленной" (maitresse, 540) играет первую скрипку в игре в отказы, отсрочки, обещания и т.д., которой подчиняется возлюбленный). Однако, с другой стороны, Руссо убежден, что наслаждение страстью будет недолговечным; доверие, уважение, привычка создают фундамент брака (607, 613). Юлия в "Новой Элоизе" ясно показывает, что имеется в виду: ее достойным положением супруги и матери она обязана отказу от сексуального желания, от "чувственой любви" к Сен-Пре. Показательно также, что домашнее уеди­нение .женщины сравнивается с монастырем (489). Мате­ринство, к которому все сводится, - "нормальное состояние женщины - быть матерью" (1 'etat de la femme /est/ d'etre mere; 451) - отделено от сексуального желания: идеальным обра­зом является образ "асексуальной матери".
3. Эмиль управляет своей сексуальностью с помощью рассудка, который вписывает чувство долга в понятие совести; то, что он, опираясь на рассудок, становится гос­подином своей (единственной) страсти к Софи, окончатель­но превращает его в свободную, самоопределяющуюся личность (567 и д.). Поскольку, однако, рассудок женщины ("esprit", а не "raison") связан с ее половой принадлеж­ностью, поскольку она не может подняться до соблюдения принципов и законов и ее познавательные способности связаны с чувствами, то в отношении к ней на это нельзя положиться. Энтузиазм Софи по отношению к доброде­тели имеет другое, в тексте несколько размытое, обоснова­ние. Руссо говорит о присущем именно женщинам вну­треннем чувстве (le sentiment interieur, 482 и д.) и о том, что они "находят удовольствие" в добродетели (448, 470) - за этим стоят английские moral-sense-теории, которые в данном случае служат для дифференциации полов. Важен также и страх перед вердиктом общества - Руссо со всей доступной ему выразительностью приветствует тот факт, что "честь" женщины полностью зависит от общества, как будто бы недостаточно контроля со стороны родителей и супруга (455, 530). Самым главным, однако, является стыд, которым "природа" у женщин заменила присущий живот­ным инстинкт (477), или, в другом регистре, который материнская социализация прочно укрепила в сознании дочери: в любом случае этот стыд оказывает действие под­сознательного сдерживающего фактора, который остана­вливает женщину. Для нее не существует самоопределения, свободно признающего закон, которое сделало бы из нее нравственную личность. Представление о дефиците морали является важной составной частью складывающегося здесь дискурса о женщине - фрейдово представление о не­развитом "сверх-я" женщины оказывается подготовленным задолго до его формулировки.
4. Этот пункт кажется мне особенно значимым. Пубер-татный период должен быть пережит Софи без того, что­бы ей, как цитировалось выше, пришлось "указать причину этих изменений", без того, чтобы что-либо "выдало бы тот момент, когда /.../". То, что собственное тело должно быть отчуждено от девушки за счет подспудной работы стыда ("gene"), то, что обращение женщины со своей собственной сексуальностью должно регулироваться не ее решениями, а слепой, автоматизированной обороной стыда, оказывается связанным с особым речевым запретом, который проя­вляется в тексте Руссо. То, что должно по возможности остаться неузнанным, также должно по возможности не доходить до сознания: оно должно быть исключено из язы­ка женщины. Мать говорит о обязанностях, пороках, до­бродетелях женщины (503), но никогда - о возможном вожделении; "нескромные вопросы" (questions indiskretes) запрещены таким образом (427), что Софи наверняка их не задаст. Женское сексуальное желание (те самые "desirs illimites") подлежит здесь речевому запрету, и он передается от матери к дочери; Софи "лучше бы умерла", чем созналась бы, что она, может быть, хочет выйти замуж (510); она ощущает непреодолимый стыд не только и не столько перед первым сближением или прикосновением, сколько перед каждым словом, которое бы дало матери понять, что "это" вообще является предметом ее мыслей. "Стыд мешал ей говорить, и ее скромность не находила подходящих слов" (La honte 1'empechait de parler, et la modestie ne trouvait point de language; 511). To, что женщина не имеет права вербализо­вать ее сексуальное желание, об этом Руссо неоднократно говорит в книге как об одном из законов для женского пола (486, 610, 447). Он знает только одно исключение, Нинон де Л' Анкло (Ninon de Lenclos, 1620-1705), которая хотя и стала известна благодаря своей откровенности, но за это должна была служить отпугивающим примером мужеподобной женщины (488).
Абсолютно очевидно, что встречающийся в книге Руссо речевой запрет, который является новым аспектом про­граммируемого здесь "лишения женщины автономности" -имел далеко идущие последствия. Лишь современное жен­ское движение критически переосмыслило эти положения. В своей книге Норберт Элиас наглядно показал развитие барьеров стыда в процессе цивилизации (EL1AS); возникает вопрос, не установил ли такой речевой запрет в целом для женщин того времени как бы новый порог стыда, новый стандарт женского самоконтроля и самоотчуждения?
Вопрос, насколько новый порядок в отношениях полов, воссоздать который помогает текст Руссо, действительно включает это "онемение" женщины в том, что касается ее сексуальности, является предметом отдельного исследова­ния. Однако то, что несет такое онемение самой женщине, понятно уже из текста Руссо. В той мере, насколько ей за­прещено что-либо знать и говорить о собственном желании (даже - и особенно - между женщинами, даже между матерью и дочерью), в той же мере ей отказано в сущест­вовании как субъекта в этой области: лишь ее муж имеет право решать, что она узнает из области своей женской сексуальности, какую степень своего собственного сексуаль­ного желания она сумеет открыть. Сюда же относится упо­минаемое Фрейдом в "Табу девственности" представление о том, что женщина вынуждена оставаться в сексуальной зависимости от своего первого мужчины (FREUD, 213). Так женское сексуальное желание полностью переходит в управ­ление мужчиной (FICHTE, 310). Руссо открыто говорит о нарцистическом удовлетворении (amour-propre), которое при таком установлении дополнительно увеличивает наслаж­дение мужчины, если мужчина как бы помимо ее личности выманивает из гела женщины то, что ей запрещено знать и признавать. Если же женщина, которой добивается муж­чина, покажет ответное желание, она тут же потеряет для него всю свою привлекательность (446, 486).
Существуют также свидетельства того, что в связи с ли­шением женщины возможности говорить о своем сексуаль­ном желании, оно в итоге вообще может быть вытеснено из общественного сознания: для Руссо понятно, что жен­щина носит в себе скрытые желания сексуального характера, "имеет те же потребности, что и мужчина" (les memes besoins que 1'homme; 486); однако, к примеру, в книге Фихте "Природное право" (1796), которая сильно ориентирована на Руссо в том, что касается господства и подчинения, в главе о браке уже отказывается женщине в таких желаниях:
В неиспорченной женщине не проявляются половые стрем­ления, в ней вовсе нет этих половых влечений, а есть только любовь; и эта любовь является природным побуждением женщины удовлетворять мужчину. /.../ Для женщины это является лишь удовлетворением сердца. Ее потребностью является лишь потребность любить и быть любимой. /.../ Любовь же - это самоотречение во имя другого вследствие природного побуждения. (fichte, 310)
В качестве "природного побуждения" женщине остается лишь самоотречение. Здесь женская сексуальность дейст­вительно превращается в "темный континент".
Мать и дочь
Текст Руссо показывает значение связи матери и дочери, в особенности значение глубины зависимой любви, которая здесь привязывает дочь к матери и, вероятно, мать к дочери: новый вид подавления патриархальным обществом, препятствия в развитии и становлении личности, отчуж­дение сексуальности и т.д. девушка узнает не с мужчиной, а прежде всего и в основном с матерью. Примечателен сле­дующий пример: переполненный любовью, Эмиль стре­мится рассказать Софи как можно больше из того, что он знает; однако она молча пропускает то, что не подобает знать женщине: социализация, осуществленная матерью, пустила более глубокие корни, чем то, с чем она позже встречается в общении с мужем. Какие последствия это имеет для отношений дочери и матери и для отношения женщин между собой, стало предметом исследований
Женщина и золотой век: материнство для мужчины
Немецкий литературовед Сильвия Бовеншен упрекает, кро­ме прочего, Руссо в том, что он не отводит места женщине в своей историко-философской концепции (BOVENSCHEN, 175-177). Она могла бы быть коротко сформулирована так: за естественным (природным) состоянием, когда человек свободно живет один в лесах, следует "эпоха, самая счаст­ливая и самая продолжительная" (1'epoque la plus heureuse et la plus durable) во всей истории человечества,27 эпоха пер­воначального становления общества, когда небольшие груп­пы семей живут вместе, не обладая частной собст­венностью; все дальнейшие достижения цивилизации по­рождают, наряду с развитием индивидуума, одновременно растущее обобществление, растущую несвободу, растущее моральное разложение. Эмиль представляет собой идеал высшей естественности; он остается свободным в окру­жении развитого общества - что требует новых подходов к воспитанию. В этом концепте, говорит Бовеншен, Руссо не оставляет женщине ни места, ни возможности развития, поскольку она определяется лишь супплементарно по отношению к потребностям мужчины. Штайнбрюгге, напротив, выделяет те места в тексте, которые показывают, что Руссо как бы "возвращает" женщину к состоянию "золотого века" (STEINBRCGGE 1987, 67-96). Это под-тврждается - в контексте дискуссии эпохи Просвещения о градации человеческого познания - тем, что способности к познанию у женщины остаются чувственными и не развиваются до уровня абстракций; ей присущи вкус, нравственные переживания (вместо автономии совести), проникновение в сущность вещей, не опирающееся на знания, и т.д. К этому можно отнести и то, что выше обсуждалось в связи с "умеренностью"; счастье того раннего человечества покоилось на природной простоте и огра­ниченности потребностей, отношений, знаний, желаний. Женщина не должна участвовать в развитии человечества, выходящем за пределы "золотого века"; ограничение раскрытия ее способностей и ее личности означало бы попытку удержать ее на этой стадии высшего человеческого счастья. В этом смысле отъезд Эмиля из Парижа в деревенскую глушь, где он находит Софи, может быть прочитан как историческое движение вспять. Мне кажется, что обе эти интерпретации в достаточной мере отражают имплицитные намерения Руссо (показательно, что они здесь остаются довольно неопределенными, в то время как его намерения относительно Эмиля не раз четко фор­мулируются), а именно, что он в течение 5-ой книги все очевиднее и со все возрастающим восторгом склоняется к версии "золотого века". "Кажется, что вокруг дома Софи возрождается "золотой век"" (L'age d'or /.../ semble renaitre autour de 1'habitation de Sophie; 606), говорится в конце книги (534). О работе над 5-ой книгой Руссо сообщает: В этом полном и восхитительном одиночестве, среди лесов и ручьев, под пение самых разных птиц, в непрерывном упоении я сочинял пятую книгу "Эмиля" (C'est dans cette 100 milieu des bois et des eaux, aux concerts des oiseaux de toute espece /.../ je composai la cinquieme livre de 1'Emile dans une continuelle extase).
Кажется, что Руссо с его необыкновенной чувстви­тельностью, как, может быть, никто из его современников, страдал от той конкурентной войны всех против всех, которая велась в современном ему обществе. Он словно предчувствовал в этом поведении "хорошего общества" то, что позже должно было приобрести широкий размах уже в экономическом смысле. Сияние "золотого века", разлитое во всей последней части 5-ой книги, а также над идиллией Кларанс, дает нам представление о глубине и боли его тоски по убежищу, где сердце могло бы доверительно предаться простым и приятным природным чувствам и где бы ничто не "стояло бы на его пути". Только так можно понять ту слепую жестокость, с которой он пытается в в позднюю эпоху смоделировать из Софи хранительницу и поручительницу счастья ранней эпохи человечества - с тем, чтобы мужчина, "выходя с усталой головой из кабинета" (sortant de son cabinet la tete epuisee), мог найти "отдох­новение" (recreation) в атмосфере семейной любви (469). Формулировки Руссо поражают своей актуальностью; они напоминают нам, что в это время и в жизни мужчины происходили глубокие изменения в образе жизни и усло­виях работы, которые ставили его перед новыми тре­бованиями, и иногда были для него невыполнимыми.
В своем семейном убежище такой мужчина не выносит, очевидно, никакого "визави", лишь существо, которое по­корно ластится к нему и окружает его мягкой при­ветливостью. "Муж, люби свою спутницу: Бог дает тебе ее, чтобы утешить тебя в твоих трудах, чтобы облегчить твои страдания: вот - женщина" (Homme, aime ta compagne: Dieu te la donne pour te consoler dans tes peines, pour te soulager dans tes maux: voila ta femme; 564). Смягчать и утешать - никто не может этого так хорошо, как Софи, в которой было развито все, что обеспечивает возможность ее проникно­венного и заботливого внимания к другим. То, что позже будет воплощено в образе и понятии "чувства (инстинкта) материнства", например, в Лотте из романа Гете "Стра­дания юного Вертера" (1774), которая как раз не является матерью, - здесь это поначалу конструируется как идеаль­ный образ женщины, которая призвана восстановить для мужчины в рамках семьи нежное счастье "золотого века". Интересно, что Руссо на протяжении всего текста не рассматривает женщину с точки зрения потребностей детей; конечно, забота и любовь к детям названа среди ее обязанностей, однако различные аспекты ее существа разрабатываются Руссо относительно ее мужского партнера, его потребностей и желаний. (Сравнение с дубом и плю­щом в данном случае очень точно). Слово "Mutterlichkeit" (чувство материнства, материнский инстинкт) - которое во французском отсутствует как, впрочем, и в русском (прим. пер.) - впервые появляется в философско-педагогическом трактате немецкого поэта Жана Поля (1763-1825) "Левана":
"Если природа предназначает женственность для материн­ского инстинкта, то она и закладывает сама необходимое для этого развитие" (jean paul, 694).
Историко-философское отнесение женщины к периоду "зо­лотого века" становится эксплицитным и наполняется значением в антропологии полов в классицизме; особенно четко оно сформулировано, скажем, в стихотворении Шиллера "Wurde der Frauen" (Достоинство женщин). Муж­чине, который уходит "во враждебную жизнь" и "жадно" при этом "стремится вдаль", "машет вослед" женщина: "В материнском простом домишке / Остались они, стыдливые и добронравные, / Верные дочери благочестивой природы" (schiller 432, 219). Поскольку в женщинах заложена гар­моническая цельность, присущая первым временам, и эта цельность одновременно представляет собой цель истории, то женщинам вовсе не нужно проходить вместе с муж­чинами весь полный конфликтов исторический путь. В конкретном выражении это означало в 1800 году: та новая концепция поиска и становления, путей развития, в результате которого индивидуальность только и может раскрыться, не имеет отношения к женщинам. Их задачей будет "по-матерински" поддерживать мужчину на пути его становления. При этом в текстах Шиллера слышится (поч­ти) лишь регистр "преображения": ничто больше не указы­вает здесь на те меры подавления, которые гарантируют возможность "оставить" женщину в "золотом веке" - не потому ли, что они, в силу своей непреложности, пере­стали осознаваться как таковые?
Этим сиянием идеализирующего преображения можно, вероятно, объяснить и то, что женщины одобряли, даже с восторгом относились к сконструированному здесь для них образу. Нельзя, однако, забывать и то мощное насилие, ко­торое оказывали аргументы из области антропологии полов: женщина, которая выходит за рамки навязанного ей образа, в особенности интеллектуальная женщина, худо­жественная натура (la fille savante et bel esprit; 518) просто-напросто перестает быть женщиной, - кем она тогда долж­на была себя чувствовать и осознавать? Руссо не знает меры в очернении того, что противоречит созданному им обра­зу, и не только он; стоит задуматься над тем, как быстро понятие "природа", которое было противопоставлено "про­извольно установленным" человеком нормам и властным отношениям, в свою очередь может быть использовано нормативно и подавляюще.
Еще раз: о поляризация полов
В заключение мне кажется необходимым наметить некото­рые перспективы. Мы видели, каким образом конструкт Руссо, выступившего как рупор мощных исторических тен­денций, ограничил женщину в ее человеческих возмож­ностях. Поскольку отношение полов, независимо от аспекта господства/подчинения, понимается как взаимодополняю­щее, то не должен ли и мужчина при таком разделении способностей и характеристик терять в чем-то сущест­венном?
У Руссо, однако, мужчина не лишается тех качеств, которые отводятся женщине; "разделение" проявляется здесь скорее как остановка женщины на более низкой ступени в развитии способностей, в то время как мужчина добавляет к этим способностям новые (245). Страницы 5-ой книги, которые должны показать, что, с точки зрения взаимного дополнения, "общественное соотношение полов превосходно" (la relation sociale des sexes est admirable; 472), словно предвосхищают изображение идеального сотрудни­чества между шефом и секретаршей, в котором начальник не чувствует себя обделенным в той практической и чело­веческой компетенции, которой обладает подчиненная. И в установке по воспитанию Эмиля все меры - и воздержания от них - нацелены на то, чтобы гарантировать раскрытие всех сил и способностей, которыми он в конечном итоге, благодаря достигнутой автономии рассудка, свободно располагает; он задуман как идеал совершенного человека.
Между тем уже у Шиллера в некоторых местах инто­нация ностальгической жалобы указывает на проблемность такого разделения. То, что тепло, "нежность" и "красота" чувств, даже сама любовь полностью находятся в компе­тенции женщины, хотя и возвышает мужчину, однако все же причиняет ему боль. На долю мужчины приходится борьба, и для всевозможных видов этой борьбы он должен себя "закалять" - впервые это слово появляется у Шиллера и метафорически обозначает приобретение "психической и физической твердости".
Если мы теперь еще раз посмотрим на текст Руссо, то обнаружим, что уже у Эмиля есть задатки этого развития. Самодостаточность - принцип его взросления. У него нет семьи, нет друга; и это хорошо, что еще в 15 лет его сестра имеет для него такую же ценность, как его часы, а Натан как его собака (256), ведь - всегда один среди людей и рассчитывающий только на себя - он был до сих пор свободен и счастлив (244). Эмиль не должен быть связан какими-то отношениями с людьми (за исключением везде­сущего гувернера) до тех пор, пока он не встретит Софи. Тем самым оказывается запрограммированным "дефицит" в характере Эмиля: в нем старательно воспитывается "муж­ская некомпетентность в межличностных вопросах". Пока­зательно, что он, став отцом, обращается за советом и помощью к гувернеру, он, который должен был научиться, всегда и везде сам искать решения и пробовать действовать самостоятельно. Учитывая исключительную направлен­ность его детского внимания (опять же до 15 лет) на конкретные детали окружающего мира, становится понят­но, что его нес держи ваемая творческая энергия оказывается чисто технической, находящей решения для всех практи­ческих проблем. В итоге мы уже предчувствуем того изобретательного инженера-покорителя, который, не оста­навливаясь перед межличностными проблемами, возьмет вскоре техническое "освоение" мира в свои руки.
"Закаляться", не придавать значения связям между людьми и т.д. - не наше время впервые обнаружило, что с буржуазной поляризацией полов и в мужчине тоже подав­ляется и убивается живое, блокируется раскрытие того, что заложено в человеке. Трудная работа по освобождению от этих идеологом мужской и женской "природы" отвечает интересам и мужчин и женщин.
В оригинале:
Verena Ehrich-Haefeli: Zur Genese der burgerlichen Konzepte der Frau: der psychohistorische Stellenwert von Rousseaus Sophie. In: Freiburger literaturpsychologische Gesprache 12 (1993), S.89 -134. (Перевод Наталии Носовой).
Список литературы
BOVENSCHEN, Silvia: Die imaginierte Weiblichkeit. Exempla-rische Untersuchungen zu kulturgeschichtlichen und literarischen Prasentationsformen des Weiblichen. Frankfurt a.M. 1979.
CHODOROW, Nancy: Das Erbe der Mutter. Psychoanalyse und Soziologie der Geschlechter. Miinchen. 1994. [The Reproduction of Mothering. Psychoanalysis and the Sociology of Gender. 1978.]
DIDEROT, Denis: Sur les femmes [1772]. In: (Euvres completes. Bd. 10. o.O. 1971. S. 31-53.
DUDEN, Barbara: Das schone Eigentum. Zur Herausbildung des burgerlichen Frauenbildes an der Wende vom 18. zum 19. Jahrhundert. In: Kursbuch 47 (1977). S. 125-142.
ELIAS, Norbert: Uber den ProzeB der Zivilisation. Soziogene-tische und psychogenetische Untersuchungen. Frankfurt a.M. 1978.
FICHTE, Johann Gottlieb: Das Naturrecht [1796]. Zitiert nach:
Sammtliche Werke. Bd. 1. Berlin. 1845.
FREUD, Sigmund: Zur Einfuhrung des NarziBmus [1914]. In:
Studienausgabe Bd. III. Frankfurt a.M. 1975. S. 37-68.
FREUD, Sigmund: Das Tabu der Virginitat [1918]. In: Studien­ausgabe Bd. V. Frankfurt a.M. 1972.
FREUD, Sigmund: Neue Folge der Vorlesungen zur Einfuhrung in die Psychoanalyse [1933]. In: Studienausgabe Bd. I. Frankfurt
a.M. 1972.
GARBE, Christine: Die 'weibliche' List im 'mannlichen' Text. Jean-Jacques Rousseau in der feministischen Kritik. Stuttgart. 1992.
GOETHE, Johann Wolfgang von: Torquato Tasso [1790].
HAUSEN, Karin: Die Polarisierung der 'Geschlechtscharaktere' -Eine Spiegelung der Dissoziation von Erwerbs- und Familien-leben. In: Sozialgeschichte der Familie in der Neuzeit Europas. Hrsg. von Wemer Conze. Stuttgart. 1967. S. 363-393.
haydn, Joseph: Die Schopfung [1798]. Die Jahreszeiten. Stutt­gart. 1982.
Верена Эрих-Хэфели
HOFMANNSTHAL, Hugo VON: Buch der Freunde [1922]. Wies­baden. 1949.
HONEGGER, Claudia: Die Ordnung der Geschlechter. Die Wis-senschaften vom Menschen und das Weib 1750-1850. Frankfurt a.M./New York. 1991.
HUMBOLDT, Wilhelm VON : Uber die mannliche und weibliche Form [1795]. In: Werke in funfBanden. Bd. 1. Darmstadt. 1980. S. 196-336.
JEAN PAUL [Johann Paul Friedrich Richter]: Levana [1806]. In: Werke in zwolfBanden. Bd. 10. MUnchen. 1975.
KANT, Immanuel: Beobachtungen Uber das Gefuhl des Schonen und Erhabenen [1764]. In: Werke. Akademie-Textausgabe. Bd. 2. Berlin. 1968.
LA ROCHE, Sophie: Rosaliens Briefe an ihre Freundin Mariane von St.** [1782/82].o.O. 1791.
LESSING, Gottfried Ephraim: Emilia Galotti [1772]. In: Werke. Bd. 2. MUnchen. 1971.
LESSING, Gottfried Ephraim: Nathan der Weise [1779]. In: Werke. Bd. 2. MUnchen. 1971.
LESSING, Gottfried Ephraim: Miss Sara Sampson [1755].
MURARO, Luisa: Die symbolische Ordnung der Mutter. Frank­furt/New York. 1993. [L'ordine simbolico della madre. Rom. 1991.]
OLIVIER, Christiane: Jokastes Kinder. Psyche der Frau im Schat-| ten der Mutter. DUsseldorf. 1984. [Les enfants de Jocaste. Paris. 1980]
ROUSSEAU, Jean Jacques: Emile ou de 1'education [1762]. Paris. 1964.
ROUSSEAU, Jean Jacques: Du contrat social ou Principes du droit politique [1762]. Paris. 1962.
ROUSSEAU, Jean Jacques: Julie ou la Nouvelle Heloi'se [1761]. Paris. 1960.
ROUSSEAU, Jean Jacques: Les confessions [1782; 1788]. Paris. 1947.
SAILER, Sebastian: Die Schopfung [1743]. Stuttgart. 1969.
SCHILLER, Friedrich: Uber Anmut und WUrde [1793]. In: Samt-liche Werke. Bd. 3. MUnchen. 1973.
SCHILLER, Friedrich: Die WUrde der Frauen [1796]. In: Samt-liche Werke. Bd. 1. MUnchen. 1973.
SCHILLER, Friedrich: Das Lied von der Glocke [1800]. In: Samt-liche Werke. Bd. 1. MUnchen. 1973.
STE1NBRUGGE, Lieselotte: Die Aufteilung des Menschen. Zur anthropologischen Bestimmung der Frau in Diderots Ency-clopedie. In: Frauen in der Geschichte IV: "Wissen heiBt leben..." Beitrage zur Bildungsgeschichte von Frauen im 18. und 19. Jahrhundert. Hrsg. von Use Brehmer. DUsseldorf. 1983. S. 51-65.
STE1NBRUGGE, Lieselotte: Das moralische Geschlecht. Theorien und literarische EntwUrfe Uber die Natur der Frau in der franzOsischen Aufklarung. Weinheim, Basel. 1987.
SWIETEN, Gottfried van: vgl. HAYDN. WE1GEL, Sigrid: Topographic der Geschlechter. Reinbek. 1990.
Ина Шаберт
Гендер как категория новой истории литературы
1. Проблематика традиционного написания истории литературы
Любая историография в значительной степени определяет­ся взглядами самого пишущего, а также формами пред­ставления, которые находятся в его распоряжении. При этом на образ видения историографа накладывают отпеча­ток не столько личные, сколько типичные для его времени или определенной группы людей схемы восприятия. Спо­соб представления исторических событий особенно зависит также от надиндивидуальных норм научных дискурсов. Работы по теории историографии неопровержимо доказали это и тем самым сделали очевидным тот факт, что "история", которая является лишь одной из версий исто­рии, нуждается в последовательном пересмотре.
Все что касается и истории литературы. Знакомые кар­тины литературного прошлого с их делением на эпохи, иерархией произведений, направлениями и контекстуаль­ными образцами должны постоянно подвергаться крити­ческой перепроверке и обновлению. В противном случае они не будут соответствовать актуальному уровню знаний в литературоведении. Перед такой альтернативой стоят в настоящее время Gender Studies, с позиций которых традиционные труды по истории литературы можно лишь "тактично игнорировать" или же, как настаивает Джудит Феттерлей (FETTERLEY 1978), включить их в программу "сопротивительного чтения".
В большинстве своем труды по истории литературы соз­давались в те времена, когда значение различения полов в литературной жизни и в литературоведении еще не было осознано в достаточной мере. В истории литературы, как и в других историографических дисциплинах, игнорирова­ние действенности категорий гендера привело к тому, что "мужское" - мужские нормы поэтики, мужские способы письма, созданные мужчинами мужские и женские образы, - приравнивалось к "общечеловеческому", в то время как характерное женское присутствие просто не замечалось. Исключение критерия различения полов из научных работ не приводит, как предполагалось и все еще предполагается, к нейтральным в половом отношении результатам. Скорее авторы таких работ, как правило, проецируют, не рефлек­тируя, общепринятые поло-ролевые стереотипы на объект их исследования,
Таким культуральным стереотипом в литературе являет­ся определение пишущего субъекта как "мужского", в то время как позиция описываемого объекта коннотируется с "женским". Этот стереотип, с одной стороны, постоянно давал привилегии авторам-мужчинам, облегчал их лите­ратурную деятельность и способствовал изданию их про­изведений. С другой стороны, он с тем же постоянством затруднял литературную деятельность женщин. Этот же стереотип во многом определял и восприятие историче­ского процесса написания и прочтения произведений. Если письмо, особенно художественное письмо, является муж­ским, то история литературы должна быть историей авторов-мужчин. Пишущих женщин, соответственно, - как показывает беглый просмотр практически любой истории литертуры, - легко игнорируют или отводят им место на заднем плане. При этом часто бросаются в глаза прене­брежение и предубеждение к литературной деятельности
женщин, а также стремление оценивать их письмо от­носительно мужских литературных достижений.
2. Историчность понятия пола
Определение мужчины и женщины, различий между женственностью и мужественностью, меняется с течением времени. Разнообразные представления существуют одно­временно, приобретая большую или меньшую значимость;
их комбинируют, соотносят друг с другом, чтобы через различия между полами дать характеристики человека вообще. Осознание факта этих исторических изменений произошло не так давно. Долгое время мы полагались на то, что значения слов в этой области остаются неизмен­ными. [...]
Также и феминистская критика патриархата слишком некритично переносила свое представление об антагонизме полов на прошлые столетия. Так, шекспировские героини, переодевавшиеся в мужское платье, понимались ею как про­явление эмансипации, а в Елизавете I исследовательницы видели лишь аргумент для самооправдания мужчин (жен­щину-алиби).' При этом упускалась из виду та специфи­ческая власть, которой могла обладать в патриархальном обществе жена влиятельного мужчины или незамужняя/ овдовевшая аристократка. Точно так же эссенциалистские и психоаналитические женские исследования абсолютизиро­вали свои представления о женской идентичности. Ана­хроническое чтение текстов прошлых эпох привело, как было осознано в рамках постепенно развивавшегося исто­рического феминизма, к недооценке женской литературы раннего Нового времени. Причиной этого было несоответствие этой литературы нормам женственности женщц^-литературоведов второй половины двадцатого век-а. [...] J
Различение по признаку пола не задано и не закреплено природой; оно осуществляется человеком. Оно является культурным конструктом и изменяется вместе с культурой. Этот конструкт - как показывают современ ные исследо­вания - включен в исторический процесс развития мен­талитета и общества. В его создании в каждом отдельном случае может играть значительную роль литература данной эпохи. Таким образом, история литературы 0'бнаруживает двойную связь с исторической динамикой понятия пола. С одной стороны, литература в своих концептах человека документирует меняющиеся представления о мужском и женском, а авторы - мужчины и женщины — идентифи­цируют себя с определенными специфически рлужскими или женскими нормами письма и пытаются соответст­вовать обусловленным временем нормам восприятия полов предполагаемого читателя и читательницы. С другой сто­роны, литературные произведения активно содействовали изменению представлений о характере полов: достаточно вспомнить о влиянии таких текстов как "К-парисса" Са­мюэля Ричардсона, "Эмиль" и "Новая Элоиза" .Жан-Жака Руссо, "Люцинда" Фридриха Шлегеля, или "Орландо" Вир-джинии Вульф.
Samuel Richardson (англ. писатель, 1689-1761). Clarissa Harlowe. глав­ная героиня его одноименного произведения (174S) стала прото­типом преследуемой невинности. О Жан-Жаке Руссо crvi. текст В. Эрих-Хэфели в данном сборнике. Friedrich von Schlegesi (нем. эстетик и поэт, 1772-1829). Lucinde (I799) вместе с ее возлюбленным Юлиусом воплощает представление о жизни, которое было харак­терно для эпохи раннего романтизма и заключается ез том, что поэ­зия, любовь и жизнь едины. Орландо является фантастическим образом англ. писательницы Вирджинии Вульф ( Virginia Woolf, 1882-1941), который в течение своего 350-летнего тмриб ывання на земле стареет только на 20 лет и неоднократно меняет свой п°л (прим. изд.)
Исследования по истории литературы должны учитывать наличие этих двух тенденций: из­менение литературы под влиянием новых конц ептов различения полов и изменение самих этих концептов под влия­нием новых литературных моделей женского и мужского.
3. Пол с точки зрения истории ментальности
3.1. Телеологический концепт мужественности раннего Нового времени
Представления о различении полов и связанные с ними нормы поведения, , выражаются чаще всего в форме разъ­яснении особых качеств и обязанностей, преимуществ и ограничений, свойственных женскому полу. Сущность же, природа и предназначение мужчины лишь изредка оказы­ваются сужены рамками специфики пола. Эта двойст­венность в подходе лежит и сегодня в основе современных трудов по истории литературы, когда общее описание литературы содержит особую главу о "женской литературе".
Вплоть до XVII века такое мышление узаконивалось антропологической гипотезой, которая своим авторитетом была обязана Аристотелю: мужчина есть мера человека (MACLEAN). Стадии развития человека ведут от ребенка к юноше и женщине, а затем к взрослому мужчине, полно­стью развившему свои способности. Следовательно, жен­щина является существом, которое определяется через недо­статок мужественности. Специфически женских биоло­гических, физиологических или психологических атри­бутов не существует, все особенности "слабого" пола явля­ются скорее проявлением дефицита того, что свойственно "сильному" полу. Женские половые органы объясняются и изображаются как менее развитые, интровертированные варианты мужских органов; характер женского пола является следствием недостаточности и низкокачественно-сти ее телесных соков. "Темпераменту" женщины не хватает теплоты, которая означает полную жизненную силу. •Женская кротость есть недостаток мужской смелости, женская приспособляемость и миролюбие есть недостаток мужской способности к утверждению своих позиций. Ввиду ориентации этого концепта полов исключительно на мужчину как на полноценного человека, исследователи называют его моделью одного пола (one-sex-modell, LAQUEUR) или концепцией телеологической мужест­венности (GREENBLATT).
Очевидно, что провозглашение женщины неполноцен' ным человеком позволяет оправдать ее дискриминацию и женоненавистничество. Особенно религиозная литература и сатира на женщин периода Средневековья и раннего Нового времени изображают подчиненную позицию жен­щины в обществе и браке как следствие ее неполноценности и этим обосновывают свое презрение к женскому телу (несмотря на его значение для продолжения человеческого рода) и к женскому слову как к бессодержательной бол­товне.
Все же телеологическое восприятие женщины, ориенти­рованное на мужчину, допускает для нее один - хотя и исключительный - положительный концепт женствен­ности. Так как нет прочной границы между мужским и женским, а женское развитие имеет в идеале мужской образ существования, не исключена возможность, что осо­бые женщины, женщины в чрезвычайно благоприятных условиях или женщины в необычных ситуациях могут достигнуть уровня мужчин и стать "человеком".
Так, феминизм эпохи Возрождения культивирует идеал "героической" женщины, женщины-"вираго", сильной телом и духом, отличающейся стойкостью, способностью защищаться, смелостью и уверенностью в своих интел­лектуальных способностях. То, что идеал может стать дейст­вительностью, доказывали, прежде всего, амазонки, кото­рыми восхищалась литература того времени (SCHLEINER, SHEPHERD, DUGAW), а также женские фигуры из Ветхого Завета, имевшие успех в политике и в ведении войн. Такие женщины, как королева Англии Елизавета I и голландская ученая Анна Мария ван Шурман, доказывают, что подоб­ные возможности существовали и в период раннего Нового времени.
Модель одного пола является ступенчатой моделью, в рамках которой женщины могут подняться до мужествен­ности, а юноши являются "женственными" и в отдельных случаях могут остаться "женственными" или стать тако­выми в старости. Вследствие этого модель одного пола подразумевает разграничивающий, способствующий фор­мированию половой идентичности дуализм мужского/ женского полов не изначально, а лишь там, где более низкая по рангу позиция женщины в порядке бытия аб­солютизируется как воля божья или как неизбежное наказание женщин, являющихся дочерьми Евы. Таким об­разом, тексты этого времени предвосхищают сомнения деконструктивизма и деконструктивистского феминизма в существовании однозначной, определяемой полом иден­тичности личности (BELSEY, GREENBLATT).
3.2. Рационализм: интеллектуальное равенство полов.
Теория познания Декарта, хотя и не ориентированная фе­министски сама по себе, послужила, однако, импульсом для движения за эмансипацию женщин.4 Дуалистическая гипотеза Декарта о радикальном разделении сфер материи и духа дала возможность выделить категорию пола из области чистого мышления и отнести ее к области фи­зического существования и социальной роли (женщины). В то же время религиозно обоснованный постулат прямого духовного доступа к очевидным основополагающим исти­нам привела к тому, что возросло значение самостоятельного мышления по отношению к знаниям, передающимся! из поколения в поколение.
Франсуа Пулен де ла Бар в своем программном труде "О равенстве полов" (DE LA BARRE) обнаруживает феминист­ский потенциал картезианской философии. Это сочинение с его тезисом "Разум не имеет пола" (L'esprit n'a point de sexe) быстро и на продолжительное время распространилось во Франции и Англии. На основе убеждения, что не существует специфических ограничений женского ума по признаку пола и что разум женщин имеет преимущество, так как он не подвергался деформирующему влиянию традиционного школьного и университетского образова­ния, происходит солидаризация феминистски настроенных мужчин и женщин, уверенных в развитости их самосоз­нания. Возможности образования и обучения для девочек, научные академии для женщин, свободное пространство для не подчиненной определенным целям духовной деятельности женщины за рамками ее биологического наз­начения и ее общественных обязанностей - вот требования, которые формулировались и уточнялись в целом ряде сочинений того времени (SCHABERT).
Вплоть до времени Антипросвещения5 принцип эгали-тарности эпохи Просвещения отстаивался образованными и пишущими женщинами как узаконивающий их сущест­вование: в контексте дискуссий о правах человека конца XVIII столетия в таких сочинениях, как "Реабилитация прав женщины" Мэри Воллстоункрафт (1792) и "О гражданском исправлении женщин" Теодора Готтлиба фон Гиппеля (1792), этот принцип был расширен в демократическом смысле и распространен также на общественную идентич­ность женщины.6 Оба сочинения, если и получили резо-
Этот термин принят в немецкой культурологии для обозначения периода, являющегося реакций на эпоху Просвещения и отри -дающего его идеалы, (прим. изд.)
Mary WOLLSTONECRAFT (1759-1797), зам. Mary Godwin, англ. писа­тельница ирландского происхождения, одна из первых в Великонанс, то, скорее, отрицательный; лишь в конце XIX века их идеи были включены в концепции женского движения (HONEGGER).
3.3. Поляризация характеров полов в XVIII -XIX веках
Требования равноправия со стороны феминистов - мужчин и женщин - в более поздний период XVIII века встречались с возрастающим отрицанием. "Эти тщеславные имитации (другого) пола являются вершиной безрассудства" (Ces vaines imitations de sexe sont le comble de la deraison), пропо­ведует "Новая Элоиза" Жан-Жака Руссо (ROUSSEAU, 83). Природа женщины - используя выражение Вирджинии Вульф - полностью изменилась вскоре после 1750 года (WOOLF). Она (женщина) стала существом, которое опре­деляется признаками, диаметрально противоположными мужскому. "Слабый пол" превратился в "противополож­ный пол". Проанализированный Мишелем Фуко переход от познавательного процесса эпохи Возрождения, основан­ного на выявлении корреспонденции, к логике эпохи Просвещения, оперирующей взаимоисключающими кате­гориями противоположности, приводит к противопо­ставлению мужчины и женщины в бинарной оппозиции (FOUCAULT 1973). Различия между анатомией и физио­логией мужского и женского тела, а также между мужской и женской ментальностью, казавшиеся раньше незначи­тельными, теперь становятся принципиальными. Женщи­ны устроены иначе, они мыслят, чувствуют, действуют, пишут (если вообще пишут) иначе, они любят и испыты­вают желание (если вообще испытывают его) иначе, чем мужчины. Из абсолютизированных женских недостатков, упоминаемых в модели одного пола, из потерявших силу сентиментальных добродетелей и ставших общественно необходимыми функций "дополнения" (см. главу 2.3) составляется каталог женских отличительных черт. Ест­ественность (против культуры) и нравственное чувство (против мужского интеллекта) являются центральными пунктами такого каталога. Однако в отдельных случаях новому образу женщины может быть дана довольно поло­жительная оценка: учение Руссо о естественной, еще не извращенной нравственности женщины в контексте его критики цивилизации имеет историческое значение, как утверждает Лизелотте Штейнбрюгге в противопо­ложность упрощенному феминистическому восприятию (STEINBRUGGE). И все же чаще вместо похвалы женщине слышится осуждение ее неполноценности, второстепен-ности (Фихте) и отсталости (Дарвин).
Вплоть до XX века наиболее эффективным оказалось соединение нравственных и психологических качеств, при­писываемых женщине, и ее особой антропологии. Согласно аргументации, якобы подкрепленной с медицинской и ест­ественно-научной точки зрения, на самом же деле имею­щей в высшей степени сомнительный характер, признаки и функции женского тела - маленький мозг, легко раз­дражаемые нервы, матка - объявляются основой женского инобытия и неполноценности, а биология женщины провозглашается ее судьбой. Как раз тогда, когда истори­ческая переменчивость представлений о полах проявляется особенно ярко, для создания новых конструктов исполь­зуется антропологическая константа: "Мужчина и женщина - изначальный дуализм во вселенной" (HONEGGER).
Не требует, однако, доказательств то, что противо­положное этому представление о диаметральных различиях между характерами двух полов остается в силе, начиная со времени после эпохи Просвещения и до сегодняшнего дня. Используя результаты новых научных исследований и псевдонаучные выводы, поляризация мужского и женского продолжает опираться на биологические данные (FALJSTO-STERLING).
В системе представлений, определяемой контрастом между мужчиной и женщиной, который совпадает с контрастом между разумом и чувством, духом и телом, культурой и природой, гуманитарные науки идентифи­цировали себя с "мужской" стороной. Например, в трудах по истории литературы различение полов не играло почти никакой роли вплоть до 1980-х годов. "Мужчина но­вейшего времени, кажется, окончательно воспринимается как "современный человек вообще", - считает Хонеггер (HONEGGER, 6). [...] Другая, ранее оставленная без вни­мания "женская" сторона, оказалась в центре изучения благодаря психологическим исследованиям женственности (CHODOROW 1978, GILLIGAN) с их моделью женской иден­тичности, женской этики и женского мышления. При этом психоанализ, начиная с Фрейда, Эриксона и до Лакана,8 который, по мнению женщин-психологов, осно­вывался на мужском опыте и мужских интересах, был под­вергнут радикальной переоценке (M1TCHELL, CHODOROW
3.4. Различение полов в XX веке
В области политики, права, образования и в трудовой жиз­ни широко утвердилось - по крайней мере, теоретически -демократически-эгалитарное отношение к полу, которое до 1800 года выдвигалось феминистами в дебатах о правах человека, в XIX веке сознательно поддерживалось утилитаризм: философское учение, считающее пользу основой нравственности и критерием человеческих поступков, (прим. изд.).
Sigmund Freud (1856-1939), австр. врач и психолог, основатель тео­ретического и практического психоанализа. Erik Erikson (*1902), нем.-америк. психолог, ученик 3. Фрейда, ведущий теоретик в об­ласти психологии молодежи. Jacques Lacan (1901-1981), психоана­литик, представитель французского постструктурализма, (прим. изд.).
С раннего Нового времени, однако, обнаруживаются и явные симптомы пресыщения той нормой личности, кото­рая связывала оба пола односторонне, способом, ставшим уже неплодотворным. Во многих отношениях граница между мужским и женским смягчается, если не стирается вовсе. Медицинские исследователи предложили рассматри­вать человека в спектре важных в половом отношении признаков, где "мужчину" отделяют от "женщины" пят­надцать промежуточных ступеней, названия которым часто трудно найти в наших языках (KAPLAN/ROGERS). Благо­даря снятию табу с гомоэротики и гомосексуальности ока­зались под вопросом стереотипы контрастного сексуального поведения разных полов. С конца XIX века в общественном отношении становится модным "нарушение границ" при помощи ролей денди (dandy) и новой женщины (New-Woman) (FELDMAN).9 Культура модернизма ориентируется на идеал андрогинного как в смысле проблематичной андрогинии, при которой человек претендует на включение в свой пол признаков другого пола (HESSE, 1984 и 1991), так и в смысле творческой открытости и динамической ссылки на тот опыт противоположного пола, который невозможно полностью ассимилировать. (М01 13-16). [...]
Постмодернизм включает различение полов в общий тезис постструктуралистов, что бинарные оппозиционные пары, которые задают контуры системы представлений.
Имидж денди основывается на противопоставлении себя массе и буржуазной повседневности. Свое презрение к нормам толпы и подчеркнуто утонченный образ жизни дэнди выражает, прежде всего, при помощи элегантной, экстравагантной манеры одеваться (эстетика, нонконформизм, нарцистическии культ Я, элитарное соз­нание). New Woman: "новая женщина" - противница сексуальной морали 19-ого века, борец за предоставление женщинам избира­тельного права и за независимое самоопределение в жизни, (прим. изд.).
человека и его языка, создают порядок, референциальное отношение которого к действительности является более чем сомнительным. Поскольку таким образом теоретически отменяется объективная действенность категорий пола в теоретическом плане, освобождается взгляд на действи­тельно другие конструкты пола в историческом прошлом; результаты исследований в области истории ментальности подтверждают и углубляют деконструктивистское отрица­ние общезначимости и вневременности дуализма мужского и женского. Это особенно касается работ по истории медицины и сексуальности XVIII века (см. FOUCAULT 1979, JORDANOVA, LAQUEUR). Изображая происходившие в то время принципиальные изменения в восприятии и репре­зентации женского тела, они опровергают утверждение, что различение полов возникает в процессе присоединения "вторичной" характеристики пола (гендера) как культурного конструкта к "первичным", неизменным параметрам мар­кированного по признакам пола тела. Скорее напротив, гендер, определяемый сознанием, накладывает "отпечаток на тело", как это образно отражено в немецком переводе книги Лакера "Making Sex": "Auf den Leib geschrieben" (LAQUER). В силу этого категориальное различение гендера и пола теряет смысл, ведь оба имеют характер конструкта: Gender Trouble.
4. Различение полов и социальная история
Во избежание одностороннего, социально-экономического характера толкования пола, в третьей главе был дан обзор истории развития ментальности в этой области. Все же нет сомнения в том, что выдвигаемые, например, экономикой или демографической политикой общественные требования и задачи, затрагивающие интересы того или иного класса или нации, имеет большое значение для толкования раз­личий между полами и его изменения в процессе истории. В рамках исторических формаций изменяется "природа" женщины, смещаются черты характера полов. Процессы изменения общества и идеологии, находящиеся в тесной причинной связи, способствуют процессу переконструиро­вания полов. Такое взаимодействие проявляется, например, в трудах о воспитании девочек, в большом количестве выходивших в свет в XVIII и XIX веках. Программы вос­питания и нормы женственности в таких трудах обосно­вывались с точки зрения религии, морали, психологии и биологии; вместе с тем, однако, они явно ориентировались на экономические требования, выдвигаемые данной эпохой для определенного сословия.
4.1. Социально-исторические толкования дуалистической модели полов
Начало социальной истории полов положила Карин Хаузен в программной работе "Поляризация характеров полов -Отражение диссоциации трудовой деятельности и семейной жизни" (HAUSEN). Острый дуализм характеров мужского и женского полов, как доказывает Хаузен, был "изобретен" в последней трети XVIII века, чтобы иметь возможность объективно обосновать вытеснение женщины из области трудовой деятельности в задуманную как контраст сферу частной семейной жизни с помощью аргументов о соответ­ствующих женскому существу наклонностях и этическом предназначении женщины. Будучи провозглашенной на­дежной хранительницей той добродетели самоотречения, от которой мужчина, ввиду конкурентной борьбы, вызванной условиями капитализма, должен был отказаться, женщина берет на себя психологически важную компенсационную роль. Классово-экономическая обусловленность поляризиру-ющей модели полов проявляется, по мнению Хаузен, прежде всего в том, что это противопоставление имело силу только для буржуазного сословия, или, может быть, также для некоторой части промышленных рабочих и не распространялось на - еще не знающие разделение труда -крестьянские семьи и домашнюю прислугу.
Общественные ограничения характера женского пола приводят в конце XVIII века в плане истории развития идей к резкому взаимному противодействию революци­онной идеологии свободы человека и буржуазной идео­логии несвободы женщины. В социально-психологическом плане это противоречие можно рассматривать как компен­сационное построение: принципиальная неуверенность в будущем перед лицом угрозы нарушения сословного по­рядка в эпоху французской и индустриальной революций смягчается тем более догматичным требованием сохране­ния строгой иерархии полов (HAUSEN, 371). Уте Фреверт (FREVERT) пришла к выводу, что неустойчивое в экономи­ческом отношении положение мужчины, стремящегося возвыситься за счет духовной деятельности, оказывало дополнительное влияние на лишение женщины ее интел­лектуальной самостоятельности. У тех авторов (например Кант, Фихте или Гегель), которые стремились к таким бур­жуазным ценностям, как безопасность и признание, анта­гонистическая версия различения полов характеризуется мизогенной направленностью, тогда как авторы, ориенти­рующиеся, скорее, на аристократические нормы (например Фридрих Шлегель и Адам Мюллер), которым желание сделать карьеру и конкурентное мышление были чужды, могли себе позволить андрогинный идеал, снимающий эти противоречия.
Английский и американский опыт подтверждают связь между раздвоением мира в экономическом отношении и раздвоением человечества в отношении полов (СОТТ). В Англии времен французской революции и наполеоновских войн, когда распространяется сильное недовольство идеями Просвещения, все более жесткая доктрина разделенных сфер (divided spheres) приобретает, наряду с моральным, и на­циональный пафос. Положительное значение .женщины как "нравственного пола" здесь выражено особенно ярко (ARM­STRONG). В викторианскую эпоху ее авторитетное влияние на общественную жизнь становится все сильнее. Сара Стикней Эллис в своем сочинении "Женщины Англии", которое в течение двух лет после первой публикации пере­издавалось 16 раз, пишет: "Современное положение наших государственных дел показывает, что активное влияние женщин против растущего зла в обществе требуется более, чем когда-либо." (ELLIS 1986, с. 1639). Таким образом - это подчеркивают новейшие исследования (V1CKERY) - исполь­зуемое понятие разделенных сфер как норма описания исторической реальности становится неубедительным, тем более, что сами викторианские женщины умели ловко использовать в своих политических призывах аргумент их личностного, участливого восприятия по отношению к каждому отдельному случаю. [...]
4.2. Об общественной обусловленности ранних гендерных конструктов
Написание социальной истории различения полов, анали­зирующей связи между полом и обществом в ходе истории и учитывающей национальные различия, на которую мог­ли бы опираться авторы трудов по истории литературы, является насущной задачей.
В имевшем большой успех сочинении "Нормы совре­менной системы женского воспитания", которое пропаган­дирует модель двух полов как проявление божественного установления и вневременную реальность, Ханна Мор уже в 1799-ом году, говоря о "героически-мужском" концепте женственности, к которому она относилась с враждебостью и объявила фикцией, приводит в качестве аргумента эко­номические причины его возникновения. Этот концепт, считает Мор, вызван к жизни недостаточным количеством женщин-меценаток, готовых финансировать или хотя бы кормить горячим обедом художников; аристократки эпохи Возрождения добились от поэтов создания образа великой женщины, играя на их материальной зависимости (MORE 1834, 196 и ел.). На этом же уровне аргументации можно было бы возразить, что недостаток престолонаследников мужского пола в Англии XVI века имел следствием пре­красное воспитание молодых женщин-дворянок, которое приближало их к героическому идеалу, так что хвала поэтов вполне имела свои основания (WARNICKE). "Муж­ские" обязанности, выполнение которых брали на себя женщины во время Гражданской войны в XVII веке, - на­пример, управление имениями, руководство ремесленными предприятиями, военный шпионаж, - еще раз подтверж­дали героический образ женщины, и именно в тот момент, когда его философские и медицинско-теоретические осно­вы подвергались пересмотру (NADELHAFT, EZELL).
Было дано также соцально-историческое объяснение про­межуточной фазы "интеллектуалистской" эгалитарной философии. После переворотов, связанных со следующими друг за другом гражданской войной. Реставрацией и Вели­кой Революцией, в конце столетия появляется большое число женщин - дворянок и мещанок - вне социальной сети патриархальной семьи, которые были вынуждены тре­бовать права на образование и возможности зарабатывать умственным трудом (SMITH). В числе прочего некоторые романы и наброски Даниеля Дефо подтверждают предпо­ложение о существовании такой связи между экономичес­кими трудностями и картезианским феминизмом. Группировки образованных женщин-англичанок - особенно группа "Синие чулки" - являются в тоже время общест­вами материальной взаимопомощи (BODEK). В противо­положность этим тенденциям во французских салонах времен Абсолютизма картезианское женское самосознание сливалось с образом придворной женщины, результатом чего являлась элегантная инсценировка ориентированной на мужчин, галантно-"другой" женственности (LOUGEE). Работа, которая, вслед за исследованиями Верены фон дер Гейден-Ринш (HEYDEN-RYNSCH), сравнила бы салонную культуру XVIII века разных европейских стран, несомненно могла бы представить те важные структуры, в которых обнаруживается взаимодействие социальной динамики и концепций различения полов.
В оригинале
Ina Schabert: Gender als Kategorie einer neuen Literaturge-schichtsschreibung. In: Genus. Zur Geschlechterdifferenz in den Kulturwissenschaften. Hg. von Hadumod BuBmann und Renate Hot Stuttgart 1995. S. 163-204. Пер. Элины Майер.
Насмешливое прозвище, применяемое по отношению к ученым женщинам и женщинам-писательницам, выставляющим свою уче­ность напоказ. Выражение это возникло в Англии в середине 18-ого века и первоначально относилось к кружкам мужчин и дам, которые ставили себе целью замену карточной игры на беседу о научных и художественных вопросах. Душой таких кружков был натуралист Штиллинфлит (Stillingfleet), который неизменно являлся в синих чулках. В 20-х годах 19-ого века это название получило распространение и в Германии, (прим. изд.).
Список литературы
ARMSTRONG, Nancy: Desire and Domestic Fiction. A Political History of the Novel. New York. 1987.
BARRE, Francois Poullain de la: De L'egalite des deux Sexes [1673]. o.O. 1984.
BELSEY, Catherine: The Subject of Tragedy. Identity and Dif­ference in Renaissance Drama. London. 1985.
BODEK, Evelyn G.: Salonieres and Bluestockings. Educated Ob-solescence and Germinating Feminism. In: Feminist Studies 3 (1976). P. 185-199.
BORALEVI, Lea C.: Utilitarianism and Feminism. In: Women in Western Political Philosophy. Ed. by Ellen Kennedy. Brighton. 1987. P. 159-178.
BORDO, Susan: The Cartesian Masculinization of Thought. In:
Signs 11 (1988). Р. 439-456.
BUTLER, Judith: Gender Trouble. Feminism and the Subversion of Identity. London. 1990.
CHODOROW, Nancy J.: Feminism and Psychoanalytic Theory. New Haven. 1989.
CHODOROW, Nancy J.: The Representation of Mothering. Psy-choanalysis and the Sociology of Gender. Berkeley. 1978.
COTT, Nancy F.: The Bonds of Womanhood. "Woman's Sphere" in New England, 1780-1835. New Haven. 1977.
DUGAW, Diane: Warrior Women and Popular Balladry 1650-1850. Cambridge. 1989.
ELLIS, Sarah Stickney: The Women of England. Their Social and Domestic Habits [1839]. In: The Norton Anthology of English Literature. Bd. 2. New York. 1986.
EZELL, Margaret J. M.: The Patriarch's Wife. Literary Evidence and the History of the Family. Chapel Hill. 1987.
FAUSTO-STERLING, Anne: Myths of Gender. Biological Theo­ries about Women and Men. New York. 1985.
FELDMAN, Jessica R.: Gender on the Divide. The Dandy in Mo­dernist Literature. Ithaca. 1993.
FOUCAULT, Michel: Archaologie des Wissens. Frankfurt a.M.;
1973. [L'archeologie du savoir. Paris. 1969.]
FOUCAULT, Michel: Sexualitat und Wahrheit. Bd. 1: Der Wille zum Wissen. Frankfurt a.M 1979. [Histoire de la sexualite. Bd. 1:
La volonte de savoir. Paris. 1978.]
FREVERT, Lite: Burgerliche Meisterdemker und das Geschlech-terverhaltnis. Konzepte, Erfahrungen, Visionen an der Wende vom 18. zum 19. Jahrhundert. In: Burger und Burgerinnen. Geschlech-terverhaltnisse im 19. Jahrhundert. Hrsg. von U. Frevert. Gottingen. 1988. S. 17-48.
GILLIGAN, Carol: In a Different Voice. Cambridge, Mass. 1982.
GREENBLATT, Stephen J.: Fiction and Friction. In: Shakespea-rean Negotiations. Ed. by S. Greenblatt. Oxford. 1990. P. 66-93.
HAUSEN, Karin: Die Polarisierung der "Geschlechtscharaktere" -Eine Spiegelung der Dissoziation von Erwerbs- und Fami-lienleben. In: Sozialgeschichte der Familie in derNeuzeit Europas. Hrsg. von W. Conze. Stuttgart. 1976. S. 363-393.
HESSE, Eva: Die Schwestem in Apoll. Ein eigener Raum. In: Der Aufstand der Musen. Hrsg. von E. Hesse. Passau. 1984. S. 97-135.
HESSE, Eva: Zur Grammatik der Geschlechter. In: Die Achse Avantgarde-Faschismus. Hrsg. von E. Hesse. Zurich [1991]. S. 141-210.
HEYDEN-RYNSCH, Verena von der: Europaische Salons. Hohe-punkte einer versunkenen weiblichen Kultur. Munchen. 1992.
HIPPEL, Theodor Gottlieb von: Uber die btlrgerliche Verbes-serung der Weiber [1792]. Frankfurt a.M. 1977.
HONEGGER, Claudia: Die Ordnung der Geschlechter. Die Wis-senschaft vom Menschen und das Weib, 1750-1850. Frankfurt a.M. 1991.
JORDANOVA, Ludmilla: Sexual Visions. Images of Gender in Science and Medicine between the Eighteenth and Twentieth Centuries. New York. 1989.
KAPLAN, Gisela T. Lesley J. Rogers: The Definition of Male and Female. Biological Reductionism and the Sanctions of Nor­mality. In: Sneja Gunew: Feminist Knowledge. London. 1990. P. 205-228.
LAQUEUR, Thomas: Making Sex. Body and Gender from the Greeks to Freud. Cambridge, Mass. 1990 [Auf den Leib ge-schrieben. Frankfurt a.M. 1992.]
LOUGEE, Carolyn C.: "Le Paradis des Femmes". Women, Salons, and Social Stratification in Seventeenth-Century France. Princeton, N.J. 1976.
MACK, Phyllis: Women as Prophets During the Civil War. In:
Feminist Studies 8 (1982). P. 195.
MACLEAN, lan: The Renaissance Notion of Woman. A Study in the Fortunes of Scholasticism and Medical Science in European Intellectual Life. Cambridge. 1980.
MITCHELL, Juliet: Psychoanalysis and Feminism. Freud, Reich, Laing and Women. New York. 1975.
MOI, Toril: Sexual/Textual Politics. Feminist Literary Theory. London. 1985.
MORE, Hannah: Strictures on the Modem System of Female Education [1799]. In: Works. Bd. 3. London. 1834.
NADELHAFT, Jerome: The Englishwoman's Sexual Civil War. Feminist Attitudes Toward Men, Women, and Marriage 1650-1740. In: Journal of the History of Ideas 43 (1982). P. 555-579.
ROUSSEAU, Jean-Jacques: Julie ou la Nouvelle HeloTse [1761]. Paris. 1967.
SCHABERT, Ina: Der gesellschaftliche Ort weiblicher Gelehrsam-keit. Akademieprojekte, iitopische Visionen und praktizierte Formen gelehrter Frauengemeinschaft in England 1660-1800. In: Europaische Sozietatsbewegung und demokratische Tradition. Hrsg. von K. Garber. Tilbingen. 1995.
SCHLEINER, Winfried: Divina Virago. Queen Elizabeth as an Amazon. In: Studies in Philology 75 (1978). P. 163-180.
SHEPHERD, Simon: Amazons and Warrior Women. Varieties of Feminism in Seventeenth-Century Drama. Brighton. 1983.
SMITH, Hilda L.: Reason's Disciples. Seventeenth-Century Eng­lish Femists. Urbana. 1982.
STEINBRUGGE, Lieselotte: Das moralische Geschlecht. Theorien und literarische Entwurfe uber die Natur der Frau in der fran-zflsischen Aufklarung. Stuttgart. 1992.
VICKERY, Amanda: Shaking the Separate Spheres. Did Women really descend into graceful Indolence? In: Times Literary Supplenment, 12. Marz 1993. P. 6f.
WARNICKE, Retha M.: Women of the English Renaissance and Reformation. Westport, Conn. 1983.
WOLLSTONECRAFT, Mary: A Vindication of the Rights of Woman [1792]. In: The Works of Mary Wollstonecraft. Bd. 5 London. 1989. P. 79-266.
WOOLF, Virginia: Ein Zimmer fur sich allein. Berlin. 1978. [A Room of One's Own. London. 1929; Своя комната. В: Литературное обозрение (1989). Стр. 168-190.
Гунилла-Фридерике Будде
Пол истории
[...] Многие труды по истории общества переносят нас в сугубо мужской мир. [...] Появление женских имен в подглавах учебников, в качестве тем на отдельных лекциях и в тематических указателях монографий часто является лишь исключением из норм этого мужского мира. Сам факт постановки вопроса о женщинах относится к исто­риографическим "достижениям" последней четверти наше­го столетия. Однако эмансипационное стремление вдох­новленных феминизмом женщин-историков в последние три десятилетия - придать полу как классификационной категории общества такую важность, как категориям класса, вероисповедания, этноса - поддерживается только неболь­шим кругом ученых, преимущественно женщин. Почему же научный подход, предлагаемый историей полов, вызы­вает лишь такой ограниченный резонанс и распростране­ние? Каким образом он связан с новыми и новейшими научно-историческими подходами?
В соответствии с этими основополагающими вопросами в данной статье сначала будет в общих чертах представлен процесс возникновения и развития истории полов. Затем будут освещены возможности и границы "лингвисти­ческого поворота", с одной стороны, а также заслуги и упу­щения социальной истории в отношении истории полов, с другой стороны. В заключение будет представлен концепт класса, который расширен за счет включения понятий куль­туры и гендерной дифференциации.
I. От истории женщин к истории полов: трудное расставание с нишей
Представительницам женской истории, за которой утвер­дилась сомнительная репутация экзотической науки, уже с первых ее шагов отводилась роль рыночных торговок- <, зазывал. Если к началу 70-х годов речь шла еще о новом "продукте", к которому нужно было привлечь внимание историографов, то сейчас их самоапофеозы отражают разо­чарование и возмущение тем, что во многих случаях все еще остается неуслышанным требование признания пола как одной из центральных категорий общественного устройства, имеющей значение для каждой сферы истори­ческого мышления и поведения. Здесь господствует своеоб­разное несоответствие между оживленной и заключающей в себе большой научный потенциал исследователькой дея­тельностью, с одной стороны, и маргинализацией и даже частичным игнорированием результатов этой деятельнос­ти, с другой стороны. Причина этого кроется не в послед­нюю очередь в самой истории возникновения и развития женской истории и истории полов. Получив импульс от нового женского движения начала 70-х голов и находясь в тесной связи с ним, некоторые историки затруднялись, а другие считали ненужным настаивать на четком разграни­чении между политическими программами и научными исследованиями. Поиски собственной истории, которые способствовали появлению первых работ, написанных пре­имущественно женщинами, вызывали иногда не совсем несправедливые упреки в недостатке объективности. И все же мы до сих пор пользуемся первыми успехами женского движения, в частности, открытием новых областей и ис­точников исторической науки, которые специалисты ранее не принимали во внимание или пренебрегали ими как исторически нерелевантными. В этих первых исследова­ниях делался особенный акцент на различные женские движения, на формы организации и жизненные концепты женщин, а также на "женские сферы". Необходимо было дать "героиням" возможность быть увиденными и услы­шанными. Выявлялись и объяснялись факты угнетения женщин.
Однако заострение внимания на данной тематике вскоре привело к изоляции этого подхода, а с трудом достигнутая самостоятельность - к "зацикленности". Эти исследования зачастую создавали впечатление, что роль женщины как жертвы является антропологической константой. Кроме того, долго господствовавший концепт "разделенных сфер" - общественной и частной жизни - способствовал сохранению существовавших дихотомий и разделения обя­занностей между ними вплоть до историографии настоя­щего времени.' Все вышесказанное ускорило обособление этих исследовательниц. Таким образом, следствием авто­номии было вытеснение в гетто, что вызвало состояние, которое с успехом мешает феминисткам добиться из­менения исторической науки" (FREVERT 1993, 26).
В настоящее время правильность этого концепта, для западно -европейского контекста связанного с формированием характеров полов в результате диссоциации трудовой и семенной жизни, поставлена под сомнение (см. davidoff). В новых исследованиях прежде всего отмечается "открытость" границ между сферами, причем постоянными "нарушителями" границ являются представители обоих полов, (прим. изд.).
Не в последнюю очередь для того, чтобы избежать та­кого "островного положения", большинство историков-женщин уже в середине 70-х годов переключилось от истории женщин, заполняющей пустующие ниши, к более широко понимаемой истории полов. Американские жен­щины-историки Герда Лернер, Джоан Келли и Натали Земон Дэвис2 первыми выступили за замену понятия women's history' (история женщин) понятием gender history (история полов). Однако если при таком термино­логическом расширении и чувствуется сознательная готов­ность к компромиссам с целью добиться более широкого признания в ученом мире, все же оно подразумевает гораздо больше, чем просто кажущуюся менее субъектив­ной и, таким образом, "более политкорректной" версию истории женщин. Смена названия означала смену пара­дигмы. История женщин считалась теперь лишь переход­ным феноменом, который был необходим для процесса осознания и доведения до широкого сознания и, в конеч­ном итоге, должен был быть заменен историей отношений полов. Речь шла не только о том, чтобы постепенно, посредством все возрастающего количества исследований, теперь обращавших внимание на женщин, устранить "половинчатость науки о полах" (HAUSEN/WUNDER, 10), но и о постоянном учете мужского фактора, даже если исследования все еще часто концентрировались главным образом на женщинах. Для этого нужно было разрушить прочный фундамент якобы "всеобщей" истории, в которой женщины до сих пор брали на себя роль особого случая, и, принимая во внимание специфику полов, создать новый. [...].
Такой подход вызвал широкое одобрение во многих странах. Начались оживленные дебаты по поводу определе­ния "пола", которые опровергли все разговоры о том, что история полов не обладает достаточной теоретической базой. Сознание того, что под "женственностью" и "му­жественностью" нужно понимать не природно-онтологи-ческие категории, а социокультурные конструкты бытия, созданные в рамках дискурса, меняющиеся и изменяемые в зависимости от контекста культуры и истории, пробило себе путь вопреки представлению о изначально заложенной половой идентичности, которой невозможно избежать. В результате замены природно заданной классификации на созданную культурой, принадлежность к определенному полу была освобождена от ее биологического детерминизма и включена в канон социально обусловленных критериев классификации. Это привело к отказу от универсальной категории "женщина" как описания коллективной идентич­ности, которая употреблялась недифференцированно и, вследствие этого, при ближайшем рассмотрении обнаружи­вала свой дискриминационный характер в отношении класса и расы. "Женственность" и "мужественность" из­меняются в зависимости от различных исторических кон­текстов и пересекаются с другими дискурсивно созданными идентичностями, такими как класс, поколение, вероиспо­ведание, региональная или этническая принадлежность. Таким образом, пол становится одним из ведущих поня­тий для освещения исторической действительности.
Программой для такой позиции послужила опублико­ванная в 1986-м году статья Джоан Скотт 'Тендер: Кате­гория, необходимая для исторического анализа", в которой она предложила два исходных момента в определении гендера. Пол понимается, во-первых, как основополагаю­щий элемент социальных отношений, которые базируются на гендерной дифференциации, и, во-вторых, как средство для обозначения и оправдания властных отношений (SCOTT 1986, 1068). Гендер в этом значении нормируется и передается по традиции при помощи созданных культурой символов и нормативных концептов? он конструируется и внедряется в сознание во всех, даже в якобы "нейтральных в отношении полов" общественных сферах.
Скотт придавала большое значение конструированию. Это было еще раз подчеркнуто Джудит Батлер в ее спорном произведении "Неудобство полов" (Gender Trouble). Она от­казалась от принятого деления на биологический пол (sex) и сконструированный культурой пол (gender): для нее даже "считающиеся естественными признаки пола", которые кажутся предписанными телом, являются "дискурсивно созданными". Вследствие этого, тело предстает как неопре­деленный артефакт, как чистый лист, на который лишь посредством идеологически и дискурсивно созданных зна­ков "наносится культурное значение" (BUTLER 1991, 26).
Существование двух биологических полов становится иллюзией, а половая идентичность результатом непрерыв­ного "перформанса".
II. Новые и старые задачи
II.1. История полов и "linguistic turn" - верная дорога или деконструктивистский тупик?
Ведущая роль, которая здесь отводится историческим дискурсам в процессе конструирования половой идентич­ности, подчеркивает близость истории полов к другому, тоже довольно новому научному подходу - "linguistic turn".4 Тот факт, что речь, как правило, идет о влиянии "языкового поворота" на историю полов, вновь свиде­тельствует об относительно слабой позиции последней в общей историографии. На самом же деле задолго до того, как идеи французских философов Мишеля Фуко и Жака Дерриды5 нашли отклик в социальной истории, защитни­цы истории полов уже указывали на значение языка и дискурса как систем социальных знаков и значений, "а так­же на то, что в их власти устанавливать в социальных практиках и общественных институтах систему социаль­ных, символических и психических соотношений, в кото­рой женщины и мужчины занимают неравные позиции" (CONRAD/KESSEL, 27), Michel Foucault (1926-1984), Jacques Derrida (*1930). (прим. изд.) О новаторской роли истории полов см. также CANNING.
Под термином "лингвистический поворот" в исторической науке понимается довольно новый научный подход, основное положение которого заключается в том, что язык и дискурс принимают актив­ное участие в моделировании социальной действительности. Язык рассматривается как часть дискурса о власти. Обращение к "языку" является попыткой поставить под вопрос традиционную логику интерпретации, которая основывалась только на экономических, со­циально-исторических или политических аспектах, (прим. изд.).
Кроме того, эти два научных подхода сближает ряд общих черт. Во-первых, оба возникли в то время, когда границы внутри наук стали более расплывчатыми и идея междисциплинарных и интернациональных исследований завоевала большую популярность. Оба резко критиковали изоляцию дисциплин, оба требовали расширить поле дея­тельности, выходя за пределы отдельных наук и стран. Во-вторых, они обладают сходством методов и оказываемого на науку воздействии. Для обоих важно сместить центр научных интересов и полностью пересмотреть привычные представления. Таким образом, феномены, рассматривав­шиеся когда-то как исключения, теперь приобретают зна­чимость, а доминировавшие до этого сферы отступают на задний план. При учете мужского и женского полов мно­гие результаты историографических исследований должны рассматриваться как относительные, а нередко должны быть модифицированы. Благодаря этому эмпирически обосно­ванному выводу, история полов, которая уже с первых своих шагов использовала метод деконструкции, оказалась восприимчивой к требованию Дерриды о полном преобра­зовании и новом определении общепринятых представ­лений. В силу этого оба научных подхода требуют, в-третьих, расширить методы, проверить основные концепты, заново сформулировать вопросы и цели. И, наконец, оба подчеркивают значение фактора власти для конструкции и восприятия исторических реальностей и приступают к разоблачению стратегий господства.
Однако имплицитный девиз linguistic turn "Вся власть языку" в конечном счете обозначает ограничение, которое и для многих исследователей истории полов является не­обоснованным. Такие ключевые исторические концепты как дискурс, опыт, идентичность и практика включаются в иерархическую пирамиду абсолютного господства, причем дискурс приобретает неограниченную гегемонию. При этом другие исторические измерения попадают просто в отношения зависимости, действующие лица истории низ­водятся до марионеток, с "виновников" снимается ответст­венность, "жертвы" обречены молчать. Здесь кроется не только угроза умаления опасности и неоправданной реля­тивизации ценностей, но и противоречие положению истории полов о том, что история создается не в послед­нюю очередь и "gendered subjects" (субъектами, маркиро­ванными полом). Ведь одной из главных задач тех, кто стоял у истоков этой науки, было обнаружение за струк­турами женского субъекта. В то время, как половая иден­тичность субъектов является предметом все новых ком­промиссов, договоров и инсценировок в повседневной жизни и, вследствие этого, постоянно актуализируется, а связанное с полом знание, полученное на основе опыта, используется и приумножается, речевая коммуникация о поле превращается в процесс "doing gender" (создание гендера).
В философских дебатах о категории пола, ориентиро­ванных, в первую очередь, на теорию познания, истори­ческий субъект полностью лишается материальности и рассматривается как продукт языковых отношений. Эта концепция обнаруживает свои границы самое позднее при эмпирической проверке. Приведем только один пример: в 60-х годах XIX-го века в Германии как результат проявив­шейся заботы общества о будущем незамужних дочерей бюргеров на повестку дня был вынесен так называемый "женский вопрос". Несмотря на утверждения в обратном, число этих женщин едва ли заметно возросло. Таким образом, можно было бы заключить, что феномен стал проблемой лишь в результате дискурса. На самом же деле, дискурс действительно создал "женский вопрос", а не "реальность", как хотелось бы утверждать корифеям лингви­стического поворота. Этот дискурс отражал, скорее, новую форму восприятия и познания действительности буржуаз­ной общественностью. Изменившиеся социально-экономи­ческие условия жизни бюр1 еров затрудняли положение незамужних родственниц в качестве "нахлебниц". Они, в свою очередь, сознавая все уменьшающуюся приемлемость этого положения и учитывая возрастающие возможности получить образование, видели альтернативу в профессио­нальной сфере и искали ее, не в последнюю очередь, с по­мощью женского движения, которое стало их рупором. Пришла пора по-новому определить женскую роль, в чем приняли участие все "заинтересованные стороны". Итак, здесь мы имеем дело со взаимодействием и взаимовли­янием дискурса, опыта, практики и идентичности. Причем, однозначно выявить преобладание того или иного фактора оказывается невозможно. Можно привести целый ряд примеров неразрывности содержания, носителей и послед­ствий дискурса.
Однако здесь возникает вопрос о пригодности такого, явно неисторического метода, ведущего к дематериализа-ции субъекта. Ведь история полов, как справедливо подчер­кивает немецкая исследовательница Уте Фреверт, занимает­ся "проблемой того, как общества прошлого и живущие в них женщины и мужчины относились к дифференциации полов, как они описывали эту дифференциацию, какое значение они ей придавали" (FREVERT 1995, 14). До тех пор, пока в науке категория пола не утвердилась, историкам кажется довольно щекотливым участие в потенциально подрывающих ее дискуссиях, пусть и интересных с интел­лектуальной точки зрения.
Несмотря на эти ограничения, нельзя упускать из виду и недооценивать заслуги лингвистического поворота для истории полов. Эти заслуги заключаются в обогащении социальных и экономических детерминации за счет других исторических форм выражения, таких как язык, ритуал и символ. Сюда относится'и особая осмотрительность при выборе и анализе источников, которые позволяют увидеть прежнюю односторонность исторического знания, обна­ружить в нем белые пятна и открыть новые аспекты.
Идея лингвистического поворота затрагивает, хотя и косвенно, как роль создателей источников, так и роль их толкователей. При этом то, что признается исторически значимым и достойным передачи будущим поколениям, является не столько вопросом об "имеющихся в наличии источниках", сколько об их выборе, классификации и иерархизации последующими пользователями. Несмотря на то, что историки, per se и qua definitione, якобы проявляют сейсмографическое чутье, когда речь идет о выявлении новых источников, они, тем не менее, долгое время про­ходили мимо свидетельств, которые могли бы прояснить вопрос о положении женщин и о форме отношений между полами. Это объясняется не столько тем, что "клад" таких источников труднее найти, сколько теми критериями, которые выдвигались при поиске.
Хотя теперь все больше исследователей признают, что наряду со структурами область повседневного опыта также достойна исследования, все же еще преобладает более или менее эксплицитно сформулированная иерархия значимое -тей, которая переносится и на оценку жанров используе­мых источников. Объективное и субъективное оказывают­ся расположенными на оценочной шкале. Это приводит к тому, что такие жанры источников, как письма, дневники, автобиографии или вообще высказывания о самом себе, авторами которых сравнительно часто являются женщины, привлекаются, как правило, лишь очень осторожно и неохотно. Но именно эти источники свидетельствуют о женском образе жизни, женских жизненных концептах и опыте, а, кроме того, относятся к тем немногим докумен­там, которые могут обеспечить сопоставимость истории женщин и мужчин вследствие равного числа их свиде­тельств. Это именно то, к чему стремится история полов. При этом негативное впечатление, вызванное нарочитой субъективностью этого вида источников, нередко затруд­няет критический взгляд на мнимо объективные источни­ки. То, что источники нельзя рассматривать как открытые окна в прошлое, является прописной истиной науки. Тем не менее, долгое время сохранялось предубеждение, что одни из них ставят ловушки на пути исторического ана­лиза, в то время как другие передают факты относительно достоверно. Однако при ближайшем рассмотрении многие тексты прошлого, считающиеся серьезными, теряют свою "объективность". Как свидетельствует множество истори­ческих документов - приведем здесь лишь один яркий пример - отсутствие эксплицитного называния мужчин и женщин часто не подразумевает оперирования универсаль­ными категориями. Вполне сознавая это, проницательная Луиза Отто-Петерс уже в 1876 году создала радужный образ будущего, "в котором люди не смогут даже представить, что когда-то говорили и заботились о 'народе', работали 'для народа', но имея в виду при этом только мужчин. Не­смотря на широкое движение за предоставление 'всеобщего права голоса', половина населения при этом была оставлена ни с чем и, мало того, в отличие от других параграфов закона, здесь не было сделано даже соответствующей при­писки: 'за исключением женщин и несовершеннолетних'! Ведь это считалось 'само собой разумеющимся'."8
Основные исторические понятия также нуждаются в подобной деконструкции, если за видимостью их универ­сализма мы хотим не только раскрыть их обусловленность временем, местом и классом, но и выявить их глубокую связь с признаком пола. Почти все историографические термины обладают в отношении женщин значением, диа­метрально противоположным тому, которое они имеют в отношении мужчин. Из многочисленных примеров ука­жем здесь лишь на "наемный труд", который для мужчин всех социальных слоев был не только экзистенциальным, но и почетным, тогда как для женщин низших слоев он часто понимался как вынужденная мера, а для женщин из бур­жуазной среды в любом случае считался задевающим ее честь. Если учесть также конфронтацию между общест­венной и субъективной оценкой, то уровень различия еще более возрастает.
Обострение чувствительности к такого рода языковым тонкостям несомненно относится к заслугам "лингвистического поворота". Он углубил понимание того, что язык не только отражает действительность, но и создает ее, а в связи с этим, и сознание необходимости в целом более критического восприятия текстов и использования по­нятий. Тем самым лингвистический поворот способствует выявлению языковых несоответствий, скрытых намеков, стратегических ухищрений и фиктивной точности в исторических текстах. Такая деиерархизация источников и "демократизация" их исторической значимости означает обогащение историографии новой методикой. Как пока­зывают выводы, сделанные при помощи литературовед­ческой интерпретации, статистики обладают не большей, а другой "степенью правдивости", по сравнению с автобио-графическиими свидетельствами. Знание о дискурсивной сконструированное™ всех исторических источников усили­ло также внимание к тому влиянию, которое оказывает половая дифференциация на язык. Не столько лингвисти­ческий поворот, сколько описанное выше обращение к языку, вероятно, и есть тот научный подход, от которого выигрывает история полов.
II.2. История полов и социальная история -проблема "великих" теорий
С точки зрения истории полов лингвистический поворот, или, по крайней мере, его претензия на абсолютность, имеет в немецкой историографии лишь ограниченный успех. Более близкое родство история полов обнаруживает с социальной историей. Соответственно более сложно про­текают процессы сближения и разграничения между ними, что можно сравнить с близостью и дистанцированием в отношениях между отцом и подрастающей дочерью. Со­циальная история в том виде, как она складывалась с 60-х годов, претендует, и не без основания, на признание ее заслуг в пробуждении особого интереса к новым областям исторической действительности, а также в новой поста­новке вопросов и предоставлении инструментария, что, в конечном итоге, способствовало появлению женщин в поле зрения ученых. По крайней мере, объекты, с которыми работали специалисты по социальной истории, включали, как правило, представителей обоих полов. Под кровом социальной истории, как уже неоднократно утверждалось, достаточно места и для категории "пол".
Но как раз это в последнее время подвергается сом­нению со стороны исследователей истории женщин и истории полов. Такой скепсис подкрепляется тем, что со­циальная история и история общества пишутся все еще без учета "гендерного" аспекта. Однако большинство женщин-историков, которые занимаются историей полов, едва ли собираются поставить под вопрос идеи и методы социаль­ной истории. Напротив, для большинства немецких иссле­дований в области истории полов характерно то, что они лишь извлекают новые звуки, играя на клавиатуре социальной истории, используя ее темы, инструментарий и методы.
Все же этот факт вряд ли дает право социальной исто­рии самодовольно почивать на заслуженных лаврах. [...] Так в истории полов пробило себе дорогу сознание, обнаружи­вающее ревизионистский характер: сознательный отход от "великих" теорий, от периодизации и от классификацион­ных концептов в их наиболее распространенных вариантах, развитию которых не в последнюю очередь способствовала социальная цетория.
Между тем многие исследования показали, что теория модернизации, понятая как модель целенаправленного раз­вития и имеющая силу якобы для общества вообще, при учете обоих полов быстро наталкивается на свои границы. Это имеет место особенно тогда, когда модернизацию бо­лее или менее эксплицитно отождествляют с прогрессом, что характерно для большинства представителей социальной истории.9 Касающаяся всего общества модернизация облfала для мужчин и женщин во многих областях прин-циипиально разными последствиями, которые, кроме того, расходились по времени их протекания, темпам и воз­можным переломным моментам.
Приведем только несколько примеров: современная мо­дель нуклеарной семьи,10 которая была выдвинута в конце XVIII-го века и в XIX-ом веке была реализована буржуазией, закрепила структуры неравенства, прежде всего в ущерб женщинам. Женщины долгое время с трудом добивались возможности участвовать в политике, о чем можно судить по формулировкам закона об избирательном праве.11 На­блюдаемые на рынке труда специализация, дифференциро-ванность и мобильность либо совсем не касались женщин, либо касались их только частично и имели другие после­дствия для них. Показательной в этом отношении является многоступенчатая профессиональная группа домашней прислуги и дворовых людей, которая в XIX веке пережила процесс слияния функций, в результате чего появилась чисто женская "профессия" служанки, выполняющей любую работу. В своей диссертации "Причины неравной оплаты труда мужчин и женщин" Алис Саломон.
Теория модернизации является заимствованной из социологии концепцией анализа общественного развития. В ней рассматри­ваются эпохальные, долговременные, носившие зачастую насильственный характер изменения, которые начались в Западной Европе в конце 18-го века в связи с индустриализацией и демократиза­цией. Таким образом, модернизация характеризует переход от аграрного общества к промышленному обществу. Она часто отождествляется с прогрессом, который понимается как развитие общества, каждая последующая стадия которого превосходит предыдущую по совершенству. Под влиянием оптимистической веры в самоусовершенствование человека, теория модернизации видит в идее прогресса смысл истории, (прим. изд.).
Специальный термин истории и социологии, обозначает образ жиз­ни, который с конца 18-го века получал все большее распростра­нение в западно-европейском буржуазном обществе. Современная семья-ядро включает в себя только супругов и их детей, в отличие от так называемой патриархальной семъи, где несколько поколений живут под одной крышей, (прим. изд.).
1906 году доказала следующее: во-первых, проникнутая марксисткими идеями теория, согласно которой привле­чение женщин к наемному труду является решающим условием их эмансипации, недостаточна; во-вторых, все большая дифференциация трудового процесса и сфер деятельности сопровождается все большим разделением по признаку пола на рынке труда и "чрезвычайно затрудняют сравнение" (SALOMON, 27). В процессе разделения труда мужчины выбирали новые, технизированные и "лучше оплачиваемые сферы труда", в то время как женщины за­нимали "освобождаемые мужчинами низкооплачиваемые рабочие места". "Разность критериев, применяемых при оплате труда мужчин и женщин", заключает Алис Сало­мон, "может быть устранена лишь посредством изменений в духовной жизни народов" (SALOMON, 99).
Свойственное теории модернизации заострение внима­ния на процессе развития привело к тому, что не были учтены устаревшие традиции и казавшиеся неизменными соотношения, такие как соотношения полов. В соответст­вии с результатами многочисленных исследований, нормы, касающиеся полов, скорее становились более жесткими, чем подрывались или ослаблялись. Социальный контроль над их выполнением происходил не бюрократически, а на личност­ном уровне. "История женщин никуда не годится. Она нарушает гладкое течение прогресса", - с иронией коммен­тирует современный английский историк Изабел Халл (HULL, 282).
Многие примеры подтверждают, что наемный труд наемному труду рознь. Приведем здесь только два из них: 1) Появление женщин в качестве профессоров гуманитарных наук в немецких университе­тах сразу негативно сказалось на статусе этих наук и их фи­нансовой поддержке. 2) Противопостовление "мастера машинного доения" просто "доярке" указывает на то, что в России в свое время для мужчин эта профессия была более престижной, чем для женщин. Профессия врача в России является низко оплачиваемой (а значит, женской) что нельзя сравнить со статусом и зарплатой "полубогов в белом" на Западе, где врачами являются в основном мужчины, (прим. изд.).
Концепт класса, которому отдается предпочтение в со­циальной истории, должен быть пересмотрен. Исходя из основного положения о том, что сословное общество эпохи Абсолютизма примерно с 1800 года последовательно пере­растает в классовое общество, специалисты по социальной истории отводили таким критериям, как пол, лишь второ­степенную роль по отношению к классовой принадлеж­ности. При этом игнорировались феномены, которые препятствовали стиранию классовых различий и касав­шиеся преимущественно женщин, например, отсутствие или нерегулярность трудовой деятельности, а также даль­нейшее существование сфер деятельности, не определяемых как наемный труд. Процессуально разработанные модели образования классов подразумевают следующее типическое развитие: классовое положение - классовая идентичность - | классовое поведение. Включение женщин в такие модели! было затруднено, поскольку женщины на некоторых из* этих ступеней вообще не представлены, а на других пред­ставлены лишь незначительно. Однако этот факт считался "побочным противоречием". Говорилось о "классе рабочих с их женами и детьми" (THOMPSON) и, таким образом, соз­давалась иерархия значимостей, которая позволяла устра­нить как исключение из правила любые отклонения от модели поведения.
Процесс переосмысления начался, когда категория "класс" стала привлекать внимание истории женщин и истории полов. В ряде эмпирических исследований о си­туации работниц был выявлен особый ритм женского труда. При этом отсутствие женских организационных структур объяснялось не столько недостаточной готов­ностью работниц к их созданию, сколько мужским без­различием. Кроме того, исследования выявили области, от­расли и периоды времени, в которых женщины проявляли политическое сознание. То, что оба научных подхода поста­вили в один ряд вопрос о "классе и поле", способствовало, с одной стороны, их плодотворному сближению. Однако, с другой стороны, вместо "и" зачастую подразумевалось "или", что приводило к тому, что обе категории социального неравенства становились конкурирующими фактора­ми, из которых в итоге один или другой воспринимался как главный. Однако, таким образом, создавался фик­тивный исторический субъект, который выбирал между возможностью чувствовать и действовать либо "прежде всего, как женщина", либо "прежде всего, как рабочий". Но работница не оставляла своей женственности за воротами завода, так же как и учитель мужской гимназии в своем чисто мужском заведении не действовал и не размышлял как нейтральный в отношении пола гражданин. [...] Само­оценка, мировосприятие, формы коммуникации, образцы поведения были результатом сплетения этих двух - и других - идентичностей. [...]
III. Категориальное равновесие пола и класса: "Gendering Class"
История полов поставила перед специалистами по истории рабочего движения новые задачи. С одной стороны, исто­рики согласились с тем, что мужчины и женщины играли различные роли в процессе образования классов, а также признали важность таких аспектов за пределами сферы наемного труда, как семья, родственники, соседи и свобод­ное время. Но, с другой стороны, все еще сохраняет актуаль­ность призыв американской исследовательницы Натали Земон Девис к тому, чтобы историк всегда учитывал не только последствия принадлежности к определенному клас­су, но и - в той же мере - последствия принадлежности к определенному полу" (DAVIS, 127).
В исследованиях общественных групп "класс" вполне обоснованно остается традиционной категорией социаль­ного неравенства. Однако, чтобы избежать упрощений, не­обходимо освободить эту категорию от фиксации на эконо­мическом аспекте, в понимании Маркса и Вебера. Это дало бы возможность учитывать категории класса и пола, не выделяя какую-либо из них как единственно значимую. [...]
Чтобы наметить пути изменения традиционной классо­вой схемы, приведем пример, который показывает, какие общественные группы не вписываются в ее рамки. Этот пример описывает судьбу жены первого президента Вей­марской республики Фридриха Эберта:
"Положение жены президента оказалось госпоже Эберт по плечу. Она была высока и хороша собой, отличалась естест­венной простотой и прекрасными манерами. Ее образование не выходило за пределы "народной школы", но она владела искусством вести беседу. На празднике, устроенном одним государственным секретарем, госпожа Эберт рассказала мне, что в молодости она была служанкой, так как ее родители относились с предубеждением к работе на фабрике, несмотря на то, что такая работа была бы для нее легче. [...] Один высокий чиновник старого режима, который в по­следствии лояльно относился к республике, сказал мне од­нажды, что он никогда в своей жизни не видел королевы, которая бы соответствовала бы своему месту в обществе лучше, чем это делала госпожа Эберт." (ср. salomon, 175).
По своему происхождению, как мы видим, госпожа Эберт принадлежала к низшим социальным слоям. Благодаря своей работе в качестве служанки она приживается в буржуазной среде, а выйдя замуж за буржуа, сама ста­новится членом этого мира. Ее поведение здесь кажется даже аристократическим. К какому же классу следует от­нести госпожу Эберт? Женщины, не занимавшиеся наем­ным трудом, считались, как правило, не самостоятельными личностями, а дочерьми или женами представителей опре­деленного класса. Таков вывод многих исследований из области социальной истории. Однако у современницы гос­пожи Эберт, которой мы обязаны приведенной выше характеристикой, мы встречаем ключевое слово, которое подчеркивает личностную активность человека и делает необходимым пересмотр чисто "экономического" опреде­ления категории класса: госпожа Эберт не только заняла определенное место в обществе вследствие замужества, но и должна была "соответствовать" ему. [...]
Категория класса только тогда будет применима ко всему обществу и будет обладать большим объяснительным потенциалом, когда она будет содержать как мужской, так и женский аспекты. Поэтому в процессе выделения классов необходимо учитывать и класс как положение в обществе, и класс как поведение.13 Таким образом, классовая идентич­ность возникает: 1) из положения в обществе, обусловлен­ного в первую очередь экономически; 2) из поведения (культуры), которое способствует конституированию и ста­билизации этого положения; 3) из (коллективного) пове­дения (классовых действий), которое может стать резуль­татом этого положения. Еще Макс Вебер подчеркивал, что общая принадлежность к определенному классу еще не означает совместных действий в рамках политической организации или движения (WEBER, 532ф). [...] В отличие от привычных моделей образования классов, три выше перечисленных аспекта не не являются ступенями разви­тия, а, являясь равнозначными, находятся в тесном взаимо­действии. Этот концепт отличается от концепта Пьера Бурдье.14 С одной стороны, Бурдье подчеркивает взаимо­зависимость структуры и практики при образовании класса, а, с другой стороны, действующие лица истории в его тео­рии находятся в плену бессознательно усвоенного "хабитуса" (Habitus).15 Предлагаемый в данной статье концепт учитывает наряду с сознательным и продуктивным" также "бессознательное" и "репродуктивное".
Классовое положение (или классовая позиция) понимается как комплекс всех признаков, которые возникают посредством многосторонних связей человека с обществом (статус, пол, этнос и местоположение, образование и культурная социализация, социальные отношения), (прим. изд.).
Определение из истории ментальностей обозначает образцы вос­приятия, мышления и действий, которые возникают в процессе социализации. Как вид "генеративной грамматики социального" эти образцы направляют действия индивидов, причем последние следуют этим образцам бессознательно, (прим. изд.).
III. 1. Социокультурное понятие класса
[...] Для большинства женщин XIX и начала XX века, которые либо вообще не принимали участия в трудовой и политической жизни, либо делали это лишь нерегулярно, культурный уровень класса, к которому они принадлежали, имел большое значение. В исследованиях о буржуазии уже неоднократно подчеркивалось влияние аспекта культуры на процесс формирования классов, поскольку класс буржуазии нельзя назвать однородным с точки зрения положения в обществе его представителей. При этом стало легче вклю­чить в рассмотрение и родственниц буржуа, что иногда приводило к тому, что категория класса не столько до­полнялась, сколько заменялась категорией "культуры". Что же касается историографии рабочего класса, которая иссле­довала в основном структуры, то здесь аспекты культуры долгое время вообще не учитывались.
Итак, если категория культуры понимается слишком узко и рассматривается отдельно от других общественных сфер, то она скорее конкурирует с категорией класса, а не дополняет ее. Для расширения этой категории имеет смысл обратиться к заимствованному из антропологии понима­нию культуры и необходимо более гибко и динамично определить это понятие, иначе действующие лица истории из пленников структуры превратятся в пленников куль­туры. Таким образом, под "культурой" нужно понимать взаимодействие традиционных и новых знаков, которое передается из поколения в поколение и варьируется в зави­симости от класса и пола, а также в зависимости от таких критериев, как этнос, вероисповедание, регион. Такое взаимодействие знаков (то есть культура) сознательно и бес­сознательно создается и используется действующими лицами истории для осмысленного истолкования действи­тельности, делает возможной их коммуникацию, а также служит базисом для их самоидентификации и обособления от других. Культура в этом смысле формирует и нор­мирует ментальные, моральные и эстетические категории, оказывает влияние на восприятие человеком действитель­ности и на связанные с этим восприятием мнения и действия, причем они в значительной мере различаются в зависимости от принадлежности к определенному полу и к определенному классу.
Расширенное в отношении категории культуры понятие класса, назовем его социокультурным, позволяет учесть все разнообразие идентичностей, не упуская из внимания принадлежность к определенному классу. Вследствие этого, такие критерии классификации общества, как вероиспо­ведание, этнос, местоположение и др. выступают теперь не как противоречия, а как возможные варианты, имеющие одинаковую ценность. Принадлежность к определенному социальному классу не означает одинаковости по всем пара­метрам; под одной этикеткой может оказаться разнообра­зие вариантов. [...].
Социокультурная классовая идентичность формируется, познается и передается на микроуровне в различных сфе­рах, например, на предприятии, в объединении, в семье, среди соседей, в партии, в профсоюзе или в общине. В протекающих в этих сферах процессах общения, а также в результате накопления опыта формируется как классовая так и половая идентичность. При этом ни одна из них не является главной. Даже в тех сферах, в которых уже гос­подствует исключительно один пол, речь идет о сохранении этого господства и, таким образом, об осознании и отграничении своей половой идентичности. Собственно женские ниши и сети уже исследовались с этой точки зрения, прежде всего, специалистами по истории женщин. Что же касается истории политики и экономики, то она еще почти не изучалась с учетом гендерного аспекта и представляет собой многообещающий материал для новых исследований с позиций истории мужчин.
Несмотря на маркированность исторических мест, их границы остаются неустойчивыми в процессе развития истории. [...] Эти места существуют не как автономные женские или мужские "острова", а тесно связаны между собой посредством взаимодействия, сотрудничества и кон­фликтов. Поэтому такие дихотомии, как частная и об­щественная сферы, семья и работа, которые долгое время поддерживались историографией, искажают наше пред­ставление об истории, тем более, что эти дихотомии почти всегда ассоциируются с другой парой понятий: цен­тральное-периферийное.
Уделяя больше внимания аспекту взаимосвязанности, можно добиться соединения категорий "класс" и "пол". Различия между мужчинами и женщинами, между ра­бочими и буржуа создаются не в последнюю очередь по­средством конструирования воображаемого "другого" и становятся понятными только при их сопоставлении. Во взаимном общении действующие лица истории дискурсив-но создавали сходства и различия по признаку класса и пола. Они на собственном опыте испытывали эти сходства и различия, перепроверяли их, закрепляли, передавали по традиции и, таким образом, усиливали сознание своего неравенства. [...]
История классов и история полов должны пойти по пути постоянных сравнений. Для обоих подходов харак­терны метод соотношения и сравнения. Однако не следует стремиться к созданию универсальной величины для срав­нения и соотношения, при помощи которой можно было бы установить лишь степень сходства и различия. Скорее необходимо исследовать варианты проявления классовой и половой дифференциации и их отношения между собой. [...]
Реформа вместо революции - такой путь мог бы при­вести к интеграции предлагаемого историей полов науч­ного подхода в немецкую социальную историю, если последняя не окажет сопротивления. Вообще времена, ког­да между отдельными дисциплинами возводились прочные стены и с их высот проповедовалась "истина", должны отойти в прошлое. [...] Напротив, нужно стремиться соединить социальную историю и историю полов в "общей истории общества", которая бы обходилась без иерархии категорий и значимостей, принимала бы во внимание как женскую, так и мужскую часть истории, а также модифи­цировала бы уже существующие соответствующие теории.
В оригинале:
Gunilla-Friederike Budde: Das Geschlecht der Geschichte. In:
Geschichte zwischen Kultur und Gesellschaft. Beitrage zur Theoriedebatte. Hg. von Thomas Merge! und Thomas Welskopp. Mtinchen 1997, S. 125-150. (Пер. Элины Майер)
Список литературы:
BUTLER, Judith: Das Unbehagen der Geschlechter. Frankfurt a.M. 1991. [Gender Trouble. Feminism ani the Subversion of Identity. London. 1990.]
CANNING, Kathleen: Feminist History after the Linguistic Turn: Historizing Discourse and Experience. In: Signs 19 (1994). P. 368-404.
CONRAD, Christoph / Martina KESSEL (Hrsg.): Geschichte schreiben in der Postmodeme. Beitrage zur aktuellen Diskussion. Stuttgart. 1994.
DAVIDOFF, Leonore: Regarding Some "Old Husbands' Tales": Public and Private in Feminist History. In: Worlds Between. His­torical Perspectives on Gender and Class. Ed. by L. Davidorf. New York. 1995. P. 227-276. [Alte Hiite. Offentlichkeit und Privatheit in der feministischen Geschichtsschreibung. In: L'Homme 4 (1993) 2. S. 7-36.]
DAVIS, Natalie Zemon: Gesellschaft und Geschlechter. Vorschlage fur eine neue Frauengeschichte. In: Frauen und Gesellschaft am Beginn derNeuzeit. Hrsg. von N.Z. Davis. Berlin. 1986. S. 117-132.
FREVERT, Ute: Frauengeschichte - Mannergeschichte - Geschlech-tergeschichte. In: Lynn Blattmann u.a. (Hrsg.): Feministische Per-spektiven in der Wissenschaft. Zurich. 1993. S. 23-40.
FREVERT, UTE: "Mann und Weib, und Weib und Mann". Ge-schlechter-Differenzen in der Modeme. Miinchen. 1995.
HAUSEN, Karin / Heide WUNDER (Hrsg.): Frauengeschichte -Geschlechtergeschichte. Frankfurt a.M. 1992.
HULL, Isabel: Feminist and Gender History Through the Literary Looking Glass. In: Central European History 22 (1989). P. 279-300.
KELLY, Joan: Women, History and Theory. Chicago. 1986. OTTO, Louise: Frauenleben im Deutschen Reich. Leipzig. 1876.
RILEY, Denise: Am I that Name? Feminism and the Category of 'Women' in History. London. 1988.
SALOMON, Alice: Die Ursachen der ungleichen Entlohnung von Manner- und Frauenarbeit. Leipzig. 1906.
SCOTT, Joan Wallach: Gender: A Useful Category of Historical Analysis. In: American Historical Review 91 (1986). P. 1053-1075. [Gender. Eine ntitzliche Kategorie der historischen Analyse. In: Selbst BewuBt. Frauen in den USA. Hrsg. von N. Kaiser. Leipzig. 1994.]
THOMPSON, Edward P.: Die Entstehung der englischen Arbeiter-klasse. Frankfurt a.M. 1987. [The making of the English working class. Harmondsworth. 1963.]
WEBER, Max: Machtverteilung innerhalb der Gemeinschaft:
Klassen, Stande, Parteien. In: Wirtschaft und Gesellschaft. GrundriB der verstehenden Soziologie. Tiibingen. 1972.
WEST, Candace / Don H. ZIMMERMANN: Doing Gender. In: Gender and Society 1 (1987). Р. 125-151.

Галина Зверева
Формы репрезентации русской истории в учебной литературе 1990-х годов: опыт гендерного анализа.
В настоящее время в интеллектуальной жизни России про­исходят сложные процессы, связанные со становлением новой российской государственности. Они выражают себя, в частности, в актуализации проблемы самоидентифи­кации русских после распада СССР. Первые подступы к ее научной разработке обозначены гларным образом в работах российских этносоциологов.'
В последние годы эта тема стала обсуждаться в про­фессиональной историографии в связи с формированием массива текстов, содержащих обновленные версии истории России. Критическая теоретическая рефлексия по поводу интерпретаций русской истории в научной литературе и учебниках для высшей и средней школы концентрируется в основном вокруг "эпистемологических" и "концептуаль­ных" аспектов современной российской историографии.2 Значимость и актуальность исследований такого рода не­сомненна. Однако этот подход к изучению историографи­ческого процесса (объективистский взгяд "извне") представляется недостаточным для понимания особенностей современного самосознания российских историков, которые остро переживают общественный кризис "национальной идентичности". При этом подходе вне поля внимания историков историографии (тех, кто изучает специфику представления отечественной истории в учебной литера­туре') остается важная тема самой процедуры "перевода" исторического знания в образовательную практику и способов репрезентации этого знания в учебных текстах., По сути она включает в себя рассмотрение нескольких взаимосвязанных вопросов:
• какими способами формируется корпус истори­ческого знания в учебной литературе по истории;
• каким образом знание, которое порождается в акаде­мической историографии и закрепляется нормативно в исторической профессии, способно воспроизво­диться, редуцироваться, "оседать" в учебно-дидакти­ческих формах;
• какова роль форм коллективной памяти в констру­ировании образов отечественной истории, которые содержатся в текстах учебников;
• как выглядят идеи-понятия и идеи-образы, составля­ющие каркас концепций отечественной истории и образующие своеобразную культурно-образователь­ную матрицу.
Думается, что для разработки этих вопросов могут быть полезны исследовательские подходы и познавательные методы, которые предлагаются в рамках таких областей современного гуманитарного знания как "новая интеллек­туальная история", "культурные исследования", "гендерные исследования".
В этой работе предпринимается попытка осмыслить не- ' которые формы представления русской истории в учебной литературе России 90-х годов XX века, используя эври­стические возможности категории "гендер" и элементы гендерного анализа.
В последние годы в западном социально-гуманитарном знании стало утверждаться широкое понимание гендера как "полезной категории исторического анализа". Семантика этого слова, перенесенного из социологии в междисципли­нарную сферу и актуализированного в "истории женщин" и "женских исследованиях", претерпела существенные из­менения. В феминистской теории 70-80-х годов категория "гендер" применялась не столько для обозначения физи­ческих, социобиологических различий между полами, сколько для того, чтобы выделять социально-культурные коннотации, порождаемые словом "пол". Это позволило акцентировать внимание исследователей на богатых воз­можностях изучения темы "различении внутри различия", то есть на проблемах групповой и личностной идентифи­кации в пределах женского и мужского пола (раса, этнич-ность, класс).
Дальнейшие шаги к расширению границ "гендера" были сделаны в ходе академических дискуссий о том, в какой степени эта социально-культурная категория может исполь­зоваться как аналитический инструмент в социальных науках и гуманитарном знании.
В этой связи интересными представляются следующие высказыва­ния Г. Бок: "Категорию пола, хоть она и предоставляет широ­чайшие возможности познания практически всех исторических явлении, не следовало бы воспринимать как неизменную, универ­сальную и овеянную ореолом мистицизма конструкцию, предназ­наченную для объяснения всего происходящего в истории. Она служит не для того, чтобы сводить историю к какой-либо модели, а для выявления в истории разнообразия и изменчивости. Пол является "категорией" не в смысле обобщающей формы выражения понятия, а в первоначальном смысле этого греческого слова означающего "публичное несогласие", публичное обвинение, словопрения, протест, процесс в двояком смысле этого слова... Серьезное отношение к полу как социально-культурной категории требует покончить с биологизацией самого понятия "пол" и отказаться от соответствующего понятийного аппарата, т. е. от биологического обозначения пола... Понятие "пол" означает не вешь или предмет, не много вещей или предметов, а комплексное перелетение отношений и процессов. Необходимо "мыслить отношениями", чтобы из аналитической категории пола вывести культурную реальность - как в прошлом, так и в настоящем" (БОК 1996, с. 178, 182).
Рассуждения о значимости гендерного аспекта социаль­ных систем и структур существенно обогатили содержание ментального феномена "коллективная идентичность"; они содействовали разработке новых принципов и форм напи­сания "историй" (пола, расы, этнических групп, семьи, телесности, публичной и частной жизни и пр.). Соот­несение в конкретной междисциплинарной практике ("жен­ские исследования", "культурные исследования") социаль­ных категорий мужского/женского с субъективными иден-тичностями "мужчина"- "женщина" и включение их в повижный культурно-исторический контекст обусловило возможность представления "гендера" в виде релятивного социокультурного конструкта. Тендер" стал интерпретиро­ваться как перспективный подход к изучению многообраз­ных отношений "власти"-"подчинения", выраженных в изменчивых формах культурных коммуникаций между по­лами. Утверждение "гендерных исследований" в качестве самостоятельной исследовательской области в западном ака­демическом сообществе содействовало самоопределению таких необходимых атрибутов научной рациональности как "гендерная теория", "гендерный анализ" и пр.
Прежде чем рассматривать формы представления оте­чественной истории в текстах учебников, необходимо, на мой взгляд, кратко остановиться на системно-культурных свойствах текстов профессиональной историографии и исторической публицистики и отметить изменения внутри этих жанров исторического нарратива в связи с социально-политическими и идеологическими сдвигами в России 1990-х годов.
Проблема, поставленная в работе, может быть исследо­вана в процессе сопоставления исследовательских стратегий историков-профессионалов, понятий и концептов, кон­струирующих исторические нарративы (в данном случае -тексты учебников по истории) с дискурсивными практи­ками и образами, которые свойственны обыденному зна­нию и исторической публицистике.
Историческое сознание участников профессионального сообщества, содержащее то или иное объяснение (пони­мание) прошлого, формируется как тип рациональности на основе применения определенных теорий и методов иссле­дования, конвенциональных (в пределах своей культуры) представлений о правилах исторической профессии. Такое историческое сознание предполагает включенность истори­ков в социокультурный контекст, известную самоиден­тификацию с ним. Оно выражает себя в исторических исследованиях, образующих свод академического истори­ческого знания, в личностной критической саморефлексии, в разделяемых нормах профессионального поведения. При­сутствие в профессиональном историческом нарративе не­которых форм категоризации, присущих обыденному знанию, побуждает исследователя историографического процесса к специальному изучению места и функций этих компонентов в тексте.
Историческая публицистика не связана жестко обяза­тельствами, налагаемыми профессией на участников исто­рического сообщества, и может оставаться за пределами историко-профессиональных правил. Она отстаивает право на свободу выбора языка, воображение, близость литератур­ному нарративу, доступность массовому сознанию. В на­меренной нестрогости исторической публицистики более заметны черты внепарадигмальности, свойственные обы­денному знанию. Вместе с тем, она нередко претендует на научность и верификацию предлагаемых концепций. Зани­мая "промежуточное" положение между обыденным исто­рическим знанием (коллективной памятью) и профессио­нальной историографией, историческая публицистика способна выполнять роль посредника-транслятора элемен­тов представлений, свойственных коллективной памяти и "высокой" исторической науки. Присвоение ею посредни­ческой функции нередко создает эффект "медиации" -письма от имени народа или от имени исторической про­фессии, в зависимости от адресата.
Профессиональная историография и историческая пуб­лицистика состоят в сложных взаимоотношениях с коллек­тивной памятью. Присущие обыденному мышлению спо­собы категоризации создают в массовом историческом сознании речевые, знаковые, символические структуры, за­крепляют их в коллективной памяти и могут опосре­дованно воспроизводиться в разных жанрах исторических нарративов.
Стереотип как одна из форм категоризации обусловли­вает складывание в коллективном сознании схематизиро­ванных, аффективно окрашенных образов человека, груп­пы, события, явления. Упрощая психический процесс "при­ведения неизвестного к известному", он дает человеку доступный и быстрый способ осмысления меняющегося бытия. Стереотипу как своеобразной форме отбора и упо­рядочивания информации, родственны эффекты ореола и новизны, позволяющие индивиду воспринимать объект максимально однородным и непротиворечивым. Обыден­ным мышлением нередко не проводится различие между образами и понятиями, передаваемыми из поколения в поколение на основе культурного опыта, - и теми, которые "изобретаются" и актуализируются обстоятельствами совре­менной социокультурной жизни.
Благодаря свойствам обыденного мышления предста­вления о настоящем, прошлом и будущем, бытующие в коллективном историческом сознании, оказываются орга­нично соединены в целое. Представления о прошлом неизменно определяются ценностными мерками настоя­щего и совмещаются с ним. Компоненты коллективной памяти обнаруживают себя в процессе повседневного обще­ния, - в бытовом лексиконе, публицистике, периодической печати. Установки массового исторического сознания обре­тают те или иные формы в значительной мере посредством академической и публицистической "дисциплинизации истории", - активного образно-вербального воздействия профессиональной историографии и исторической публи­цистики на коллективные представления. Один из самых мощных каналов такого влияния - историческое образо­вание в средней и высшей школе.
Массовое (коллективное) историческое знание в Со­ветской России формировалось из разных источников и вме цало в себя: традиционные бытовые представления о "своем" и "других народах"; мировоззренческие установки о прошлом, обусловленные сохранением некоторых "доре­волюционных" культурных традиций; элементы официоз­ного политического дискурса; ценностные ориентации, речевые и образные штампы огосударствленного образо­вания, литературы и искусства; вербальные и невербальные компоненты маргинальных и контр-культур.
Создание и поддержание в массовом сознании внутрен­не непротиворечивой целостной "картины прошлого" обеспечивалось посредством стереотипных и символических "скреплений" коллективной памяти. Эти "скрепления" выражались в ценностной иерархии событий отечественной истории, которая воспроизводилась в Советский период из поколения в поколение.
Иерархия выстраивалась в соответствии с поимено-ванием исторических событий, по мере канонизации в историческом сознании определенной семантики и мета-форики значимых фактов, создания кластера "святых" -свода биографий исторических персонажей с набором лич­ных черт в зависимости от "их места в истории".
Исторические "вехи", "этапы", "периоды", получившие имя и оценку, представали в виде звеньев цепи непре­рывной истории. Поименованные события и исторические личности становились знаками коллективного истори­ческого знания, выполняя важную роль в обрядовой и ритуальной практике. Знаковую и, одновременно, сим­волическую функцию приобрели в коллективной памяти названия исторических и памятных мест, вызывавшие круг устойчивых ассоциаций, например: Куликово поле, Боро­дино, Москва, Петроград, Ленинград, Сталинград, Зимний дворец. Смольный, Кремль, Белый дом.
Осмысление исторических событий обыденным мышле­нием достигалось с помощью общепонятных слов-знаков (Родина-мать, героическое прошлое, трудящиеся, пролета­риат, помещик, капиталист, революция, советский народ, советский человек и др.) и устойчивых бинарных оппо­зиций, менявших положительные и отрицательные зна­чения в зависимости от групповой или личностной ориентации (красные и белые; рабочий класс и буржуазия; социализм и капитализм).
Постулируемая однозначность исторических событий и героев упрощала процесс складывания в коллективной памяти разделяемых целостных образов. Наделение обыден­ным мышлением образов прошлого внеисторическими свойствами позволяло ему легко производить процедуру перехода от прошлого к настоящему и обратно, устанавли­вать тождественность разновременных феноменов.
Массовые представления об истории своей страны, истории своего народа органично сплетались с личностным знанием о прошлом (личная судьба, история семьи, родо­словная), поскольку последнее выражало себя в тех же культурно-исторических образах, речевых конструкциях, смыслах.
Такое свойство обыденного мышления как конструиро­вание совокупных образно-вербальных представлений о прошлом средствами свободного совмещения или отож­дествления разновременных исторических событий упрочи­лось в российском обществе в период "перестройки" и распада СССР. Укреплению в российском обществе фено­мена "народной философии истории" сопутствовала ломка государственной концепции отечественной истории и историко-государственной символики, которая произошла в 80-е начале 90-х годов практически одновременно в вербальных и невербальных источниках официального происхождения, партийной и общественно-политической публицистике, в средствах массовой информации. Разру­шение привычного "исторического порядка" преодолевалось в массовом сознании посредством актуализации сюжетов и образов исторических романов, документальных и худо­жественных фильмов на исторические темы.
Бытовое переосмысление общепринятой концепции оте­чественной истории совершалось при деятельном участии художественной литературы, а также литературной и исто­рической публицистики, которые заметно опережали про­фессиональную историографию в определении быстро изменявшегося мира и "переименовании" прошлого. Имен­но в этих гуманитарных областях ранее всего были акту­ализированы традиционные для отечественной культуры споры западников, почвенников и евразийцев об истори­ческой судьбе России, ее месте в мире в прошлом, на­стоящем и будущем.
Возвышение значимости коллективной памяти в романах и эссе на историческую тему В. Чивилихина, Д. Балашова, В. Пикуля и других писателей, разных по своим ценностным и идейным ориентациям, имело многообраз­ные, противоречивые последствия для обыденного соз­нания. "Снижение" философских проблем отечественной истории открыло возможность приобщения к этой поле­мике огромной массы людей. Оно, казалось, подтверждало право обычного человека авторитетно рассуждать о прош­лом, судить его, говорить о его уроках с позиции "здравого смысла".
"Омассовление" филосовфско-исторических тем высокой культуры и вынесение их "на улицу" существенно меняли жанр исторического дискурса, опрощали содержание ин­теллектуальной полемики, заменяли исследовательскую аргументацию априорными бинарными оппозициями, до­ступными массовому сознанию и родственными ему.
В литературно-художественных, научно-публицистиче­ских и общественно-политических журналах, вне зависи­мости от их идейной направленности, появились специ­альные разделы, призванные реформировать коллективное историческое сознание. В журнале "Россия молодая" (изда­ваемом с 1990 года) открылся тематический раздел "Отече­ство" с рубриками "Что было, то было", "Время раскрывает тайны", "Русские святыни". В журнале "Слово" - разделы "Духовные святыни", "Русский мир", "История", "Советская жизнь". В альманахе "Памятники Отечества" - разделы "Голоса былого", "Свет потомкам", "Возрождение". В журнале "Мир России" - направление "Россия и русские", в журнале "Рубежи" - "Россия" и пр.
В публицистических текстах национал-патриотической ориентации, адресованных массовому читателю, в сжатом виде, вместе с опорными знаками в виде имен известных героев и событий, нередко представлялись элементы тра­диционной официозной схемы отечественной истории. Воспроизведение сущностных свойств обыденного мышле­ния (в том числе, вневременное отождествление несопоста­вимого, апелляция к стереотипам, наделение понятий "вечными" смыслами и пр.) сочеталось в тексте с "патрио­тической" концепцией, представляемой, как правило, посредством ламентаций. Изложение "национальной исто­рии" с помощью определенных литературных тропов и оценочных речевых конструкций придавало ей черты драматизма, вид народной трагедии. Такая "история" пре­тендовала на то, чтобы выглядеть истинной, соответст­вующей исторической реальности.
Так, журнал "Слово" (периодическое издание национал-патриоти­ческой направленности) в 1993 году предлагал своим читателям версию русской истории, опираясь на тексты известных гумани­тариев, созданные еще в начале 80-х годов. Авторы текстов -Д. Балашов и Л. Гумилев - в то время критиковали роман-эссе В. Чивилихина "Память" за "фактические ошибки, неизбежные там, где автор-неспециалист начинает работать 'от нуля', не очень счи­таясь с достижениями науки, не владея методом критической проверки источников", и за "фантастичность" его проевропейской концепции русской истории, которая "противоречит большинству достоверных фактов". Эта публикация полемических заметок авторов, достаточно авторитетных для массового читателя 90-х годов, выполняла функцию подтверждения "правильности" рас -суждений на темы отечественной истории, которые содержались во вступительной статье А. Ларионова "К кому склонялась Русь?":
"Многое изменилось за эти десять лет. Уже нет Союза ССР, нет имперской России, царями добытой в многочисленных кровавых сватках с противниками, нет Европы, политически ориентированной на русский Восток, более того, нет и спасителя Бвропы в борьбе с фашизмом - Советского народа и Советской Армии. Ненавист­никами России и русских все брошено в грязь и растоптано с истошными клятвозаклинаниями. Масонская Европа вместе с масонами США - еще раз, как и в 1917-1920 годах, продала Россию... Это стало печальной реальностью.... Нам хочется быть европейцами, а не азиатами. И все европейское мы, как и Владимир Алексеевич (Чивилихин - Г.З.), принимали и по-прежнему принимаем с доверчивой легкостью. А зря! - считал Гумилев. Лев Николаевич критически относился к вечно лживой Европе и оптимистично смотрел на Азию и на великую страну, которая легла на два материка, образовав как бы третий - Евразию!... Философ­ствующие кремлевские "партократы", двурушничая, глушили гумилевскую мысль... Она им мешала в подготовке развала великой страны. Л.Н. Гумилев ... увидел в историческом характере русских большую надежду на будущее... Не зря пробивали русские цари еще с Ивана Грозного торную народную дорогу на Восток и не терпели ханжества русских масонов (начиная с декабристов и кончая Временным правительством князя Львова) и Галина Зверева
В противовес этой "охранительной" тенденции россий­ские интеллектуалы демократической ориентации пытались выразить идею нового понимания российской истории и выйти, таким образом, за пределы официозной историо­графической схемы. Этот поиск побуждал их к изобре­тению "другого" языка, к созиданию нового "мира русской мысли". Как писал И. Яковенко, один из создателей демо­кратического журнала "Рубежи", русская мысль "всегда была и поныне остается опытом коллективного са­мопознания России. Одновременно русская мысль была творцом двух великих мифов: Мифа о России и Мифа о Западе. Поняв структуру этих мифов, то, что стоит за ними, их скрытый смысл и целеполагание, мы выйдем на те ру­бежи, с которых можно шагнуть в ХХИ век... Буквально на наших глазах возникает новый мир, новая реальность. И этот мир, и эта реальность, во-первых, требуют для своего описания нового языка; во-вторых, переосмысления той эпохи, которая ушла в прошлое... Выработать новой язык можно лишь в процессе переосмысления прошлого. В рав­ной степени и прошлое может быть переосмыслено только сквозь призму новой реальности с использованием ее языка".
В этих исканиях исторической публицистики была заметна попытка отказаться от "западнических" понятий, с по­мощью которых строилась советская историография, и сконструировать понятийный аппарат, более близкий соотечественникам. В то же время публицистические тексты на исторические темы выстраивались, как правило, с учетом понятий и ментальных конструкций разделяемых большинством историков, которые давно укоренились в демократов-западников (от Герцена и Чернышевского до Милюкова и Керенского), не зря не доверяли Европе, из уст в уста передавая своим наследникам вещие слова: "Не любит Европа русских, Россию. Считает нас за врагов! Не доверяйте ей!" В чем смели убедиться и мы за годы "горбачевско-ельцинской" неволи, экономического опустошения, территориального захвата, высокомерного глумления... " (ЛАРИОНОВ 1993,43 и 47).
В коллективном сознании, подразумевавшийся в словах общий смысл предполагал формирование в сознании чи­тателей адекватного образно-ассоциативного ряда. В этих текстах прием адаптации неизвестного к известному ис­пользовался таким образом, что необычные явления наделя­лись привычными, знакомыми именами, устанавливалась тождественность "старых" и "новых" событий и их героев.
Профессиональная историография позже других об­ластей социально-гуманитарного знания стала предлагать массовому читателю обновленые концепции отечественной истории. В годы "перестройки" стали открываться некото­рые, недоступные прежде, архивные фонды, вовлекались в оборот многочисленные источники, которые, по общему убеждению, давали, наконец, историкам возможность на­писания правдивой гражданской истории страны, сво­бодной от жестких идеологических установлении и штампов. Бурные дискуссии в профессиональных периоди­ческих изданиях, публичные лекции, научные конференции на темы, ранее закрытые для обсуждения, огромный читательский спрос на историческую литературу, свое­образная мода в обществе на отечественную историю, - эти и другие обстоятельства перестроенных лет, казалось, авто­матически обеспечивали появление принципиально новых по смыслу исторических исследований.
Однако уже первые "свободные" исторические работы обнаружили в себе родовые свойства традиционной профессиональной "несвободы". Концептуальное пере­осмысление "сталинского", "хрущевского", "брежневского" периодов отечественной истории, затем более мучительная ломка концепции "ленинского" периода, заметное смеще­ние акцентов в изучении проблематики XIX - начала XX веков в пользу социальной и интеллектуальной истории, -эти и другие перемены не могли скрыть ощущения растерянности и беспокойства внутри исторической про­фессии. Довольно скоро обнаружилось расхождение между уровнем общественного ожидания и текстами, которые историки оказались способны предлагать своим чита­телям.
Так, в журнале "Рубежи" за 1995-96 годы появилась серия статей под общим названием "Русская система" (Ю. Пивоваров, А. Фурсов). Ключевыми понятиями при объяснении отечественной истории стали "русская популяция", "русская власть", "русская смута" и пр. В своих рассуждениях авторы воспроизводили характерные для обыденного мышления элементы - свободные переходы из настоящего в прошлое и обратно, при этом происходила стереотипи зация исторических событий и персонажей истории России на новый лад, в соответствии с особенностями "перестроечного" коллективного сознания. В итоге, в канву исторического повествования встраивались анахронистические конструкты: "русские князя... приглашали экспертов из Орды, наводили татар"; "татарский погром середины XI11 века"; "те, кто пришел 'на новенького', должны были встраиваться в ордынский (а позднее ордынско-московский) орднунг", "русский Чингнз-хан" имел свой русский телеграф задолго до изобретения этого технического средства. Только "русский телеграф" был социальным. Сначала этим телеграфом (а также телефоном, почтой) являлось боярство, а затем дворянство, а еще позже -"чиновничество", "боярский принцип оказался чем-то похож на бабочку из рассказов Р. Брэдбери... Исчез боярский принцип - рухнуло самодержавие" и.т.п. Рубежи 1 (1996).
Уже в первых серьезных исторических исследованиях "перестроечных" лет читателю открылась недостаточность перемены оце­нок во все тех же бинарных оппозициях (таких, как реабилитация Белого движения в годы Гражданской войны) и обновлении метафорики исторических понятий и персонажей (например, замена определения "культурная революция" концептом "идеологический переворот"; определения Сталина словами "диктатор", "хозяин", "преступник", "параноик" вместо недавней формулы "выдающийся и опытнейший политик, имевший серьезные ошибки и просчеты", или давных - "мудрый руководитель", "вождь").
Внешне это выглядело как отставание историков от быстро менявшейся общественно-политической жизни в стране, их неготовность или неумение так же быстро реагировать на перемены, как это делали политики, публи­цисты, литераторы, социологи, философы. Между тем, для участников исторического сообщества, возможно, впервые за много лет (со времен ломки профессионального исторического знания в 20-е годы) встала фундаментальная проблема выбора языка для исторического нарратива.
Осознание историками зависимости исторического объяснения от языка описания, сложности преодоления "немоты" в процессе исторического исследования (намере­ние отказаться от привычного языка и, в то же время, неумение выражаться на другом) выбивало их из системы правил и предписаний, сложившихся в отечественной практике исторической профессии.
В процессе поиска нового языка сплелись воедино: ощу­щение необходимости замены в историографической прак­тике концепции "истории СССР" (которая по сложившейся в советский период традиции включала древнейший пери­од, средневековье и новое время) концепцией "истории России", стремление выйти за пределы казенного, кан­целярского лексикона, стать понятными и авторитетными для читателей (в сознании которых "грехи" российского прошлого отягощались тенденциозностью отечественной историографии) и - потребность в преодолении самих себя, написании (наконец!) правдивой народной истории, "такой, какой она была".
Кризисное состояние профессиональной историогра­фии, внешне выражавшееся в распаде "национально-офи­циальной" парадигмы, обнаруживалось в необходимости соблюдения пишущими историками правил исторической профессии и, в то же время, - в осознании нереальности их выполнения. Преодоление этой раздвоенности происходило во многом за счет включения в практику исследовательской работы процедур обыденного мышления, введения в про­фессиональной исторический дискурс архаических идей-образов и концептов из коллективной памяти.
В историографии начала 1990-х годов заметно обнару­живало себя "народное", "обратное" понимание историзма, которое, в частности, выражалось в призывах профессио­налов - "Назад к Ленину", "Назад к 1913 году", и в трак­товках "возрождения России" как "возвращения к России", - допетровской или ХИХ века в зависимости от ориентации, почвеннической или западнической.
Нередко в новой историографии воспроизводилась, хотя и несколько в ином виде, традиционная познавательная процедура советского обществоведения, родственная по сути стилистике обыденного мышления: в принципиаль­ных высказываниях опираться не на историческое сви­детельство, а на авторитет исторически, политически или идеологически значимой фигуры.
Весомыми аргументами, способными укрепить ав­торскую точку зрения, стали высказывания любимых или популярных отечественных мыслителей (неважно, к какому времени они принадлежали, - важно, насколько их имена были известны широкой аудитории). Это обусловило, на­пример, феномен "омассовления" в историографии идей российских философов (В. Соловьева, Н. Бердяева, В. Ро­занова и др.) о России; фрагменты их рассуждении выни­мались из определенного культурно- исторического кон­текста и произвольно перемещались в другое ментальное пространство для подтверждения той или иной версии "национальной истории". Необычайно популярностью ста­ли пользоваться в академической среде труды Л.Н. Гу­милева.
Возвышение роли коллективной (народной) памяти в профессиональном историческом сообществе аргументиро­валось здравым смыслом и признанием несостоятельности словесных клише, которые долгое время выполняли в нарративе функции базовых понятий и значимых фигур речи. Но как, не отказываясь в принципе от объективист­ского, натуралистического представления о научности, можно было преодолеть возникшее "безъязычие", какие слова должны были помочь исследователю в процессе исторического объяснения?
Из исторического нарратива конца 80-х - начала 90-х го­дов вместе с "общественно-экономической формацией" по­степенно уходили абстрактные "производительные силы", "пролетариат", бесконечные "подъем" и "рост рабочего движения", и пр. Безличные "народные массы" стали замещаться безличным отдельным актором истории -"рабочим", "крестьянином", от лица которого историк ведет повествование и мысли которого он передает читателю. Укорененность в постсоветском народном сознании поли­тизированных образов, штампов-идеологем из литературы и средств массовой информации требовала от историков известной осторожности в обновлении лексикона. Тем не менее, историкам представлялось привлекательным такое свойство обыденного мышления как внепарадигмальность, позволявшее легко соединять в историческом сознании "несовместимости" повседневной жизни.
Поиск нового языка побуждал историков при постро­ении текста использовать слова и речевые конструкции из коллективного "ментального архива", придавая им вид концепта. Слова - "русский народ", "соборность", "духов­ность", - стали выполнять функцию базовых понятий, нагруженных непротиворечивыми смыслами. А слово "Россия" во многих работах приобрело заметный оттенок сакральности.
В 1990-е годы в отечественной профессиональной историографии утвердилось несколько видов исторического нарратива, различающихся по форме и стилю письма:
• уход в философию истории (при построении работы и аргументации авторских положений акцент не на конкретно-исторические факты, а на суждения о них, содержащиеся в трудах известных мыслителей-гу­манитариев);
• подражание исторической публицистике (произволь­ность категоризации, категоричность оценок, идео-логичность, страстность определений);
• сближение с фольклором и художественной ли­тературой (эпичность повествования, введение ирра­ционального компонента, выход за пределы нор­мативной для профессиональной историографии лексики);
• подражание исторической хронике (намеренный от­каз от публицистичности, полемики, оценок, под­черкнутая документальность)."
Трудности языковой "перестройки" постсоветской исто­риографии во многом определялись тем обстоятельством, что новая историческая наука в России (несмотря на стилевое многообразие) в целом продолжала сохранять при­верженность социально-исторической теории (наивно-реали­стической в своей основе), позитивизму (в его пост­марксистском варианте), сложившейся схеме непрерывной национальной истории.
Все эти проблемы в полной мере сознавались авторами-создателями нового поколения учебной литературы по истории для средней и высшей школы. Постсоветское обще­ство возлагало на российскую историческую науку Громад­ные надежды и требовало от историков-профессионалов ис­полнения своих ожиданий. Рассмотрение текстов учебных пособий по истории России, которые вошли в образователь­ные программы 1990-х годов12, дает возможность лучше понять сложности процесса преобразования современной историографии и системы исторического образования в России. При внимательном прочтении этих текстов, в которых дидактическая линия соединена с контуром форми­рующейся новой академической конвенции (их с полным основанием можно характеризовать как "учебный мета-нарратив"), обнаруживаются следы противоречивых взаи­моотношений между авторским намерением и текстом. Стремление авторов к сущностному обновлению концеп­ции "национальной истории" (введение цивилизационного подхода в качестве генерализирующего объяснительного принципа, изменение семантики конвенциональных базо­вых понятий и расширение словаря концептов, корректи­ровка пространственно-временного измерения российской истории и пр.) вступает в сложное взаимодействие с жесткостью "нулевой степени письма", - с нормами и пред­писаниями, установившимися в отечественной исто­риографии, с интертекстуальностью клише и стереотипов массового исторического сознания, которые определенным образом формируют пространство этих текстов.
Свойственная пост-советской историографии тенденция замены слов-понятий словами-образами в целях преодо­ления безличности и канцелярита выражает себя в учебном метанарративе как сдвиг к риторике, свойственной исто­рической публицистике и "народной истории".
Отсутствие человека в новой "национальной истории" компенсируется в текстах созиданием совокупного образа главной героини - России. Процесс "одушевления" России сопровождается приданием персонажу определенных ген-дерных признаков, женских телесных и психических свойств. Сама концепция "национальной истории" пере­дается читателю посредством возвышения и эстетизации центрального ее персонажа - России. Древняя Русь, Русь, Россия - предстают в текстах как имя одушевленное.
Не случайно в учебной исторической литературе часто -приводятся известные слова Ф.И. Тютчева:
"Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить, У ней особенная стать:
В Россию можно только верить".
Россия - прекрасная, гордая, величавая, страдающая ге­роиня, которая подвергается унижениям и насилию, но неизменно возрождается и вновь ищет свою дорогу в жизни. "Национальная история" выглядит в учебных текстах как личный путь персонифицированной России-женщины.
Исторический процесс представляется в текстах в виде трудной тернистой дороги с множеством тропинок и развилок. На этой дороге Россию как героиню долгой истории (исторического нарратива) подстерегают разные опасности (насилие от Внешнего врага или Главы государ­ства, неверный выбор Пути, гибель) и соблазны (искушение Западом и Востоком). Соответственно этому вехи "нацио­нальной истории" выглядят как отдельные значимые моменты истории жизни Женщины (невесты, жены, матери). Эстетизация этой "женской истории" обнаружи­вается, в частности, в широко используемом (но нерефлек-сируемом) приеме "умиления" перед "неповторимостью", "загадочностью", "особой красотой" России.
Имплицитное использование категории гендера в ка­честве онтологической универсалии для построения "нацио­нальной истории"- явление не новое в отечественной исто­риографии. Оно было свойственно допрофессиональному историописанию, которое не отделяло себя от художест­венной литературы и сохраняло в себе немало черт архаиче­ской устной культуры. Следы этой традиции были закреплены в советской исторической науке (где господ­ствовала история формационная, безличная, державная) и перешли в постсоветскую профессиональную историо­графию, которая испытывала потребность в определении "русского пути".
Например, в учебном пособии "Россия и мир" это высказывание стало эпиграфом ко всему тексту (Данилов, I, 6).
Конструирование русской истории в учебном метанарративе посредством гендерного кодирования выглядит наиболее простым познавательным и объяснительным хо­дом, который легко позволяет представить читателю (студенту, школьнику) инвариантный набор стратегий по­нимания и продуцирования культурных значений в исто­риографии. Гендер выступает как наиболее естественная, осознаваемая обычным человеком метафора упорядочения мира и истории. К тому же в отечественной историогра­фии продолжает сохранять важные позиции натуралистич-ность восприятия исторической реальности, которая, вместе со следами эволюционистских представлений о челове­ческом прошлом, способна создавать эффект антропо-морфности Истории, В конечном счете, используемая в учебном метанарративе гендерная метафорика приобретает важные объяснительные свойства и структурирует, орга­низует самую форму исторического нарратива.
Гендерное "окрашивание" русской истории выражает себя и в способах представления государства (его структур и функций). Заметим, что именем Русь-Россия в истори­ческом нарративе, как правило, наделяется "страна" как целостный организм, тело, обладающее чертами Женст­венности. Олицетворением и воплощением высшей власти в истории России предстает первое лицо государства -Великий князь. Царь-самодержец, Царь-император, Руково­дитель Советского государства, Президент.
В учебном метанарративе отчетливо выражена гендерная иерархия: отношения властности и подчинения между мужественным началом Главы государства и женственным
Заметим, что для подтверждения предлагаемой трактовки истори­ческих нарративов цитировать фрагменты текстов учебной истори -ческой литературы на уровне отдельного высказывания достаточно сложно. Можно рассматривать тексты лишь как целое, поскольку их "содержание формы" выстраивается в соответствии с опреде­ленной ассоциативно-вербальной сетью коллективных пред­ставлений, бытующих в массовом историческом сознании и в профессиональной историографии.
Эти отношения пред­ставляются в текстах через аллегорию "брака" (истоки которой восходят к культурной архаике). Российское госу­дарство в его истории (Киевская Русь, Московское царство, Российская империя, Советская Россия, Советский Союз) предстает в текстах "учебного" исторического нарратива одновременно как результат установления властных отно­шений Главы с "Землей-страной" (то есть как своеобразный плод брака) и как перманентное средство осуществления господства над "страной". В конечном счете, с понятием "государство" соотносится концепт "орудие власти".
Не случайно в учебных текстах доминирует идея о том, что Россия-страна постоянно нуждается в том, чтобы "с ней" определяли свои отношения Великий Князь, Царь, Генеральный секретарь, Президент, а также политические партии, общественные организации и движения. В учеб­ном метанарративе постоянно присутствует мысль о том, что "с Россией что-то надо делать" (заметим, не "в России", а "с Россией"). Отчасти это можно объяснить тем, что до сих пор отечественная история пишется как политически ориентированная национально-государственная история.'5
Посредством гендерной метафорики в историческом нарративе воспроизводится такой важное качество кате­гории "пол" как оценочность. Она используется авторами для выражения "полноценности" и "неполноценности", "силы" и "слабости", "рационального" и "иррационального" в русской истории.
Гендерные статус-роли присваиваются культурным формам: например, в семантике базовых концептов "наука" и "культура" воспроизводятся свойства "женской" зависи­мости, маргинальное положения, величавости, красоты и пр. Гендерные роли получают в историческом нарративе отдельные социально-культурные группы (например, это заметно в трактовках концепта "российская интелли­генция", в котором присутствуют в качестве определяющих признаков маргинальность, зависимость, непоследователь­ность, чувствительность, жертвенность, способность к страданию и состраданию и пр.). Гендерную интерпрета­цию получает групповое сознание и поведение, например, групповая идентификация.
Гендерный подход выглядит как приоритетный способ репрезентации властных отношений не только в истории российского общества и государства, но и в истории опре­деления Россией своего места в мире и ее взаимо­отношений с другими странами и народами. В учебном метанарративе рисуются сменяющие друг друга образы России как "Земли-страны": Русь, испытавшая ужасы татаро-монгольского насилия и гнета; Русь, "грудью за­щитившая" Европу от набегов кочевников с Востока;
Россия "молодая" - пробивающаяся при Петре Первом к морям; величавая императорская Россия, распространив­шаяся от Атлантического до Тихого океана; Россия - "на положении Золушки" в "семье народов СССР" перед распадом Советского Союза и пр.
Рассмотрение текстов порождает вопрос и о том, следует ли стремиться к тому, чтобы преодолевать в российской историографии метафорические ходы новой "националь­ной истории".
Изучение учебного метанарратива позволяет говорить о том, что гендерная риторика, широко используемая в совре­менных исторических текстах, как правило, не рефлекси-руется авторами. Поскольку метафоры, как известно, обла­дают сильными когнитивными свойствами и способны в научном тексте быть средствами категоризации, профессио­нальная историография (и учебная историческая литератуpa) неизбежно будут воспроизводить клише исторического сознания, в числе которых находятся гендерные стерео­типы.

Список литературы
АНИКИН, А.В.: К вопросу о некоторых современных вер­сиях русского национального возрождения и их исто­рических корнях. В: Духовная культура и этническое самосознание. Под ред. Л.М. Дробижевой. Вып. 1, 1990. С. 36-56.
БОК, Г.: История, история женщин, история полов. В:
ЖЕНЩИНА, мужчина, семья. [Gisela Bock: Geschichte, Frauengeschichte, Geschlechtergeschichte. In: Geschichte und Gesellschaft(1988)4. S. 364-39l.
БОРДЮГОВ, Г.А. (Ред.): Исторические исследования в России. Тенденции последних лет. М. 1996.
БОРДЮГОВ, Г.А. / В.А. КОЗЛОВ: История и конъюнктура. Субъективные заметки об истории советского общества 1920-30-х годов. М. 1992.
ГОЛУБЕВ, А.В.: Новейшая история Россия в учебниках 1995 года. В: Исторические исследования в России. Тенденции последних лет. Под ред. Г.А. Бордюгова. М. 1996.
ДАНИЛОВ, А.А. (Ред.): Россия и мир: Учебная книга по истории. В 2-х частях. М. 1995.
ЖЕНЩИНА, мужчина, семья. В: THESIS 6 (1996). С. 77-200.
ЖУРАВЛЕВА, В. (Ред.): История современной России. 1985-1994: Экспериментальное учебное пособие. М. 1995.
ЗУБКОВА, Е.: О "детской" литературе и других проблемах нашей исторической памяти. В: БОРДЮГОВ. С. 155-178.
ЛАРИОНОВ, А.: К кому склонялась Русь? В: Слово 3/4 (1993).
ПОЛЯКОВ, Ю.А.: Наше непредсказуемое прошлое. Полеми­ческие заметки.М. 1995.
РЕПИНА, Л.П.: От "истории женщин" к социокультурной истории: гендерные исследования и новая картина евро­пейского прошлого. В: Культура и общество в Средние века - раннее Новое время. Методология и методики совре­менных зарубежных и отечественных исследований. Сб. аналитических и реферативных обзоров. М. 1998. С. 171-209.
РУССКИЕ. Этносоциологические очерки. М. 1992.
СЕМЕННИКОВА, Л.И.: Россия в мировом сообществе цивилизаций. Учебное пособие для вузов. М. 1994.
СИКЕВИЧ, Э.В.: Национальное самосознание русских. (Социологический очерк). М. 1996.
СКВОРЦОВ. Н.Г.: Испытания национального самосознания. СПб. 1993.
ТИШКОВ, В.А.: Дилемма новой России как много-этнического государства. В: Права человека и межнациональные отношения. М. 1994.
ХАБИБУЛЛИН, К.Н. / Н.Г. СКВОРЦОВ: Испытания нацио­нального самосознания. СПб. 1993.
ЧЕРНЫШЕВ, С.В. (Ред.): Иное. Хрестоматия нового российского самосознания. T.I: Россия как предмет. М. 1995.
ШЕВЫРЕВ, А.П.: История в школе: образы отечества в новых учебниках. В: Исторические исследования в России. Тенденции последних лет. Под ред. Г.А. Бордюгова. М. 1996. С, 37-56.
ЯКОВЕНКО, И.: В: Рубежи (1995) 1.
BUTLER, J.: Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. New York. 1989.
EPSTE1N, C.: Deceptive Distinctions: Sex, Gender and the Social Order. New Haven/New York. 1988.
FRANKLIN, S. / С. LURY / J. STACEY (Eds.): Off-Centre. Fe­minism and Cultural Studies. London. 1991.
KELLY, J.: Women, History and Theory. Chicago. 1984.
LORBER, J. / S. FARRELL (Eds.): The Social Construction of Gender. Newbury Park. 1991.
MACCORMACK, С. / M. STRATHERN (Eds.): Nature, Culture and Gender. Cambridge. 1980.
N1CHOLSON, L.: Gender and History. The Limits of the Social Theory in the Age of the Family. New Haven/New York. 1986.
ORTNER, S. / H. WHITEHEAD (Eds.): Sexual Meanings: The Cultural Constructions of Gender and Sexuality. Cambridge, Mass.. 1981.
RILEY, D.: "Am I That Name?" Feminism and the Category of "women" in History. London. 1988.
SCOTT, J.: Women's History. In: New Perspectives on Historical Writing. Ed. by P. Burke. Oxford. 1995. P. 42-66.
SCOTT, J.: Gender and the Politics of History. New York. 1988.
SCOTT, J.: Gender: A Useful Category of Historical Analysis. In: American Historical Review 91/5 (1986). P. 1053-1075.
SPENDER, D. (Ed.): Men's Studies Modified: The Impact of Feminism on the Academic Disciplines. Oxford. 1981.
Г. М. Пономарева
Женщина как "граница" в произведениях Александры Марининой
Литература (особенно массовая) всегда отражает характер­ные приметы современной ситуации. Но именно из-за своей массовости такая литература в определенной мере задает тот образ реальности, который формирует мотива-ционные и поведенческие стратегии читающих групп насе­ления через и посредством создания иерархии ценностных предпочтений и имиджевых статусов. Массовая литература, в рамках которой ведущим до сих пор остается детектив­ный жанр, фиксирует те тенденции в смене общественных настроений, которые уже становятся типическими, опреде­ляющими рамки социальной и личностной идентифика­ции, социальных и личных приоритетов. Особо показатель­ной в этом процессе является так называемая "женская литература", развивающаяся в России чрезвычайно бы­стрыми темпами. В российском обществе "женская литера­тура" играет существенную роль отнюдь не как феномен, "созданный женщинами для женщин". Она выполняет без­условно компенсаторную роль, задействуя имагнитивные техники и осуществляя процесс психологического переноса. Вместе с тем, оставляя в стороне все прочие хорошо извест­ные функции массовой литературы, отметим ту роль, ко­торую она играет в осознании женщиной своего нового положения в быстро меняющемся, дестабилизованном мире, в котором утрачены четкие границы не только в области социальных и культурных норм, но и в области полоролевого взаимодействия, в области формирования гендерных стереотипов. Из всех авторов "женских детек­тивов" (Е. Яковлевой, П. Дашковой, Т. Поляковой и др.) наиболее ярко тенденции "граничности" женщины в совре­менной российской ситуации выражены в произведениях Александры Марининой, занимающей первое место по издаваемое™ на книжном рынке России.
Термин "граничность" можно толковать достаточно широко: как внесистемность, маргинальность, периферий-ность. как вненаходимость. В любом случае данный термин фиксирует кризис "гендерной идентификации", который мы наблюдаем в российском обществе последнего времени.
Образы "женственности" и "мужественности", создан­ные в предшествующий период, вступают в резкое про­тиворечие с новыми гендерными ролями и статусами, фор­мирование которых наблюдается в современной российской культуре. Речь идет о создании новых образцов гендерной идентичности, во многом носящих не имплицитный, а эксплицитный характер, сопряженный с деструкцией тра­диционных ценностных иерархий российской культуры советского типа. Естественно, что кризис идентичности сильнее всего сказывается на женщине - наименее социаль­но и культурно защищенном субъекте современных про­цессов модернизации. Уже в который раз общество решает вопрос о том, что значит быть женщиной (мужчиной) в конкретном социокультурном контексте.
Александра Мари ни на не только отражает в своих про­изведениях ситуацию кризиса идентичности, но и сама является ее иллюстрацией. Помимо известных биографиче­ских данных, занимаясь "традиционно мужским" делом -написанием детективов, - Маринина воспроизводит в своем творчестве "женские нормы письма", что непо­средственно влияет на систему художественных образов, на выбор главных героев и приписывание им определенных качеств и мотивов деятельности, поведенческих и психо­логических стереотипов, на выбор латентно содержащегося в произведениях "адресата", с его определенно-заданной нормой восприятия гендерной дифференциации. Вместе с тем, А. Маринина в своих детективах создает (и в равной степени отражает) новые модели "женственности" и "му­жественности". Их явленность отнюдь не случайна: в кри­минальной ситуации гендерная идентификация и гендер-ные стереотипы проявляются гораздо ярче, т. к. там действуют квазизаконы и квазистатусы, акцентирующие именно маскулинные, брутальные системы ценностей и оценок. В этом мире "антиподность" женщины выявляется намного жестче, чем в обычной жизни, так же, как ее "ценность", "псевдоценность" или "антиценность", актуали­зация которых рождает не только определенные поведен­ческие стратегии в отношении женщины, но и создает уровни самооценки самой женщины, уровни ее социокуль-турных притязаний, средства и способы ее вписывания в статусные иерархии современного общества. Для А. Мари­ниной детектив стал своеобразной "лабораторией", в кото­рой моделируются новые образы и стереотипы "женст­венности". Детектив дает возможность исследовать пове­дение женщины на границе нормальной и анормальной жизни; на границе осмысления преступления, его совер­шения и его расследования; на границе зла и добра, нормы и ее нарушения. Поэтому в детективах А. Марининой жен­ские персонажи превосходят мужские не только числом, но и разнообразием характеров. В произведениях М. Марини­ной -женщина не столько страдательная сторона, не столько жертва, сколько активный субъект, организующий обсто­ятельства, а не подчиняющийся им. Таковы образы "пре­ступниц" Киры Шевченко ("Шестерки умирают первыми"), Натальи Цукановой ("Светлый лик смерти"), Регины ("Игра на чужом поле"), Софьи Илларионовны ("Имя потерпев­шего никто") и т.д. Такова и главная героиня А. Марини­ной - Анастасия Каменская, которая является знаковым образом в создании новой интерпретации гендерной дифференциации.
Следует отметить, что А. Маринина создает образ жен­щины, интеллектуальный потенциал которой во много раз превышает аналогичные способности окружающих ее мужчин. Именно гипертрофированная рациональность А. Каменской делает ее не столько равной, сколько превос­ходящей как коллег, так и противников. Это женщина, занимающаяся мужской профессией (аналитик, математик, юрист, старший оперуполномоченный) в мужском коллек­тиве в типично мужской сфере деятельности и дости­гающая в ней отличных профессиональных показателей. Женщина, которая бьет мужчин их собственным оружием, самоутверждается за счет блестящего интеллекта, рацио­нального мышления, безупречной логики. Однако делая свой разум основным средством профессиональной реализа­ции, А. Каменская утрачивает качество, традиционно при­писываемые женщине: способность к эмпатии, приоритет чувственно-эмоциональной сферы. Она начинает сущест­вовать как "инаковость женского". Данный феномен, не­однократно акцентированный А. Марининой, имеет не­сколько последствий.
Своеобразие А. Каменской не в том, что она от­казывается "быть женщиной" в силу профессионально-карьерных обстоятельств, а в том, что в этом образе вы­ражается типичная по отношению к женщине современная ситуация: она вынуждена находиться на границе допу­стимого "риска жизни", в условиях, как совершенно спра­ведливо отметил один из литературных критиков Олег Дарк, "щемящего чувства... грозящей со всех сторон опас­ности".
Реакцией на это становится приобретение "типично мужских черт" (холодный ум, расчетливость, бесчувствен­ная рациональность), которое помогают в профессиональ­ной реализации, но осознаются самой А. Каменской как "уродство ", "ущербность", "неспособность быть женщиной" и экстраполируются ею на сексуальную и любовную сферу:
Настя убеждена, что она не может любить "как все" и даже ее брак с Чистяковым "просчитывается" ей "по удобствам, а не по чуствам". Результатом этих процессов становятся неоднократные нервные срывы Каменской, когда она выступает как собственный психоаналитик, обладающий всеми необходимыми навыками психоанализа, получен­ными в Высшей школе милиции. А. Маринина постоянно возвращается к этой теме, описывая не только психо-тренинги Насти, но и ее психотехники, позволяющие ей возвращать духовное равновесие и личностную идентич­ность. Одним из наиболее ярких примеров может служит техника "стирания личности", приведенная А. Марининой в "Мужских играх", когда Настя, чтобы выйти из со­стояния депрессии, перевоплощается путем специального грима и переодеваний в совершенно другого человека, с иной биографией, "беспроблемного" и счастливого. На страницах детективов Марининой Настя Каменская про­делывает эту процедуру неоднократно, преследуя не столько производственную необходимость (2 случая), сколько испытывая потребность в своей женской идентичности, своей "женскости". Она совершает свои метаморфозы одна, перед зеркалом, дома. Характерно, что для этого ей не нужны зрители или свидетели, даже ее муж Чистяков. Восхищение других обретаемой Настей женственностью не требуется. Это понятно: одобрение в выборе маски, ли­чины, которая в следующий момент может быть стерта, только подчеркнет состояние первичной размытости, развоплощенности, безобразности. А. Маринина неодно­кратно акцентирует "непроявленность" облика Насти: она никакая, ее образ сам по себе не запоминается, она носит "никакую", подростковую одежду (кроссовки, джинсы, куртку, свитер), за которой надежно скрыта ее исконная женственность. Характерно, что "стертость" внешнего облика Насти связывается с ее абсолютной схожество с отцом. Лицо Насти - это лицо ее отца, рано оставившего семью, "предавшего" саму Настю и ее мать. Неся на себе "мужское лицо", Настя существует как бы на границе своих "женских возможностей", буквально нивелируя себя, умерщвляя свое тело (работой, экстремальными ситуа­циями, голодом и т.д.). А. Маринина неоднократно пишет, что первоначально Каменская переживала "отсутствие лица" и только много позже научилась использовать "стертость облика" для достижения своих целей. Более того, "про­рисовка лица", т. е. обретение "новой женственности", ста­новится ее хобби, позволяющим манипулировать людьми, управлять ситуацией. При этом Настей не осознается, что смена облика ведет к смене отношения к ней самой:
поэтому реакция Павла Сауляка ("Не мешайте палачу") на ее провокативный облик - нарочито грубая и брутальная - повергает ее в недоумение и ужас. Иными словами, меняя свой облик до неузнаваемости, А. Каменская интуитивно полагает себя защищенной своей первоначальной сте-ростью, мимикрией. Химеричность Каменской ставит в граничное положение не только ее саму, но и тех, кто имеет с ней дело. Отсутствие гендерной идентичности рождает интересный феномен: ее перестают бояться муж­чины, находящиеся в глубоком кризисе, душевной сумя­тице или в ситуации выбора. Мужчины "принимают ее за свою" - постоянный рефрен, проходящий во многих произведениях А. Марининой и вложенный в уста муж­чин: "Надо же, бывают и такие женщины!" Отсутствие гендерной идентичности у Насти, ее "химеричность", т. е. "граничность", приводит, однако, не к признанию ее анти­женственности, а к констатации ее необычности как женщины, лишенной женских стереотипных качеств. Она отнюдь не "свой парень", скорее, она выступает как асексу­альное существо, утратившее в связи со своей асексуально­стью (или андрогенностью, если довести до утрированной окончательности данные рассуждения) угрозу экспансии (в равной степени как для мужчин, так и для женщин). Характерно, что в ней видят женщину в чистом виде только два человека: Алексей Чистяков и Дмитрий Моро­зов. Отношение же Насти к Чистякову (прежде всего как к партнеру, "с которым интересно", а не как к любимому человека) приводит к тому, что Настя не считает для себя возможным поделиться с ним своими страхами и пере­живаниями; в результате утраты эмоциональной связи
Чистяков в конце концов покидает Каменскую, уходит от нее (Мужские игры).
Потеря Настей гендерной идентичности имеет еще одно последствие. Эмоциональная холодность, которая прини­мается Настей за самодостаточность и силу характера, обо­рачивается не только неспособностью любить, в которой она неоднократно признается со страниц произведений А. Марининой, но и нравственной ущербностью. (Интересно, что эмоциональный всплеск, желание любить и быть люби­мой проявляются у Насти только в ситуации блестящего решения очередной криминально-аналитической задачи, чем и воспользовался ее коллега Дмитрий Морозов ["Сте­чение обстоятельств"]). Эмоционально-нравственная недо­статочность актуализируется, во-первых, в том, что для Насти люди являются в первую очередь только "фигурами и фигурантами". Это рождает коллизию, когда Каменская сразу и бесповоротно в силу случайно сложившихся об­стоятельств признает своего отчима соучастником пре­ступления, не имея на то никаких серьезных причин, кроме одной-единственнон "улики". Во-вторых, Каменская по­стоянно пребывает в ситуации "нравственной гранич-ности", в ситуации сложнейшего нравственного выбора, когда "чужие" становятся "своими", а "свои" - "чужими" (образы Эда Бургундского, его окружения, Павла Сауляка, Николая Первушина и т. д.). Нравственный выбор Насти Каменской осуществляется с парадоксальных позиций:
именно ее человеческие, а не "женские" качества, вступая в противоречие с мужскими стереотипами ее профессиональ­ной сферы деятельности, дают Насте возможность выйти за границы понимания служебного долга на общечелове­ческую (т. е. в определенном смысле безличную) позицию, которая всегда оказывается правильной, нравственно безупречной, но профессионально очень уязвимой и не­корректной. В результате по делам Каменской ведутся два служебных расследования. "Безличность" Насти, стертость ее "гендерных" черт дают ей возможность выхода из огра­ниченно-профессионального, ограниченно-человеческого, дают возможность преступить границы, установленные обществом, нормы, навязанные мужским миром, мужским профессиональным кодексом чести. Это рождает феномен нравственной инверсии: в мире, в котором живет Ка­менская, который она себе создала, добро равно по силе злу и граница между ними тонка до неразличимости. В лич­ной жизни Каменской это оборачивается парадоксальной ситуацией: пытаясь спрогнозировать возможность пони­мания и сочувствия к себе со стороны коллег и близких ("Мужские игры"), Настя начинает перечислять все поло­жительные стороны своего существования: отдельная квар­тира, отсутствие детей; благополучные и хорошо зара­батывающие родители, живущие отдельно от нее; любящий муж, все ей прощающий и все понимающий, взявший на себя все заботы по дому, закупке продуктов и готовке;
любимая и интересная работа. В результате этой "ревизии" она приходит к выводу о том, что ее благополучие не позволяет ей рассчитывать на сочувствие и внимание других к ее проблемам. Характерно, что Настя имеет только друзей, которые являются одновременно ее коллегами: она существует на границе, где ее приватная жизнь становится ее профессиональным существованием и наоборот. В этом проявляется ее самодостаточность и своеобразная свобода. Она, как правило, вполне сознательно занимает позицию наблюдателя (и в силу профессии, и в силу личностных особенностей), т. е. позицию "на границе" неучастия, сто-ронности. Эта сторонность, "вненаходимость" и приводят к невозможности обратиться за помощью: Настя всегда как бы вне, над ситуацией, даже тогда, когда в ней участвует. Это своеобразное участие: на основе доставленной ей ин­формации Каменская рационально организует события и людей вокруг себя, она управляет ими. В этом ее "полная" свобода: она знает "кто, где, когда и как". И в этом знании, конструировании ей не нужна помощь. Каменская -существо новой породы: "одинокая женщина-волчица" (по аналогии с "одиноком волком" - мужчиной, образ кото­рого олицетворяет квинтэссенцию "мужских" детективов). Это осознанное и вместе с тем искусственное одиночество ставит Настю не только на границу, определяющую воз можность и желательность помощи извне, но и на границу доверия. Настя ни доверяет никому: даже отчиму, вы­растившему ее, заменившему отца, человеку, с "кого она делает жизнь"; даже "любимому мужу", которого знает с 13 лет. Лишение других людей доверия (как всегда - из лучших побуждений) приводит к нарушению интимных механизмов общения, еще больше усугубляя Настино одиночество: не зря она сама определяет себя как "урода", "чудовище", "замороженную рыбу". Но создание противо­положной ситуации, когда нарушается ее одиночество, вы­водит Каменскую из себя, лишая покоя: у нее нет нужды ни в ком, святость границ ее одиночества не подвергается сомнению (несмотря на принципиально коллективистский характер ее работы). Последствием этого становится "вне-системность" Каменской, ее маргинальность. Каменская латентно антиофициозна. Официальные структуры ("си­стема") для нее (как и люди, ее окружающие) - источник постоянной скрытой угрозы, хотя она сама находится внутри официальных структур. Можно отнести это за счет издержек профессии, но еще вопрос: человек выбирает профессию или профессия выбирает человека.
Н. Каменская, будучи человеком "системы" по своим профессиональным обязанностями, тем не менее, вне-системна. Она не идентифицирована с теми нормами, ко­торые создаются "системой" и действуют внутри нее. Настя находится "между", сохраняя свою одинокость, инаковость, "граничность". В этом ее свобода, свобода социально-психологической идентификации: она может быть с кем угодно, в любой роли, в любом облике. Это создает особую драматичность ее существования, где ее инаковость стано­вится гарантией избегания неприятностей, неопределен­ностей и непредсказуемости мира, в котором она обитает.
Наиболее ярко данный феномен проявляется в карьере Анастасии, когда ее оценка происходит в основном как "не­мужчины", а не как профессионала несависимо от пола. Карьерная ситуация Каменской показывает, что резкое из­менение социального и профессионального статуса женщины наталкивается на сильное сопротивление гендерных стереотипов. Это тем более показательно, что в сфере профессиональной деятельности Анастасии доминируют исключительно мужские гендерные стереотипы:
• Каменская - майор, хотя по выслуге лет она может занимать место начальника отдела и иметь звание подполковни ка;
• деятельность Каменской рассматривается коллегами по ведомству как "лишняя, никчемная, пустая"; по­требовалось 12 лет, чтобы утвердить профессионаь-ную квалификацию и нужность Каменской;
• все успехи Насти приписываются не ее человеческим или "неженским" качествам, а именно тому, что она -женщина; ее карьерный рост объясняется тем, что у нее якобы интимные отношения то с генералом Заточным, то с ее непосредственным начальником Гордеевым-Колобком.
В системе, где функционирует Настя Каменская, ее "жен-скость" воспринимается как отрицательная характеристика, снижающая ее профессиональные и личностные качества, делающие ее нежелательной, лишней для "системы". Это и ставит Каменскую на границу карьерной ситуации: чтобы сохранить свою целостность как личности, ей необходимо заручиться поддержкой тех, кто составляет кровь и плоть этой системы как со стороны служителей закона, так и со стороны преступников (что в данном контексте выглядит более чем закономерно). Каменскую в любой момент могут убрать, уничтожить как профессионала не из-за професси­ональных ошибок, а из-за того, что она женщина, занима­ющаяся не предназначенной для женщины работой. Поэто­му как профессионал-женщина Анастасия очень уязвима: в контексте системно-общественных, в том числе гендерных, стереотипов, она либо женщина, либо профессионал. Эта ситуация выступает в детективах А. Марининой как константная: о ней идет речь во всех произведениях, но апогея она достигает в "Мужских играх", когда Настя всерьез думает об уходе из отдела Гордеева. Для Каменской же именно работа, профессиональная реализация составляет центр мотиваций и ценностных ориентации. Она рассма­тривает лишение себя профессионального статуса как личный крах, обессмысливание своего существования как полную потерю личной значимости. Данная ситуация совершенно не типична для типичной женщины. Как правило, у нее остается семья, как лакуна, компенсирующая профессиональные неудачи. Анастасия же олицетворяет собой образ "новой женщины", для которой главным является "человеческое" и социальное самоутверждение, профессиональная самореализация; для которой мужчина становится средством решения профессиональных вопро­сов, тем, кто обслуживает ее профессиональные цели и потребности. Женщина-профессионал выступает как гра­ница социальной, профессиональной и личной состоятель­ности и несостоятельности мужчины, как активная сила, по отношению к которой происходит оценка "истинных", общезначимых, человеческих качеств мужчины.
В образе Анастасии Каменской отражается новой тип женственности, воплощающей новую гендерную ориен­тацию в современной российской культуре и потому яв­ляющейся "граничной", разрушающей, расшатывающей привычные гендерные стереотипы. Женщина становится сильной, самодостаточной, профессионально состоявшейся одиночкой, надеющейся только на себя. В этом плане новая гендерная ориентация, опровергающая традиционно-па­триархальную или формально-уравнительную советскую системы гендерных статусов, акцентирует инаковость жен­щины современной социокультурной ситуации. Женщина, воплощающая новые гендерные ориентации и осознающая это, становится активным, дестабилизирующим фактором, способствующим падению стереотипов "мужского мира" постсоветской эпохи. Осознание новых гендерных ориен­тации в современной культуре связано с существенным рас­ширением приватного пространства женщины, с активи­зацией ее социальных практик и, в конечном итоге, с изменением ее социальных и гендерных статусов, поведен­ческих и мотивационных стереотипов.
Элизабет Шоре
"По поводу Крейцеровой сонаты..." Гендерный дискурс и конструкты женственности у Л. Н. Толстого и С. А. Толстой
"Крейцерова соната" Толстого стала выдающимся событием в литературной жизни конца 80-х годов прошлого сто­летия, причем еще задолго до того, как текст официально был опубликован. Редко литературное произведение стано­вилось предметом столь широкой и противоречивой дис­куссии.' Критики и литераторы писали - чаще всего под заголовком "По поводу Крейцеровой сонаты" - коммента­рии, полемические статьи и неоднократно возвращающиеся к тексту Толстого рассказы. Из всего этого сложился почти собственный -жанр, к которому в сущности можно отнести и "Послесловие к Крейцеровой сонате" Толстого, который, таким образом, тоже со своей стороны включился в ожив­ленные дискуссии.2 Небывалая общественно- и культурно-критическая острота рассказа завораживала и шокировала одновременно.
Отнести этот рассказ к какому-либо определенному жан­ру довольно сложно. Своим "Послесловием" Толстой словно бы разрывает жанровые рамки рассказа и "в простых и яс­ных словах" истолковывает "сущность" произведения. Но и независимо от этого рассказ может быть прочитан как пуб­лицистический текст, манифест, морализирующий трактат и даже памфлет. Это произведение не следует рассматри­вать "с литературной точки зрения", - пишет Кэте Гамбур­гер, - оно "имеет значение лишь для понимания любовной проблематики у Толстого" (HAMBURGER, 139).
Речь идет об отношениях между мужчиной и женщи­ной и, кроме того, о браке как общественном институте. На примере отдельно взятого брака демонстрируется, как именно общественная конструкция любви и брака неиз­бежно ведет к моральной гибели обоих супругов, к ката­строфе, к убийству, причем убийство как бы замещает самоубийство, мысль о котором неоднократно посещает как мужа, так и жену. Конечным результатом выяснения при­чин этого становится пропаганда новых норм поведения, революционно отрицающих все ранее принятые общест­венные нормы. Эти новые нормы претендуют одновремен­но на возможность решения экзистенциальной проблемы пола, любви и брака для каждого в отдельности. Известно, что квинтэссенцией таких новых норм поведения является для Толстого на этом этапе его жизни учение о половом воздержании. Его необходимо практиковать не только вне супружества, но также - и особенно - в браке, что недву­смысленно следует из текста, При этом на основании по­слесловия к рассказу можно говорить о большой степени тождества позиций рассказчика Позднышева и Толстого.
Половая страсть, как бы она ни была обставлена, есть страшное зло, с которым надо бороться, а не поощрять, как у нас. Слова Евангелия о том, что смотрящий на женщину с вожделением уже прелюбодействовал с нею, относятся не к одним чужим женам, а именно - и главное - к своей жене.
Искусная композиция рассказа, переплетающая ситуа­цию монолога рассказчика в купе вагона с самим событием, о котором идет речь, представляет собой дихотомическую структуру, несущую особую смысловую нагрузку: обществу с его нормами, стандартизованными моделями поведения, привычками в еде, культурой быта, верой в науку, право­выми нормами, религией, моралью, а также социализацией мужчины и женщины противопоставляется индивидуаль­ное сознание, индивидуальное открытие истины. Рассказ ведется от лица идущего вразрез с общественным мнением человека, который словно бы со стороны подвергает сомне­нию абсолютно все и вся. Выражаясь языком современной культурологии, в рассказе дается этнографический взгляд аутсайдера на свою собственную, русскую культуру.
Такая переоценка всех до сих пор принятых в обществе ценностей касается - и именно это делает произведение столь провокационным - прежде всего первичной ячейки общества: отношений между мужчиной и женщиной и, следовательно, брака и семьи. Невзирая ни на какие табу, разрушаются самые основы этого общества. Авторское "Я" ни перед чем не останавливается, никого не стыдится, оно преследует лишь одну цель: сорвать с этого общества маску, сказать, наконец, правду, какой бы странной она ни казалась. Однако текст не позволяет просто закрыть глаза на это "Я", восстающее против общества, как на повредив­шегося в уме аутсайдера. Не случайно его голос словно под­тверждается высочайшим авторитетом: "А Я говорю вам, -цитируется в эпиграфе Евангелие от Матфея 5, 28 - что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже пре­любодействовал с нею в сердце своем".
Когда Толстой далее в послесловии к "Крейцеровой сонате" формулирует собственную теорию сущности хри­стианской веры, созданную им самим идеальную религию, то она логично вытекает из структуры рассказа и лишь развивает лежащие в основной структуре произведения принципы: "А Я говорю вам."
Скандальность позиции этого "Я" состоит в том, что она, на первый взгляд, находится в противоречии со всей системой ценностей общества, с его жизненной практикой и привычным осмыслением действительности. Но несмотря на этот образ идущего вразрез с обществом человека. Тол­стой оказывается связан общественными дискурсами своего времени намного сильнее, чем считалось ранее, и даже сильнее, чем осознавал он сам, когда столь резко формули­ровал свое неприятие культурных стандартов. Это касается прежде всего того дискурса, в который он повторно вклю­чается в своем тексте "Крейцерова соната", т.е. гендерного дискурса. В соответствии с метафорой Стефана Грин-блатта, этот текст может рассматриваться как полотно, сотканное из нитей дискурса, которые служат проводни­ками в нем и структурируют его; но вместе с тем этот текст является особой репрезентацией данного дискурса.
Тот факт, что на основании этого текста Толстой стано­вится участником одного из центральных дискурсов своего времени - гендерного дискурса, - подтверждается уже в ра­мочном компоненте действия, в котором выявляется первая нить дискурсной ткани - тема различения полов. Пассажиры, оказавшиеся в купе, горячо спорят о том, о чем спорит в это время вся Европа, а именно: об институте семьи, о возможностях расторжения брака и, не в послед­нюю очередь, о вопросе, занимающем с некоторых пор многие умы: о женском образовании и эмансипации. Спектр тогдашних споров о гендерных ролях расширяется, но все же не выходит за рамки дискурса. Лишь с появле­нием голоса убийцы Позднышева становится понятной противоречивость этого дискурса, поскольку разоблачается та общественная действительность, те культурные стан­дарты, которые независимо от всех споров того времени о равноправии полов и т.п. действительно определяют мыс­ли, действия и чувства мужчин и женщин. Общественная действительность, социализация человека - это те факторы, которые ведут к деформации психики и к ненависти между полами, к той ненависти, которая представляется рассказчику единственно истинной и единственно возможной формой эмоциональной связи между полами.
Герой Толстого лишь в самом начале рассказа согласен признать, что женщины и девушки также являются жерт­вами ритуалов и общественных институтов. Это происхо­дит благодаря удивительно ясному аналитическому взгляду Толстого, что даже побудило некоторых увидеть в нем "феминиста" (ср. HELDT). Однако эти женщины, призна­ваемые вначале жертвами системы, в результате удивитель­но быстрого превращения оказываются в роли преступниц. Таким образом, на них накладывается непосредственная ответственность за существующее общественное устройст­во. Главными виновницами являются сами женщины, а точнее матери, которые воспитывают своих дочерей как своего рода приманку, возбуждающую чувственные же­лания мужчин. Тем самым все женщины, даже самых высоких социальных кругов, приравниваются к прости­туткам, единственная цель которых состоит в том, чтобы разбудить в мужчине сладострастие и таким способом привязать его к себе.
Тело ее есть средство наслаждения. И она знает это. (стр. 37)
Именно из этого складывается для Толстого невероятная власть женщины над мужчиной, не только сексуальная власть, но и власть экономическая:
Это самое, то, что я хочу сказать вам, что-то и объясняет то Необыкновенное явление, что, с одной стороны, совершенно справедливо то, что женщина доведена до самой низкой сте­пени унижения, с другой стороны, - что она властвует. Точ­но как евреи, как они своей денежной властью отплачивают за свое угнетение, так и женщины, (стр. 25)
В ранних произведениях Толстой воспевал близость жен­щины к природе и, придерживаясь романтических тра­диций, возвеличивал ее до спасительницы погрязшего в пороках общества. Теперь же от этого положительного представления ничего не осталось. Хотя женщина и яв­ляется жертвой общественных структур, но вместе с тем и прежде всего она является непосредственной носительницей этих структур. Естественность женщины сводится теперь лишь к ее животной сущности, инстинктивной стороне, она "запятнана" чувственностью, которая одновре­менно осуждается как нечто против о естественное. Здесь Толстой в некоторой степени движется в своей аргумен­тации по кругу, при этом он в очередной раз проявляет себя как верный последователь философии Руссо, который сформулировал в первую очередь в своем романе "Эмиль", и особенно в его 5-ой книге "Софи или женщина", весьма противоречивые идеи о "женщине". Согласно Руссо, в жен­щине непременно следует воспитывать "естественную стыд­ливость".4
"И девушка неиспорченная, я убедился, всегда ненавидит это [имеется в виду сексуальная встреча мужчины и жен­щины - Э.Ш.]" (стр. 29), - значится в тексте Толстого. Тем самым, половое влечение женщины не только объявляется противоестественным, одновременно оно становится абсо­лютным синонимом женственности и олицетворением экзистенциальной угрозы для мужчины. Толстой несом­ненно шокировал публику, когда напрямую высказывал эту мысль в тексте и открыто тематизировал угрозу для муж­ского индивидуума, исходящую от проецируемой на женщину сексуальности. Но одновременно он оказывается вовлечен в дискурс, имевший огромное влияние на Россию XIX века и в той или иной степени влияющий на нее и сейчас.
Толстой обращается к модели женственности, которая сложилась в Западной Европе после смены дискурса о равноправии полов, характерной для эпохи Просвещения, под влиянием натурфилософии Руссо. Эта модель, не в по­следнюю очередь в результате распространения литературы сентиментализма и романтизма, определяла коллективное мышление в России и, как мне кажется, все еще определяет его. Художественные образы, создаваемые в литературе, разделяют женственное на идеализируемую и демоническую фигуры: это и воплощенная "вечная женственность", и порочность, святая и блудница, ангел и демон. При этом женщина всегда отождествляется с природой.
Выводы литературоведа Сильвии Бовеншен о имагини-рованной женственности, которые она сформулировала в результате анализа немецких текстов, справедливы, даже, пожалуй, в большей степени по отношению к русской куль­туре (BOVENSCHEN). Текст Толстого на многих уровнях вписывается в эту культурную модель женственности. Бла­годаря беспощадному разоблачению нравов общества стано­вится особенно очевидным, в сколь значительной степени этот двойственный образ женщины связан с социальной действительностью общества и его стандартными моделями поведения. Без каких-либо табу здесь говорится о посеще­нии борделя молодыми мужчинами как о символическом акте посвящения в сексуальную жизнь, обсуждаются научнообоснованные рекомендации врачей о том, что регу­лярная половая жизнь является обязательным условием здоровья мужчины, и связанное с этим принижение жен­щины до объекта удовлетворения половых инстинктов. Девушки же в их функции потенциальных жен в этой общественной модели, напротив, рассматриваются как во­площение чистоты, как носительницы надежд и избави­тельницы.
С помощью этой социальной критики, сформулирован­ной на поверхностном уровне текста, Толстой разоблачает социальную модель гендерных ролей с ее двойной моралью и лицемерием. Это, однако, не должно отвлекать от того факта, что, разоблачая общество, он одновременно является участником развернувшегося в этом обществе двойст­венного дискурса о женственности. Хотя Толстой и не всегда последовательно склоняется в своих текстах к имагинации демонической женственности, но все же он часто почти беспомощно колеблется между идеализируемой и демонической женственностью в рамках дуалистической модели. По своему хабитусу - в терминологии Бурдье5 -Толстой тем самым однозначно оказывается привязан к той системе ценностей и тем моделям мышления буржуаз­но-патриархальных общественных структур, с которыми он последовательно и энергично боролся в своей жизни и в своих произведениях. Психоанализ, как одна из наук, за­родившаяся в этих структурах, помог, не в последнюю очередь, осознать тот факт, что на основании этих структур складываются индивидуальные модели психики. Более поздний, феминистский подход к психоанализу сделал по­пытку объяснить эти стандартизованные модели женст­венности:
Женское [...] имеет функцию своего рода контейнера. [...] В некоем воображаемом пространстве, объявленном женским и, тем самым, одновременно резко отделенным от мужского мира, мужчина хранит свой страх, свои желания, стрем­ления и страсти - можно сказать, то, что ему не пришлось испытать, чтобы таким способом все это сохранить и всякий раз иметь к нему доступ. (rohde-dachser, 100)
Толстовская имагинация женственности в том виде, как она дана в "Крейцеровой сонате" в связи с бетховенским мотивом, вполне может быть объяснена с помощью этой модели. Мужской индивидуум, который познает себя, делая особый акцент на разуме, пытается приписать жен­щине все, кажущееся ему чужеродным, все телесное, ест­ественное, инстинктивное с помощью отграничения всего этого от себя и проекции его на женщину.
Женщина, как и музыка, означает для этого антиэллина, этого ложного христианина, этого монаха по самопринуж­дению, зло как таковое, поскольку и та, и другая отвлекают своей чувственностью "от свойств, даруемых нам при рож­дении - мужества, решимости, благоразумия, чувства спра­ведливости" и, как позже будет проповедовать святой отец Толстой, "ведут к греху плотскому". Женщины желают от него чего-то, на что он не соглашается; они затрагивают не­что опасное, что он боится разбудить в себе, - а что именно, отгадать это не составляет большого умственного труда: его собственную неслыханную чувственность. (zweig, 203)
Итак, следует усмирить зверя собственной сексуальности, и этот зверь - данное понятие появляется в тексте в качестве лейтмотива - проецируется на образ страстно желаемой женщины. Отсюда появляется необходимость укротить саму женщину, умертвить ее, как это происходит в сцене убийства, изображенного со всей тщательностью.
Проникновение в тело женщины, умерщвление этого тела, уничтожение его красоты и одновременно исходящей от него чувственности осуществляется с помощью дамас­ского клинка, в котором без труда можно угадать фалличес­кий символ. Сексуальные отношения между мужчиной и женщиной превращаются, тем самым, в борьбу не на жизнь, а на смерть:
Я знал, что я ударяю ниже ребер, и что кинжал войдет. [...] Я слышал и помню мгновенное противодействие корсета и еще чего-то и потом погружение ножа в мягкое, (стр. 74)
Едва ли можно не заметить при чтении, что описание сце­ны убийства во всей ее образности вызывает ассоциации со сценой дефлорирования: при наделении девушки сексуаль­ностью в момент полового акта вымышленная идеализация женщины словно бы уничтожается, разрушается. Идеали­зированная женщина, проекционная поверхность для жела­ний и стремлений мужчины, превращается в чувственное, таящее в себе опасность для мужчины, поглощающее существо. Страстное желание слияния, во власти которого оказывается мужчина в свете своей спроецированной на женщину чувственности, затрагивает глубочайшие страхи и, прежде всего, страх перед потерей собственного "я". Тем самым, регрессивные фантазии и картины слияния, рисуемые воображением, неотделимы от зловещего, угрожающего, а также от смерти.
С проникновением клинка в тело женщины, с несущим в себе смерть ударом разрушается на текстовом уровне именно то, что угрожает с трудом сконструированной идентичности мужчины: уничтожается красота женщины и вместе с ней ее способность к обольщению. В эпилоге к случившемуся рассказчик Толстого препарирующим взгля­дом деконструирует прежнюю красоту умирающей жен­щины, причем самым волнующим в тексте было и остается последнее предложение цитаты:
Прежде и больше всего поразило меня ее распухшее и си­неющее по отекам лицо, часть носа и под глазом. Это было последствие удара моего локтем, когда она хотела удержи­вать меня. Красоты не было никакой, а что-то гадкое показалось мне в ней. [...] Она с трудом подняла на меня глаза, из которых один был подбитый, и с трудом, с за­пинками проговорила: - Добился своего, убил... - И в лице ее, сквозь физические страдания и даже близость смерти, выразилась та .же старая, знакомая мне холодная животная ненависть. [...] Я взглянул на ее с подтеками разбитое лицо и в первый раз забыл себя, свои права, свою гордость, в первый раз увидал в ней человека, (стр. 75).
Изображение женских фигур на смертном одре как художественный прием не является открытием и имеет в западно-европейской и русской литературе свои традиции, что сделала очевидным Элизабет Бронфен (BRONFEN).
Мертвое тело женщины служит субститутом для уста­новления и подтверждения общественных и культурных норм." (LINDHOFF, 26).
Герой Толстого словно переживает коллективный пси­хоз извращенного общества; он воображает себя стоящим вне этого общества, но все же является связанным с ним в более значительной степени, чем он способен это осознать в своем гневе. С помощью убийства жены и воображаемого принесения ее в жертву инсценируется акт желанного само­исцеления, избавления от непреодоленного и вытесненного из жизни. Своим текстом Толстой включается в литера­турный дискурс о женском мертвом теле и при этом в определенной степени избавляется от того, "другого", "животного", что он спроецировал на свою героиню. При этом избавление от жены происходит не только в момент смерти, но и после нее, когда деконструируется ее красота и, следовательно, ее чувственная притягательность. Только тогда она может заслужить признание как человек, как партнер, имеющий равные права и не несущий более с собой страха.
Дополнительную остроту придает цитируемому отрыв­ку автобиографический фон рассказа, причем сцена убийст­ва в художественном тексте, вероятно, еще более усилила вуайеристский интерес к браку Толстого. Не только сви­детельства современников, но и, прежде всего, документы из литературного наследия "пострадавшей" супруги писа­теля указывают на автобиографические мотивы в произве­дении. После публикации ее дневников это подтвердилось. причем стали понятны и драматические внутрисемейные реакции на этот текст:
Какая видимая нить связывает старые дневники Левочкч с его "Крейцеровой сонатой".
Не знаю, как и почему связали "Крейцерову сонату" с нашей замужней жизнью, но это факт, [...]. Да что искать в других - я сама в сердце своем почувствовала, что эта повесть направлена в меня, что она сразу нанесла мне рану, унизила меня в глазах всего мира и разрушила последнюю любовь между нами.
Супруге Толстого было "неприятно"8 это произведение, она не могла не читать его иначе как психограмму своего собственного брака и в женском образе не видеть прежде всего гротескное, искаженное изображение себя самой. В то же время она своей реакцией, почти граничащей с мазо­хизмом, пыталась доказать себе, своему окружению и об­щественности, что это произведение никаким образом ее не касается: она перешла в наступление, настояв, как из­вестно, в 1893 году на аудиенции у царя, во время которой добилась высочайшего разрешения на издание все еще запрещенной к этому моменту "Крейцеровой сонаты".
Но, кроме того, жена Толстого отвечает на оскорбление написанием собственного текста. Этот текст до сих пор в недостаточной степени принят к сведению, несмотря на то, что он действительно является уникальным документом. Она вспоминает об этом в своих записках:
Когда я держала корректуру "Крейцеровой сонаты", [...], повести, которая мне никогда не нравилась по своей гру­бости отношения к женщинам Льва Николаевича, она навела меня на мысль написать самой по поводу "Крейцеровой со­наты" роман. Все чаще и чаще приходила мне эта мысль и так овладела мной, что я не могла уже удержаться и на­писала эту повесть, которая не видала света и сейчас хранится в моих бумагах. (толстая 1978, 1, 561)
Этим произведением Софья Андреевна вступает в прямую конкуренцию с Толстым, она бросает ему вызов в его же собственной сфере. Тот факт, что уже в ранние годы жиз­ни она писала рассказы, была талантливой художницей и мастером художественной фотографии, как правило, за­бывается. Софья Андреевна всецело воспринимается в соответствии со сложившейся о ней легендой, согласно которой она прежде всего способствовала духовной гибели Толстого.
Прошло более ста лет, прежде чем в 1994 году текст под названием "Чья вина?" и с подзаголовком "По поводу Крейцеровой сонаты. Написан женой Льва Толстого", по­священный сюжету толстовской "Крейцеровой сонаты", истории семейной жизни, проблеме ревности и убийства супруги, наконец-то был опубликован. До этого никто не осмеливался противопоставить столь драматично изобра­женному мужскому "я" в произведении Толстого женский голос. И это - несмотря на то, что Софья Толстая до самой своей Смерти не отступала от идей, высказанных ею в тек­сте, не уничтожила его, как она уничтожила многие другие записи, и прямо ссылалась на него в своих воспоминаниях.
В этой запоздалой публикации можно без сомнения увидеть символический знак дифференцированного под­хода к текстам, в зависимости от половой принадлежности их автора, тем более, что и ныне представленная публика­ция снабжена отрицательной оценой с эстетической и, прежде всего, с моральной точки зрения. Это произведение являет собой лишь "женский роман", - пишет в своем предисловии к тексту Владимир Порудоминский и, тем са­мым, ставит его в ряд той текстовой традиции, от которой российская критика и литературоведение всячески отме­жевывается по сей день, ссылаясь на некие неопределенные эстетические критерии. Однако моральный грех, который с появлением этого текста берет на себя жена Толстого, ка­жется еще более тяжким: Если текст Толстого определяется мучительными поисками правды и решением "обще­человеческих вопросов", то его жена в своем тексте ищет не правды, а лишь разбирает вопрос вины, и однозначно приписывает вину мужчине и, тем самым, свему мужу (ПОРУДОМИНСКИЙ, 5).
Восприятие этого текста и до сих пор имеющие место трудности при его оценке соответствующим образом харак­теризуют дискурс о роли полов в сегодняшней России. Но сам текст может и должен толковаться, прежде всего, как мнение, важное для гендерного дискурса конца XIX сто­летия, поскольку в своей системе ценностей и смысловых конструкциях он отражает закодированное в той культуре различение между полами; иными словами, те представления о женственности и мужественности, ту систему под­сознательно усвоенных моделей, которая определяла об­щественную реальность того времени как на объективно воспринимаемом, реальном уровне поведения, так и на уровне моделей мышления и стандартизации чувства.
Текст, состоящий из двух частей и интертекстуально соотносимый с романом о супружеской измене А. Герцена "Кто виноват?", изображает вначале юность, девичество, первые годы брака и рождение первого ребенка молодой героини Анны. Во второй части - спустя 10 лет - показаны семейные будни: болезни, одиночество, драмы на почве ревности, сопровождаемые, кроме того, постоянным чере­дованием городской и деревенской жизни. Это - то насы­щенная трудом, располагающая к размышлениям жизнь в поместье, то светская жизнь в Москве. Наличие всезнаю­щего рассказчика принципиально отличает данный текст от толстовского и создает иллюзию "объективного" изобра­жения, хотя позиция повествователя чаще все же ближе к героине.
Автобиографические параллели здесь очевидны. В су­пруге, князе Прозорском, который высокомерно считает, что ему свойственна особая проницательность, "прозорли­вость", без особого труда можно узнать Толстого. Такие детали, как место действия, крепостные любовницы князя, педагогические, философские и художественные интересы супругов и мн. др. говорят о том, что текст можно интер­претировать как автобиографический роман-аллегорию, изображающий развитие трудных любовных отношений между супругами и заканчивающийся - вымышленной -смертью героини. Князь убивает Анну мраморным пресс-папье, умирая, она произносит, не успевая закончить, мысль: "Что важно в любви..." (Толстая 1994, 58). На­сильственная смерть - как и в толстовском претексте - ос­тается ненаказанной. Она не удостаивается даже судебного разбирательства, поскольку была объявлена несчастным случаем.
Мне хотелось показать ту разницу любви, которая живет в мужчине и в женщине. У мужчин на первом плане - лю­бовь материальная; у женщины на первом плане - идеали­зация, поэзия любви, ласковость, а потом уже пробуждение половое.9
Следует отметить, что дифференцированное понимание любви и сексуальности в зависимости от пола действи­тельно весьма важная тема, которую Толстая излагает с удивительной открытостью. В своем тексте Софья Ан­дреевна, однако, выходит далеко за рамки ей же самой сформулированной цели - рассказать о любви. Она раз­вивает в тексте в высшей степени идеализированный образ женщины, на который ориентирована не только сама героиня, но и все остальные женщины в ее семье: мать, сестра и - изображенная особенно положительно - све­кровь. Тем самым она противопоставляет главной мужской фигуре, ассоциируемой со всем отрицательным, его собст­венную мать как типическое выражение идеала не только женственности, но и человечности.
Тем самым Толстая отражает и переводит в художест­венный образ ту модель женственности, которая с XIX века и до сего времени считается естественной, природной:
идеальное представление о женщине, приписывающее ей все положительные черты, особенно отчетливо сформули­ровано в воспитательном идеале Руссо. Этот идеал посту­лирует "природную" сущность женщины. На основании •этого делается вывод о ее подчиненности мужчине. Социа­лизация, воспитание женщины, по мысли Руссо, помогает привить ей чти истинно "природные" черты, после чего происходит "преображение" заявленного идеала женствен­ности в саму "природу" женщин.
Софья Толстая приписывает своей героине все те духовные ценности, которые вкладываются в этот преобра­женный идеал женственности: заботливость, материнское чувство, умение вести домашнее хозяйство, моральное пре­восходство, выражающееся в способности при любых обстоятельствах проявлять любовь и верность, а также - что очень важно - стыдливость, которая под истинной лю­бовью понимает, по сути дела, лишь духовно возвышен­ную, лишенную сексуальных притязаний связь.
Такое понимание женственности было свойственно не только жене Толстого. В этой связи в качестве интересного и показательного текста следует упомянуть ныне практи­чески забытый рассказ Николая Лескова "По поводу Крей-церовой сонаты" (1899), которым писатель отреагировал на произведение Толстого. В отличие от претекста Толстого и рассказа Софьи Толстой, Лесков не оставляет никакого сомнения в неверности жены, вынуждая свою героиню открыто признаться в измене. Однако он тут же ком­пенсирует ее проступок своим постулатом о принципиаль­ном моральном превосходстве женщины, проявляющемся в материнстве. Чувство материнства, которое в акте само­убийства женщины после смерти ребенка приобретает черты мифической возвышенности.
У Толстой же в центре текста рядом с идеалом ма­теринства ставится идеал любви, точнее говоря - идеали­зированная любовь, а именно любовь в таком смысле, как ее понимает Джессика Бенджамин, обратившая внимание на тесную связь между субъектной структурой женского "я" и идеализированной любовью к мужчине: "Вера в то, что мужчна поможет женщине войти в тот мир, который без него остался бы для нее недоступным, является одним из основных мотивов идеализированной любви" (BEN­JAMIN, 115), то есть той формой любви, которую Толстая expressis verbis определяет как женскую любовь. Это -бестелесная любовь, имеющая единственной своей целью душевное и духовное признание со стороны другого - со стороны мужской инстанции, и через это признание -стремление к самоутверждению субъекта. Половое влечение - если следовать цитате из текста "Чья вина?" - напротив, не только считается противоестественным и чуждым для женской любви, но и рассматривается как агрессивный акт, ставящий под угрозу идентичность женского "я" и разру­шающий ее. Поэтому текст Толстой подсознательно самым тесным образом связан с рассказом Толстого, ведь оба эти произведения абсолютно соответствуют культурному коду XIX века и в отличие от других эпох не трактуют сексуаль­ность как составную часть человеческого существования, а рассматривают ее как нечто чрезвычайно опасное и разру­шительное. Правда, в тексте Толстой - мужчина осознает это, но не делает соответствующих выводов:
Но в то же время он невольно почувствовал и то, что это прекрасное создание, которое он так хорошо и всесторонне узнал в последнее время, с поэтическими, чистыми требова­ниями от жизни, с религиозным настроением и высокими идеалами разобьется об его эгоистическую, плотскую лю­бовь, об его отжившее существование.
"Все равно, иначе нельзя, и пусть будет так [...] моя, моя." (толстая, 15)
На то, какую важную роль в тексте Толстой играет осоз­нание и утверждение собственного "я", указывает как сама постановка темы идеализированной любви, так и худо­жественное решение центральной женской фигуры, кото­рая изображается не только как преданная мать, но и как женщина, обладающая амбициями (непрофессиональной) писательницы и художницы, то есть претендующая на традиционно мужские формы поиска своего "я" и само­выражения.
А где же моя жизнь? Где я? Та настоящая, которая когда-то стремилась к чему-то высокому, к служению Богу и идеа­лам?
Усталая, измученная, я погибаю. Своей жизни - ни земной, ни духовной нет. А ведь Бог дал мне все: и здоровье, и си­лы, и способности... и даже счастье. Отчего же я так несчаст­на?... (толстая, 27)
Этот вопрос становится лейтмотивом рассказа и одновре­менно, оставаясь вопросом становления женщины как су­бъекта, является центральной темой в гендерном дискурсе России конца XIX века. Хотя в тексте Толстой женское "я" заявляет о себе - согласно указанию авторства в рукописи текста - только в качестве "жены Толстого" и не прибли­жается по своей мощи к "я" в претексте Толстого, но сам факт такого заявления получает в этом контексте симво­лическую остроту.
В оригинале
Elisabeth Cheaure: "AnIaBlich der Kreutzersonate..." Geschlechter-diskurs und Weiblichkeitskonstruktion bei L.N. Tolstoj und S.A. Tolstaja. Пер. Марины Когут.
Список литературы
ЛЕСКОВ, Н.: По поводу Крейцеровой сонаты. В: Собрание сочинений в 11-ти томах. Т. 9. М. 1958. С. 32-49.
ПОРУДОМИНСКИЙ, Владимир: Предисловие к "Чья вина? По поводу Крейцеровой сонаты. Написан женой Льва Толстого." В: Октябрь 10 (1994). С, 3-6.
[ТОЛСТАЯ, С.А.]: Чья вина? По поводу Крейцеровой со­наты. Написан женой Льва Толстого. В: Октябрь 10 (1994). С. 6-59.
ТОЛСТАЯ, С.А.: Дневники в двух томах. М. 1978.
ТОЛСТОЙ, Л.Н.: Крейцерова соната. В: ПСС. Т. 27. М./Л. 1933. С. 5-78.
ТОЛСТОЙ, Л.Н.: Послесловие к "Крейцеровой сонате". В: ПСС. Т. 27. М./Л. 1933. С. 79-92.
BAUMGART, Hildegard: Eifersucht. Erfahmngen und Lusungs-versuche im Beziehungsdreieck. Reinbek. 1985.
BENJAMIN, Jessica: Die Fessein der Liebe. Psychoanalyse, Fe-minismus und das Problem der Macht. BaseI/Frankfiirt a.M. 1994. [The Bonds of Love. Psychoanalysis, Feminism, and the Problem of Domination. NY 1988.]
BOVENSCHEN, Sylvia: Die imaginierte Weiblichkeit. Exempla-rische Untersuchungen zu kulturgeschichtlichen und literarischen Prflsentationsformen des Weiblichen. Frankfurt a.M. 1979.
BRONFEN, Elisabeth: Nur tiber ihre Leiche. Tod, Weiblichkeit und Asthetik. Mitnchen. 1994.
HAMBURGER, Kate: Tolstoi. Gestalt und Problem. Gottingen. 1963.
HELDT Monter, Barbara: Tolstoi's Path towards Feminism. In:
American Contributions to the Eighth International Congress of Slavists. Zagreb/Ljubljana, 3.-9.9.1978. Ed. by V. Terras, p. 523-535.
LINDHOFF, Lena: EinfUhrung in die feministische Literatur-theorie. Stuttgart/Weimar. 1995.
ROHDE-DACHSER, Christa: Expedition in den dunklen Kon-tinent. Weiblichkeit im Diskurs der Psychoanalyse. Berlin/Heidel­berg. 1991.
SCHMiD, Herta: Nachwort. In: L.N. Tolstoj: Die Kreutzersonate. Mtinchen. 1996.
ZWEIO, Stefan: Drei Dichter ihres Lebens. Casanova. Stendhal. Tolstoi. Frankfurt a.M. 1982.


Об авторах
Гунилла-Фридерике Будде, историк (Dr. phil.), науч­ный сотрудник института сравнительной истории обществ Берлинского университета (Freie Universitat Berlin); за­щитила диссертацию на тему "Детство и воспитание в немецких и английских семьях 1840-1914 гг."
Галина Ивановна Зверева, доктор ист. наук, зав. кафе­дрой истории и теории культуры РГГУ. Специалист по истории и историографии Великобритании. Работы по ме­тодологии и философии истории.
Галина Михайловна Пономарева, доктор философ­ских наук, доцент кафедры культурологии Института повышения и переподготовки кадров МГУ им. М.В. Ломо­носова. Автор многочисленных статей по русской философии и культурологии.
Каролин Хайдер, литературовед, магистр, научный сотрудник Славянского семинара Фрайбургского универси­тета. Работает над диссертацией о русских женских жур­налах XIX века. Выпустила библиографию современных русских писательниц.
Ренате Хоф, д-р наук (Dr. phil.), профессор Берлинского университета им. Гумбольдта (Humboldt-Universitat), специа­лист по северо-американской литературе и культуре. Публи­кации по феминистскому литературоведению и гендерной теории.
Ина Шаберт, д-р наук (Dr. phil.), профессор Мюнхенского университета, специалист по английской литературе. Ра­боты по эстетике восприятия литературы и гендерным ис­следованиям в литературоведении. Автор новой истории английской литературы, учитывающей гендерный аспект.
Элизабет Шоре, д-р наук, профессор Фрайбургского университета, специалист по русской литературе. Работы о творчестве русских писательниц XIX и XX веков, а также по гендерным исследованиям в области славистики. Руково­дительница проекта "Женщины в русской культуре" в Славянском семинаре университета.
Верена Эрих-Хэфсли, литературовед (Dr. phil.), препо­дает в Институте немецкого языка и литературы Женев­ского университета. Работы по гендерному аспекту в психо­истории.
Группа переводчиков:
Наталия Носова - закончила филологический факультет МГУ. Работает научным сотрудником и преподавателем русского языка во Фрайбургском университете. Издатель двуязычных сборников русских писателей, автор стра­новедческой книги о России, переводчица.
Вахан Алавердян - родился и вырос в Армении; закон­чил искусствоведческий факультет Фрайбургского универ­ситета; аспирант; сотрудник проекта "Женщины в русской культуре".
Марина Когут - закончила факультет германистики Санкт-Петербургского университета; аспирантка кафедры немецкого языка и литературы Фрайбургского универси­тета.
Элина Майер - закончила отделение немецкого языка и литературы педагогического института г. Кокчетав (Казах­стан); изучает славистику и восточно-европейскую историю во Фрайбургском университете.

Список источников
Редакция выражает искреннюю благодарность владельцам авторских прав, авторам работ, издательствам. © перевод на русский язык Slavisches Seminar der Universitat Freiburg 1999.
Gunilla-Friederike Budde: Das Geschlecht der Geschichte. In: Ge-schichte zwischen Kultur und Gesellschaft. Beitrage zur Theorie-debatte. Hrsg. von Thomas Mergel und Thomas Welskopp. Beck'sche Reihe Nr. 1211, © C.H.Beck'sche Verlagsbuchhand-lung, Munchen 1997, S. 125-150.
Renate Hof: Die Entwicklung der Gender Studies: In: Genus. Zur Geschlechterdifferenz in den Kulturwissenschaften. Hrsg. von Ha-dumod BuBmann und Renate Hof. © Alfred Kroner Verlag Stutt­gart 1995. S. 2-33.
Verena Ehrich-Haefeli: Zur Genese der btirgerlichen Konzepte der Frau: der psychohistorische Stellenwert von Rousseaus Sophie. In:
Freiburger literaturpsychologische Gesprache 12 (1993), S. 89 -134. © Verlag KOnigshausen & Neumann GmbH, Wurzburg.
Ina Schabert: Gender als Kategorie einer neuen Literaturgeschichts-schreibung. In: Genus. Zur Geschlechterdifferenz in den Kultur­wissenschaften. Hg. von Hadumod Buflmann und Renate Hof. © Alfred Кгбпег Verlag Stuttgart 1995. S. 163-204.
Elisabeth Cheaure, Carolin Heyder: Einleitung. © Slavisches Se­minar der Universitat Freiburg 1999.
Elisabeth Cheaure: "AnIaBlich der Kreutzersonate..." Geschlechter-diskurs und Weiblichkeitskonstruktionen bei L. N. Tolstoj und S. A. Tolstaja. © Elisabeth Cheaure 1999.
Галина Зверева: Формы репрезентации русской истории в учебной литературе. 1990-х годов: опыт гендерного ана­лиза. © Зверева Г.И. 1999.
Галина Пономарева: Женщина как "граница" в произве­дениях Александры Марининой. © Пономарева Г.М. 1999.


Содержание

Элизабет Шоре, Каролин Хайдер 3
Вступительные замечания о совместном русско-немецком научном проекте 3
Проект фонда "Фольксваген" 3
Исходные позиции 3
Женственность, феминизм, пол и гендер 5
Содержание сборника 7
Список литературы 9
Ренате Хоф 11
Возникновение и развитие гендерных исследований 11
1. Связь между женским движением и феминистской наукой 12
2. Различие между "полом" и "гендером" 17
3. "Гендер" как социально-историческая категория 20
4. Критика "гендера" как категории анализа 23
Список литературы 25
Верена Эрих-Хэфели 30
К вопросу о становлении концепции женственности в буржуазном обществе XVIII века: психоисторическая значимость героини Ж.-Ж. Руссо Софи 30
Два Адама и две Евы: год 1743 и год 1798 32
Книга Руссо в контексте своего времени 35
Женщина как "другое" мужчины, человека? 37
Предназначенная к тому, чтобы нравиться: жизнь в зеркале 39
Милое неведение и послушание (I'aimable ignorance, la soumission): ни думать, ни действовать самой 42
Воспитание к само-отверженности: отказ от собственных чувств и потребностей 45
ОоиЫе-Ьш<1-стуктуры: кто я? 49
Отчуждение женской сексуальности 51
Мать и дочь 56
Женщина и золотой век: материнство для мужчины 56
Еще раз: о поляризация полов 59
Список литературы 60
Ина Шаберт 62
Гендер как категория новой истории литературы 62
1. Проблематика традиционного написания истории литературы 62
2. Историчность понятия пола 63
3. Пол с точки зрения истории ментальности 64
4. Различение полов и социальная история 69
Список литературы 72
Гунилла-Фридерике Будде 75
Пол истории 75
I. От истории женщин к истории полов: трудное расставание с нишей 75
II. Новые и старые задачи 78
III. Категориальное равновесие пола и класса: "Gendering Class" 85
Список литературы: 88
Галина Зверева 89
Формы репрезентации русской истории в учебной литературе 1990-х годов: опыт гендерного анализа. 89
Список литературы 103
Г. М. Пономарева 106
Женщина как "граница" в произведениях Александры Марининой 106
Элизабет Шоре 113
"По поводу Крейцеровой сонаты..." Гендерный дискурс и конструкты женственности у Л. Н. Толстого и С. А. Толстой 113
Список литературы 123
Об авторах 125
Список источников 127
Содержание 128



СОДЕРЖАНИЕ