<<

стр. 7
(всего 10)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

очень односторонний взгляд, что бессознательной конечной целью всякой любви
является "производство следующих поколений". Этот взгляд, как я надеюсь
доказать, в корне своем ложен. Правда, в реальной действительности нет такой
любви, которая была бы лишена чувственного элемента. Как бы высоко ни стоял
человек, он все же вместе с тем является чувственным существом. Но решающим
моментом, окончательно опровергающим противоположный взгляд, является то,
что любовь, совершенно независимо от каких бы то ни было аскетических
принципов, видит во всем имеющем какое-либо отношение к половому акту нечто
враждебное себе, даже свое отрицание. Любовь и вожделение -это два состояния
до того различные, противоположные, друг друга исключающие, что человеку
кажется невозможной мысль о телесном единении с любимым существом в те
моменты, когда он проникнут чувством истинной любви. Нет надежды без страха,
но это ничего не меняет в том факте, что надежда и страх вещи диаметрально
противоположные. Таково же отношение между половым влечением и любовью. Чем
эротичнее человек, тем меньше гнетет его сексуальность, и наоборот. Если нет
преклонения перед женщиной, лишенного страсти, то нельзя еще отождествлять
эти оба состояния, которые, в крайнем случае, являются противоположными
фазами, последовательно занимаемыми одаренным человеком. Человек лжет или, в
лучшем случае, не знает, о чем говорит, когда утверждает, что он еще любит
женщину, к которой питает страсть: настолько разнятся между собою любовь и
половое влечение. Поэтому-то веет на нас каким-то лицемерием, когда человек
говорит о любви в браке.
Тупому глазу, который как бы из намеренного цинизма продолжает
настаивать на тождестве этих двух явлений, мы порекомендуем обратить
внимание на следующее: половое притяжение прогрессирует соответственно
усилению телесной близости. Любовь проявляется с особенной силой в
отсутствии любимого существа. Ей нужна разлука, известная дистанция для
того, чтобы сохранить свою жизненность и силу. Чего нельзя достигнуть
никакими путешествиями по отдаленным странам, чего не в состоянии изгладить
из нашей памяти никакое время-все что дает нам одно нечаянное, самое
случайное телесное прикосновение к любимому существу: оно вызывает страсть и
тут же убивает любовь. И для человека богато одаренном, дифференцированного,
девушка, к которой он питает страсть, обладает совершенно другими
качествами, чем та которую он только любит, но к которой не питает
чувственного влечения. Он различает их по внешнему облику, по походке, по
всему складу характера: это два совершенно различных существа.
Итак, "платоническая" любовь существует, несмотря на протесты
профессоров психиатрии. Я скажу больше: существует только платоническая
любовь. Все прочее, что обозначают именем любовь, есть просто свинство. Есть
только одна любовь: любовь к Беатриче, преклонение перед Мадонной. Для
полового акта есть только вавилонская блудница.
Если наша мысль верна, то следует дополнить кантовский перечень
трансцендентальных идей. Чистая, возвышенная, бесстрастная любовь Платона и
Бруно должна бы быть также названа трансцендентальной идеей, значение
которой, как идеи, ничуть не умалялось бы благодаря полнейшему отсутствию ее
в сфере опыта.
Такова проблема "Тангейзера". С одной стороны - Тангейзер, с другой -
Вольфрам, здесь - Венера, там - Мария. Тот факт, что возлюбленные, воистину
и навеки нашедшие себя, Тристан и Изольда, скорее идут на смерть, чем на
брачное ложе, является абсолютным доказательством того, что в человеке
существует нечто высшее, метафизическое, проявившееся хотя бы в мученичестве
Джордано Бруно.
Кто же является предметом этой любви? Неужели изображенная нами
женщина, которая лишена всех качеств, способных сообщить человеческому
существу известную ценность? Неужели та женщина, которой чужда воля к своей
собственной ценности? Вряд ли, предметом такой любви является божественно
красивая, ангельски чистая женщина. Весь вопрос заключается в том, каким
образом женщина приобретает эту красоту, эту девственность.
Очень много спорили о том, можно ли женский пол считать наиболее
красивым. Многие даже восставали против одного определения его словом
"прекрасный". Здесь уместно будет спросить, кто и в какой степени находит
женщину красивой.
Известно, что женщина не тогда прекрасна, когда она совершенно
обнажена. Правда, в произведениях искусства, в виде статуи или картины,
голая женщина может быть прекрасной, однако никто не найдет прекрасной живую
голую женщину уже на том основании, что половое влечение уничтожает всякую
возможность бесстрастного наблюдения, этого единственного условия и основной
предпосылки всякого истинно-го искания красоты. Но и помимо этого, голая
живая женщина производит впечатление чего-то незаконченного, стремящегося к
чему-то вне себя, что ни в коем случае не вяжется с идеей красоты. Женщина в
целом менее прекрасна, чем в отдельных частях своих. Как целое, она вызывает
в нас такое чувство, будто она чего-то ищет, а потому возбуждает в зрителе
скорее чувство неудовольствия, чем удовольствия. Наиболее ярко выступает
этот момент внутренней бесцельности, ищущей своей цели во вне, в женщине,
стоящей прямо. Лежачее положение, естественно, смягчает несколько это
впечатление. Художественное изображение женщины отлично поняло эту
особенность. Оно рисует голую женщину и в вертикальном положении, и в виде
человека, несущегося в воздухе но никогда не одну, а всегда в связи с
какой-нибудь обстановкой, от которой она пытается прикрыть свою наготу
рукой.
Но и в отдельных своих частях женщина не так прекрасна, даже когда она
самым совершенным и безукоризненным образом воплощает в себе типические
телесные черты своего пола. Теоретически в этом вопросе на первом плане
стоят женские половые органы. Если справедливо мнение, что всякая любовь
мужчины к женщине есть лишь пронзившее мозг влечение к детумесценции. Если,
далее, приемлемо положение Шопенгауэра: "только мужчина, интеллект которого
окутан туманом полового влечения, может найти красоту в низкорослом,
узкоплечем, широкобедренном и коротконогом поле: в этом влечении единственно
и кроется его красота", если, повторяем все это верно, то следовало бы
ожидать, что именно половые органы женщины являются предметом особенного
восхищения для мужчины, что он находит их прекраснее всего. В последнее
время появилось несколько отвратительных крикунов, которые назойливо
рекламируют красоту половых органов женщины. Правда, уже одной этой рекламой
они в достаточной степени доказывают, что необходим упорный труд и
настойчивая агитация для того, чтобы убедить людей в правильности их взгляда
и в искренности их собственных речей. Но, оставив в стороне этих субъектов,
мы со всей решительностью утверждаем, что ни один мужчина не находит женские
половые органы красивыми. Он скорее видит в них нечто отвратительное. Даже
наиболее низкие натуры среди мужчин, в которых эта часть тела вызывает
неудержимую половую страсть, находят в них скорее нечто приятное, чем
красивое. Таким образом, красота женщины ни в коем случае не является
простым действием половом влечения, она представляет из себя нечто
диаметрально противоположное ему. Мужчины, которые всецело находятся под
гнетом своего полового влечения, ничуть не понимают женской красоты.
Доказательством этому служит тот факт, что подобные мужчины совершенно
неразборчивы. Их возбуждает первая встречная женщина с самыми
неопределенными формами тела.
Оснований всех приведенных явлений, отвратительности женских половых
органов и отсутствия общей красоты живого голого женском тела, следует
искать в том, что все это в сильной степени оскорбляет чувство стыда
мужчины. Каноническое плоскоумие наших дней видит в чувстве стыдливости
результат того, что люди одеваются, и всякий протест против женской наготы
оно рассматривает, как склонность к чему-то противоестественному, к
разврату. Но человек, который всецело погряз в разврате, не восстает против
наготы, так как она не возбуждает уже, как таковая, его внимания. Он только
жаждет обладания, он не в состоянии больше любить. Истинная любовь так же
стыдлива, как и истинное сострадание. Есть одно только бесстыдство:
объяснение в любви, искренность которой стала будто бы непреложным фактом
для человека именно в тот момент, когда он его произносит. Подобное
бесстыдство есть объективный максимум бесстыдства, который вообще только
мыслим. Это совершенно то же, как если бы кто-нибудь сказал женщине:
"Я вас страстно хочу". Первое является идеей бесстыдного поступка,
второе - бесстыдной речи. Ни то, ни другое не осуществляется в
действительности, ибо всякая истина стыдлива. Нет ни одного объяснения в
любви, которое не заключило бы в себе какой-нибудь лжи. Но насколько глупы
женщины, можно видеть из того, что они так охотно и легко верят всяким
любовным признаниям.
Таким образом, в любви мужчины, которая обладает неизменной чертой
стыдливости, лежит мерило всего того, что в женщине находят прекрасным и
отвратительным. Положение несколько иначе, чем в логике, где истинное
является мерилом человеческого мышления, а его творец - ценность истины. И в
этике дело обстоит иначе: добро есть критерий всего должного, ценность добра
заявляет притязание направлять человеческую волю к добру. Здесь же, в
эстетике, любовь впервые создает красоту. Тут нет никакого внутреннего
нормативного принуждения любить именно то, что красиво, и обратно: красивое
не заявляет притязания непременно расположить в свою пользу человеческие
сердца. (А потому и не существует сверхиндивидуального, единственно
"правильного вкуса"). Всякая красота уже сама по себе есть проекция,
эманация потребности в любви, поэтому красоту женщины нельзя отличать от
любви мужчины в качестве предмета, на который эта любовь простирается:
красота женщины есть то же самое, что и любовь мужчины, это один и тот же, а
не два различных факта. Как безобразие есть выражение ненависти, так и
красота - выражение любви. Тот же факт выражается в том, что как красота,
так и любовь ничего общего с половым влечением не имеют, что они одинаково
чужды чувственной страсти. Красота есть нечто недосягаемое,
неприкосновенное, что не Допускает никакого смешения с чем-либо другим.
Наблюдая на далеком расстоянии, мы видим ее как бы вблизи, и при каждом
приближении она все удаляется от нас. Женщина, которая находилась уже в
обладании мужчины, не может рассчитывать на преклонение перед ее красотой.
Это дает нам ответ и на вопрос: в чем заключается непорочность,
нравственность женщины?
В качестве исходной точки мы возьмем несколько фактов, которые
сопровождают начало всякой любви. Как уже было показано, чистота тела
является в общем признаком нравственности и правдивости мужчины. По крайней
мере, нечистоплотные люди едва ли обладают особенной душевной чистотой. И
вот можно заметить, что люди, которые в общем мало заботятся о чистоте
своего тела, в моменты исключительного нравственного подъема начинают
усерднее и чаще мыться. И люди, в общем далеко нечистоплотные, в период
своей любви вдруг ощущают в себе потребность в физической чистоте. Эти
короткие периоды, пожалуй, единственные во всей их жизни, когда тело у них
чисто, когда у них под рубашкой нет ни одного пятнышка. Перейдем к области
духовных переживаний и там мы заметим, что у многих людей начало любви
связано с порывами самоосуждения, самообвинения, самобичевания. Совершается
нравственный перелом: возлюбленная излучает нас каким-то внутренним светом,
даже когда мы с ней ни разу не говорили, когда мы ее только видели как-то
вдали несколько раз. Нельзя признать, чтобы основания этого переворота
скрывались где-нибудь в существе
возлюбленной.
Слишком часто мы видим в ней просто девчонку, или она глупа, как
корова, или распутная кокетка, и она уже во всяком случае лишена тех
небесных неземных качеств, которыми наделяет ее любящий мужчина. Неужели
допустимо, чтобы подобная конкретная личность являлась предметом любви
мужчины? Не правильнее ли будет предположить, что она является исходным
пунктом более возвышенного душевного движения?
Во всякой любви мужчина любит только себя. Но он любит себя не как
субъективное существо, опутанное всякими слабостями и низостями,
тяжеловесностью и мелочностью своей натуры. Он любит то, чем он хотел бы,
чем он должен бы быть. Он любит свое интимнейшее, глубочайшее,
умопостигаемое существо, свободное от гнета необходимости, от груд земного
праха. В своих временно пространственных проявлениях это существо смешано с
грязью чувственной ограниченности, оно не является чистым первозданным
изображением своим. Как бы ни углубился человек в созерцание своего
существа, он чувствует в себе тьму и грязь. Он не находит той белой
незапятнанной чистоты, которую он так мучительно ищет в себе. И нет у нет
более сильного, горячего, искреннего желания, чем желание оставаться всецело
тем, что он есть. Но эту цель, к которой он так жадно стремится, он не
находит в основах собственного существа, а потому переносится своей мыслью в
окружающую среду для того, чтобы тем скорее достигнуть ее. Он проектирует
свой идеал абсолютно ценного существа, которого не в состоянии выявить в
себе самом, на другое человеческое существо, в этом и только в этом кроется
значение того, что он любит это существо. Но к этому акту способен только
тот человек, который в чем-нибудь провинился и чувствует за собою вину:
поэтому ребенок еще не в состоянии любить. Любовь изображает высшую,
недосягаемую цель всякой страсти в таком виде, будто она уже где-то
претворилась в действительность. а не витает в образе абстрактной идеи. Она
сосредоточивает эту цель в ее чистейшем и непорочнейшем виде на ближнем,
выражая этим тот факт, что идеал любящего еще очень далек от осуществления.
Вот почему любовь снова вызывает порыв к духовному очищению, будит в нас
стремление к какой-то цели, которая насквозь проникнута высшим духовным
содержанием, а потому не терпит телесного единения с возлюбленной в сфере
пространственной близости. Вот почему любовь является высшим и могучим
выражением воли к ценности. В ней, как ни в чем другом, раскрывается
истинная сущность человека, неустойчивая между духом и телом, между
чувственностью и нравственностью, свойственная как миру божественному, так и
миру животному. Человек только тогда является во всех отношениях самим
собой, когда он любит'. Этим объясняется, что многие люди, только когда они
влюблены, начинают отличать собственное "я" от чужого "ты", которые, как
было показано, являются не только грамматическими, но этическими
соотносительными понятиями. Отсюда и важная роль, которую во всяком любовном
отношении играют имена влюбленных. Отсюда становится понятным и тот факт,
почему многие люди только в любви приходят к познанию собственного
существования и до того времени никак не могут проникнуться мыслью о том,
что они обладают душою. Вот отчего любящий ни за какую цену не позволит себе
осквернить возлюбленную своею близостью, а будет смотреть на нее издали для
того, чтобы убедиться в действительности ее, т. е. своего существования.
Таким образом непреклонный эмпирист благодаря любви превращается в
мечтательного мистика, примером чему может служить отец позитивизма Огюст
Конт, который перетерпел роковой переворот своего мышления после того, как
познакомился с Клотильдой де Во. Не только для художника, но вообще для
человека, психологически существует одно: amo, ergo sum.
Итак, любовь является феноменом проекции, подобно ненависти, но не
феноменом равенства, как дружба. Основной предпосылкой последней является
равноценность обоих индивидуумов. Любовь же всегда есть установление
неравенства, неравноценности. Любить значит приписать какому-нибудь человеку
или сделать его носителем всех тех ценностей, которыми хотел бы обладать сам
любящий. Чувственным отражением этого высшего совершенства является красота.
И для нас неудивительно, что человек любящий способен сильно удивляться,
даже ужасаться, когда узнает, что какая-нибудь красивая женщина совершенно
лишена всяких основ нравственности. Всю вину этой низости, по его мнению,
следует приписать исключительно природе, которая вселила "столько
порочности" в "столь красивое тело". Для него непонятно что он находит
женщину красивой только потому, что ее еще любит, в противном случае, его не
трогало бы полнейшее несоответствие внешности с ее внутренним духовным
содержанием. Уличная проститутка не может нам казаться красивой потому, что
она заведомо неспособна служить для нас проекцией ценности. Самое большее,
что она в состоянии сделать, это удовлетворить вкус человека, весьма низко
стоящего в моральном отношении. Она может быть возлюбленной человека
безнравственного, сутенера. В этом пункте раскрывается перед нами отношение,
прямо противоположное моральному, ибо женщина совершенно индифферентна ко
всему этическому, она только аморальна. Безнравственный преступник, которого
все ненавидят, или черт, который вызывает отвращение во всех людях, оба они
ни в коем случае не могут служить основой акта перенесения ценности. Женщина
нам дает эту основу. Так как она существо безразличное, она не творит добра,
но и не грешит, и в ней ничто решительно не противится желанию человека
сосредоточить свой идеал на ее личности. Красота женщины является лишь
олицетворением нравственности, - но нравственность эта принадлежит мужчине,
который перенес ее на женщину в высшем ее напряжении и завершении.
Всякая красота неизменно вызывает в нас попытку воплотить в ней высшую
ценность" а потому все красивое рождает в нас чувство удовлетворения по
поводу чего-то найденного, чувство, перед которым умолкают страсти и
эгоистические интересы. Всевозможные формы, которые человек находит
красивыми, представляют собою не что иное, как число попыток воплотить самое
высокое с помощью эстетической функции, которая стремится все нравственное и
умозрительное облечь в образы. Красота есть символ совершенства. Поэтому
красота неприкосновенна, она статична, а не динамична, и всякая перемена в
отношениях к ней уничтожает ее, уничтожает самое понятие ее. Любовь к
собственной ценности, стремление к совершенству - вот что творит красоту в
материальном мире. Так рождается красота природы, красота, которой не знает
преступник, ибо этика впервые создает природу. Этим объясняется, что природа
всюду и всегда, от самых значительных и до самых мелких своих проявлений,
производит впечатление чего-то законченного. Таким образом, закон природы
есть чувственный символ закона нравственности, как и красота природы -
чувственное отражение благородства души, как и логика есть осуществленная
этика. Как любовь мужчины создает совершенно новую женщину вместо реально су
шествующей, так и искусство, эротика, направленная на целый мир творит из
мирового хаоса полноту реальных форм. Нет красоты природы без определенной
формы, определенного закона, как и нет искусства без формы, нет красоты
искусства, которая не подчинялась бы определенным правилам. Ибо красота
природы воплощается в красоте искусства, как закон природы в законе
нравственности, как целесообразность природы в той гармонии, прообраз
которой безгранично властвует в душе человека. Природа, которую художник
называет своим вечным учителем, есть созданная им самим норма его творчества
- не в концентрации логических понятий, а в созерцательной бесконечности.
Для иллюстрации приведем математику. Она является реализованной музыкой (не
наоборот), она есть точное отражение музыки, перенесенной из царства свободы
в царство необходимости, а потому императивом для всех музыкантов является
математика. Искусство создает природу, но не природа творит искусство.
После этих замечаний, которые представляют собою продолжение и
дальнейшее развитие взглядов Канта и Шеллинга, (а также находившегося под их
влиянием Шиллера) на искусство, я вернусь к основной теме этой главы. В
интересах подлежащего разбора этой темы следует считать доказанным, что вера
в нравственность женщины "интроекция" души мужчины в женщину и красивая
внешность ее представляют собою один и тот же факт, что последняя является
чувственным выражением первой. Нам представляется вполне понятным, когда
говорят о "прекрасной душе" в моральном смысле, или когда этику подчиняют
эстетике, как сделали это Шэфтебери и Гербарт, а за ними и многие другие, но
следует заметить, что подобные положения являются полнейшим извращением
истинного отношения. Не следует забывать, что красота является материальным
воплощением и осуществлением нравственности, что всякая эстетика есть
создание этики. Каждая отдельная, ограниченная временем попытка подобного
воплощения уже по самой природе своей должна быть иллюзорной, ибо она дает
только ложное изображение достигнутого совершенства. Вот почему всякая
единичная красота преходяща, и всякая любовь к женщине терпит крушение,
когда женщина состарится. Идея красоты есть идея природы, она вечна,
непреходяща, хотя бы все единично красивое, все естественное и не обладало
вечностью.
Только иллюзия может в ограниченном, конкретном узреть бесконечность,
только заблуждение может видеть в любимой женщине символ совершенства. Чтобы
пересоздать основы полового влечения к женщине, необходимо сильно
остерегаться, чтобы любовь к красоте не ограничивалась одной только
женщиной. Если всякая любовь к отдельным лицам основана на указанном
смешении, то не может быть никакой другой любви, кроме несчастной. Но любовь
цепко ухватилась за это заблуждение. Она является наиболее героической
попыткой утвердить ценность там, где никаких ценностей не существует. Любовь
к ценности бесконечного, т.е. любовь к абсолютизму, к Богу, даже в форме
любви к бесконечной, чувственно-созерцаемой красоте природы, как целого
(пантеизм) - вот она, эта трансцендентальная идея любви, eсли такая вообще
существует. Любовь же к отдельной вещи, как и к женщине, есть уже отпадение
от идеи. Она есть вина.
Мотивы, в силу которых человек берет на себя эту вину, были показаны
раньше. Всякая ненависть есть проекция низости нашей натуры на ближнего с
тем, чтобы эта низость выступала перед нами в еще более ужасающей форме.
Человек создал черта для того, чтобы где-нибудь вне себя узреть все
собственные дурные наклонности. Таким путем человек проникается гордостью и
силой борца со злом. Совершенно ту же цель преследует и любовь: она
облегчает человеку борьбу за то совершенство, то добро, которое он бессилен
еще охватить в себе самом, как идею. И ненависть, и любовь поэтому ни что
иное, как трусость. Человек, который одержим сильной ненавистью, воображает
себя невинной чистотой, которой грозит опасность со стороны другого
человека. Он правильнее поступил бы, если бы сознался, что необходимо
искоренить зло из его собственной души, что оно гнездится нигде в другом
месте, как только в его собственном сердце. Мы создаем черта для того, чтобы
запустить в него чернильницей, только тогда мы вполне удовлетворены. Вот
почему вера в черта безнравственна: мы пользуемся его преступным образом в
качестве момента, облегчающего нам борьбу и сваливающего вину на другое
существо, идею собственной ценности сообщаем другому лицу. которое кажется
нам для этого наиболее подходящим: сатана безобразен, возлюбленная -
прекрасна. Этим противопоставлением, распределением добра и зла между двух
лиц мы легче воспламеняемся в пользу моральных ценностей. Если любовь к
единичным вещам, в противовес любви к идее, есть нравственная слабость, то
она должна проявляться во всех без исключения чувствах любящего.
Никто не совершает преступления, которого он не познал бы путем особого
чувства вины. Не даром любовь является наиболее стыдливым из всех чувств: у
нее гораздо больше оснований стыдиться, чем у чувства сострадания. Человек,
которому я сочувствую, приобретает от меня что-то. В самом акте сострадания
я уделяю ему часть своего воображаемого или действительного богатства.
Помощь есть лишь олицетворение того, что уже заключалось в самом
сострадании. Совершенно иначе обстоит дело с человеком, которого я люблю. От
него я хочу получить что-то. Я хочу, по крайней мере, чтобы он не вторгался
в мою любовь к нему своими отвратительными манерами или пошлыми чертами. Ибо
с помощью любви я хочу, наконец, где-нибудь найти себя вместо того, чтобы
продолжить свои искания и умереть. От своего ближнего я не требую ничего
иного, кроме самого себя, хочу от него - себя.
Страдание стыдливо, так как оно ставит другого человека ниже меня, оно
унижает его. Любовь стыдлива, так как я ставлю себя ниже другого человека. В
любви исчезает гордость человека - вот отчего она стыдится. Так родственны
между собою сострадание и любовь. Отсюда понятно, что любовь доступна только
тому человеку, которому доступно сострадание. И тем не менее они друг друга
исключают: нельзя любить, жалея, нельзя жалеть, любя. В сострадании я -
даритель, в любви я - нищий. В любви лежит самая позорная из всех просьб,
так как она молит о наибольшем, о наивысшем. Поэтому она так быстро
превращается в самую дикую, в самую мстительную гордость, когда предмет
любви нечаянно или нарочно доводит до ее сознания, о чем она собственно
просила.
Всякая эротика полна сознания любви. В ревности проявляется вся
шаткость той почвы, на которой зиждется любовь. Ревность есть обратная
сторона любви. Она показывает, насколько безнравственна любовь. В ревности
воздвигается власть, господствующая над свободной волей ближнего. Она вполне
понятна с точки зрения развитой теории: ведь с помощью любви истинное "я"
любящего всецело сосредоточивается в лице его возлюбленной, а человек всегда
и всюду чувствует (кстати, в силу очень понятного, но тем не менее
ошибочного заключения) за собою право на свое "я". Однако следует признать,
что она тут же выдает себя. Мы видим, что она полна страха, а страх, как и
родственное ему чувство стыда, всегда простирается на определенную вину,
совершенную нами в прошлом. Вот когда мы убеждаемся, что в любви хотят
достичь того, чего не следует добиваться на этом пути.
Вина, которую человек совершает в любви, есть желание освободиться от
того сознания вины, которое я называл раньше предпосылкой и условием всякой
любви. Вместо того, чтобы взять на себя свою вину и постараться в дальнейшем
искупить ее, человек стремится в любви освободиться и забыть ее. Это
стремление сделаться счастливым. Вместо того, чтобы самодеятельно
осуществлять в себе совершенство, любовь раскрывает перед нами уже
осуществленную идею, превращает чудо в действительность; правда, эта идея
осуществляется в другом человеке, поэтому любовь есть самая тонкая хитрость,
но она дает нам освобождение от собственных пороков, освобождение, которое
можно достичь так легко, без всякой борьбы. Таким образом объясняется
теснейшая связь, которая существует между любовью и потребностью в
искуплении (Данте, Гете, Вагнер, Ибсен). Всякая любовь есть только жажда
искупления, а жажда искупления - безнравственна (см. конец VII главы).
Любовь ставит себя в положение полнейшей независимости от времени и
причинности. Без собственного содействия она хочет внезапно и
непосредственно достигнуть чистоты. Поэтому она сама в себе заключает
невозможность, так как она чудо внешнее, а не внутреннее. Она никогда не в
состоянии будет достигнуть своей цели, и меньше всего у тех людей, вторые в
особенно сильной степени расположены к ней. Она является наиболее опасным
самообманом потому, что производит впечатление будто она сильнее всех
толкает нас на путь борьбы за добро. Она может произвести облагораживающее
влияние на людей средних, человек же обладающий более тонкой и чуткой
совестью, будет всячески противиться неотразимому действию ее чар.
Человек любящий ищет в любимом существе свою собственную душу. В этих
пределах любовь свободна и не подлежит действию тех законов полового
притяжения, которые мы выставили в первой части этого труда. Там, где
психическая жизнь женщины обладает такими достоинствами, которые легко
поддаются идеализации, любовь находится под неотразимым и настойчивым
влиянием ее в сторону усиления этого чувства, даже при незначительных
физических достоинствах и при весьма слабо развитом половом дополнении. Но
нет никакой возможности расцвести этому чувству любви там, где упомянутая
"интроекция" стоит в самом непримиримом противоречии с действительностью. И
несмотря на всю их противоположность, все же сексуальность и эротика кроют в
себе нечто аналогичное. Сексуальность пользуется женщиной, как средством
удовлетворения своей страсти и произведения на свет телесного ребенка.
Эротика же рассматривает женщину, как средство для достижения ценности, и
духовного ребенка, продуктивности. Бесконечно глубокий, хотя, по-видимому,
мало понятый смысл кроется в словах платоновской Диотимы, что любовь
относится не к прекрасному, а к созиданию, к зачатию в прекрасном, к
бессмертию в духовном, как низменное половое влечение относится к
продолжению человеческого рода. В ребенке, как телесном, так и духовном,
отец жаждет только найти себя: конкретное осуществление своего "я", которое
составляет сущность любви, есть ребенок. Поэтому художник так часто
обращается к женщине, когда хочет создать произведение искусства. "Когда
человек не без зависти смотрит на Гомера, Гезиода и других выдающихся
поэтов, на те великие создания, которые они оставили после себя и которые
доставили им неувядаемую славу и бессмертную память среди людей, тогда
всякий кается, что он предпочел бы иметь таких детей... Вы преклоняетесь
перед Солоном, так как он создал законы, вы преклоняетесь перед многими
другими греками и варварами, которые создали много прекрасных творений и
проявили многообразную добродетель. Ради их детей вы создали им священные
капища, а ради создания человеческих детей - ничего и никому не создали".
Это не одна только формальная аналогия или случайное словесное
совпадение, когда мы говорим о духовной плодовитости, духовном зарождении и
продуктивности или, следуя за Платоном, о духовных детях в более глубоком
смысле. Как телесная сексуальность является попыткой органического существа
дать своему образу, своим формам длительное существование, так и каждая
любовь в основе своей есть
стремление окончательно реализовать нашу душевную форму, нашу
индивидуальность. Здесь находится тот мост, который связывает волю к
собственному увековечению (так можно было бы назвать то, что есть общего у
сексуальности и эротики) с ребенком. Половое влечение и любовь - оба они
являются попытками реализовать свое "я". Первое хочет увековечить индивидуум
путем телесного изображения, вторая- увековечить индивидуальность в ее
духовном идеальном подобии. Только гениальный человек знает абсолютно
бесчувственную любовь. Только он стремится создать вневременных детей, в
которых получает выражение его глубочайшая духовная сущность.
Эту параллель можно проследить еще дальше. Многие, вслед за Новалисом,
неоднократно повторяли, что половое влечение содержит в себе нечто
родственное жестокости. Эта "ассоциация" имеет глубокое основание. Все, что
рождено от женщины, должно непременно умереть. Перед ранней, преждевременной
смертью в каждом существе вспыхивает сильнейшее половое влечение - это
потребность оставить по себе какое-нибудь создание. Таким образом, половой
акт не с одной только психологической, но также этической и натурфилософской
точки зрения кроет в себе глубочайшее родство с убийством: он отрицает
женщину, он отрицает также мужчину. В идеальном случае он лишает их обоих
сознания с тем, чтобы дать жизнь ребенку. Для этического мировоззрения
вполне понятно, что всякое создание, возникшее таким путем, должно
непременно погибнуть. Но для высшей эротики, как и для низшей сексуальности,
женщина не является самоцелью, а только средством дать возможно полное и
чистое отражение "я" любящего человека. Произведения художника представляют
собою не что иное, как его неизменное "я" на различных этапах его жизненного
пути, "я", которое он большей частью приписывает той или иной женщине, хотя
бы эта женщина являлась плодом его богатой фантазии.
Реальная психология возлюбленной женщины при этом всегда исключается: в
тот момент, когда мужчина любит женщину, он не может проникнуть взором в ее
духовную сущность. В любви обыкновенно не становятся к женщине в отношения
взаимопонимания, которые являются единственно нравственными отношениями
между людьми. Нельзя любить человека, которого вполне знаешь, так как тогда
вместе с тем Узнаешь и о всех несовершенствах, которые ему присущи, как
человеку, любовь же простирается только на совершенство. Любовь к женщине
возможна только тогда, когда ее мало смущают действительные качества,
истинные желания и интересы, которые исключительно занимают данную женщину и
которые окончательно противятся сосредоточению высших ценностей в ее
личности. Любовь предполагает безграничный произвол в подмене психической
реальности любимого существа совершенно иной реальностью. Попытка найти в
женщине свою собственную сущность вместо того, чтобы видеть в женщине только
женщину, необходимо предполагает пренебрежение ее эмпирической личностью.
Эта попытка, таким образом, исполнена жестокости по отношению к женщине. В
этом именно заключается корень эгоизма всякой любви, всякой ревности,
эгоизма, который видит в женщине только несамостоятельный, зависимый предмет
обладания, но который не обращает внимания на ее внутреннюю духовную жизнь.
На этом кончается параллель между жестокостью эротики и жестокостью
сексуальности. Любовь есть убийство. Половое влечение отрицает тело и душу
женщины, эротика - опять-таки отрицает душу. Совершенно низменная
сексуальность видит в женщине или аппарат для онанирования, или родильную
машину. По отношению к женщине нельзя совершить более гнусного поступка, как
обвинить ее в бесплодии. Если же какой-нибудь кодекс признает бесплодие
женщины легальным поводом к разводу, то уж, вероятно, более мерзкого пункта
в нем найти нельзя. Высшая эротика беспощадно требует от женщины, чтобы она
удовлетворяла потребности мужчины в обожании, чтобы она дала себя любить
самым беспрепятственным образом, ибо мужчина хочет видеть в ней идеал свой
осуществленным, он хочет вместе с ней создать духовное дитя. Таким образом
любовь антилогична, так как она пренебрегает объективной истиной о женщине и
совершенно отрешается от ее действительной созданности. Любовь, кроме того,
жаждет иллюзии мысли и настойчиво добивается обмана разума. Больше того. Она
антиэтична по отношению к женщине, так как она насильно хочет навязать ей
притворство и обман, полнейшее совпадение ее желаний с желаниями другого,
чуждого ей человека.
Эротика пользуется женщиной в качестве средства умерить и сократить
борьбу сил, она требует от женщины только спустить ту ветвь, по которой
мужчине легче будет взойти на высоту полного искупления.
Я далек от мысли отрицать героическое величие, которое содержит в себе
высшая эротика, культ Мадонны. Как я могу закрывать глаза на величайшее
явление, которое озарено именем Данте! В жизни этого величайшего почитателя
Мадонны лежит такая безграничная, безмерная уступка ценности женщине, что
один только дионисовский размах, с которым он отказался от своей ценности в
пользу женщины, вопреки ее истинной сущности, производит впечатление чего-то
грандиозного. Сколько самоотречения лежит в этом стремлении воплотить цель
всех своих томлений в одном существе, ограниченном земной жизнью, и к тому
же в девушке, которую художник еще девятилетним мальчиком видел всего один
раз и которая, пожалуй, впоследствии превратилась в Ксантиппу или просто в
жирную гусыню! В этом лежит такой явный акт проекции ценностей, выходящих за
пределы временно-ограниченного
индивидуума, на женщину, которая сама по себе лишена всякой ценности,
что нелегко также говорить против него. Но значение всякой,. даже самой
утонченной эротики сводится к безнравственности троякого рода: во-первых,
непримиримый эгоизм по отношению к эмпирической личности женщины, которая
представляет из себя средство личного подъема, а потому лишена
самостоятельной жизни; во-вторых, нарушение обязанностей по отношению к
самому себе, бегство от себя, бегство ценности в чуждую ей страну, жажда
искупления, а потому трусость, слабость, отсутствие достоинства, какое-то
отсутствие героизма; наконец, в-третьих, боязнь истины, которая не мирится с
любовью, хлестко бьет ее по лицу, которой боится любовь, так как она стоит
на самом пути к искуплению.
Безнравственность последнего рода окончательно не дает возможности
выяснить истинную сущность женщины. Она обходит женщину, так что мы никогда
не в состоянии будем придти к тому заключению, что женщина сама по себе
лишена всякой ценности. Мадонна - создание мужчины. Нет ничего, что ей
соответствовало бы в действительности. Культ Мадонны нельзя признать
нравственным, так как он закрывает глаза на действительность, так как
любящий обманывает им самого себя. Культ Мадонны, о котором я говорю, этот
культ великого художника является во всех отношениях пересозданием женщины,
которое возможно только тогда, когда мы окончательно отрешимся от
эмпирической реальности женщин. Интроекция совершается соответственно
красоте тела и потому она не может осуществить свою цель на женщине, которая
резко противоречит символу красоты.
Цель такого пересоздания женщины или потребность, в которой берет свое
начало любовь, мы уже в достаточной степени выяснили. Эта потребность
является основной причиной того, что люди тщательно закрывают уши, когда им
говорят что-нибудь не в пользу женщины. Люди охотно клянутся в женской
"стыдливости", восхищаются ее "состраданием", они склонны признать отменно
нравственное явление в том, что девица потупляет взоры. Но они никогда
вместе с этой ложью не откажутся от возможности обращаться с женщиной, как
средством для целей их собственных высших подъемов, они никогда не закроют
этого пути к своему искуплению.
В этом уже заключается ответ на поставленный нами в начале этой главы
вопрос, каковы те мотивы, в силу которых люди так сильно уверовали в женскую
добродетель. Мужчина не хочет отказаться от того, чтобы превратить женщину в
сосуд для его собственном совершенства, чтобы видеть в ней эту идею вполне
реализованной, ибо ему тогда легче будет с помощью женщины, вознесенной до
степени носительницы высших ценностей, реализовать свое духовное дитя, свое
лучшее "я". Недаром состояние влюбленного носит в себе все черты сходства с
состоянием творца. Им обоим свойственно исключительное благоволение ко
всему, что живет, им чуждо понимание всех мелких конкретных ценностей, а
потому они кажутся столь странными и смешными какому-нибудь филистеру, вся
реальность которого исчерпывается именно этими мелочами материальной жизни.
Великий эротик - гений, и всякий гений в основе своей эротичен даже в
том случае, когда его любовь к ценности, т.е. к вечности, к мировому целому
не сосредоточилась в телесной оболочке какой-нибудь женщины. Отношение
нашего "я" к миру, отношение субъекта к объекту уже является в некоторой
степени повторением, в более высокой и широкой сфере, отношения мужчины к
женщине, или, вернее, последний есть частный случай первого. Подобно тому,
как комплекс ощущений превращается в объект, но при содействии субъекта и из
последнего точно так же женщина опыта, как реальное существо, уничтожается
женщиной эротики. Жажда познания есть мечтательная любовь к вещам, в которых
человек всегда и вечно находит только самого себя. Совершенно то же и с
любовью. Человек любящий впервые создает предмет своей любви, в тесном
смысле слова, и открывает в нем всегда свою собственную глубочайшую
сущность. Так превращается любовь в параболу для любящего: она стоит в
фокусе параболы, сопряженном с бесконечностью...
Спрашивается, кому знакома подобная любовь: известно ли только мужчине
сверхполовое отношение, или женщина также способна к высшей любви.
Попытаемся как-нибудь в сфере опыта найти ответ на этот вопрос, независимо
от всех найденных положений и даже вне их влияния. Опыт же самым
недвусмысленным образом показывает, что Ж (оставим в стороне одно кажущееся
исключение) только сексуальна. Женщины хотят или полового акта, или ребенка
(во всяком случае, они хотят выйти замуж). "Любовная лирика" современных
женщин не только лишена всякой эротики, но она в высшей степени чувственна.
Всего только короткое время прошло с тех пор, как женщины решили выступать с
подобными произведениями, но они уже успели в этой сфере проявить такую
смелость, на которую еще не дерзал ни один мужнина до них. Их произведения
вполне могут удовлетворить самым алчным ожиданиям, таким, например, которые
будят в нас "чтения для холостяков". Здесь и намека нет на целомудренное,
чистое влечение, которое любящий человек так боится осквернить своей
собственной близостью, Здесь речь идет о буйном оргазме и диком
сладострастии, а потому эта литература, по-видимому, могла бы лучше всего
показать, что природа женщины сексуальна, но не эротична. Только любовь
создает красоту. Имеют ли женщины какое-нибудь отношение к красоте?
Выражение столь употребительное среди женщин: "ах, к чему мужчине быть
красивым?" - не фраза. Если женщина просит у мужчины совета, какие цвета
лучше идут к ее платью, то это не лесть, которая рассчитана на его
тщеславие. Она сама не в состоянии подобрать цвета, чтобы они производили
впечатление чего-то красивого, эстетического. Там, где недостаточен простой
вкус, а необходимо тонкое чувство, женщина не может обойтись без помощи
мужчины, даже в вопросах своего туалета. Будь у женщины какое-нибудь чувство
красоты, обладай она в глубине своего внутреннего духовного мира изначальным
мерилом красоты, она бы не требовала от мужчины вечных уверений ее в том,
что она прекрасна.
Женщины не видят ничего прекрасного также и в мужчине, и чем больше они
носятся с этим словом, тем сильнее обнаруживают, как далеко от них идея
красоты. Самым надежным масштабом стыдливости человека является то,
насколько он часто произносит слово "прекрасный" - это объяснение в любви
всей природе. Если бы женщины действительно обладали жаждой красоты, то они
меньше говорили бы о ней. Но они не обладают никакой потребностью в красоте,
да и не могут ею обладать, так как считают красивым все то, что признано
таковым общественным мнением. Нельзя считать красивым то, что нравится. Нам
очень часто приходится слышать подобное определение, хотя оно глубоко ложно
и противоречит смыслу самого слова. То, что нравится, мило, красиво же то,
что единичное лицо любит. Миловидность есть черта всеобщая, красота
-индивидуальная. Поэтому истинно эстетическая оценка стыдлива, рождена
тоской, а тоска - несовершенством и бессилием одиночества. Эрос, сын Пороса
и Пении, есть отпрыск, родившийся из соединения богатства и бедности. Для
того, чтобы найти что-нибудь прекрасным, для этого, как и для объективности
любви, необходима определенная индивидуальность, не одна только
индивидуация. Быть просто милым значит превратиться в монету, очень ходкую в
общественном кругу. Красоту любят, а миловидность - это то, во что люди
обыкновенно влюбляются. Любовь всегда рвется наружу, она трансцендентна, так
как она вытекает из неудовлетворенного субъекта, вечно прикованного к
субъективности своего духовного мира. Кто думает найти подобную
неудовлетворенность у женщины, тот скверно понимает и различает вещи. В
лучшем случае, Ж влюблена, М же любит. Глупы и ложны ламентации тех женщин,
которые утверждают, что женщина способнее к истинной любви, чем мужчина:
совершенно напротив -она абсолютно неспособна к ней. Состояние влюбленности,
а в особенности влюбленность женщины, представляет собою вид замкнутого
круга, но она мало похожа на ту параболу, которую образует собою любовь.
Если мужчина производит на женщину известное влияние своею
индивидуальностью, то причиной этого является не его красота. Красоту,
носителем которой является также мужчина, в состоянии понять только мужчина:
не удивительно ли, что понятие красоты, будь то мужская или женская красота,
впервые создано мужчиной.
Может быть, когда метафизическим, вневременным актом был создан
человек, мужчина присвоил себе одному все божественное - душу, но по каким
мотивам это совершилось, мы, конечно, представить себе не можем.
Преступление, которое он, таким образом, совершил против женщины, он
искупает теперь муками любви. Путем любви он хочет ей вернуть, подарить ту
душу, которую отнял у нее. Он делает это, так как сознает всю тяжесть своей
вины. И действительно, он ощущает сильнейшим образом сознание какой-то вины
особенно перед той женщиной, которую любит. Безнадежность этой попытки
вернуть ей душу тем, чтобы искупить свою вину, может объяснить нам, отчего
отсутствует счастливая любовь. Таким образом, этот миф явился бы очень
удачной темой для драматической мистерии. Но он далеко заходит за пределы
научного или научно-философского исследования.
Чего женщина не хочет, мы уже выяснили. Теперь мы посмотрим, в чем
заключается ее глубочайшее стремление и насколько оно противоположно
стремлению мужчины.

Г Л А В А XII

СУЩНОСТЬ ЖЕНЩИНЫ И ЕЕ СМЫСЛ ВО ВСЕЛЕННОЙ

"Erst Mann und Weib zusammen machen den Menschen aus", Kant

Все глубже и глубже уходил наш анализ в оценках женщины, шаг за шагом
мы должны были отказать ей во всем возвышенном, благородном, величественном
и прекрасном. Наше исследование теперь предпринимает самым крайний, самый
решительный шаг в этом направлении, а потому я, во избежание возможных
недоразумений, хочу теперь же обратить внимание на одно обстоятельство, к
которому я еще впоследствии вернусь: ничто мне не чуждо в такой степени, как
желание оправдать азиатскую точку зрения в исследовании сущности женщины.
Кто внимательно следил за моим словами, когда я говорил о той
несправедливости, которую терпит на себе женщина, благодаря всевозможным
проявлением сексуальности и даже эротики, тот отлично поймет, что эта книга
не имеет своей целью петь хвалу гарему. Такая проблематическая по отношению
к женщине кара совершенно обезличила бы великую суровость нашего приговора.
Ведь можно требовать равноправия для женщин и мужчин и без веры в моральное
и интеллектуальное равенство их. Можно без риска навлечь на себя подозрения
в непоследовательности, отбросить все варварское в отношениях к женскому
полу и вместе с тем признавать непроходимую космическую противоположность
между сущностью мужчины и женщины. Нет ни одного мужчины, в котором не жило
бы нечто сверхчувственное, который совершенно был бы лишен доброты, но нет и
ни одной женщины, к которой мы могли бы применить сказанные только что
слова. Мужчина, представляющий собою олицетворение низости, стоит бесконечно
выше наиболее возвышенной из женщин. Он настолько возвышается над ней, что
невозможно здесь говорить о каком-нибудь сравнении или сопоставлении, и тем
не менее, никто не имеет права притеснять или угнетать женщину, даже низко
стоящую. Требование равенства перед законом вполне справедливо, но это
нисколько не повлияет на глубокого, тонкого знатока человеческой души: он
останется при прежнем убеждении своем, что между обоими полами существует
Диаметральнейшая противоположность. Насколько поверхностны в своих
психологических исследованиях материалисты, эмпиристы и позитивисты (не
говоря уже о глубоком, проникновенном взгляде социалистических теоретиков),
видно из того, что и из их среды мы неоднократно слышали и теперь еще слышим
голоса в пользу изначально прирожденного психологического равенства между
мужчиной и женщиной.
Далее позволю себе надеяться, что я вполне застрахован от смешения моей
точки зрения с тривиальными взглядами П. Ю. Мебиуса которые можно
приветствовать, как смелую реакцию против распространенного общего течения.
Женщину нельзя назвать "физиологически слабоумной". Я также не разделю того
взгляда, что выдающиеся женщины представляют собою явление вырождения. С
моральной точки зрения следует приветствовать таких женщин, так как они
мужественнее всех прочих и являют собою прямую противоположность вырождению
т.е. прогресс и победу. С биологической же точки зрения в них следует
признать явление вырождения в такой же или не в большей степени, чем в
женственном мужчине (когда к последнему не применяют этической оценки). Что
касается промежуточных половых форм, то они в ряду существующих организмов
представляют собою вполне нормальное, ничуть не патологическое явление, а
потому и наличность их нельзя рассматривать, как признак физической
деградации телесного декаданса.
Женщина не обладает ни глубоким, ни высоким, ни острым, ни прямым умом.
Она скорее прямая противоположность всего этого. Насколько мы видели, к ней
вообще неприменимы признаки интеллектуальности. Она, как целое, представляет
собою отрицание всякого смысла, она - бессмысленна. Но это еще не означает,
что она слабоумна, по крайней мере, в том смысле, в каком понимает это слово
немецкий язык, а именно в смысле полнейшего отсутствия самой элементарной
способности ориентироваться в практических явлениях повседневной жизни.
Наоборот, там, где дело идет о достижении близких ей эгоистических целей, Ж
проявляет гораздо больше хитрости, расчета, "сметки", чем М. Женщина никогда
не бывает так глупа, как иногда мужчина. Действительно ли женщина лишена
всякого значения? Неужели ей чужда какая-нибудь более общая цель? Не имеет
ли она своего определенного назначения? Не кроется ли в основе женщины,
несмотря на всю ее бессмысленность и ничтожество, определенная задача в
мировом целом? Живет ли она во имя какой-нибудь миссии, или ее существование
одна только случайность и насмешка?
Чтобы выяснить смысл существования женщины, мы возьмем исходным пунктом
одно явление, которое нигде еще не удостаивалось более или менее серьезной
оценки, серьезного разбора, несмотря на то, что оно далеко не ново и всем в
достаточной мере известно. Это не что иное, как явление сводничества,
которое дает нам вполне надежное средство для постижения глубочайших основ
природы женщины.
Анализ сводничества приводит нас на первых порах к моменту
покровительства и сведения двух лиц, которые могут вступить в подовые
отношения между собою в форме ли брака или в какой-либо другой форме. Каждая
женщина без исключения уже в самом раннем детстве своем проявляет стремление
создать какие-либо отношения между двумя лицами: совсем маленькие девочки
оказывают посреднические услуги даже поклонникам своих старших сестер.
Правда, склонность к сводничеству особенно отчетливо проявляется только
тогда, когда женщина, как отдельный индивидуум, уже успела себя обеспечить
выходом замуж, но эта черта не покидает ее все время в течение периода между
половым созреванием и свободой. В этот период влечение к сводничеству сильно
умеряется чувством зависти к конкуренткам и боязнью оказаться наиболее
слабой среди них в борьбе за мужчину, но такое состояние длится лишь до того
момента, когда женщине счастливо удается завладеть своим мужем, опутать и
окрутить его деньгами или теми отношениями, которые соединяют его с ее
семьею. В этом заключается причина того явления, что только в браке женщина
изо всех сил старается поженить сыновей и дочерей своих знакомых. Сильная
страсть к сводничеству у старух, которые совершенно лишены заботы о
собственном половом удовлетворении, факт настолько общеизвестный, что старую
женщину даже называют, без всякого основания, типичной сводницей.
Свое стремление к сводничеству женщины распространяют также и на
мужчин- Они всячески стараются поженить их. В этом отношении особенной
настойчивостью и изобретательностью отличаются женщины, которые хотят женить
своих сыновей. Всякая мать хочет поскорее видеть своего сына женатым, и это
желание совершенно не считается с индивидуальной своеобразностью его. В этом
естественном стремлении всякой матери хотели видеть нечто высшее,
свойственное природе материнской любви, которую нам пришлось развенчать в
одной из предыдущих глав. Есть много матерей, которые убеждены в том, что
брак может обеспечить безоблачное счастье своим сыновьям, которые подчас к
брачной жизни совсем не расположены, которые не созданы для нее. Но уже без
сомнения очень многие женщины лишены этого убеждения, и в их действиях роль
сильнейшего мотива играет влечение к сводничеству, непосредственное
отвращение к холостой жизни мужчины.
Мы видим, что женщины подчиняются какому-то чисто инстинктивному,
коренящемуся глубоко в их природе влечению, даже и тогда, когда они
стараются выдать замуж своих дочерей. Какие-либо логические соображения, без
сомнения, в данном случае совершенно отсутствуют. Что же касается
соображений материального характера, то они играют здесь самую
незначительную роль. Нельзя далее сказать, чтобы в своих заботах о браке
мать проявляла готовность пойти навстречу ясно выраженному или скрытому
желанию своих дочерей (ведь в частном, специальном случае выбор матери может
не совпадать с желанием дочери или даже противоречить ему). Явление
сводничества женщин в самой общей форме простирается на всех людей и не
ограничивается кругом собственных дочерей, а потому нельзя говорить в данном
случае об "альтруистическом", "моральном" элементе материнской любви.
Правда, существует много женщин, которые совершенно не смущаются указанием
на присущие им своднические манеры. Напротив, в ответ на подобное указание
они даже с гордостью возражают, что это их обязанность заранее позаботиться
о будущности их дорогих детей. Нет никакого различия в действиях матери,
когда она выдает замуж свою собственную дочь или когда она способствуют
созданию брака между какой-нибудь посторонней девушкой и мужчиной (конечно,
последнее она делает особенно охотно тогда, когда первое уже вполне
завершено): как в первом, так и во втором случае мы видим перед собою
сводничество, и эти оба сводничества психологически ничем одно от другого не
отличаются. Да, я утверждаю: нет ни одной матери, которой было бы абсолютно
неприятно, когда какой-нибудь посторонний человек, даже с самыми низкими
намерениями и недостойными видами, добивается обладания ее дочерью и
соблазняет ее.
Характер отношений одного пола к известным чертам, присущим другому,
служит нам в качестве надежного критерия для определения того, какие
характерные черты свойственны одному только полу и какие общи обоим. И вот
до сих пор в нашем исследовании женщина фигурировала в качестве единственной
свидетельницы того, что очень многие черты, которые люди приписывали ей,
являются исключительной принадлежностью мужчины. Теперь же привлечем к
ответу и мужчину. Пусть он своим отношением к явлению сводничества докажет
нам, что эта черта чисто и исключительно женская. Правда, будут и
исключения, но они относятся или к женственным мужчинам, или к одному
случаю, который будет разобран впоследствии. Истинный мужчина с глубоким
отвращением относится к явлению сводничества и смотрит на него, как на
исключительное призвание и специальность женщины. Его отношение нисколько не
меняется от того, что в особом случае решается вопрос о будущности его
дочери, которую он хотел бы видеть вполне пристроенной. Отсюда можно видеть,
что истинные психические признаки женского пола действуют на мужчину далеко
не притягивающе, наоборот, они сильно отталкивают его, если он сознает их.
Совершенно другое дело у женщины. Чисто мужские свойства, какими они
являются в действительности, сами по себе уже притягивают женщину, и вот
почему мужчине следует пересоздать женщину с тем, чтобы он мог ее любить.
Но явление сводничества имеет более глубокие корни. Приведенные мною
примеры исчерпывают значение этого слова лишь в его обычном употреблении. На
самом деле эта черта пропитывает сущность женщины в более значительных
размерах. Тут я хочу указать прежде всего на то, как женщины сидят в театре:
они находятся в напряженном ожидании, "добудут" ли друг друга двое
влюбленных и как они этого достигнут. Эта черта ничем не отличается от
сводничества. В ней проявляется не что иное, как желание, чтобы мужчина и
женщина сошлись где бы то ни было. Но она заходит еще дальше: чтение
чувственных, скабрезных стихов или романов и сопровождающее его у женщин
необыкновенное напряженное ожидание момента полового акта есть не что иное,
как сводничество двух героев книги, тоническое возбуждение при мысли о
копуляции и положительная оценка факта полового общения. В этом не следует
видеть логическую, формальную аналогию. Я советую посмотреть, насколько
одинаковы для женщины оба эти случая с психологической стороны. Возбуждение
матери в день свадьбы ее дочери совершенно аналогично тому, которое
испытывает женщина при чтении Прево или "Katzensteg" Зудермана- Бывает, что
и мужчины читают подобные романы в целях детумесценции, но их чтение
принципиально отличается от чтения женщин. Здесь чтение направлено на
приобретение более живой и ясной картины полового акта, но при нем мужчина
остается совершенно равнодушным ко всякой перемене отношений между главными
лицами произведения, его чувства не меняются от того, достигли ли эти лица
какой-нибудь близости в своих отношениях или всякая связь между ними
совершенно невозможна. Радость, захватывающая до потери дыхания при всяком
приближении к осуществлению этой цели, тяжелое разочарование при всяком
припятствии к половому удовлетворению - черты несомненно женские, но не
мужские. Эти черты проявляются у женщины при всяком душевном волнении,
вызванном представлением о половом акте, безразлично, относится ли это
представление к действительным или вымышленным лицам.
Неужели люди никогда не думали над тем, почему женщины так охотно, так
"бескорыстно "сводят других женщин с мужчинами? Удовольствие, которое они
испытывают при этом, покоится на своеобразном возбуждении их при мысли о
чужой половой встрече.
Но изложением главной точки зрения, которой придерживаются женщины при
чтении книг, мы не исчерпали еще всех проявлений сводничества, которые
сказываются в поведении женщин. Если в теплые летние вечера влюбленные
парочки ищут уединения в поэтических местах, на скамьях тенистых садов, то
женщина, случайно проходящая мимо, чутко настораживается. Стоит ей заметить
одну такую парочку, как у нее пробуждается любопытство, и она не в состоянии
оторвать глаз от нее: мужчина же в подобных случаях брезгливо
отворачивается, так как чувствует себя задетым в своей стыдливости. То же
явление имеет место, когда женщина встречает такую парочку на улице: она
оборачивается и долго провожает ее глазами. Это желание присматриваться,
обернуться при каждом таком случае есть сводничество не в меньшей мере, чем
все то, что было до сих пор подведено под это понятие. Мы обыкновенно
отворачиваемся от всего того, на что нам почему-либо неприятно смотреть. Но
женщины именно особенно охотно всматриваются в влюбленную парочку и
накрывают ее на поцелуях и других проявлениях любви, так как они жаждут
полового акта вообще (не только для себя). Мы уже указывали, что человек
обращает внимание только на то, что он положительно оценивает. Женщина,
которая следит за двумя влюбленными, с нетерпением ждет развязки,
результатов, т.е. она предвидит, надеется, желает чего-то. Одна знакомая мне
женщина, которая давно уже была замужем, отказала своей горничной от места
по той причине, что та впустила к себе любовника, но перед тем она долго, с
живейшим участием прислушивалась за дверью к разговору, который происходил
между горничной и ее любовником. Эта женщина, таким образом, внутренне
одобрила все то, что происходило на ее глазах, и потом только решила
выбросить ее на улицу. Это можно объяснить, конечно, ее желанием соблюсти
элементарные правила благопристойности, но я думаю, что здесь не последнюю
роль сыграл и мотив зависти, правда, бессознательной: эта дама не желала
подарить часы наслаждения пострадавшей девушке.
Мысль о половом акте, в какой бы он форме не выразился (хотя бы его
совершали животные), всегда принимается женщиной, но никогда ею не
отвергается, она его нисколько не отрицает, не чувствует никакого отвращения
даже к самой отвратительной стороне этого процесса и не дает себе труда
изменить сейчас же как-нибудь характер и содержание своих мыслей в этом
направлении. Представление о половом акте овладевает ею всецело до тех пор,
пока это представление не сменится дружными, аналогичными по содержанию
представлениями. Этим мы исчерпали большую часть психической жизни женщины,
которая многим представляется столь загадочной. Потребность лично
участвовать и половом акте является самой жгучей потребностью женщины, но
это только частный случай ее глубочайшего, ее единственно жизненного
интереса, направленного ни половой акт вообще, частный случай ее желания,
чтобы этот акт совершался возможно чаще, безразлично кем, когда и где.
Эта всеобщая потребность женщины направлена в большей или меньшей
степени на один из двух моментов: или на половой акт, или на ребенка. В
первом случае представление об одном только половом акте делает женщину
проституткой и сводницей. Во втором случае она мать. Но этого не следует
понимать в том смысле, что женщина сама хочет стать матерью. Нет. Поскольку
женщина приближается к типу матери, постольку мысль ее о всяком браке,
который она или знает, или сама создала, будет связана с фактом рождения
детей. Истинная мать в то же время и истинная бабушка (хотя бы она сама
осталась девой. Вспомните неподражаемую "тетю Юлю" Иоганна Тесмана в
ибсеновской "Гедде Габлер"). Всякая истинная мать живет для всего рода - она
мать всего человечества: она приветствует всякую беременность. Проститутка
же хочет видеть всех женщин не беременными, а проституированными, как она
сама.
Тот факт, что личная половая жизнь женщины вполне подчинена ее влечению
к сводничеству и представляет лишь частный случай последнего, ясно
обнаруживается в ее отношении к женатым мужчинам. Нет ничего более
противного для женщин, так как все они сводницы, как холостое состояние
мужчины. Вот почему они так сильно стараются его поженить. Но стоит ему
вступить в брак, как он теряет значительную долю интереса для них, хотя бы
он раньше очень сильно им нравился. Далее, предположим, что женщина уже
вышла замуж. Казалось бы, что тогда нет никакого основания делать какое-либо
различие между женатым и холостым мужчиной, так как при подобных
обстоятельствах ни один мужчина не может входить в рассчеты женщины самой
пристроиться. И тем не менее неверная жена вряд ли станет кокетничать с
мужем другой женщины, разве только если она захочет отбить его у последней
тем, чтобы торжествовать одержанную над ней победу. Таким образом вполне
доказано, что главную роль играет у женщины сводничество. Вот почему
нарушение брака так редко совершается при участии женатых мужчин: ведь они
уже вполне удовлетворяют той идее, которая лежит в основе сводничества.
Сводничество наиболее общая черта женщины: желание стать тещей гораздо
сильнее стремления женщины к материнству, интенсивность и объем которого
превозносили не по заслугам.
Многие найдут, пожалуй, преувеличенным то значение, которое я придаю
этому в равной степени комическому и отвратительному явлению, а пафос
аргументации, лишенным всякой мотивировки. Но нужно ясно представить себе
то, о чем идет речь. Сводничество - это черта, раскрывающая всю сущность
женщины. Ее следует подвергнуть самому Детальному анализу и обосновать, а не
только принять к сведению, как это обыкновенно делают, и обойти совершенно
молчанием. Для большинства людей это несомненный факт, что "женщина любит
чуть-чуть посводничать". Но центр тяжести лежит в том, что именно в этом и
ни в чем другом заключается основная сущность женщины. После тщательно
изучения разнообразных женских типов, помимо тех подразделений, которые были
разобраны до сих пор, я пришел в тому заключению, что нет абсолютно ни
одного положительного общеженского качества, кроме сводничества, под которым
следует понимать деятельность, проводимую в интересах идеи полового акта
вообще.
Всякое определение понятия женственности, которое в потребности лично
пережить половой акт и находиться в обладании мужчины видело бы
исключительную и единственную сущность ее, было бы слишком узким. Всякое
определение, которое утверждает, что единственным содержанием женщины
является ребенок или муж или оба вместе, было бы слишком широко. Всеобщая и
истинная сущность женщины всецело и исчерпывающе характеризуется понятием
сводничества, т.е. определенной миссии, находящейся в услужении идеи
физического общения. Всякая женщина сводничает. Это свойство женщины быть
посланницей, представительницей идеи полового акта присуще ей во всех ее
возрастах и переживает даже климакс: старуха продолжает сводить, но уже не
себя, а других. Почему люди представляют себе старую женщину в виде
совершенной, типичной сводницы, об этом я уже говорил. Призвание
старухи-сводницы не приобретается вместе с преклонным возрастом. Это
призвание скорее выделяется и остается в качестве единственного свойства,
благодаря отпадению всех других влияний, связанных с потребностями и
запросами личной жизни: чистая деятельность во имя нечистой идеи.
Я позволю себе теперь сделать сводку всех тех положительных
результатов, к которым мы пришли в исследовании половой жизни женщины. Мы
видели, что все интересы ее исключительно и непрерывно вращаются в сфере
половой жизни, что как с физической, так и психической точки зрения вся
сущность ее является одной только сексуальностью. Далее мы пришли к тому
неожиданному результату, что женщина непрестанно испытывает ощущения,
аналогичные с ощущениями полового акта, во всех частях своего тела и
благодаря всевозможным предметам. Все тело женщины в целом оказалось, как мы
видели, только набором ее отдельных половых частей. Вот тут-то выступает
центральная роль, которую играет идея полового акта в мышлении женщины,
Половой акт есть единственное, чему женщина всегда и везде дает безусловно
положительную оценку. Женщина есть носительница идеи полового общения
вообще. Высшая ценность, которую женщина придает идее полового акта, не
ограничивается сферой половой жизни одного индивидуума или сферой своей
собственной половой жизни. Она простирается на всех людей, она не
индивидуальна, а сверх индивидуальна, она является, так сказать, да простят
мне осквернение этом слова, трансцендентальной функцией женщины. Ибо если
женственность и сводничество одно и то же, то женственность есть вместе с
тем универсальная сексуальность. Половой акт есть высшая ценность женщины,
которую она старается всегда и повсюду осуществить. Ее собственная половая
жизнь представляет собою только ограниченную часть этого безграничного
хотения.
Мы указывали, что мужчина выше всего ставит чистоту и непорочность. Он
в силу свойственной ему эротической потребности жаждет видеть в женщине
олицетворение этой высшей идеи девственности. Но этому чисто мужскому идеалу
целомудрия соответствует на стороне женщины неизменное стремление
осуществить половое общение. Противоположность между этими двумя идеалами
настолько ясна, что ее не может закрыть от нас никакой туман эротической
иллюзии. А вместе с тем в процесс изучения истинной сущности женщины
постоянно вторгается один фактор, который окончательно разбивает всякие
надежды на успех- Этот именно фактор, который служит сильнейшим препятствием
к постижению основных черт природы женщины, является одной из самых сложных
проблем о женщине: проблемой бездонной лживости ее.
Мы приступим теперь к ее разбору. Как ни трудна, как ни отважна эта
попытка, она должна нас привести к тому главному корню, из которого
вырастает, как сводничество (в самом широком смысле, при котором собственная
половая жизнь является лишь более ярким и заметным частным случаем), так и
лживость, вечно скрывающая от глаз даже самой женщины! - жажду полового
акта. Возникновение обоих явлений из этого последнего корня должно
обнаружиться пред нами в
свете единого конечного принципа.

x x x

Все то, что дало нам исследование в качестве положительного
непреложного результата, приходится опять ставить под сомнение. Мы отказали
женщине в самонаблюдении, но, без сомнения, существуют женщины, которые
очень зорко следят за своими переживаниями, Мы отказали ей в любви к истине,
но есть такие женщины, которые тщательно избегают всякой лжи. Мы утверждали,
что женщине чуждо сознание вины. Но мы знаем, что женщины способны изводить
и жестоко упрекать себя по поводу самых ничтожных пустяков. Что касается
грешниц, бичующих свое тело, то о них мы имеет самые достоверные сведения.
Мы говорили, что чувство стыда свойственно только мужчине. Но ведь следует
задаться вопросом: не дает ли опыт каких-нибудь оснований предполагать, что
женская стыдливость, то чувство стыда, которое, по мнению Гамерлинга,
присуще исключительно женщине, есть бесспорный факт, который делает
возможным и даже вероятным иное толкование явлений? Далее: как можно
отрицать религиозность женщин, когда существует столько "religieuses"? Как
можно отрицать за ней строго нравственную чистоту, когда существует столько
добродетельных женщин, о которых повествуют народная песня и история? Можно
ли утверждать, что женщина сексуальна, что она приписывает высшую ценность
моменту сексуальности, в то время, как всем известно, что многие женщины
сильно возмущаются при всяком намеке на половые темы, что она с горечью и
отвращением бежит от того места, где сводничество и разврат распустили свои
сети? Можно ли говорить серьезно обо всем этом, когда женщина очень часто
отказывается от лич-
ной половой жизни, гораздо чаще, чем это делают мужчины, когда у многих
из них этот акт вызывает одно только чувство омерзения?
Вполне очевидно, что все перечисленные антиномии ставят перед нами один
и тот же вопрос, от решения которого вполне зависят окончательные результаты
нашем исследования о женщине. Далее совершенно понятно, что если хотя бы
одна только женщина оказалась бы по внутренней природе своей асексуальной
или стоящей в действительном отношении к идее нравственности, самоценности,
то все положения, высказанные нами в этой книге о женщинах, безнадежно
потеряли бы всеобщую применимость свою в качестве психической характеристики
женского пола. И этим самым мы окончательно одним ударом потеряли бы всю
позицию, занятую нами в этой книге. Все приведенные выше явления, будто бы
противоречащие нашим выводам, должны быть основательно исследованы и
удовлетворительным образом разъяснены. Следует далее показать, что основа
всех этих явлений, вызывающих самые разноречивые и двусмысленные толкования,
кроется в существе той женской природы, которая была прослежена здесь во
всех ее проявлениях.
Чтобы постичь природу этих обманчивых противоречий, стоит только
подумать о том, насколько легче женщины поддаются влиянию со стороны других
людей, насколько сильно они подвержены даже влиянию впечатлений. Эта
чрезвычайная восприимчивость всего чужого, эта легкость перенимания чужих
взглядов еще недостаточно оценена в нашей книге. Ж прилаживается к М в той
же степени, как футляр к драгоценностям. Его взгляды становятся ее
взглядами, его симпатии - ее симпатиями, его антипатии - ее антипатиями.
Каждое слово его становится для нее событием, причем тем более значительным,
чем сильнее он действует на нее в половом смысле- В этом влиянии со стороны
мужчины женщина не видит некоторого уклонения от линии своего собственного
развития, она не противится ему, как постороннему вмешательству, она не
стремится освободиться от него, как от непрошенного вторжения в ее
внутреннюю духовную жизнь, она не стыдится быть рецептивной. Совершенно
напротив: она чувствует себя счастливой при одной мысли, что она может быть
такой. Она требует от мужчины, чтобы он заставил ее рециптировать и в
духовной области. Она всегда охотно примыкает к кому-нибудь и ее ожидание
мужчины есть ожидание того момента, когда она может стать совершенно
пассивной.
Женщины перенимают все свои мысли и взгляды не от одного только
любимого мужчины (от нет - охотнее всего), они перенимают их от отца и
матери, дяди и тети, братьев и сестер, близких родственников и далеких
знакомых. Женщина рада, когда кто-нибудь создает в ней определенный взгляд.
Взрослые, замужние женщины, словно маленькие дети, подражают друг другу во
всем, будто бы это так и должно быть.
Начиная с туалета, прически, осанки, вызывающей внимание, и кончая
магазинами, в которых они покупают, и рецептами, по которым они готовят пищу
- все служит для них предметом подражания. В таком стремлении копировать
друг друга они остаются далеки от чувства, что нарушают какие-то обязанности
по отношению к себе. Это чувство имело бы место только в том случае, если бы
они обладали известной индивидуальностью, которая подчиняется исключительно
своим собственным законам. Теоретическое содержание женского мышления и
женской деятельности всецело покоится на традиции и усвоении взглядов других
людей. Женщина ревностно перенимает эти взгляды и достаточно придерживается
их, так как самостоятельного убеждения, основанного на объективном
наблюдении вещей, она не в состоянии приобрести, а потому и не может
оставить его при изменившейся точке зрения. Она никогда не подымается над
своей мыслью. Она хочет, чтобы ей было поднесено готовое мнение, за которое
цепко ухватывается. Вот почему женщины особенно возмущаются, когда люди
нарушают установленные порядки и обычаи, каково бы ни было содержание этих
институтов. Я хочу поделиться одним примером, взятым у Герберта Спенсера.
Этот пример особенно забавен в сопоставлении с женским движением. Как у
многих индейских племен Северной и Южной Америки, так и у дакотов мужчины
занимаются охотой и военным промыслом, все же тяжелые и грязные работы
оставлены на попечение женщин. Но последние не жалуются, да и не чувствуют
своего приниженного состояния. Они, напротив, так сильно проникнуты мыслью о
правильности и закономерности такого порядка вещей, что самым глубоким
оскорблением и кровной обидой, которую можно нанести женщине дакотке,
является следующая: "Гнусная женщина... я видела, как твой муж тащил дрова к
себе домой, чтобы затопить печку. Где была его жена, что он вынужден был
превратиться в женщину?"
Эта необычайная определяем ость женщины при помощи всего, лежащего вне
ее, в основе своей совершенно тождественна с тем фактом, что она легче и
чаще поддается внушению, чем мужчина. Все это соответствует той пассивной
роли, которую женщина играет как в самом половом акте, так и во всех
стадиях, предшествующих ему. В этом выражается общая пассивность женской
природы, благодаря которой женщины в конечном итоге усваивают и акцептируют
даже те мужские оценки, к которым они по существу не имеют никакого
отношения. Женщина насквозь проникается взглядами мужчины и ее собственная
идейная жизнь пропитывается чуждыми ей элементами. В глубокой лживости своей
природы она является поборницей нравственности, но этого нельзя даже назвать
лицемерием, так как этим признанием нравценности она не прикрывает ничего
антиморального, а усваивает и применяет совершенно гетерономный завет. Все
это вместе взятое может, поскольку женщина сама лишена правильной оценки
явлений, протекать очень гладко и легко, может вызвать обманчивую видимость
высшей нравственности. Но дело сильно осложняется, когда все это приходит в
коллизию с единственной врожденной общеженской оценкой - высшей оценкой
полового акта.
Утверждение между людьми полового общения, как высшей ценности,
протекает у женщины совершенно бессознательно. Ведь у женщины этому
утверждению не противостоит, как у мужчины, возможность его отрицания, иными
словами, нет той двойственности, которая необходима для фиксации. Ни одна
женщина не знает, никогда не знала да и не может знать, что она собственно
делает, когда удовлетворяв своему влечению к сводничеству. Женственность
совершенно тождественна сводничеству. Вот почему женщине пришлось бы
выступить из пределов своей собственной личности, чтобы подметить и понять
тот факт, что она сводничает. Таким образом, глубочайшее хотение женщины,
истинное значение и смысл ее существования остается вне пределов ее
сознания. Нет никаких препятствий к тому, чтобы мужская отрицательная оценка
сексуальности вполне покрыла в сознании женщины ее собственную
положительную. Рецептивность женщины заходит так далеко, что она в состоянии
отрицать тот единственный положительный элемент, который составляет
исключительную природу женщины.
Но ложь, которую совершает женщина, приписывая себе взгляд мужского
общества на сексуальность, на бесстыдство и объявляя мужской критерий всех
поступков своим собственным - эта ложь никогда не осознается ею. Женщина
приобретает вторую натуру, не предполагая даже, что это не ее истинная
натура. Она серьезно убеждена, что представляет собою что-то: она глубоко
уверена в искренности и изначальности своего нравственного поведения и
суждения. Так глубоко засела эта ложь, эта органическая или, если можно так
выразиться, эта онтологическая лживость женщины. В этом пункте женщины
вводят в заблуждение, кроме других, еще и себя. Дело в том, что нельзя
безнаказанно подавлять извне свою природу таким образом, да еще
искуственными мерами. Но гигиена не оставляет женщину без кары за подобное
отрицание своей природы: она наказует ее истерией.
Из всех неврозов и психозов истерические явления представляют для
психолога самую увлекательную тему. Они бесконечно сложнее, а потому и
заманчивее, чем меланхолия, которую относительно легко вызвать в своих
переживаниях, или простая паранойя.
Почти все психиатры питают упорное недоверие к различным
психологическим анализам. Уже a limine они допускают объяснение явлений с
помощью патологического изменения в тканях или отравлений пищей, но они
отказывают психологического элементу в первичной действенности. Но так как
до сих пор еще не доказано, что психический элемент должен занимать второе
место в сравнении с физическим, все указания на принцип "сохранения энергии"
решительно отвергнуты самыми выдающимися физиками, то этот предрассудок
можно, по справедливости, оставить без внимания. Выяснение "физического
механизма" истерии может пролить свет на различные стороны этого явления, а
пожалуй и на все явление. Тот факт, что все данные, которыми мы располагаем
в настоящее время по вопросу об истерии, найдены именно путем такого
исследования, заставляет нас предположить, что этот путь наиболее надежный.
Я имею здесь в виду исследования, непосредственно связанные с именами Пьера
Жане и Оскара Фогта, а особенно И. Брейера и 3. Фрейда. Дальнейшее
исследование и раскрытие явления истерии необходимо производить в том
направлении, по которому следовали эти ученые, т.е. надлежит воссоздать тот
психологический процесс, который привел к этой болезни.
Если принять определенное сексуальное "травматическое" переживание в
качестве наиболее обычного (по Фрейду, единственного) повода к заболеванию,
то, по моему мнению, возникновение этой болезни следует представлять себе
схематически таким образом: женщина находилась под влиянием какого-нибудь
полового впечатления или представления, которое она восприняла в известном
прямом или непосредственном отношении к себе. И вот в ее психике разгорается
конфликт. С одной стороны, мужская оценка, которая насквозь проникла в ее
существо, привилась к ней, перешла в ее сознание в виде доминирующего
начала, заставляет ее отвергнуть это представление, возмущаться им и
чувствовать себя несчастной из-за него. С другой стороны, ее собственная
женская природа действует в противоположном направлении: она положительно
оценивает это представление, одобряет, желает его в самых глубоких
бессознательных основах своего существа. Этот именно конфликт постепенно
нарастает и бродит внутри ее, пока не разряжается припадком. Вот такая
женщина являет собою типическую картину истерического состояния. Этим
объясняется, почему больная ощущает половой акт, как "чужеродное тело в
сознании", тот половой акт, который она, по ее глубокому убеждению,
решительно отвергает, но которого фактически требует ее изначальная природа,
это нечто в ней. Колоссальная интенсивность желания, которое усиливается по
мере увеличения числа попыток, направленных к его подавлению, и параллельно
с этим тем более сильное и оскорбленное отрицание мысли о половом акте - вот
та пестрая игра двух чувств, которая совершается в истеричке. Хроническая
лживость женщины особенно обостряется, когда дело кажется основного пункта,
когда женщина впитывает в себя также этически отрицательную мужскую оценку
сексуальности. А ведь всем известен тот факт, что сильнее всех поддаются
влиянию мужчины именно истерички. Истерия есть органический кризис
органической лживости женщины. Я не отрицаю, что есть и истеричные мужчины,
хотя значительно реже: ибо среди бесконечного числа различных психических
возможностей мужчины есть одна, а именно - это обратиться в женщину, а
вместе с тем и в истеричку. Несомненно существуют и лживые мужчины, но в
данном случае кризис протекает совершенно иначе (также и лживость здесь
иная, не такая безнадежная): он ведет к просветлению, хотя очень часто на
весьма короткий срок.
Это проникновение в органическую лживость женщины, в ее неспособность
составить себе истинное представление о своей собственной сущности,
неспособность, которая ведет ее к образу мышления, совершенно чуждому ей -
все это дает, на мой взгляд, в принципе вполне удовлетворительное разрешение
тех трудностей, которые связаны с этимологией истерии. Если бы добродетель
была вполне свойственна женщине, то последняя не страдала бы от нее, на
самом деле она расплачивается за ту ложь, которую совершает против своей
собственной, в действительности, неослабленной природы. В частности,
отдельные положения требуют дальнейшего выяснения и подтверждения.
Явление истерии ясно свидетельствует о том, что лживость женщины,
которая так глубоко засела в ее природе, занимает не столь прочное
положение, чтобы быть в состоянии вытеснить все прочее. Женщина усвоила себе
целую систему чуждых ей представлений и оценок путем воспитания или общения
с другими людьми: или, вернее, она послушно и безропотно подчинилась влиянию
с их стороны. Могущественнейший толчок необходим для того, чтобы искоренить
этот огромнейший, сросшийся с нею психический комплекс, чтобы женщина
очутилась в сотоянии интеллектуальной беспомощности, которая так типична для
истерии. Необычайный испуг может опрокинуть эту искусственную постройку и
превратить женщину в поле битвы между бессознательной для нее вытесненной
природой и хотя сознательным, но неестественным для нее духом. Наступающее
вслед за этим метание то в одну, то в другую сторону объясняет нам
необыкновенную психическую прерывистость во время истерических страданий,
постоянную смену различных настроений, из которых ни одно не может быть
схвачено, фиксировано, подвергнуто наблюдению или познано каким-нибудь
элементом сознания, господствующим над всем состоянием. В связи с этим
находится чрезвычайная восприимчивость к испугу, свойственная истеричкам.
Тем не менее есть основания в этом случае предположить, что очень много
поводов к испугу, который объективно не имеет никакого отношения к половой
сфере, воспринимаются ими в качестве половых. Кто теперь скажет, с чем
связывается у них переживание, вызвавшее в них испуг, которое при том по
всем признакам совершенно лишено сексуальных элементов?
Совмещение целого ряда всевозможных противоречий в истеричках всегда
вызывало в людях удивление. С одной стороны, они отличаются развитым
критическим умом и строгой последовательностью и верностью своих суждений,
сильно противятся действию гипноза и т.д.. С другой стороны, они сильно
возбуждаются под влиянием самых незначительных явлений и склонны впадать в
самый глубокий гипнотический сон- С одной стороны, они кажутся нам
неестественно целомудренными, а с другой - необычайно чувственными.
Но все это легко объясняется с излагаемой здесь точки зрения. Глубокая
правдивость, бескорыстная любовь к истине, строгое избегание всего полового,
осмысленное суждение и сила воли - все это составляет лишь частицу той
псевдоличности, которую женщина, по своей пассивности, разыгрывает перед
собой и всем миром. Все то, что свойственно ее истинной природе и составляет
ее единственный смысл, образует собою, "отделившуюся личность", ту
"бессознательную душу", которая может проявиться в самых разнообразных
непристойностях или подчиниться безраздельному влиянию со стороны других. В
фактах, известных под именем "duplex" и "multiplex personality", "double
conscience" или "раздвоение Я", хотели узреть один из убедительнейших
аргументов против допущения единой души. В действительности же все эти
явления дают лучшее указание на то, что и где можно говорить о ее единой
душе. "Раздвоение личности" возможно только там, где с самого начала
отсутствует личность, как это бывает у женщины. Все знаменитые случаи,
которые описаны Жане в книге "Психологический автоматизм" относятся только к
женщинам. Ни один из них не имеет отношения к мужчине. Только женщина,
лишенная души и умопостигаемого "я", не в состоянии познать своего
внутреннего содержания, не в силах озарить духовный мир светом истины.
Только она может превратиться в игрушку чужого сознания, совершенно пассивно
проникающего в ее существо, и побуждений, заложенных глубоко в ее истинную
природу, что предполагает Жане при описании истерических явлений. Только она
может в такой сильной степени притворяться, жаждать полового акта и вместе с
тем испытывать страх перед ним, маскироваться перед собой и скрывать свое
истинное хотение в непроницаемую оболочку кокона. Истерия есть банкротство
внешнего, мнимого "я", поэтому она превращает иногда женщину в "tabula
rasa".Последняя кажется лишенной всех собственных влечений ("анорексия"). Но
это продолжается до тех пор, пока не проявляется истинная натура женщины,
которая решительно протестует против лжи истерического отрицания. Если этот
"chos nerveux", эта психическая "trauma" является испугом действительно
асек-суального характера, то тем самым лучше всего доказывается вся слабость
и неустойчивость усвоенного "я", которое исчезает и, таким образом, дает
возможность проявиться истинной природе.
Появление последней и есть именно та, "противоволя" Фрейда которая
ощущается, как нечто совершенно чуждое. От этой "противоволи" больная хочет
спастись, прибегнув к помощи ложного "я", которое в теперешнем состоянии
превратилось в нечто дряхлое и хрупкое. Больная всячески стремиться
оттеснить эту "противоволю" Прежде внешнее принуждение, в котором истеричка
видела свой долг изгнало истинную природу ее из сферы сознания, прокляло и
заковало ее в цепи. Теперь же женщина стремиться спастись от освободившихся
рвущихся наружу сил, спастись бегством в ту систему усвоенных ею принципов,
с помощью которой она надеется уничтожить и свергнуть с себя действие
непривычных искушений. Но эта система уже, во всяком случае, потеряла свое
исключительное господство. Это "чужеродное тело в сознании", это "дурное я"
составляет на самом деле ее истинную женскую природу, в то время как то, что
она считает своим истинным "я", является личностью, которая сложилась под
влиянием всех чуждых ей элементов. "Чужеродное тело" есть не что иное, как
сексуальность которой женщина не признает и от которой она всячески
открещивается. Но она уже не в состоянии сдерживать эту сексуальность, как
прежде, когда все ее влечения без борьбы и навсегда отступали под напором
внедрявшейся в нее нравственности. Правда, половые представления,
подавляемые с крайним напряжением, могут вызвать в ней самые разнообразные
чувства. Этим объясняется тот неустойчивый характер болезни, перескакивания
из одной фазы в другую, тот подражательный, непостоянный элемент в ней,
который так затрудняет симптоматическое определение истерии. Но никакие
превращения не в состоянии уничтожить основное влечение. Оно стремиться
проявиться наружу и не исчерпывается ни в одном из упомянутых моментов.
Неспособность женщин к истине обусловливает их лживость. Для меня, в
частности, это положение является результатом отсутствия у нее свободной
воли к истине, так как я придерживаюсь точки зрения кантовского
индетерминизма. Кому приходилось вести знакомство с женщинами, тот отлично
знает, как часто они приводят ложные мотивы для оправдания своих внутренних
слов и поступков, стоит их только внезапно притянуть и решительно заставить
их держать ответ, и они не затруднятся в выборе тех или иных оправданий.
Отсюда несомненно вытекает, что именно истерички педантично (но не без
известной демонстративной умышленности перед чужими) избегают всякой лжи, но
именно в этом, как это и ни парадоксально, заключается их лживость. Они не
отдают себе отчета в том, что требование истины проникало и постепенно
пускало в них корни, шедшие из внешней среды. Они рабски приняли критерии
нравственности и при каждом удобном случае дают, подобно верному рабу,
понять, как неуклонно они соблюдают их. Нередко приходится слышать, что о
ком-нибудь творят, что он очень порядочный человек. Но такая аттестация
всегда кажется весьма подозрительной. Следует полагать, что такой человек
сам постарался о том, чтобы все знали о его высокой порядочности, и часто
держат пари, что в тайне души он - прохвост. Если врачи очень часто (и
вполне искренне) говорят о высокой нравственности своих пациенток, то от
этого наше доверие к истинности истерической нравственности ничуть не
увеличивается.
Я повторяю: истерички симулируют не сознательно. Только под влиянием
внушения они могут вполне сознать, что все происшедшее являлось одной только
симуляцией, и в этом заключается весь смысл их "признания" в притворстве. В
общем они глубоко верят в свою искренность и нравственность. Страдания,
которые причиняют им нестерпимые муки, не являются плодом их воображения.
Напротив, тот факт, что они их действительно чувствуют и что симптомы эти
исчезают только с появлением брейеровской "katharsis", которая путем гипноза
постепенно приводит их к познанию истинных причин болезни, этот факт служит
доказательством органического характера их лживости.
Даже обвинения, которые склонны возводить на себя истерички, в корне
своем представляют собою то же притворство. Если какие-нибудь незначительные
проступки вызывают в нас то же чувство вины, что и крупные преступления, то
следует признать подобное чувство недостаточно развитым. Если бы у
истерических сам о истязателей была определенная мера нравственности в себе
и вне себя, то они были бы тогда немного разборчивее в обвинениях,
возводимых на себя, они тогда отличали бы простое упущение от серьезного
проступка в том смысле, что чувство виновности в том и другом случае
обладало бы неодинаковой интенсивностью.
Решающим показателем бессознательной лживости их самоупреков является
манера всех истеричек рассказывать другим, как они дурны, сколько грехов они
совершили, и к тому же еще спрашивают, не являются ли они совершенно
погибшими существами. Кого действительно мучат угрызения совести, тот не
будет так говорить. Это глубокое заблуждение, в которое впали особенно
Брейер и Фрейд, говоря, что только истерички являются высоко нравственными
людьми. Дело в том, что именно они гораздо полнее других восприняли в себе
нравственность, которая первоначально была им совершенно чужда. Они рабски
подчиняются этому кодексу, не подвергая его самостоятельному испытанию, не
взвешивая в дальнейшем никаких частностей. Это очень легко может создать
впечатление строго нравственного ригоризма, однако это крайне
безнравственно, так как представляет собою высшую степень гетерономии.
Истеричные женщины ближе всего соответствуют бытовым целям социальной этики,
для которой ложь едва ли является проступком, коль скоро она приносит пользу
обществу и служит интересам развития рода. Последователь подобной
гетерономной этики более всего похож именно на истеричку. Истеричная женщина
является пробирной палаткой этики социальной и этики повседневной жизни: как
со стороны генетической, так как нравственные предписания усвоены ею извне,
так и со стороны практической, ибо она всегда будет вызывать представление о
себе, как об альтруистке. Ведь долг по отношению к другим для нее не есть
частный случай тех обязанностей, которые она несет по отношению к себе
самой.
Чем сильнее истерички верят в свою приверженность к истине, тем глубже
сидит в них ложь. Их полная неспособность к собственной истине, к истине
относительно самих себя (истерички никогда не задумываются над собою и хотят
только, чтобы другой думал о них, хотят его заинтересовать), видна уже из
того, что истерички являются лучшими медиумами при всевозможных гипнозах.
Кто дает себя загипнотизировать, тот делает самый безнравственный из всех
поступков, какие себе можно только представить. Он отдает себя в полнейшее
рабство: он отказывается от своей воли, своего сознания. Другой, совершенно
посторонний человек, приобретает над ним неограниченную власть, благодаря
которой он в состоянии вызвать в гипнотизируемом объекте то сознание, какое
ему заблагорассудится. Таким образом гипноз дает нам доказательство того,
насколько возможность истины зависит от хотения, но непременно собственного,
истины. Человек, которому внушили что-нибудь в гипнотическом состоянии,
исполняет это уже при бодрствующем сознании, но тут же на вопрос о причинах
такого действия, он подыскивает какой-нибудь мотив для обоснования своих
поступков. Не только перед другими, но и перед собою он оправдывает свой
образ действий различными беспочвенными доводами, схваченными на лету. Тут
мы имеем, так сказать, экспериментальное подтверждение кантовской этики.
Если бы загипнотизированный был лишен одних только воспоминаний, то его
непременно испугал бы один тот факт, что он знает, что совершает нечто. Но
он без особенного затруднения придумывает какой-нибудь мотив, который,
конечно, не имеет ничего общего с истинной причиной его поступков. Он
отказался от собственного хотения, а потому и потерял способность к истине.
Все женщины поддаются действию гипноза и хотят этого. Легче же всего
гипнотизировать истеричек. Даже память об определенных явлениях их
собственной жизни, можно вытравить, уничтожить одним только внушением, что
бы они ничего больше не знали об этом.
То, что Брейер называет "абреагированием" психических конфликтов у
загипнотизированного больного, дает неопровержимое доказательство того, что
чувство виновности было у него не собственное. Кто хоть один раз серьезно
чувствовал себя виновным, тот не может так легко, как истерички,
освободиться от этого чувства под влиянием доводов чужого человека.
Но это мнимое самомнение истеричек испаряется в тот момент, когда
истинная природа, сексуальное влечение, грозит вырваться из Призрачных оков
своих. В пароксизме истерии женщина настойчиво уверяет себя в том, во что
она сама уже верит не так сильно, как раньше: "этого я совершенно не хочу,
этого кто-то хочет от меня чужой, посторонний человек, я же сама совершенно
не хочу этого". Всякое побуждение других людей она ставит в связь с этим
требованием, которое, как ей кажется, люди предъявляют к ней. На самом же
деле это требование непосредственно вытекает из ее собственной природы и
вполне соответствует глубочайшим желаниям ее вот почему самая незначительная
мелочь может разбудить во время припадка истеричку. Здесь речь идет о
последнем живом отрицании настоящей природы женщины, с неимоверной силой
освобождающейся от всех пут. "Attiudes passionnelles" истерических женщин
есть не что иное, как демонстративное отвержение полового акта, отвержение
тем более громогласное и настойчивое, чем менее искреннее и более опасное.
По этой причине женщины так легко переходят из истерического припадка в
сомнамбулизм (согласно Жене). В этом случае, они подчинены наиболее сильной
чужой воле. С этой точки зрения легко понять тот факт, что острая форма
истерии играет важную роль во всевозможных сексуальных переживаниях,
предшествующих периоду половой зрелости. Легко оказать моральное воздействие
на ребенка, так как при таких обстоятельствах сопротивление со стороны едва
пробуждающихся половых вожделений очень не велико, а потому его можно
преодолеть без особенного труда. Но истинная природа, оттесненная на задний
план, но не побежденная, вызывает снова к жизни старое переживание, которое
получило уже тогда положительную оценку, не обладая достаточной силой
запечатлеть и сохранить его в бодрствующем сознании. Теперь это переживание
выступает во всей своей соблазнительности. Теперь уже трудно удалить эту
истинную потребность из сферы бодрствущего сознания, а потому и наступает
кризис. Тот же факт, что истерический припадок проявляется в самых
разнообразных формах и что он способен беспрерывно облекаться во все новые и
новые симптоматические образы, объясняется тем, что первопричина страданий
не познана, что индивидуум не соглашается с наличностью полового влечения в
этом явлении, что оно, по его мнению, исходит не от него самого, а от
другого, его второго "я".
В этом лежит основная ошибка всех врачей - наблюдателей истерии. Изучая
природу истеричных женщин, они обманывают себя тем же самым, во что
уверовали сами истерички5 , не отвергающее, а отверженное "я" является
истинной, настоящей, изначальной природой истеричных женщин, как бы
настойчиво они ни старались бы внушить себе и другим, что это "я" совершенно
чуждо им. Если бы отвергающее "я" было их собствен ним действительным "я",
тогда они могли бы противопоставить себя чуждому им искушению, сознательно
оценить его и отвергнуть с полной решительностью, выразить его в
определенном понятии и познать его природу. И вот наступает симуляция,
маскирование, так как отвергаемое "я" в сущности только одолжено, а потому
нет у нее и смелости смотреть своему желанию прямо в глаза. Ведь как бы то
ни было истеричка отлично чувствует, что это желание - первородный, самый
властный мотив ее души. Потому что вожделение не может выразиться в
совершенно идентичной форме, поскольку отсутствует тождество субъекта. Так
как это желание должно быть подавлено, то оно и перепрыгивает с одной части
тела на другую. Ложь многообразна. Она вечно меняет формы своего проявления.
Это объяснение найдут, пожалуй, несколько мифологическим, но, во всяком
случае, нужно согласиться, что мы имеем дело с одним и тем же явлением,
которое обнаруживается то в виде контрактуры, то частичной анестезии, то
совсем в виде паралича. Это именно явление и есть то, чего истеричка ни в
коем случае не хочет признавать своим, но именно благодаря подобному
отрицанию, она подпадает под власть этого явления: ибо если бы она вменила
его себе и постаралась составить определенное суждение о нем, как она
поступает по отношению к самым ничтожным вещам, то она уже тем самым
как-нибудь поставила бы себя вне своего переживания, или поднялась бы над
ним. Это именно неистовство и чувство возмущения, которое охватывает
истеричек при столкновении со всем тем, что они ощущают, как желание,
совершенно чуждое им, хотя оно им в глубокой степени и присуще, это чувство
в достаточной мере показывает, что они находятся в том же рабском подчинении
сексуальности, как и неистерички, так же подавлены своей судьбой и лишены
всего, что возвышается над ней: вневременного, умопостигаемого, свободного
"я".
Но можно с полным основанием спросить, почему не все женщины истеричны,

<<

стр. 7
(всего 10)

СОДЕРЖАНИЕ

>>