<<

стр. 8
(всего 10)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

тогда как лживы они все. Этот вопрос ничуть не отличается от вопроса о
сущности истерической конституции. Если развитая здесь теория правильна, то
она должна дать ответ, вполне соответствующий фактам действительности, и на
этот вопрос. Согласно этой теории истеричка есть женщина, которая в
пассивной покорности своей воспринимала весь комплекс мужских и общественных
оценок, вместо того, чтобы предоставить своей чувственной природе возможно
более свободный ход развития. Непокорная женщина есть, таким образом,
противоположность истерички. Я не хотел бы долго останавливаться на этом
вопросе, так как он относится к области женской характерологии. Истеричная
женщина становится истеричной в силу свойственном ей сервилизма. Она
совершенно тождественна в духовном отношении типу служанки. Ее
противоположностью, т.е. женщиной, совершенно лишенной
истеричности (которая существует только в идее, но не в
действительности), была бы мегера. И это является основой подразделения
женщин. Служанка служит, мегера властвует. Служанкой надо родиться, и к ее
типу относятся и такие женщины, которые достаточно богаты для того, чтобы в
действительности и не занимать никогда должности ее. Служанка и мегера
всегда находятся в отношениях взаимной дополнимости.
Следствия, вытекающие из этой теории, вполне подтверждаются опытом.
Ксантипа - это женщина, которая и на деле очень мало имеет общего с
истеричкой. Она вымещает свою ярость (которую следует объяснить, как
недостаток половой удовлетворенности) на других, истеричная раба, на себе.
Мегера "презирает других", служанка "презирает себя". Все, что давит и
мучает мегеру, в достаточной степени чувствует и ее ближний: она льет слезы
так же легко, как и служанка, но всегда обращает свои слезы на других. Раба
хнычет и одна, не будучи никогда одинокой, ибо одиночество идентично
нравственности и является условием истинной двойственности и
множественности. Мегера не выносит одиночества, она должна сорвать свою
злобу на ком-нибудь вне себя, в то время как истеричка преследует только
себя. Мегера лжет открыто и только, но она не сознает, что лжет, так как по
природе своей она должна верить, что всегда права. Она поэтому готова
обругать человека, который ей в чем-нибудь противоречит. Служанка безропотно
исполняет требование истины, которое также чуждо и ее природе. Лживость ее
беззаветной покорности сказывается в ее истерии, т.е. когда разгорается
конфликт с ее собственными половыми желаниями. В силу этой склонности к
рецепции и всеобщей восприимчивости мы сочли нужным подробнее остановиться
на вопросе об истерии и истерической женщине. Я думаю, что в конечном итоге
мне выдвинут в качестве возражения именно этот тип, но не мегеру. Лживость,
органическая лживость характеризует оба эти типа, а вместе с ним и всех
женщин. Очень неверно, когда говорят, что женщины лгут. Ибо это
предполагает, что они когда-нибудь говорят правду. Словно искренность, pro
foro interno et externo, не есть именно та добродетель, к которой женщина
абсолютно неспособна, которая для нее совершенно невозможна! Речь идет о
том, чтобы постигнуть, насколько женщина никогда и жизни своей не бывает
правдива, даже тогда или впервые именно только тогда, когда она, подобно
истеричке, рабски придерживается гетерономного ей требования истины и
внешним образом говорит одну только правду.
Каждая женщина может по заказу смеяться, плакать, краснеть. Она может
по желанию даже плохо выглядеть. Мегера это может сделать в интересах
какой-нибудь цели, когда захочет. Служанка это делает под влиянием внешнего
принуждения, которое совершенно бессознательно для нее властвует над нею.
Для такой лживости у женщины не хватает органических и физиологических
условий.
Но если после разоблачения этого чувства любви к истине чувства,
свойственного этому типу женщин, оно превратилось в своебразную форму
лживости, то следует заранее полагать, что со всеми прочими качествами,
которые так превозносят в женщине, дела обстоят не лучше. В особенности
хвалят ее стыдливость, самонаблюдение, религиозность. Но женская
стыдливость, это не что иное, как демонстративное отрицание и отвержение
собственной нецеломудренности. Если в женщине можно обнаружить такие черты,
которые указывают на стыдливость, то можно быть заранее уверенным, что в ней
мы найдем в соответственной мере и истерию. Совершенно неистеричная женщина
та, которая абсолютно не поддается влиянию, т. е. абсолютная мегера не
покраснеет даже тогда, когда мужчина сделает вполне заслуженный упрек.
Зачатки истерии лежат там, где женщина краснеет под непосредственным
влиянием порицания со стороны мужчины. Но женщина вполне истерична только
тогда, когда она краснеет при отсутствии всякого постороннего человека,
будучи совершенно одна: только тогда она всецело проникнута другим
человеком, пропитана мужской оценкой.
Женщины, которые близки к состоянию, известному под именем половой
анестезии или холодности, являются, на мой взгляд, который кстати сказать
вполне совпадает с выводами Поля Солье, истеричками. Сексуальная анестезия
есть один только вид бесчисленного количества истерических, другими словами,
неистинных, ложных анестезий. Ведь в точности известно, особенно благодаря
опытам Оскара Фогта, что подобные анестезии не представляют собою
действительного отсутствия ощущений, а являются известным принудительным
началом, которое устраняет и исключает из сознания некоторые ощущения. Если
уколоть несколько раз анестезированную руку загипнотизированной женщины и
одновременно попросить медиума назвать какое-нибудь любое число, то он
назовет число полученных им уколов, которое он не решался перципиировать в
силу определенного приказания. И половая холодность возникла по известной
команде: под влиянием принудительной силы-усвоения чужого асексуального
жизнепонимания, проникшего в сознание женщины из внешней среды. Но и
холодность, подобно всякой анестезии, можно также уничтожить по команде.
Совершенно так же, как с физической нечувствительностью к половому
акту, обстоит дело и с отвращением к половой жизни вообще. Подобное
отвращение, или интенсивное отрицательное отношение ко всему сексуальному,
действительно ощущается некоторыми женщинами, и вот тут как раз уместно было
бы подумать, что рушится наш взгляд, согласно которому сводничество является
всеобщей чертой, вполне тождественной женственности. Женщины, которые
склонны к заболеванию оттого, что им случилось застать двух людей при
выполнении полового акта, несомненно и всегда истерички. Здесь с особенной
убедительностью обнаруживается правильность теории, по которой сводничество
является истинной сущностью женщины, а сексуальность последней подчинена
сводничеству, как отдельный, специальный случай его. Женщина может стать
истеричкой не только благодаря половому насилию, которое было совершенно над
ней и от котором она внешним образом защищается, хотя внутренне и далека от
его отрицания, но также и при взгляде на какую-нибудь пару, совершающую акт
совокупления, правда, ей кажется, что она оценивает этот акт с отрицательной
стороны, но прирожденное утверждение его властно порывается сквозь все
наносное и искусственное, сквозь строй мыслей, привитых и втиснутых в нее
внешней средой. При всяком половом общении других людей она чувствует и себя
участницей полового акта.
То же самое можно о "сознании виновности" у истеричек, которое мы уже
подвергли критическому разбору. Абсолютная мегера никогда не чувствует себя
виновной. Женщина, одержимая истерией в легкой степени, испытывает сознание
вины только в присутствии мужчин, что же касается женщины, сильно страдающей
от истерии, то она сознает свою виновность в присутствии того мужчины,
который приобрел безраздельное господство над ее внутренним миром. Чтобы
доказать наличность сознания виновности у женщин, не следует приводить в
виде примера самобичевания флагелланток и кающихся грешниц. С ними мы
недалеко уйдем. Именно крайние формы, которые принимает здесь самонаказание,
бросает на них некоторую тень подозрения. Самобичевание в большинстве
случаев указывает лишь на то, что человек не поднялся над своим поступком,
что он не берет его на себя путем достижения сознания виновности. Это скорее
попытка навязать себе извне раскаяние, которое внутренне ощущается человеком
недостаточно интенсивно, и таким путем, сообщить ему ту силу, какой оно и в
настоящее время еще лишено.
Но в чем заключается разница между сознанием виновности истерички и
мужским сознанием, направленным внутрь человека. И как возникают самоупреки
у истерички - все это пункты весьма важные, требующие точного разграничения.
Когда женщина замечает на себе, что сна в каком-то случае нарушила основы
нравственности, то она исправляет свою ошибку, сообразно предписаниям
кодекса, и старается по возможности точнее исполнить их. Она стремится
поставить на место своего безнравственного желания то именно чувство,
которое рекомендуется кодексом для данного случая. Ей не приходит в голову
мысль, что в ней кроется глубокое, внутреннее, постоянное влечение к пороку.
Это ее не ужасает, она не стремится понять внутренние мотивы своего поступка
с тем, чтобы вполне выяснить его содержание и свою истинную роль в данном
факте. Она шаг за шагом приспособляется к требованиям нравственности. Это не
переворот, вытекающий из целого, из идеи а постепенное улучшение от одного
пункта к другому, от случая к случаю. Нравственный характер создается в
женщине отдельными клочками, в мужчине, если он только добр, нравственный
поступок вытекает из нравственного характера. В мужчине весь человек
пересоздается одним обетом. Все, что может совершится, совершается только
изнутри, переход к такому образу мыслей, который единственно в состоянии
привести к святости, настоящей, но не искусственной. Вот почему
нравственность женщины непродуктивна. Это доказывает, что женщина сама
безнравственность, ибо только этика созидательна, она одна - творец вечного
в человеке. Потому истеричные женщины не могут быть истинно гениальными.
хотя бы внешним образом могло показаться значительно иначе (святая Тереза).
Гениальность есть высшая доброта, высшая нравственность, которая всякую
границу чувствует, как слабость и вину, как несовершенство и трусость.
В связи с этим стоит вечно повторяемая и переходящая из уст в уста
ошибка, что женщина обладает религиозным складом души. Женская мистика,
поскольку она выходит за пределы простых суеверий, с одной стороны является
мягко скрытой сексуальностью, как у многих спириток и теософок,
отождествление возлюбленного с божеством было отмечено уже многими
писателями, особенно Мопассаном, в лучшем романе которого Христос принимает
в глазах жены банкира Вольтера черты "Милого друга", после него этой темы
коснулся также Герхарт Гауптман в "Вознесении Ганнеле", с другой стороны эта
мистика есть не что иное, как религиозность мужчины, усвоенная совершенно
бессознательно и пассивно женщиной. Этой религиозности женщина
придерживается с тем большей последовательностью, чем сильнее она
противоречит ее истинным потребностям. Возлюбленный иногда превращается в
Спасителя, или наоборот. Спаситель в возлюбленного (как известно, у многих
монахинь). Все великие визионерки, о которых упоминает история (см. часть
I), были истеричками. Самую значительную среди них, святую Терезу, не без
основания называли "ангелом хранителем истеричек". Но если бы религиозность
женщин была бы настоящей, истинной религиозностью, вытекающей из глубоких
основ внутреннего существа, то женщины должны были бы что-нибудь создать в
сфере религиозной мысли, но на самом деле они не проявили никакого
творчества в этом направлении. Меня, вероятно, поймут, если я выражу разницу
между мужским и женским credo в следующих словах: религиозность мужчины есть
высшая вера в себя самого, религиозность женщины есть высшая вера в других.
Остается еще одно только самонаблюдение, которое, как привыкли думать,
развито в необычной степени у истеричек. Но то, что это самонаблюдение
женщины есть не более и не менее, как наблюдение над женщиной со стороны
мужчины, проникшего в самые глубокие основы ее сущности, ясно видно из того
способа, каким Фогт добился самонаблюдения загипнотизированных, продолжая в
широких размерах опыты предпринятые Фрейдом. Посторонняя мужская воля, путем
влияния на загипнотизированную женщину, создает в ней самонаблюдателя,
приводя ее в состояние "систематически суженного бодрствования". Но и вне
внушения в обычной жизни истерички в ней наблюдается только тот мужчина,
который насквозь пропитал ее существо. И поэтому то знание людей, которым
обладают женщины, является результатом того, что они насквозь пропитались
правильно понятым ими мужчиной. В пароксизме истерии исчезает это
искусственное самонаблюдение под напором прорывающейся наружу истинной
природы.
Совершенно также обстоит дело и с ясновидением истерических медиумов,
которое несомненно имеет место в действительности, но у которого так же мало
общего с "оккультическим" спиритизмом, как и с гипнотическими явлениями. Как
пациентки Фогта под влиянием энергичной воли внушителя отлично производили
над собою самонаблюдение, так и ясновидящая под давлением грозном голоса
мужчины, который может заставить ее все сделать, приобретает способность к
телепатическим действиям, например, она покорно читает с завязанными глазами
по книге, которую держат на далеком растоянии от нее, в чем я самым
положительным образом убедился в бытность мою в Мюнхене. Дело в том, что в
женщине воля к добру и истине не встречает того сопротивления в лице
сильных, неискоренимых страстей, какое бывает у мужчин. Мужская воля скорее
способна властвовать над женщиной, чем над мужчиной: он может в женщине
осуществить нечто такое, чему в его собственном духовном мире противится
целая масса вещей.
В мужчине раздается протест против прояснения со стороны антиморальных
и антилогичных элементов. Он не хочет одного только познания, он жаждет еще
чего-то другого. Но над женщиной мужская воля приобретает такую
непреодолимою силу, что мужчина в состоянии сделать женщину ясновидицей, в
результате чего у нее отпадают всякие границы чувственности.
Вот почему женщина более телепатична, чем мужчина. Она может скорее
казаться безгрешной, чем он. Поэтому она, как ясновидица, может проявить
нечто более изумительное, чем мужчина, конечно, только в том случае, когда
она превращается в медиума, т. е. в объект, наиболее приспособленный
воплотить в себе наиболее легким и совершенным образом волю мужчины к добру
и истине. И Вала может кое-что знать, но только тогда, когда она осилена
Вотаном. Здесь женщина сама идет навстречу мужчине, ибо ее единственная
страсть - это быть под гнетом принуждения.
Таким образом я исчерпал тему об истерии, по крайней мере, в тех
пределах, в каких это необходимо было для целей настоящего исследования.
Женщины, которые обыкновенно приводятся в качестве примеров женской
нравственности, всегда истерички. Именно это педантичное соблюдение
принципов нравственности, это строгое следование закону морали (будто бы
этот закон является законом их личности! Нет, здесь скорее бывает обратно:
закон, совершенно не считаясь с их личностью овладевает и всецело проникает
в существо женщины) обнаруживает всю их лживость, всю безнравственность этой
нравственности. Истерическая конституция есть смешная мимикрия мужской души,
пародия на свободу воли, которую навлекает на себя женщина особенно в те
моменты, когда она находится под сильным влиянием мужчины. Даже наиболее
высоко стоящие женщины не что иное, как истерички. Если мы в них видим
некоторое ослабление силы полового влечения, которое отличает их от других
женщин, то это далеко не является результатом собственной мощи, заставившей
противника сложить оружие в упорной борьбе. Но истерические женщины
испытывают, по крайней мере, на себе силу мести своей собственной лживости и
в этом смысле их можно (хотя и неправильно) назвать суррогатом той трагедии,
на которую женщина во всех остальных отношениях совершенно неспособна.
Женщина не свободна: она в конце концов вечно находится под гнетом своей
потребности быть изнасилованной мужчиной, как в своем лице, так и в лице
других. Она находится под неотразимым влиянием фаллоса и нет для нее
спасения от рокового действия его даже в том случае, когда дело еще не
доходит до полового общения. Высшее, до чего женщина может дойти - это
смутное чувство своей несвободы, слабое предчувствие нависшего над ней рока,
но это уже будут последние проблески свободного, умопостигаемого субъекта,
жалкие остатки врожденной мужественности, которые сообщают ей путем
контраста ощущение (правда, слабое) необходимости, ибо абсолютной женщины
нет. Но ясное сознание своей судьбы и того принуждения, которое вечно
тяготеет над ней, совершенно недоступно для женщины: только свободный
человек может познать свой фатум, так как он не всецело поглощен
необходимостью, а известной частью своею существа он стоит вне своей судьбы
и над ней в качестве объективного наблюдателя и борца. Убедительное
доказательство человеческой свободы заключается в том, что человек в
состоянии был дойти до понятия причинности. Женщина именно потому и считает
себя не связанной, что она связана по рукам и ногам: она не страдает от
страсти, так как она - сама страсть. Только мужчина может говорить о "dura
necessitas", кроющейся в нем, только он в состоянии постичь концепцию Мойры
и Немезиды, только он мог создать Парк и Норн: ибо он не только
эмпирический, обусловленный но и умостигаемый, свободный субъект.
Но как уже было сказано: если женщина начинает смутно чувствовать свою
детерминированность, то этого еще никак нельзя назвать ясным сознанием,
постижением, пониманием, ибо для последнего необходима воля к своему
собственному "я". Это состояние так и обрывается на тяжелом темном чувстве,
ведущем к отчаянному самотерзанию, но оно никогда не доводит женщину до
решимости начать войну, ту войну, которая в себе самой кроет возможность
победы. Женщины неспособны осилить свою сексуальность, которая поработила их
на веки. Истерия была движением обороны против пола. Если бы эта борьба
против собственной страсти велась честно и серьезно, если бы поражение этой
страсти было искренним желанием женщины, то все было бы вполне возможно для
нее. Но истерия это именно то, что так желательно самим истеричкам: они
никогда серьезно не пытаются выздороветь. Лживость этой демонстрации против
рабства обусловливает ее безнадежность. Лучшие экземпляры женского пола
могут отлично сознавать, что это рабство обязательно для них только потому,
что они это сами желают, вспомните Юдифь Геббеля и Кундри Вагнера. Но и это
не дает еще им достаточно сил, чтобы серьезно обороняться от этого
принуждения: в последний момент они все еще целуют того мужчину, который их
насилует, и рабски подчиняются воле того мужчины, который медлит еще своими
ласками. Над женщиной как бы тяготеет проклятие. Временами она может
чувствовать всю тяжесть этого гнета, но она никогда не освободится от него,
так как этот гнет мучительно сладок для нее. Ее крик и неистовство в основе
неискренни, не настоящие. Сильнее всего она жаждет этого проклятия именно
тогда, когда притворяется, будто ведет отчаянную борьбу против него.

x x x

Итак, длинный ряд выставленных мною положений, в которых выражается
отсутствие у женщины какого-нибудь врожденного, неотъемлемого отношения к
ценностям, остался нетронутым. Ни одного из этих положений не пришлось взять
обратно или даже только ограничить. Их не в состоянии были опровергнуть все
те качества, которые так сильно превозносятся под видом женской любви,
женской набожности. женской стыдливости, женской добродетели. Они выдержали
также сильнейший напор со стороны огромной армии истерических подделок под
преимущество мужчины. Не одним только мужским семенем, которое оплодотворяет
и производит сильный перелом в женщине, только что вступившей в брак, но и
сознанием мужчины, даже его социальным ДУХОМ пропитывается она с самого
раннего детства своего: под влиянием всех этих моментов женщина (конечно,
восприимчивая)совершенно Преображается в самых глубоких основах своей
сущности. Этим объясняется тот факт, что все качества, которые свойственны
исключительно мужскому полу и совершенно чужды женскому, тем не менее
проявляются в женщинах благодаря рабскому подражанию мужчине. Отсюда понятны
будут все бесчисленные ошибки людей, которые говорили о высшей женской
нравственности.
Но эта поразительная рецептивность женщины все еще остается одним
только изолированным фактом опыта. Теоретические задачи нашего исследования
требуют установления прочной связи между этой рецептивностью и всеми прочим
положительными и отрицательными качествами женщины. Что общего между легкой
формируем остью женщины и ее влечением к сводничеству, что общего между
сексуальностью и лживостью? Почему все это сосредоточивается в женщине
именно в подобном соединении?
Необходимо еще обосновать, каким образом женщина в состоянии все это
воспринять в себя. Откуда эта лживость, благодаря которой женщина
приписывает себе веру в то, что она переняла от других, обладание тем, что
она лишь от них получила, бытие того, чем она только стала с помощью других?
Чтобы дать ответ на все поставленные вопросы, необходимо в последний
раз свернуть с прямом пути нашего исследования. Нетрудно будет вспомнить,
что мы находили глубокое различие и вместе с тем нечто глубоко сродственное
между животным узнаванием, этим психическим эквивалентом
всеобще-органической способности к упражнению, и человеческой памятью. В то
время, как оба они являются вечным продолжением влияния одного
временно-ограниченном впечатления, человеческая память в отличие от
непосредственного пассивного узнавания находит выражение своей сущности в
активном воспроизведении прошедшего. В дальнейшем мы отличали индивидуацию,
которая присуща всему органическому, от индивидуальности - черты
исключительно человеческой. Наконец, явилась необходимость строго
разграничить половое влечение и любовь, причем опять-таки только первое
можно было приписать также и нечеловеческим существам. Тем не менее оба они
оказались глубоко родственными, как в самых низменных, так и в самых
возвышенных проявлениях своих (как стремление к собственному увековечению).
Стремление к ценности неоднократно признавалась чертой, характерной для
человеческого существа, животным же мы приписывали только стремление к
наслаждению и одновременно отказывали им в понятии ценности. Существует
известная аналогия между наслаждением и ценностью, но вместе с тем эти оба
понятия в основе своей глубоко различны: к наслаждению стремятся, к ценности
необходимо стремиться. Оба эти понятия самым неосновательным образом
смешиваются. Отсюда отчаянная путаница, которая так долго уже господствует в
психологии и этике. Но подобное смешение существовало не только относительно
понятий ценности и наслаждения. Не лучше обстояло дело и с понятиями
личности и лица, узнавания и памяти, полового влечения и любви: все эти
противоположные понятия совершенно не различаются, и что еще удивительнее,
почти одними и теми же людьми, с теми же теоретическими воззрениями и как
будто с намерением стереть всякое различие между человеком и животным.
Большей частью оставляют без внимания и дальнейшие различия, которые мы
сейчас затронем. Узость сознания есть свойство животного, свойство человека
- активная внимательность. Эти свойства содержат нечто общее, но вместе с
тем и нечто глубоко различное. То же можно сказать и относительно обычного
смешения понятий влечения и воли. Влечение свойственно всем живым существам,
но у человека к нему присоединяется воля, которая вполне свободна и которая
не является психологическим фактом, так как она лежит в основе всех
психологических переживаний. В том, что люди совершенно отождествляют
влечение и волю, заключается вина не одного только Дарвина, ее следует в
одинаковой степени приписать, с одной стороны, неясному, общему,
натурфилософскому, с другой стороны, чисто этическому понятию воли у Артура
Шопенгауэра.
Я сопоставляю:
Также Только
животным,вообще всем орга- человеку, точнее мужчине,
низмам присущи: свойственны:
индивидуация; индивидуальность;
узнавание; память;
наслаждение; ценность;
половое влечение; любовь;
узость сознания; внимание;
влечение, воля.
Из этой таблицы видно, что рядом с каждым отдельным свойством, присущим
всему органическому, у человека находится еще одно свойство, родственное с
первым, но стоящее значительно выше его. Стародавнее тенденциозное
отождествление этих обоих рядов с одной стороны, необходимость строго
различать отдельные члены этих рядов с Другой стороны, указывают на нечто
общее, связывающее члены одного ряда с членами другого, но вместе с тем
выражают и глубокое различие между ними. Прежде всего здесь создается
представление, что в человеке воздвигается какая-то надстройка из высших
качеств на фундаменте соотносительных низших свойств. Это обстоятельство
невольно наводит нас на мысль об одном учении индийского эзотерического
буддизма, об его теории о "волнах человечества". Одновременно кажется, что
на каждое исключительно животное качество накладывается в человеке другое
свойство, родственное первому, но принадлежащее к высшей сфере. Это явление
можно сравнить с соединениями различных колебаний между собою: упомянутые
низшие качества никогда не отсутствуют в человеке, но к ним присоединяется в
нем еще нечто другое. Но что представляет собою это новоприсоединенное? Чем
оно отличается от другого? В чем заключаются черты сходства между ними?
Приведенная таблица ясно показывает, что существует глубокое сходство между
двумя членами левого и правого ряда, стоящими на одинаковой высоте. Вместе с
тем из этой же таблицы отчетливо обнаруживается, что все члены каждого ряда
тесно связаны между собою. Откуда это поразительное соответствие при
одновременном существовании непроходимого различия?
Черты, отмеченные на левой стороне таблицы, являются фундаментальными
качествами, присущими всякой животной (и растительной) жизни. Это жизнь
отдельных индивидуумов, но не сплоченных масс. Она проявляется как некоторое
влечение для удовлетворения своих потребностей, в особенности же, как
половое влечение в целях размножения рода. Индивидуальность, память, волю,
любовь можно признать качествами другой жизни, которая имеет известное
сходство с органической жизнью, но которая toto coelo от нее отличается.
Та глубоко верная идея, с которой мы тут же встречаемся, есть идея
вечной, высшей, новой жизни религий, в частности, христианства, Кроме
органической, человек участвует еще в другой жизни, в духовной. Как та жизнь
питается земной пищей, эта жизнь требует духовной пищи (символ тайной
вечери). Как та имеет момент рождения и смерти, так и эта знает момент
обоснования - нравственное возрождение человека, "воскресение", и момент
гибели: окончательное погружение в безумие и преступление. Как та
определяется извне причинными законами природы, так и эта связывается
изнутри нормирующими императивами. Та, в органической сфере своей,
целесообразна, эта, в своем бесконечном неограниченном величии, совершенна.
Свойства, перечисленные в левом столбце приведенной таблицы, присущи
всякой низшей форме жизни: члены правой колонны суть соответственные знаки
вечной жизни. Провозвестники высшего бытия, в котором человек , и только он,
принимает участие. Вечное смешение и вечно возобновляемые попытки
разграничения этих обоих рядов высшей и низшей форм жизни составляют
основную тему всякой истории человеческого духа: это - мотив мировой
истории.
В этой второй форме жизни можно узнать нечто такое, что получило свое
развитие уже при наличности прежних качеств человека. Мы не будем вдаваться
в разбор этого вопроса. Но тут же следует сказать, что более вдумчивый
глубокий взгляд откажется признать за этой чувственной бренной жизнью роль
создателя другой высшей, духовной вечной жизни. Совершенно наоборот.
Сообразно смыслу предыдущей главы, следует видеть в первой лишь проекцию
второй на чувственность, ее отражение в царстве необходимости, ее падение,
понижение, грехопадение. Если я не убиваю мухи, которая причиняет мне
неприятное ощущение, то в этом сказываются последние проблески идеи вечной
жизни во мне. Если мы таким образом дошли до глубочайшей идеи человечества,
в которой оно впервые постигло истинную сущность свою, до идей грехопадения,
то тут возникает вопрос, почему люди совершают этот грех? Ведь сообразно
смыслу приведенной нами таблицы то, что исчезает и разрушается, остается в
известном смысле самим собою, эмпирической реальностью, ограниченным началом
всего живого. Тут только наше исследование предстало перед лицом единственно
существующей проблемы, на которую ни один человек не осмелился еще дать свой
ответ, проблемы, которой ни один живой человек не в состоянии разрешить. Это
- загадка мира и жизни, стремление вне пространственного в пространство,
вневременного в пределы времени, духа в материю, это есть отношение свободы
к необходимости, отношение между "что-то" и "ничто", отношение Бога к черту.
Мировой дуализм непостижим. Он мотив грехопадения, изначальная загадка. В
нем заложены основа, смысл и цель падения из вечного бытия в преходящую
жизнь, низвержения вневременного в земную временность, никогда
непрекращающиеся желания совершенно невинного впасть в вину.
Я не могу понять, почему я подвержен наследственному греху, почему
свободное становится несвободным, почему чистое - грязным, каким образом
может грешить совершенное.
Но очень легко доказать, что этого не в состоянии понять не только я,
но и всякий другой человек. Свой грех я только тогда могу познать, когда я
больше его не совершаю, и наоборот: я не совершаю его с того момента, когда
вполне познал его. Поэтому я не могу понять жизни, пока я нахожусь в ней.
Время является для меня неразрешимой загадкой, пока я в нем существую, пока
я еще полагаю его. Я постигну его сущность, когда мне удастся его одолеть.
Только смерть может показать нам смысл жизни. Не было еще ни одного момента,
когда я не стремился бы также и к небытию, но как это желание могло бы
превратиться для меня в объект исследования, в предмет познания? Бели мне
уже удалось что-нибудь познать, то я уже несомненно стою вне этого: моя
греховность не поддается моему постижению, так как я все еще грешен. Вечная
жизнь и высшая жизнь не следуют друг за другом - они параллельны, и
предсуществование добра находится лишь в определенном отношении к ценности
его.
Теперь пора определенно сказать: абсолютная женщина, которая лишена
индивидуальности и воли, которая непричастна к ценности и любви, совершенно
исключена из того высшего, трансцендентного, метафизического бытия.
Умопостигаемое, сверхэмпирическое существо мужчины возвышается над материей,
временем и пространством. В нем Достаточно преходящего, но и много
бессмертного. Он располагает возможностью выбирать между обеими из них:
между одной жизнью,
которая прекращается вместе с земной смертью, и другой, для которой
смерть является лишь возрождением в совершенной чистоте. Глубочайшая воля
мужчины направлена на это совершенное, вневременное бытие на абсолютную
ценность: она тождественна с потребностью к бессмертию. Так как женщина не
ощущает никакой потребности в дальнейшем существовании своей личности, то
отсюда ясно; в ней нет ни одного элемента той вечной жизни, которую хочет и
должен утвердить мужчина в противовес своему жалкому отражению в мире
чувственности. Каждый мужчина стоит в каких-нибудь отношениях к идее высшей
ценности, к идее абсолютного, к идее той совершенной свободы, которой он,
как личность детерминированная, еще не обладает, но которую он в состоянии
достичь, так как дух властвует над природой. Такое отношение есть отношение
к идее, к божеству. Жизнь на земле ведет его к конфликту и разрыву с
абсолютным, но душа стремится вырваться из этой грязи, из когтей
наследственного греха.
Как любовь родителей не была чистой любовью к идее, а являлась в
большей или меньшей степени лишь чувственным воплощением ее, точно также и
сын, который является предметом этой любви, хочет, пока он жив, не одной
только вечной, но и временной жизни. Мы ужасаемся при мысли о смерти,
боремся с ней, цепко впиваемся в наше земное существование. Этим мы
доказываем, что когда мы родились, мы хотели родиться, если и теперь, после
рождения, мы все снова хотим рождаться на этот свет. Человек, который не
испытал бы никакого страха при мысли о земной смерти, умер бы в то же
мгновение, ибо он был бы исполнен одной только воли к вечной жизни. Ее-то
должен и может осуществить в себе каждый человек: она, как и всякая жизнь,
себя создает.
Но так как каждый мужчина стоит в каком-нибудь отношении к идее высшей
ценности, не доводя себя до состояния полнейшей преданности этой идее, то
отсюда ясно, что нет ни одного мужчины, который был бы счастлив. Счастливы
только женщины. Ни один мужчина не чувствует себя счастливым, ибо каждый
находится в определенном отношении к идее свободы, будучи несвободным в
своей земной жизни. Счастье является уделом или совершенно пассивного
существа, как женщины, или совершенно активного, как божество. Счастье есть
не что иное, как чувство совершенства, но это чувство совершенно чуждо
мужчине. Только женщины способны видеть в себе олицетворение совершенства. У
мужчины всегда есть проблемы в прошлом и задачи впереди, проблемы имеют свои
корни в прошедшем, область задач - будущность. Для женщины и само время ни
на что не направлено, оно лишено для нее смысла: нет женщины, которая
поставила бы себе вопрос о цели своего существования. Только одноизмеримость
времени является выражением того, что эта жизнь должна и может приобрести
известный смысл.
Счастье для мужчины было бы совершенно тождественно полной, чистой
активности, совершенной свободе, но оно не должно содержать в себе ни
одного, даже самого незначительного намека на несвободу, ибо вина человека
растет по мере дальнейшего расхождения с идеей свободы. Земная жизнь
является для него сплошным страданием. Это и совершенно естественно, так как
в ощущении человек всегда пассивен, так как он подвержен действию аффекта и
так как, кроме формировки опыта. существует еще также материя. Нет человека,
который не нуждался бы в восприятии. Без него не может обойтись и гениальный
человек, хотя бы он решительнее и быстрее других людей заполнил, пронзил его
всем духовным содержанием своего "я", хотя бы он и не нуждался в
последовательной индукции для постижения идеи какой-нибудь вещи.
Рецептивность не удастся стереть с лица земли. Здесь не поможет и физический
насильственный переворот: в чувственном ощущении человек остается пассивным.
Его спонтанность и свобода проявляются впервые в суждении и в той форме
универсальной памяти, которая воспроизводит для воли индивидуума все
переживания прошлого. Любовь и духовное творчество является для мужчины лишь
приближением к высшей спонтанности, кажущимся осуществлением совершенной
свободы. Они именно и доставляют ему смутное предчувствие счастья, близость
которого в подобные моменты вызывает в нем, правда, ненадолго, душевный
трепет. Для женщины, которая не может быть глубоко несчастной, счастье
является пустым звуком: понятие счастье было создано мужчиной, несчастным
мужчиной, хотя он никогда не находит полной, адекватной реализации его.
Женщина не стыдится показывать другим свое несчастье: ибо это несчастье не
глубоко, не истинно, ибо она не чувствует за собою никакой вины. Более всего
далека она от вины своего земною существования, которым воплощается в идее
наследственного греха.
Последним и абсолютным доказательством полнейшего ничтожества женской
жизни, совершенного отсутствия в ней высшего бытия, является тот особый
способ, каким женщины покушаются на самоубийство. Их самоубийство неизменно
сопровождается мыслью о других людях: что они будут думать об этом, как они
будут сожалеть, печалиться или досадовать.
Этим я не хочу сказать, что в момент самоубийства она не проникается
сознанием глубоком несчастья, которое, по ее мнению, совершенно незаслуженно
терзает ее. Совершенно напротив. В этот именно момент ее всецело охватывает
чувство глубокой жалости к себе самой, но этa жалость всецело укладывается в
рамки выставленной нами схемы, согласно которой она представляет собою не
что иное, как способность плакать вместе с другими над объектом их
сострадания, иными словами, способность совершенно перестать быть субъектом.
Да и как могла бы женщина приписать себе определенное несчастье в то время,
как она совершенно неспособна иметь свою судьбу? Самым ужасным и вместе с
тем наиболее убедительным доказательством бессодержательности, пустоты и
ничтожества женщин является тот факт, что они даже в момент ближайший к
смерти не в состоянии дойти до проблемы жизни, своей жизни: ибо высшая жизнь
личности не может найти своей реализации в них.
Теперь мы можем ответить на вопрос, который в начале этой второй части
был выдвинут в качестве основной проблемы нашего исследования - на вопрос о
значении бытия мужчин и бытия женщин. У женщин нет ни существования, ни
сущности, они не существуют, они - ничто. Человек либо мужчина, либо
женщина, другими словами, он либо кто-нибудь, либо никто.
Женщина не является частью онтологической реальности. Поэтому она не
имеет никакого отношения к вещи в себе, которая, при более глубоком
проникновении в сущность предмета, совершенно тождественна с абсолютным, с
идеей, с Богом. Мужчина в своей актуальности, в своей гениальности верит в
вещь в себе. Она является для него абсолютным, величайшим понятием о
действительной ценности. Тогда он философ. Или она - чудесная, сказочная
страна его снов, царство абсолютной красоты. Тогда он художник. Но та и
другая вера в основе своей - одно и то же.
Женщина лишена отношения к идее: она не утверждает, но и не отрицает
ее. Она - ни нравственна, ни безнравственна. У нее нет, говоря
математическим языком, определенного знака. Она лишена всякого направления:
ни добра - ни зла, ни ангел - ни черт, она не эгоистична (поэтому она
кажется альтруисткой). Она столь же аморальна, сколь и алогична. Всякое же
бытие есть бытие моральное и логическое. Итак, у женщины нет бытия.
Женщина лжива. В животном так же мало метафизической реальности, как и
в истинной женщине, но животное не говорит, а потому и не лжет. Для того,
чтобы уметь сказать правду, надо обладать некоторым бытием, ибо истина
простирается на бытие, а к бытию может иметь отношение только тот, который
сам по себе представляет собою нечто. Мужчина жаждет иметь всю правду, т. е.
он хочет только быть. И влечение к познанию в конце концов идентично
потребности к бессмертию. Но кто высказывает что-либо о каком-нибудь факте
без истинного мужества утвердить какое-нибудь бытие, кому дана внешняя форма
суждения без внутренней, в ком, подобно женщине, нет правдивости, тот по
необходимости должен всегда лгать. Поэтому женщина всегда лжет, даже когда
она объективно высказывает истину.
Женщина сводничает. Единицы низшей жизни суть индивидуумы, организмы.
Единицы высшей жизни суть индивидуальности, души, монады, "мета-организмы"
(термин Гелленбаха, которого нельзя оставить без внимания). Каждая монада
резко отличается от другой. Одна так же далеко отстоит от другой, как только
могут две вещи отстоять друг от друга. У монад нет окон. Вместо этого они
вмещают в себя весь мир. Мужчина, как монада, как потенциальная или
актуальная, т. е. гениальная индивидуальность, требует повсюду различия и
разъединения, иди-видуации и дифференцировки: наивный монизм присущ
исключительно женщине. Каждая монада представляет для себя замкнутое
единство, нечто цельное, но и чужое "я" является для нее такой же
законченной цельностью, в которую она не переходит. У мужчины есть границы -
он утверждает их и хочет их иметь. Женщина, которая совершенно не знает
одиночества, также не в состоянии подметить и постичь одиночества своего
ближнего. Она не может отнестить к нему с известным вниманием и уважением,
признать его неприкосновенным. Для нее одинаково не существует ни
одиночества, ни множественности. Она знает одно только состояние
безраздельного слияния с окружающими. Женщина лишена своего "я", лишена и
понятия "ты". На ее взгляд, "я" и "ты" принадлежат к одной паре, составляют
неразличимое единство. Вот почему женщина умеет сводить, сводничать. Ее
любовь, как и ее сострадание, кроют в себе одну и ту же тенденцию: общность,
состояние слитности.
Женщина нигде не видит границ своего "я", границ, которые она должна
была бы охранять от постороннего вторжения. На этом прежде всем покоится
главное различие между мужской и женской дружбой. Всякая мужская дружба есть
попытка идти рука об руку под знаком одной идеи, к которой оба друга, каждый
в отдельности и в то же время сообща стремятся. Женская же дружба есть
торчание вместе и, что особенно важно, под знаменем сводничества. Ибо только
на сводничестве покоится единственная возможность более или менее интимной и
искренней дружбы между женщинами, поскольку они стремятся именно к женскому
обществу, не в целях одной только болтовни и не из материальных побуждений.
Если из двух девушек или женщин одна выдалась особенно красивой, то другая,
некрасивая, испытывает известное половое удовлетворение в том восхищении,
которое выпадает на долю красивой.
Поэтому основным условием дружбы между женщинами является полнейшее
отсутствие соперничества. Нет ни одной женщины, которая не сравнила бы себя
физически с другой тотчас же в момент знакомства. Только в случаях сильного
неравенства и безнадежной конкуренции некрасивая может восхищаться красивой,
так как последняя является Для нее ближайшим средством удовлетворить себя в
половом отношении, причем все это протекает совершенно бессознательно для
обеих. Это именно так: некрасивая чувствует себя участницей полового акта
наравне с красивой, как будто бы она сама была на ложе ее любви. В этом ясно
связывается отсутствие личной жизни женщин, сверхиндивидуальный смысл их
сексуальности, наличность в ней влечения к сводничеству, которое является
основной чертой всего ее существа. Они и себя сводят, как других, себя - в
других. Самое незначительное, что требует даже наиболее некрасивая из женщин
и в чем она уже находит известное удовлетворение - это чтобы вообще
кто-нибудь из ее пола пользовался восхищением, являлся предметом вожделения.
В связи с этой слиянной жизнью женщины находится тот факт, что женщины
никогда не ощущают истинной ревности. Как ни низменны сами, по себе чувства
ревности и жажды мести, в них все же заключается нечто великое, к чему
женщины неспособны, как неспособны они вообще на все великое, как в сторону
добра, так и в сторону зла. В ревности лежит безумное притязание на мнимое
право, а понятие права для женщины трансцендентно. Но главная причина того
факта, что женщина никогда не может всецело предаться ревности относительно
одного и того же мужчины, совершенно другая. Если бы мужчина, хотя бы тот,
которого она бесконечно любит, находился в соседней комнате с другой
женщиной, обнимал ее и обладал ею, то этот факт до того сильно подействовал
бы на нее в половом отношении, что всякая мысль о ревности была бы для нее
совершенно недоступна. Подобная сцена произвела бы на мужнину одно только
отталкивающее впечатление, которое гнало бы его подальше от места
происшествии. Женщина же внутренне почти лихорадочно подтверждает весь этот
процесс. Она становится истеричкой, если отказывается признать, что в
глубине души она также жаждала подобной встречи с мужчиной.
Далее, мысль о чужом половом акте никогда не в состоянии всецело
поглотить мужчину, который стоит вне этого переживания и поднимается над
ним. Для него, собственно, чужой половой акт совершенно не существует.
Женщина же мысленно преследует весь это процесс, но не самодеятельно, а в
лихорадочном возбуждении, очарованная мыслью о том, что рядом с ней
происходит.
Правда, очень часто интерес мужчины по отношению к другому человеку,
который составляет для него неразрешимую загадку, может простираться вплоть
до сферы половой жизни последнего. Но то любопытство, которое до известной
степени толкает ближнего к сексуальности, свойственно только женщинам и
обнаруживается у них всегда, как по отношению к женщинам, так и к мужчинам.
Женщину прежде всего интересуют в человеке его любовные связи. Поскольку она
составила себе ясное представление об этом пункте, мужчина остается для
женщины загадочным и привлекательным в интеллектуальном отношении.
Отсюда еще раз вытекает, что женственность и сводничество - два
совершенно тождественных понятия. На этом положении должно было бы,
собственно, закончится чисто имманентное исследование предмета.
Но моя задача идет еще дальше. Мне кажется, что я уже успел наметить
связь между женщиной, как чем-то положительным, как сводницей, и женщиной,
как чем-то отрицательным, совершенно лишенной высшей жизни, жизни монады.
Женщина является воплощением одной идеи, которая именно в силу этого
обстоятельства никогда не может дойти до ее сознания: эта идея есть прямая
противоположность идеи души. Сосредоточены ли у нее мысли, как у матери, на
брачном ложе, или она, подобно проститутке, предпочитает вакханалию,
стремится ли она основать вдвоем семью или она жаждет массовых поглощений
венериной горы - во вcex этих случаях дело идет об идее общения, той идее,
которая путем смешения совершенно уничтожает границы индивидуумов.
Здесь одно способствует другому: эмиссаром полового акта может бить
существо, лишенное индивидуальности, границ. Не без основания ход
доказательства раскинулся до тех пределов, каких он не достигал ни в одном
исследовании этого же явления, ни в какой-либо другой характерологической
работе. Тема очень благодарная именно потому, что здесь раскрывается связь
между всякой высшей жизнью с одной, и всякой низшей жизнью с другой стороны.
Здесь всякая психология и философия найдут лучший пробный камень, на котором
каждая из них могла бы себя испытать. Вот почему проблема мужчины и женщины
остается одной из наиболее интересных глав всякой характерологии. Теперь
также ясно станет, почему я ее именно выбрал объектом столь обширного и
пространного исследования.
В этом именно пункте, на котором остановилось наше исследование, нам,
без сомнения, уже открыто предложат вопрос, который до сих пор едва лишь
зарождался в уме читателя: неужели это исследование признает женщину
человеком? Не следует ли ее, по мнению автора, отнести к животному или
растительному царству? Ведь согласно его воззрению, она обладает одним
только чувственным существованием и лишена высшей жизни не в меньшей мере,
чем животные. Она так же мало причастна к вечной жизни, как и все прочие
организмы, для которых личное бессмертие не оставляет ни потребности, ни
возможности. Всем им в одинаковой степени чужда метафизическая реальность,
они не имеют бытия - ни женщина, ни животное, ни растение, все они одни
только явления, но не вещь в себе. Согласно нашему взгляду, проникшему в
глубочайшую сущность человека, последний является зерцалом вселенной. Он -
микрокосм. Женщина же абсолютно негениальна, она не живет в глубокой связи
со всебытием.
Я приведу прекрасное место из "Маленького Эйольфа" Ибсена, где жена
говорит мужу:
Рита: В конце концов мы же только люди.
Альмерс: Но мы сродни немного также небу и морю, Рита.
Рита: Ты - пожалуй, я нет.
Здесь совершенно ясно выражен взгляд поэта, которого так мало мы
поняли, а потому и выдали за певца женщины. Этот взгляд говорит что женщина
совершенно лишена отношения к идее бесконечности к божеству, так как у нее
нет души. По индийскому воззрению, к Брахме стремятся только через Атмана.
Женщина не микрокосм, она не создана по образу Божию. Человек ли она? Может
быть, животное? Растение? Эти вопросы покажутся очень смешными анатому,
который a priori признает ложной основную точку зрения подобных проблем. Для
него женщина является homo sapiens, отличный от всех других видов живых
существ. В пределах человеческого рода женщина, по его мнению, так же
соподчинена мужчине, как всякая самка соподчинена самцу соответственного
вида и рода. И философ не вправе сказать: какое мне дело до анатомов! У
него, пожалуй, мало надежды найти разрешение волнующих его вопросов с этой
именно стороны, но он говорит об антропологических вещах, и если он достиг
истины, то она должна дать объяснение, она должна быть с успехом применена и
к морфологическому факту.
В самом деле! В состоянии своей бессознательности женщины, несомненно,
стоят ближе к природе, чем мужчины. Цветы их сестры, и то, что они
значительно ближе стоят к животным, чем мужчины, ясно видно из их большей
склонности к содомии (мифы о Парсифале и Леде, отношение их к комнатной
собачке содержит в себе гораздо больше чувственности, чем это обыкновенно
себе представляют). Но женщины -люди. Даже Ж, которую мы рисуем себе без
всяких следов умопостигаемого "я", все же является неизменным дополнением к
М. Если тот факт. что особая половая и эротическая дополняемость к мужчине
сосредоточена в лице женщины и не представляет собою нравственного явления,
которым прожужжали уши защитники брака, то он, во всяком случае, обладает
чрезвычайной важностью для проблемы женщины. Далее, животные только
индивидуумы, женщины - лица (если и не личности), они все-таки обладают
внешней формой суждения, хотя и лишены внутренней. Если им отказано в
способности речи, то все же следует за ними признать способность говорить.
Правда, у них отсутствует единство самосознания, но у них ведь есть
некоторая память. У них есть соответствующие суррогаты решительно всего, чем
ни обладал бы мужчина. Эти-то именно суррогаты способствуют смешению
понятий, которое господствует в умах поклонников женственности. Возникает
своего рода амфисексуальность понятий, из которых многие (тщеславие-
стыд-любовь, фантазия, страх, чувствительность и т. д.) имеют два значения.
мужское и женское.
Здесь мы, таким образом, затронули вопрос о последней сущности
противоположности полов. Сюда не входит вопрос о той роли, которую играют в
животном и растительном царстве мужской и женский принципы. Здесь речь идет
только о человеке. Наше исследование еще в самых зачатках своих ясно
подчеркивало тот факт, что эти принципы мужественности и женственности
следует принять не как метафизические идеи, а как теоретические понятия.
Дальнейший ход нашего исследования показал, какие глубокие различия
существуют между мужчиной и женщиной, различия, которые по крайней мере у
людей выходят далеко за пределы одной только физиологически-сексуальной
природы их. Таким образом, взгляд, согласно которому фактический дуализм
полов есть выражение установленного природой распределения различных функций
среди различных существ, распределения, понимаемого в смысле разделения
физиологического труда. Это взгляд, который, по моему мнению, получил
особенно широкое распространение благодаря Мильн
- Эдварсу, совершенно неприемлем с нашей точки зрения. Не стоит терять
слов о его поверхностности, доходящей иногда прямо до смешного. Еще меньше
следует говорить об его интеллектуальной ограниченности. Дарвинизм особенно
сильно способствовал популяризации этого взгляда. Было уже чуть не всеобще
распространенным воззрением, что сексуально-дифференцированные организмы
ведут свое происхождение от низшей стадии половой нераздельности. Произошло
это будто путем победы, которую одержало существо, освобожденное от бремени
этой функции, над другими более примитивными, обремененными работой,
бесполыми или двуполыми видами. Но что такое именно "происхождение пола",
как результат "преимуществ разделения труда", "облегчения в борьбе за
существование", представляет собою совершенно необыкновенное явление - это
доказал с неопровержимой аргументацией задолго до появления могильных червей
у праха Дарвина, Густав Теодор Фехнер.
Нельзя отдельно, изолированно исследовать и постичь смысл мужчины и
женщины. Значение может быть познано при совместном изучении и взаимном
сопоставлении мужчины и женщины. В их отношении друг к другу следует искать
ключ к раскрытию обеих сущностей. Мы слегка коснулись этого отношения при
попытке обосновать природу эротики. Отношение между мужчиной и женщиной есть
не что иное, как отношение между субъектом и объектом. Женщина ищет своего
завершения, как объект. Она - вещь мужчины или вещь ребенка. Она хочет,
чтобы ее принимали только за вещь, что удачно скрывается вечной рисовкой.
Никто так скверно не понимает истинного желания женщины, как тот, который
интересуется всем тем, что в ней происходит, который проявляет внимание к ее
чувствам и надеждам, ее переживаниям и духовной оригинальности. Женщина не
хочет, чтобы к ней относились, как к субъекту. Она всегда и во всех
направлениях (в этом именно выра-жается ее бытие женщины) хочет оставаться
пассивной, хочет чувствовать волю, направленную на нее. Она не хочет, чтобы
ее стыдились или щадили, она вообще не хочет, чтобы ее уважали. Ее
единственная потребность заключается в том, чтобы ее желали, как тело, чтобы
она находилась в обладании чужих рук, как их собственность, как простое
ощущение приобретает реальность лишь тогда, когда оно выражено в понятии, т.
е. когда оно превращается в известный объект, так и женщина доходит до
своего существования и ощущения его лишь тогда, когда они возводится
мужчиной или ребенком, как субъектом, на ступень объекта. Таким путем, путем
подарка, она приобретает свое существование.
Противоположность между субъектом и объектом с точки зрения теории
познания является с онтологической точки зрения противопоставлением формы и
материи. Это противопоставление есть только перемещение первой из сферы
трансцендентального в сферу трансцендентного, из опытно-критической области
в область метафизическую. Материя, а именно то, что абсолютно
индивидуализировано, что может принять какую угодно форму, но что не имеет
определенных длительных свойств, так же мало обладает сущностью, как простое
ощущение - материя опыта, обладает самостоятельным существованием. Итак,
противоположность между субъектом и объектом относится к существованию (тем,
что ощущение приобретает реальность как объект, противопоставленный
субъекту), противоположность же между формой и материей означает разницу в
сущности (материя без формировки абсолютно бескачественна). Поэтому Платон с
полным основанием мог и вещественность, массу, поддающуюся формировке, нечто
само по себе бесформенное, легко принимающую любую форму глину, то, во что
вливается форма, ее место, то - вечно второе, назвать не сущим. Кого эти
слова наводят на мысль о том, что Платон имел здесь в виду пространство, тот
низводит величайшего мыслителя на степень поверхностного философа. Мы
нисколько не сомневаемся в том, что ни один выдающийся философ не станет
приписывать пространству метафизическое существование, но он вместе с тем не
скажет, что пространство лишено всякой сущности. Для дерзкого болтуна
характерно именно то, что он считает пустое пространство "химерой", что оно
для него "нечто". Только у вдумчивого мыслителя оно приобретает реальность и
становится проблемой для него. Не сущее Платона есть именно то, что для
филистера кажется наиболее реальным, суммой всех ценностей существования.
Это не что иное, как материя.
Итак, я в этом месте присоединяюсь с одной стороны к Платону, который
сравнивает принимающее всевозможные формы "нечто" с матерью и кормилицей
всякого процесса возникновения вообще, а с другой стороны, следуя по стопам
Аристотеля, натурфилософия которого уделяет в акте оплодотворения женскому
принципу материальную, а мужскому - формирующую роль. Но не будет ли слишком
смело и рискованно утверждать на основании приведенных взглядов, что
значение женщины сводится лишь к факту воплощения в ней начала материи?
Чело- век, как микрокосм, сосредоточивает в себе оба начала. Он составлен из
жизни высшей и низшей, из метафизически существующего и несуществующего, из
формы и материи. Женщина же есть ничто. Она -только материя.
Это положение венчает все здание. Оно выясняет все, что до сих пор
оставалось неясным. Оно замыкает длинную цепь наших доказательств. Половое
влечение женщины направлено на прикосновение. Оно- влечение к контректации,
но не к детумесценции. Соответственно этому и самое тонкое чувство женщины,
и притом единственное, которое у нее более развито, чем у мужчины, есть
чувство осязания. Глаз и ухо направляют нас в неограниченное пространство и
доставляют нам предощущение бесконечности. Чувство осязания требует
теснейшей телесной близости для своего проявления. Человек сливается с
предметом, который он схватывает: это исключительно грязное чувство, как бы
созданное для существа, которое по природе своей чувство есть склонность к
физическому общению. Единственное, что оно способно вызвать - это ощущение
сопротивления, восприятие осязаемого, но именно о материи, как показал Кант,
нельзя высказывать ничем иного, как то, что она является такого рода
заполнением пространства, которое оказывает сопротивление всему, что только
ни стремится проникнуть туда. Факт "препятствия "создал, как психологическое
(не гносеологическое) понятие вещи, так и тот необычайный характер
реальности, который большинство людей приписывает чувству осязания, как
более солидному, "первичному" свойству опытного мира. Но тот факт, что для
чувства мужчины материя не вполне теряет характера истинной реальности,
объясняется наличностью в нем некоторого остатка женственности, которая все
же присуща ему. Если бы абсолютный мужчина существовал в действительности,
то материя и психологически (не только логически) не была бы для него чем-то
сущим.
Мужчина - форма, женщина - материя. Если это положение верно, то смысл
его должен также проявляться и в отношении отдельных психических переживаний
между собою. Давно упомянутая нами дифферен-цированность содержания духовной
жизни мужчины в сравнении с нерасчлененностью, хаотичностью способа
представления у женщины является выражением той же противоположности между
формой и материей. Материя хочет приобрести известную форму: поэтому женщина
требует от мужчины разъяснения своих запутанных мыслей, толкования генид.
Женщина и есть именно та материя, которая принимает любую форму. Тот
факт, что девочки обладают большей способностью запоминания учебного
материала, чем мальчики, можно объяснить только пустотой и ничтожеством
женщин, которые пропитываются любым содержанием. Мужчина же сохраняет в
своей памяти лишь то, что его действительно интересует, все же остальное он
забывает (см. часть II). Но то, что мы назвали приспосабливаемостью женщины,
ее полная подчиняемость пересоздающей воле мужчины - все это объясняется
только тем, что женщина является одной только материей, что она лишена
всякой изначальной формы. Женщина - ничто, поэтому и только ПОЭТОМУ она
может стать всем. Мужчина же может стать только тем, что он есть. Из женщины
можно сделать все, что только угодно, тогда как мужчине можно лишь помочь
достигнуть того, к чему он сам стремится. Поэтому. серьезно говоря, имеет
смысл воспитывать женщин, но не мужчин. Воспитание производит крайне
незначительную перемену в истинной сущности мужчины, в женщине же путем
одного внешнего влияния можно вытеснить глубочайшую природу ее - высшую
ценность, которую OH придает сексуальности. Женщина может создать какое
угодно представление, она может все отрицать, но в действительности она -
ничто. У женщин нет какого-нибудь определенного свойства. Единственное ее
свойство покоится на том, что она лишена всяких свойств. Вот в чем
заключается вся сложность и загадочность женщины. В этом кроется ее
превосходство над мужчиной и ее неуловимость для него, потому что мужчина и
в данном случае ищет какого-то прочного ядра.
Если найденные нами выводы в своей правильности и не вызовут ни в ком
сомнения, то все же они заслуживают упрек в том, что они не дают никаких
сведений об истинной сущности мужчины. Можно ли приписать ему какую-нибудь
общую черту, как мы сделали это по отношению к женщине, всеобщим свойством
которой является сводничество, отсутствие всякой сущности? Существует ли
вообще понятие мужчины в том смысле, в каком существует понятие женщины?
Допускает ли она подобное же определение?
На это следует ответить, что мужественность лежит в факте
индивидуальности, монады, и этим фактом вполне покрывается. Беспредельное
различие отделяет одну монаду от другой, а потому ни одну их них нельзя
подвести под более широкое понятие, которое содержало бы в себе нечто общее
нескольким монадам. Мужчина - микрокосм. В нем заключены все возможности. Но
это не следует смешивать с универсальной переменчивостью женщины, которая
может стать всем, будучи ничем. Мужчина же - все, и он может стать более или
менее всем сообразно своей одаренности. Мужчина содержит в себе также
женщину, материю. Он может широко развить в себе именно эту часть своей
сущности, тогда он обезличивается, исчезает, но он также может познать ее и
одолеть в себе, поэтому он и только он в состоянии достигнуть истины о
женщине (см. часть II). Женщина же совершенно лишена возможности развиться,
разве только через мужчину. Значение мужчины и женщины выступает особенно
отчетливо лишь при рассмотрении их взаимных половых и эротических отношений.
Глубочайшее желание женщины заключается в том, чтобы с по- мощью мужчины
приобрести определенную форму и быть им созданной. Женщина хочет, чтобы
мужчина преподносил ей мнения, совершенно отличные от тех, которых она даже
придерживалась раньше. Она хочет, чтобы он опроверг все то, что ей казалось
раньше правильным (противоположность благочестию). Как нечто целое она
жаждет собственного крушения с тем, чтобы быть заново созданной мужчиной.
Воля мужчины впервые создает женщину, она властвует над ней и изменяет
ее в самых глубоких основах ее (гипноз). Здесь, наконец, выясняется
отношение психического к физическому у мужчины и женщины, Мы раньше приняли
для мужчины некоторое взаимодействие в смысле одностороннего творчества тела
трансцендентной душой, тела, которое есть не что иное, как проекция души в
мире явлений. Для женщины же мы приняли параллелизм только
эмпирически-психического и эмпирически-физического. Теперь ясно, что и у
женщины имеет место некоторое взаимодействие. Но тогда как у мужчины, по
глубоко верной теории Шопенгауэра, что человек является своим собственным
созданием, воля создает и пересоздает по своему желанию тело, женщина
физически проникается влиянием и пересоздается с помощью чужой воли
(внушение, предопределение). Мужчина придает форму не только себе, но, что
еще легче, также и женщине. Те мифы книги Бытия и других космогонии, которые
приписывают мужчине создание женщины, возвестили более глубокую истину, чем
биологические теории эволюции, которые верят в происхождение мужского из
женского элемента.
Теперь можно уже ответить на один сложнейший вопрос, который остался
открытым в IX главе. Сущность его заключалась в следующем: каким образом
женщина, сама лишенная души и воли, может постичь, в какой мере они присущи
мужчине. Одного только не следует упускать из виду: то, что женщина
подмечает в сфере то, для чего у нее имеется определенный орган, в
действительности не принадлежит к природе мужчины, а является лишь всеобщим
фактом мужественности, определенной степенью его. Это глубокая ложь,
лицемерие или ложное представление о женщине, насквозь пропитанной мужской
сущностью, когда говорят, что женщина обладает самосостоятельным пониманием
индивидуальности мужчины. Влюбленный, которого так легко обмануть на этом
бессознательном симулировании более глубокого понимания со стороны женщины,
может быть вполне удовлетворен этим пониманием. но более требовательный
человек не скроет от себя того, что понимание женщин направлено только на
формальный всеобщий факт существования души, а не на своеобразность личности
мужчины. Ибо для того, чтобы обладать способностью перципировать и
апперципировать специальную форму, материя не должна была быть бесформенной.
Отношение женщины к мужчине есть отношение материи к форме. И ее понимание
сущности мужчины есть одна только готовность принять возможно более прочные
формы или инстинктивное стремление того существа, которое не имеет бытия, к
бытию. Итак, это "понимание" нельзя назвать теоретическим. Оно выражает
собою не участие, а желание быть причастной: оно навязчиво и эгоистично.
Женщина не имеет никакого отношения к мужчине. Она наделена пониманием
мужественности, но не мужчины. И если в половой сфере ее следует признать
более требовательной, чем мужчину, то это указывает лишь на сильное желание
ее подвергнуться более прочной и отчетливой формировке: это есть ожидание
возможно большего quantum' а существования.
И сводничество в конце концов ничего другого собою не представляет.
Сексуальность женщин сверхиндивидуальна, так как они не являются строго
ограниченными, оформенными, индивидуализированными сущностями. Высшим
моментом в жизни женщины, когда раскрывается ее изначальное бытие, ее
изначальное наслаждение, является тот момент, когда в нее втекает мужское
семя. Тогда она в бурных объяснениях жмет мужчину и прижимает его к себе:
это - высшее наслаждение пассивности, еще более сильное, чем ощущение
счастья у загипнотизированной. Это - материя, которая формируется и которая
хочет связать себя с формой навеки, никогда ее не оставляет. Вот почему
женщина бесконечно благодарна мужчине за половой акт. Это чувство
благодарности может быть мимолетным, как, например, у лишенной всякой
уличной проститутки, или более длительным, что имеет место у более
дифференцированных женщин. Это непрестанное стремление нищеты присоединиться
к богатству, это бесформенное, а потому и сверхиндивидуальное влечение
нерасчлененного содержания прийти в соприкосновение с формой и длительно
прикрепить ее за собою с тем, чтобы таким образом приобрести бытие - все это
лежит в глубочайших основах сводничества. Тот факт, что женщина лишена
всяких границ, что она не монада, делает возможным самое явление
сводничества. Она претворяется в действительность потому, что женщина
является представительницей полного ничто материи, которая всячески и
непрестанно стремиться привести себя в связь с формой. Сводничество есть
вечное стремление "ничего" к "чему-то".
Постепенно развиваясь, двойственность мужчины и женщины разрослась в
дуализм вообще, в дуализм высшей и низшей жизни, субъекта и объекта, формы и
материи, "чего-то" и "ничего". Всякое метафизическое и трансцендентальное
бытие есть бытие логическое и моральное: женщина алогична и аморальна. Она
не содержит в себе уклонения от логического и морального начала: она не
антилогична, она не антиморальна. Она представляет собою не отрицающее "не",
а полное "ничто", ни "да", ни "нет". Мужчина скрывает в себе возможность
абсолютного "нечто" и абсолютного "ничто", а потому вся его деятельность
имеет определенное направление в ту или другую сторону: женщина не грешит,
так как она уже сама по себе грех, возможность греха в мужчине.
Чистый мужчина есть идеальный образ Бога, абсолютного
"нечто". Женщина, даже женщина в мужчине, есть символ полного ничто:
таково значение женщины во вселенной, так дополняют и обусловливают друг
друга мужчина и женщина. Как противоположность мужчины, женщина имеет
определенный смысл и известную функцию в мировом целом. Как мужчина
возвышается над самцом - животным, так и женщина - над самкой. Человек не
ведет борьбы между ограниченным бытием и ограниченным небытием, как
животные. В человеческом царстве борьба идет между неограниченным бытием и
неограниченным небытием. Вот почему мужчина и женщина вместе только
составляют человека.
Итак, смысл женщины - быть бессмыслицей. Она воплощает в себе "ничто",
противоположный полюс божества, другую возможность в человеке. Поэтому никто
не пользуется таким презрением, как мужчина, превратившийся в женщину. Его
ставят несравненно ниже тупоумного, заклятого преступника. Так мы дошли до
понимания глубочайшего страха у мужчины: это страх перед женщиной, страх
перед бессмысленностью, перед манящей бездной пустоты.
Только старая женщина глубоко правдиво раскрывает нам, что представляет
собою женщина в действительности. Красота женщины, согласно с опытом,
создается благодаря любви мужчины: женщина становится красивее, когда
мужчина ее любит, так как она пассивно подчиняется воле, заложенной в его
любви. Как это и не звучит мистично - это повседневный опыт. Старая женщина
показывает, насколько женщина никогда не была красивой; была бы женщина
красива, не было бы ведьмы. Но женщина есть ничто, пустой сосуд, на время
вычищенный и выбеленный.
Все качества женщины являются результатом ее небытия, отсутствия в ней
сущности. Так как она лишена истинной неизменной жизни и обладает лишь
земной жизнью, то она, как сводница, и поощряет всякое создание этой жизни.
Поэтому мужчина, который действует на нее чувственно, может в основе
пересоздать и впитаться в нее. Этим путем объединяются все три качества
женщины, отмеченные в этой главе. Все они замыкаются в сфере ее небытия.
Путем непосредственной дедукции из этого понятия небытия мы приходим к
двум отрицательным признакам: изменчивости и лживости.
Только сводничество, как единственно положительное в женщине, нельзя
было вывести из него так быстро, путем простого анализа.
И это вполне понятно. Ибо бытие женщины тождественно сводничеству. Оно
является утверждением сексуальности вообще. Сводничество - это то же, что
универсальная сексуальность. Тот факт, что в действительности есть женщина,
указывает лишь на наличность в мире радикального влечения ко всеобщей
сексуальности. Проследить явления сводничества в порядке дальнейшей
причинности - значит раскрыть бытие женщины.
Если взять исходным пунктом таблицу двоякой жизни, то можно сказать,
что направление от высшей жизни к низшей есть переход от бытия к небытию,
воля, направленная на "ничто", на отрицание, на зло в себе. Утверждение
полного "ничто" - антиморально: это - потребность превратить форму в нечто
бесформенное, в материю, потребность разрушать.
Но "отрицание" родственно "ничто". Поэтому существует такая глубокая
связь между преступным и женским началом. Антиморальное и аморальное именно
то, что мы в нашем исследовании так строго отличали, теперь как бы
соприкасаются в общем в понятии не морального. Этим до известной степени
оправдывается обычное смешение и отождествление этих двух понятий. Ибо
"ничто" есть только "ничто": оно не имеет ни существования, ни сущности. Оно
является всегда лишь средством для отрицания. Оно есть то, что с помощью
"не" противопоставляется "чему-то". Только тогда, когда мужчина утверждает
свою собственную сексуальность, уклоняется от высшей жизни и приобщается к
низшей - только тогда женщина получает существование- Только когда "что-то"
переходит в "ничто", "ничто" может превратиться во "что-то".
Признанный фаллос есть нечто антиморальное. Поэтому его воспринимают,
как нечто отвратительное. Его предоставляют себе находящимся в известном
отношении к сатане: половой орган Люцифера занимает центр дантовского ада
(центр земли).
Здесь выясняется абсолютная власть мужской сексуальности над женщиной.
Только благодаря тому, что мужчина становится сексуальным, женщина
приобретает существование и значение: ее бытие связано с фаллосом, а потому
он является ее величайшим повелителем и неограниченным властелином. Мужчина,
ставший сексуальным, это фатум женщины. Дон-Жуан - единственный человек,
который заставляет ее трепетать в самых основах своих.
Проклятие, которое, как мы предчувствовали, тяготеет над женщиной, есть
злая воля мужчины: "ничто"- только орудие для "нет". Отцы церкви выражали
эту мысль с большим пафосом, говоря, что женщина есть орудие дьявола. Ибо
материя сама по себе - "ничто", только форма должна ей дать существование.
Грехопадение формы есть самоосквернение путем влечения сосредоточить свою
деятельность на материи. Когда мужчина стал сексуальным, он создал женщину.
Тот факт, что женщина существует, означает только то, что мужчина
утвердил сексуальность. Женщина есть результат этого существования, иными
словами женщина - сама сексуальность.
В своем существовании женщина находится в зависимости от мужчины:
последний, становясь мужчиной, половой противоположностью женщины, вызывает
ее к жизни, дает ей бытие. Поэтому первым делом для женщины является
сохранение в мужчине сексуальности: ибо она обладает существованием в той же
степени, в какой он - сексуальностью.
Поэтому женщина хочет, чтобы он всецело превратился в фаллос, поэтому
она сводничает. Она неспособна пользоваться существом иначе, как средством к
цели, к этой цели полового акта. Ибо она не преследует никакой другой цели,
кроме той, которая направлена на виновность мужчины. Ее сразила бы смерть в
тот момент, когда мужчине удалось бы одолеть в себе свою сексуальность.
Мужчина создал и создает женщину, пока он сохраняет свою сексуальность.
Он дал ей сознание (часть II, конец III главы), он дает ей и бытие. Не
отказываясь от полового акта, он вызывает к жизни женщину. Женщина есть
первородный грех мужчины.
Любовь призвана замолить этот грех. Только теперь выясняется то, о чем
в конце предыдущей главы говорили в форме туманного, неясного мифа.
Раскрывается то, что раньше было скрыто: что женщина не существует до
грехопадения мужчины, не существует без него, что это грехопадение не
отнимает у нее богатства, которым она владела до него, напротив, оно с
самого начала предполагает женщину в жалкой нищете. То преступление, которое
совершил и совершает мужчина, создавая женщину, т. е. утвердив половой акт,
он погашает по отношению к ней, как эротике. Ибо чем можно объяснить эту
бесконечную неисчерпаемую Щедрость всякой любви? Почему любовь призвана
наделить душой именно женщину, а не какое-либо другое существо? Почему
ребенок еще не способен любить? Почему любовь наступает вместе с
сексуальностью в период возмужалости, в связи с утверждением женщины и с
возобновлением греха? Женщина несомненно является предметом, созданным
Руками полового влечения мужчины. Он создал ее, как собственную цель, как
галлюцинирующий образ, за который жадно хватается его мечта. Женщина есть
объективация мужской сексуальности, овеществленная сексуальность. Она - грех
мужчины, претворившийся в живую плоть. Каждый мужчина, воплощаясь, создает
себе женщину, ибо он сексуален. Но женщина обязана своим существованием не
своей, а чужой вине. Все, что можно поставить в упрек женщине, есть грех
мужчины. Любовь должна прикрывать этот грех, но не осилить его. Она
возвышает женщину вместо того, чтобы уничтожить ее. "Нечто" заключает в свои
объятия "ничто", надеется таким образом освободить мир от всякого отрицания
и примирить все противоречия, однако "ничто" могло бы уничтожиться только
тогда, если бы "нечто" держало себя вдали от него. Как ненависть мужчины к
женщине есть лишь едва сознанная ненависть к своей собственной
сексуальности, так и любовь мужчины есть самая смелая, самая отчаянная
попытка спасти для себя женщину как женщину, вместо того, чтобы отрицать ее,
как таковую, изнутри. Отсюда именно вытекает ее сознание вины: с помощью нее
грех должен быть устранен, но не искуплен.
Ибо женщина существует как грех и существуют только благодаря греху
мужчины, и если женственность означает сводничество, то это лишь потому, что
всякий грех сам собой стремится к своему размножению. Все то, что женщина в
состоянии сделать своим существованием, всей своей сущностью, все, что она
вечно бессознательно совершает, сводится к отражению влечения в мужчине, его
второго, неискоренимого, низшего влечения: она, подобно Валкирии, сама
слепая, является орудием чужой воли. Материя кажется такой же неразрешимой
загадкой, как и форма. Женщина так же бесконечна, как мужчина, "ни- что"
столь же вечно, как и бытие. Но эта вечность есть вечность греха.


Г Л А В А ХШ

ЕВРЕЙСТВО

Суммируя все положения, развитые в этом исследовании, меня нисколько не
удивит, если многим покажется, что "мужчины" выставлены в слишком выгодном
свете, что они возведены на незаслуженно высокий пьедестал. Конечно, можно и
не обращать внимания на дешевые аргументы, не спорить против довода, какое
ошеломляющее действие должен был бы произвести на филистера или плута один
тот факт, что он включает в себе целый мир. А все-таки мы рискуем навлечь на
себя подозрение не в одной только чрезмерной снисходительности. Нам ясно
поставят в вину тенденциозное замалчивание всех низменных, отвратительных и
мелочных сторон мужественности ради высших ее проявлений.
Но это обвинение было бы несправедливо. Я далек от мысли идеализировать
мужчин с той только целью, чтобы легче обесценить женщин. Я не отрицаю, что
среди эмпирических представителей мужественности есть много ограниченных и
низких экземпляров, но здесь речь идет о том, что таится в виде лучшей
возможности в каждом человеке. Эта возможность, оставаясь в полнейшем
пренебрежении со стороны мужчины, вызывает в нем то ярко мучительное, то
глухо враждебное чувство, но в применении к женщине она не идет в счет, ни в
качестве действительного факта, ни в качестве и теоретического соображения.
И как ни важны, на мой взгляд, всевозможные различия, существующие между
мужчинами, я, тем не менее, счел возможным на них совершенно не
останавливаться. Самым важным было для меня установить, что женщина собою не
представляет, и мы видели, что она действительно лишена бесконечно многих
черт, которые даже у самого посредственного, самого плебейского мужчины
отсутствуют не в полной мере. То, что представляет собою женщина, ее
положительные черты (поскольку здесь вообще можно говорить о каком-нибудь
бытии, о чем-нибудь положительном) можно всегда обнаружить у очень многих
мужчин. Мы уже не раз говорили о том, что есть мужчины, которые всецело
превратились в женщин, или всегда оставались таковыми, но нет ни одной
женщины, которая вышла бы за пределы известного, не особенно высокого,
морального и интеллектуального начала. Поэтому я хотел бы тут же повторить
прежнее положение: наиболее высоко стоящая женщина все же стоит бесконечно
ниже самого низкого из мужчин.
Но возражения можно и еще продолжить, пока они не коснутся одного
пункта, на котором моей теории придется непременно остановиться, чтобы
избегнуть лишних упреков. Существуют различные племена и расы, где мужской
элемент, не являясь какой-нибудь промежуточной сексуальной формой, тем не
менее обнаруживает так мало сходства с идеей мужественности в том виде, в
каком она представлена в этой книге, что один этот факт заставляет нас
опасаться за непреложность его принципов и несокрушимость его главного
фундамента. Что можно сказать, например, о китайцах с их чисто женской
нетребовательностью и отсутствием всяких стремлений? Здесь, без сомнения,
соблазн приписать целому народу исключительную женственность особенно велик.
Ведь обычай носить косу не есть же пустой каприз целой нации, а что должна
означать собою скудная растительность на лице? В таком случае, как обстоит
дело с неграми? Вряд ли негры выдвинули хоть одного гения В моральном же
отношении они стоят почти все так низко, что американцы, как известно, стали
серьезно призадумываться, не является ли эмансипация их слишком рискованным
шагом.
Итак, если принцип промежуточных половых форм может иметь некоторое
значение для расовой антропологии (благодаря тому, что некоторые народы в
целом обладают большим количеством женственности), то все же следует
признать, что все предыдущие выводы относятся прежде всего к арийскому
мужчине и к арийской женщине. Если же мы обратимся к вопросу о том,
насколько другие великие племена человечества обнаруживают совпадение с теми
отношениями, которые проявляются в крайних вершинах его, если мы далее
поинтересуемся узнать, какие препятствия мешают им приблизиться к этим
вершинам, во всех этих случаях мы всецело переходим в область расовых
характеров, путем самого тщательного и благородного углубления в содержание
и сущность его.
В качестве предмета ближайших рассуждении я выбрал еврейство. При этом
я руководствовался тем соображением, что оно, как далее видно будет,
является самым упорным и подчас опасным противником тех воззрений, которые
уже были развиты до сих пор и которые предстоит еще развить в дальнейшем
кроме того, оно возражает против главной точки зрения, лежащей в основе
моего исследования. Следует заметить, то еврейство обнаруживает черты
антропологического родствa с обеими упомянутыми расами: с неграми и с
монголами. На негров указывают столь распространенные среди евреев курчавые
волосы. На примесь монгольской крови указывает столь обычная среди евреев
китайская или малайская форма лицевой части черепа, которой всегда
соответствует желтоватый оттенок кожи.
Все это результат ежедневного опыта, и только в этом смысле нужно
понимать наши замечания. Антропологический вопрос о происхождении еврейства,
кажется, совершенно неразрешим. Даже столь ин-тересный ответ, какой дал Г.
С. Чемберлен в своих знаменитых "Основах XIX века", вызвал в новейшее время
целую массу возражений. Я не обладаю достаточными знаниями, чтобы разбирать
этот вопрос. то, что здесь будет, хотя и кратко, но возможно глубже
проанализировано, относится к психическому своеобразию еврейского элемента.
Эта задача лежит в сфере психологического наблюдения и расчленения. Она
разрешима вне всяких гипотез об исторических явлениях, которые в настоящее
время уже не поддаются контролю. Объективность, это главное, что необходимо
соблюдать при разрешении поставленного вопроса. Это тем более важно, что
отношение к еврейству в настоящий момент является самой важной и резкой
стороной национального вопроса, которую каждый старается публично разрешить
и которая всюду служит теперь основным принципом разделения цивилизованных
людей. И нельзя утверждать, чтобы та ценность, которую придают открытому
заявлению в этом вопросе, не соответствовала бы серьезности и глубокому
значению его, чтобы люди преувеличивали огромную важность этом вопроса. Тот
факт, что мы сталкиваемся с ним повсюду, исходили ли мы из культурных или
материальных, из религиозных или политиче-ких, из художественных или
научных, из биологических или исторических, характерологических и
философских проблем, этот факт, вероятно, имеет глубочайшую основу в
существе самого еврейства. Отыскатьэту причину есть задача, для которой
никакой труд не может казаться чрезмерным, ибо результат, во всяком случае,
должен нас бесконечно вознаградить.
Но предварительно я хотел бы точно определить, в каком смысле я говорю
о еврействе. Я говорю здесь не о расе и не о народе, еще меньше о
вероисповедании, официально признанном законом. Под еврейством следует
понимать только духовное направление, психическую конституцию, которая
является возможностью для всех людей, но которая получила полнейшее
осуществление свое в историческом еврействе. Что это так, доказывается ничем
иным, как антисемитизмом. Самые настоящие, наиболее арийские из арийцев,
уверенно сознающие свое арийство, не бывают антисемитами. Нет никакого
сомнения, что их могут неприятно поразить бьющие в глаза еврейские черты, но
антисемитизма в общем, того антисемитизма, который насквозь проникнут
человеконенавистничеством, они совершенно постичь не могут. Это именно те
люди, которые среди защитников еврейства известны под именем "филосемитов".
В тех случаях, когда уничтожают или нападают на еврейство приходят на
выручку их мнения относительно юдофобства, мнения, исполненные чрезвычайного
удивления и глубокого негодования3. Напротив, в агрессивном антисемите можно
всегда заметить некоторые еврейские черты. Они могут и запечатлеться и на
его физиономии, хотя бы его кровь была чиста от всякой семитической примеси.
Да иначе и быть не может. Подобно тому, как мы в другом человеке любим
именно то, к чему сами стремимся и чего никогда вполне достичь не можем, мы
ненавидим в другом то, чего мы не хотели бы видеть в себе, но что все-таки
отчасти свойственно нам.
Человек не может ненавидеть то, с чем у него нет никакого сходства.
Только другой человек часто в состоянии указать нам на то, какие
непривлекательные и низменные черты свойственны нам.
Этим объясняется то, что самые отъявленные антисемиты всегда находятся
среди самих евреев. Ибо только еврейские евреи, подобно совершенно арийским
арийцам, не настроены антисемитично. Что касается всех остальных, то более
низкие натуры проявляют свой антисемитизм по отношению к другим, произносят
над ними свой приговор. никогда однако не подвергая себя в этом направлении
суду своей критики. Только у немногих антисемитизм направлен прежде всем
против их собственной личности.
Одно остается бесспорным: кто ненавидит еврейскую сущность. ненавидит
ее прежде всего в себе самом. Тот факт, что он безжалостно преследует все
еврейское в другом человеке, есть только попытка самому таким образом
освободиться от него. Он стремится свергнуть с себя все еврейское,
сосредоточив его целиком в своем ближнем, чтобы на минуту иметь возможность
считать себя свободным от него. Ненависть есть явление проекции, как и
любовь: человек ненавидит только того, кто вызывает в нем неприятные
воспоминания о себе самом.
Антисемитизм евреев доказывает, что никто, знающий еврея, не видит в
нем предмета, достойного любви - даже сам еврей. Антисемитизм арийца
приводит нас к не менее важному выводу: не следует смешивать еврейство и
евреев. Есть арийцы, которые содержат в себе значительно больше еврейского,
чем настоящий еврей. Есть также евреи, которые больше походят на арийцев,
чем любой ариец. Я не буду здесь перечислять семитов, которые содержали в
себе много арийского - ни менее значительных (как, например, известный
Фридрих Николай в XVIII веке), ни более значительных среди них (здесь
следует упомянуть Фридриха Шиллера), я также отказываюсь от более подробного
анализа их еврейства. Глубочайший антисемит Рихард Вагнер, и тот не вполне
свободен от некоторого оттенка еврейства, даже в своем искусстве, как бы
сильно ни обманывало нас то чувство, которое видит в нем великого художника
вне рамок исторического человека, как бы мало мы ни сомневались в том, что
его Зигфрид есть самое нееврейское произведение, какое только можно было
создать. Но без причины никто антисемитом че бывает. Как отрицательное
отношение Вагнера к большой опере и театру следует свести к сильному
влечению, которое он сам питал к ним, влечению, которое ясно выступает еще в
его "Лоэнгрине", точно также н его музыку, единственную в мире по силе
мыслей, выраженных в мотиве, трудно будет признать свободной от чего-то
навязчивого, шумного, неблагородного, в связи с последним обстоятельством
стоят и необычайные усилия Вагнера, направленные на внешнюю инструментовку
своих произведений. Нельзя отрицать и того, что вагнеровская музыки
производит сильнейшее впечатление как на еврея - антисемита, которыи никак
не может вполне освободиться от своего еврейства, так и на индо-германца
юдофоба, который боится впасть в него. Сказанное не относится к музыке
"Парсифаля", которая на веки останется недоступной для настоящего еврея, как
и сама драма "Парсифаль", он не поймет ни "хора пилигриммов", ни поездки в
Рим "Тангейзера", как и многого другого. Человек, который был бы только
немцем, никогда не мог бы прийти к тому ясному сознанию сущности немецкого
духа, к какому пришел Вагнер в своих "Нюренбергских Мейстерзингерах".
Наконец, следует также подумать над тем, почему Вагнера больше тянуло к
Фейербаху, чем к Шопенгауэру.
В мои планы вовсе не входит низвести великого человека путем
мелко-психологическом разбора. Еврейство служило ему великой поддержкой в
деле познания и утверждения в себе другого полюса. Благодаря еврейству
Вагнеру удалось проложить себе дорогу к Зигфриду и Парсифалю и дать
единственное в истории высшее выражение германского духа. Человек, более
выдающийся, чем Вагнер, должен прежде всего одолеть в себе еврейство, чтобы
найти свою миссию. Я позволю себе уже в этом месте выставить следующее
положение: всемирно-историческое значение и величайшая заслуга еврейства
заключается, вероятно, в том, что оно беспрестанно проводит арийца к
постижению его собственной сущности, что оно вечно напоминает ему о нем
самом. Этим именно ариец и обязан еврею. Благодаря еврею ариец узнает, что
ему следует особенно опасаться: еврейства, как известной возможности,
заключенной в нем самом.
Этот пример дает вполне точное представление о том, что, по-моему
мнению, следует понимать под еврейством. Не нацию и не расу, не
вероисповедание и не писанный завет. Если я тем не менее говорю о еврее, то
под этим я не понимаю ни отдельного еврея, ни совокупности их. Я имею ввиду
человека вообще, поскольку он причастен к платоновской идее еврейства.
Значение именно этой идеи я и хочу обосновать.
Необходимость разграничения явления определяет направление моего
исследования: оно должно протекать в сфере половой психологии. Странная
неожиданность поражает человека, который задумывался над вопросом о женщине,
о еврее. Он чутьем своим воспринимает, в какой-степени еврейство проникнуто
той женственностью, сущность которыЙмы исследовали до сих пор исключительно
в смысле некоторой противоположности ко всему мужскому без всяких различий-
Здесь все может легко навести его на мысль о том, что у еврея гораздо больше
женственности, чем у арийца. Он, наконец, может придти к допущению
платоновской мысли- соприкосновения с женщиной даже самого мужественного
еврея.
Это мнение было бы ошибочно. Но так как существует огромное количество
важнейших пунктов, тех пунктов, в которых перед нами, по-видимому,
раскрывалась глубочайшая сущность женственности, и которые мы, к нашему
великому изумлению, снова и как бы во второй раз находим у еврея, то нам
представляется необходимым точно установить здесь же всевозможные случаи
совпадения и уклонения.
На первый взгляд соответствие между женщиной и еврейством кажется прямо
необычайным. Аналогии в этой области до того поразительны, что
представляется возможным проследить их необыкновенно далеко. Мало того. Мы
находим здесь не только подтверждение прежних выводов, но приобретаем много
новых интересных дополнений к основной теме. И, по-видимому, вопрос о том,
из чего следует исходить при дальнейшем изложении, лишен всякого серьезного
значения.
Чтобы недолго ходить за аналогией, приведем здесь тот замечательный
факт, что евреи отдают значительное предпочтение движимым благам, даже в
настоящее время, когда им вполне доступны все другие формы приобретения.
Несмотря на сильно развитые в них приобретательные инстинкты, они не ощущают
никакой потребности в собственности, по крайней мере, в ее наиболее прочной
форме, в форме землевладения. Собственность стоит в неразрывной связи с
личной своеобразностью, с индивидуальностью. Отсюда вытекает массовое
обращение евреев к коммунизму. Коммунизм, как определенную тенденцию к
общности, следует всегда отличать от социализма, который стремится к
общественной кооперации и к признанию человечества в каждом отдельном
человеке. Социализм - арийского происхождения (Оуэн, Карлейль, Рескин,
Фихте), коммунизм - еврейского (Маркс). Современная социал-демократия далеко
ушла от христианского, прерафаэлитского социализма только потому, что в ней
евреи играют очень выдающуюся роль. Вопреки своим обобществляющим
склонностям, марксистская форма рабочего движения (в противовес Родбертусу)
не имеет ровно никакого отношения к идее государства, что несомненно
вытекает из отсутствия у евреев всякого понимания этой идеи. Она слишком
неуловима. Абстракция, кроющаяся в ней, слишком далека от всяких конкретных
целей, чтобы еврей мог духовно вполне освоиться с нею. Государство есть
совокупность всех целей, которые могут быть осуществлены лишь соединением
разумных существ, как таковых. Но этот кантовский разум, этот дух,
по-видимому, в одинаковой степени отсутствует как у еврея, как и у женщины.
По этой-то причине сионизм и представляется нам до того безнадежным,
хотя он пробудил самые благородные чаяния среди евреев. Дело в том, что
сионизм является отрицанием еврейства, которое по идеи своей стремится
распространиться на всю поверхность земном шара. Для еврея понятие
гражданина трансцендентально. Вот почему еврейского государства, в истинном
значении этом слова, никогда не было никогда и быть не может. В идее
государства заключается утверждение гипостазирование межиндивидуальных
целей, решение по свободному выбору подчиниться созданному для себя
правопорядку, который находит свое символическое (и никакое иное) выражение
в лице главы государства. В силу этого противоположностью государства
является анархия, которая еще в настоящее время так близка по духу
коммунизму, именно в виду его полнейшего непонимания сущности государства,
однако тут же следует заметить, что все прочие элементы социалистического
движения совершенно лишены этого анархического оттенка. Правда, исторически
существующие формы государственности не осуществили еще идеи даже до
известной приблизительности. Тем не менее в каждой попытке образования
государства все же кроется известная частица, допустим даже, минимум этой
идеи, которая возвышает его над простой ассоциацией ради торговых целей или
целей могущества и господства. Историческое исследование возникновения
какого-нибудь определенного государства еще ничего не говорит нам о присущей
ему основной идее его, поскольку оно действительно является государством, а
не казармой. Для того, чтобы постигнуть сущность этой идеи, необходимо будет
признать значительную долю справедливости за осмеянной ныне теорией договора
Руссо. В истинном государстве выражается лишь соединение нравственных
личностей во имя общих задач.
Еврей чужд идее государственности не со вчерашнего дня. Этим качеством
он отличается еще издавна. Но отсюда мы уже можем заключить, что у еврея,
как и у женщины, личность совершенно отсутствует.
В процессе дальнейшего изложения мы убедимся, насколько верно это
положение. Ибо только отсутствие умопостигаемого "я" является основой как
женской, так и еврейской несоциальности. Евреи, как и женщины, охотно торчат
друг возле друга, но они не знают общения друг с другом, как
самостоятельные, совершенно отличные существа, под знаменем сверх
индивидуально и идеи.
Как нет в действительности "достоинства женщин", так и немыслимо
представление о еврейском "gentleman". У истинного еврея нет того
внутреннего благородства, которое ведет к чувству собственного достоинства и
к уважению чужого "я". Нет еврейского дворянства. Это тем знаменательнее,
что интеллектуальный подбор действует среди евреев в течение тысячелетий.
Этим объясняется также и то, что известно под названием еврейского
высокомерия. Оно является выражением отсутствия сознания собственного "я" и
сильнейшей потребности поднять ценность своей личности путем низведения
личности ближнего, ибо истинный еврей, как и истинная женщина, лишен
собственного "я", а потому он лишен и самоценности. Вот почему, хотя еврей и
аристократичность суть две совершенно несоизмеримые величины, он проявляет
чисто женскую страсть к титулам. Это можно поставить наряду с его чванством,
объектами которого являются театральная ложа или модные картины в его
салоне, христианские знакомые или его знание. Но в этих-то именно примерах и
лежит полнейшее непонимание всего аристократического со стороны евреев. У
арийца существует потребность знать, что представляли собою его предки. Он
высоко ставит их. так как он выше ценит свое прошлое, чем быстро меняющийся
еврей, который лишен благочестия, так как не может придать жизни никакой
ценности. Ему чужда та гордость предками, которая еще в известной степени
присуща даже самому бедному, плебейскому арийцу. Последний почитает своих
предков именно в силу того, что они предки его. Еврей этого не знает, он
неспособен уважать в них самого себя. Было бы неправильно возразить мне
указанием на необычайную силу и богатство еврейской традиции. История
еврейскою народа представляет для его потомков, даже для того из них,
который придает ей большое значение, не сумму всего когда-то случавшегося,
протекшего. Она скорее является для него источником, из которого он черпает
новые мечты, новые надежды: еврей ценит свое прошлое не как таковое, оно -
его будущее.
Недостатки еврейства очень часто хотели объяснить, не только одни
евреи, жестокими мнениями и рабским положением, которое занимали евреи в
течение всего средневековья вплоть до самого XIX века. Дух порабощенности
будто бы воспитал в еврее ариец. Немало есть христиан, которые в этом
отношении видят в еврее вечный упрек по поводу совершенного ими
преступления. Однако следует признать, что подобный взгляд заходит слишком
далеко.
Нельзя говорить о каких-нибудь переменах в человеке, которые явились бы
результатом внешнего влияния на целый ряд предшествовавших поколений, если
этот человек в силу внутреннего импульса охотно идет навстречу этому
внешнему воздействию и благосклонно протягивает ему руку. Теория
наследования приобретенных качеств еще до сих пор не доказана, а что
касается человека, то, несмотря на видимую приспособляемость его, можно с
большей уверенностью, чем по отношению ко всем прочим живым существам,
сказать, что характер как отдельного лица, так и целой расы, постоянен.
Только убожество и поверхностность мысли может привести в тому взгляду, что
человек создается окружающей его средой. Я считаю позорным уделить хоть одну
строчку возражению против взгляда, который уничтожает всякую возможность
свободного понимания вещей. Если человек действительно изменяется, то это
может происходить изнутри к внешнему миру. В противном случае, нет, как у
женщины, ничего действительного, а есть одно только небытие, вечное,
неизменное. Как можно говорить о каком-то воспитании, которое еврей будто бы
получил в процессе исторической жизни, когда еще Ветхий Завет отчетливо и
ясно указывает на то, как Иаков, этот патриарх, обманул своего умирающего
отца Исаака, провел своем брата Исава и не вполне правильно и честно
обогатился на счет своего тестя Лавана?
Защитники евреев очень часто отмечают тот факт, что евреи, даже в

<<

стр. 8
(всего 10)

СОДЕРЖАНИЕ

>>