стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ
серия основана в 1 996 г.

Е.Б. ШЕСТОПАЛ
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ
УЧЕБНИК




Допущено Министерством образования Российской Федерации в качестве учебника для студентов высших учебных заведений, обучающихся по специальности 020200 «Политология»






Москва ИНФРА-М
2002
Рецензенты:
Т.А.Алексеева, доктор философских наук, профессор, зав. кафедрой политической теории МГИМО — университета МИД РФ, Самсонова Т.Н., доктор политических наук, профессор кафедры политологии и политической социологии социологического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова
Шестопал Е.Б.
Политическая психология: Учебник для вузов. — М.: ИНФРА-М, 2002. — 448 с. — (Серия «Высшее образование»).

Учебник представляет собой систематическое изложение предмета одной из новых политологических субдисциплин - политической психологии.
Учебник включает в себя три части. Первая - посвящена традиционным для любого курса темам: предмету, методологии и истории данной дисциплины. Во второй части рассматриваются политико-психологические феномены в массовом сознании. Третий раздел учебника акцентирует внимание читателя на проблемах личности в политике - ее политический менталитет и политическое поведение, восприятие индивидом власти и политических лидеров. Особое внимание уделено в учебнике изучению личностей и имиджей политических лидеров вообще и современных российских политических лидеров в частности.
Учебник предназначен для студентов, магистрантов, аспирантов, изучающих политические и психологические науки.
предисловие

Политическая психология — одна из тех политологических дисциплин, которые утвердились сравнительно недавно. Хочется сразу предупредить читателей: автор убежден в том, что политическая психология, ставшая столь популярной сегодня в связи с ее использованием в области политического консультирования и в ходе избирательных кампаний, интересна не только своим прикладным характером. Это — наука, прежде всего призванная изучать фундаментальные закономерности политического поведения и сознания. Те, кто рассчитывают найти в ней перечень рецептов технологического характера, будут разочарованы. Эти рецепты — одна из иллюзий, широко распространяемых политтехнологами и имиджмейкерами. Политическая психология как наука ни в коей мере не относится к жанру «политических поваренных книг».
Она уже зарекомендовала себя как академическая и научная дисциплина, вошла в число обязательных предметов при подготовке политологов и заняла место в новых учебных планах высшей школы. Более того, в 2000 г. ВАК РФ ввел новую научную специальность, по которой защищаются диссертации в рамках как психологических, так и политических наук. Таким образом, можно сказать, что это новое направление обрело свои институциональные формы. Учебно-методическое объединение по политологии уже рекомендовало вузам примерный учебный план по этому курсу. Между тем пока нет ни учебного пособия, ни, тем более, учебника, соответствующего этому учебному плану. Имеющиеся работы либо изданы довольно давно [1 Политическая психология. М.: ИНИОН, 1990; Шестопал Е.Б., Юрьев А.И. Введение в политическую психологию. СПб., 1992; Гозман Л.Я., Шестопал Е.Б. Политическая психология. Ростов-на-Дону, Феникс, 1996. (учебное пособие); Шестопал Е.Б. Психологический профиль российской политики 90-х. М.: Росспэн, 2000 (последняя книга вышла тиражом всего в 1000 экз. и в переработанном виде является основой данного учебника).]
, либо не являются учебниками [2 Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. М.: Наука, 1994;]
, либо лишь частично могут использоваться в учебном процессе, так как не соответствуют учебному плану [3 Политическая психология /Под общ. ред. Деркача А., Жукова В., Лаптева Л. — М.: Деловая книга, 2001 (учебное пособие); написано большим числом авторов и не дает целостного и систематического представления сданной дисциплине). Ольшанский Д.В. Введение в политическую психологию. М.: Деловая книга, 2001. Его же хрестоматия — лишь сборник авторских статей из разных мест, не носящих учебного характера.]
. Предлагаемое издание соответствует данному учебному плану, тем более что и у того и у другого — один автор.
Учебник предназначен для студентов, магистрантов, аспирантов, изучающих политические и психологические науки.
Специфика предмета политической психологии как междисциплинарной области предполагает предварительное знакомство читателей с общим курсом политической науки, а также наличие у них начальных знаний в области психологии личности и социальной психологии. Изучение курса предусматривает знакомство с ведущими теоретическими школами и подходами в политической психологии и освоение методов исследования и анализа, имеющих прикладной характер. Поэтому лекционный курс желательно дополнить практическими занятиями, на которых студенты попробовали бы свои силы в небольших исследовательских проектах, позволяющих использовать полученные теоретические знания для анализа текущих политических событий, деятельности политических лидеров или электорального поведения. Вопросы, помещенные в конце каждой главы, служат именно этой цели.
Учебник состоит из трех частей.
В первой части рассматриваются традиционные для любого курса темы: предмет, методология и история дисциплины.
Так как политическая психология возникла как междисциплинарная область на стыке политической науки и психологии, то знакомство с ней предполагает анализ состояния российской политической науки и определение места и задач политической психологии на фоне других разделов политологии. Читателю предлагается не просто экскурс в становление этой дисциплины в постсоветский период, свидетелем и участником которого была и автор книги, но и перечень важнейших проблемных областей, в решение которых вносит вклад в том числе современная политическая психология.
Знакомство с данной дисциплиной предполагает и знание ее истоков, заложенных в трудах зарубежных и отечественных ученых. Учебник содержит большое количество ссылок как на работы, ставшие уже классическими, так и на новейшие разработки зарубежных и российских авторов.
Знание предмета политической психологии немыслимо без анализа теоретических моделей, объясняющих психологические закономерности политических процессов. В современной науке эти модели соперничают между собой, но одновременно в них мирно сосуществуют идеи психоанализа и бихевиоризма, теории политических систем и теории политического участия, а также многие другие теории среднего уровня [4 Теории среднего уровня — это концепции, объясняющие закономерности, имеющие относительно частный характер в отличие от макротеорий, призванных дать трактовку развития общества в целом или эмпирических исследований, описывающих конкретные процессы и явления. Теориями среднего Уровня являются, например, теория лидерства, теория политической социализации, теория политического участия и т.п.]
.
Изучение предмета политической психологии начинается с психологического анализа политики — главного объекта этой дисциплины. В книге предлагаются различные подходы к пониманию психологических особенностей политики как процесса, как особого вида человеческой деятельности, как системы норм и целей; при этом особо выделяется задача изучения человека как главного политического фактора — и в роли лидера, и в роли рядового гражданина.
Методологии политико-психологических исследований в данном учебнике придается особое значение, так как фундаментом политической психологии являются эмпирические исследования, поэтому знакомство с методами получения, анализа и интерпретации данных, касающихся политического поведения и сознания человека, — важная часть данной науки. Такой подход особенно значим для современной политической науки, которая постепенно изживает схоластический характер, присущий ей на ранних этапах развития, и благодаря освоению современных методов исследования становится все более релевантной современной политической практике.
Вторая часть учебника посвящена политико-психологическим феноменам в массовом сознании.
Специальная, глубоко проработанная в современной политической психологии тема — национальная психология. Такие понятия, как национальные чувства, национальное самосознание, национальные предрассудки и стереотипы, имеют глубинные психологические основания. Этим феноменам посвящены классические и современные теории, на основании которых предлагается трактовка явлений национализма и ксенофобии.
В учебнике уделяется внимание и проблеме политической интеграции и дезинтеграции в России и изменениям, происходящим в национальном сознании наших граждан в последние десятилетия.
В учебнике по политической психологии невозможно обойти такой феномен, как психология авторитарности. Исторически сложилось так, что этот феномен получил освещение и в политической, и в психологической науках, каждая из которых внесла свой вклад в его понимание. В учебнике авторитаризм и демократия анализируются с точки зрения психологических измерений политических режимов. На основе данных исследований последних лет дается трактовка тех образов демократии, которые сложились в российском обществе. Проводится анализ понятия авторитарной личности и ее антиподов как моделей политического поведения, которые складываются под влиянием определенных типов политической культуры.
Психологическое измерение имеют не только отдельные политические явления, но и сами политические системы. Важной проблемой курса политической психологии является анализ проблемы разделения властей в их психологическом аспекте. Специальная глава учебника посвящена особенностям российской политической системы. Те конфликты, которые в последнее десятилетие неоднократно возникали между ветвями власти, имеют не только институциональные, но и психологические корни. Любая политическая система, чтобы функционировать, заинтересована в поддержке рядовых граждан. Такая поддержка, в свою очередь, определяется тем, как система воспринимается массовым политическим сознанием.
Тема массового электорального поведения является одной из наиболее обсуждаемых в последние годы. Накануне выборов всегда вызывает озабоченность вопрос явки избирателей, который в политической науке формулируется как проблема политического
участия граждан. Но для того, чтобы гражданин отправился на избирательный участок и проголосовал, у него должны сложиться мотивы для голосования. Изучению мотивации электорального выбора посвящены многочисленные эмпирические исследования — как зарубежные, так и отечественные.
Сейчас только ленивый не ругает политиков и политтехнологов за грязные приемы и методы проведения выборов. Но гораздо важнее понять закономерности, которые управляют психологией граждан. Анализ выборных технологий с точки зрения политической психологии поможет гражданам принять правильное решение, научиться противостоять давлению агрессивной политической рекламы.
С проблемой выборов тесно связана динамика общественного мнения и проблема измерения политических рейтингов.
Среди макрополитических феноменов наиболее теоретически проработанным является феномен политической культуры. В учебнике дается определение этого понятия, анализ структуры и функций политической культуры, типология политических культур и субкультур. Большое внимание в учебнике уделено российским политическим субкультурам, интерес к которым особенно повысился в связи с развитием региональных процессов. Сегодня уже трудно говорить о единой российской политической культуре; в каждом регионе развиваются, помимо общих, особенные региональные субкультурные тенденции, учет которых необходим для анализа и прогноза политического процесса в стране в целом.
В третьей части учебника рассмотрены проблемы личности в политике.
Вначале читателю предлагается исторический контекст проблемы, поскольку роль личности в политике в каждую историческую эпоху различна. Затем рассматривается проблема политической социализации — овладение личностью политическими навыками и идеями. Подробно представлены материалы исследований о стадиях, механизмах и результате политической социализации в разных политических условиях. Рассматриваются властные отношения в семье и государстве с точки зрения их влияния на возникновение у индивида политических взглядов и ценностей.
Понятие политического менталитета широко используется в современном политическом языке. Между тем политическим дискуссиям об особенностях, например, российского менталитета
нередко недостает серьезной теоретической основы. В политической психологии понятие менталитета чаще всего используется для анализа процесса становления политических взглядов как отдельной личности, так и различных групп и организаций.
В анализе политического менталитета широко используются такие понятия как «когнитивный стиль» и «операциональный код» — психологические концепты, которые описывают как содержание политических позиций и взглядов личности, так и механизмы их действия.
Индивидуальное и массовое политическое сознание имеют различную психологическую природу. Политические психологи накопили немалый эмпирический материал, выявляющий закономерности изменений политических предпочтений граждан. В учебнике приводятся результаты исследований динамики политических предпочтений, ценностей и установок современных российских граждан.
Специальная глава посвящена политическому поведению, в частности таким его элементам, как мотивы и потребности, установки и ценностные ориентации, стили межличностных отношений и политические роли. Каждый из этих элементов влияет на форму, которую приобретет политическая деятельность и поведение.
Политическая власть рассматривается в учебнике не только как собственно политическое, но и как психологическое явление. Разработки психологов дают ответы на многие фундаментальные вопросы о природе власти и подчинения, потребности во власти, властной мотивации.
Не менее важным, чем изучение психологии властителей, является изучение психологии тех, на кого власть распространяется. Отношение к власти рядовых граждан, такие феномены, как политическое доверие, симпатия, близость позиций и идентификация с властью, также относится к предмету рассмотрения политической психологии. В учебнике использованы результаты многолетних исследований восприятия власти, проведенных автором совместно с сотрудниками кафедры политической психологии МГУ им М.В. Ломоносова.
Образы власти вообще влияют и на образы конкретных российских политиков. Проблема этих образов или, как принято сегодня говорить, имиджей, нередко сводится лишь к внешним
проявлениям — одежде, манере держаться перед телекамерами. Между тем политическая психология накопила серьезный теоретический материал, касающийся психологических закономерностей восприятия политиков и методов изучения этих закономерностей.
Изучение политических лидеров — одна из важнейших тем политической психологии. Понятие политического лидерства базируется и на данных политической науки, и на разработках социальных психологов; при этом объектом исследования являются и личность лидера, и политический контекст, и процесс восприятия лидера его последователями. Для понимания феномена лидерства принципиально важным является то, что наряду с личностными особенностями и чертами, мотивами и потребностями лидера, его убеждениями и ценностями, объектом изучения становятся те ожидания в отношении лидера, которые существуют в массовом сознании и принимают форму идеального прототипа лидера. Этот идеальный прототип является и основой отбора лидеров, и механизмом коррекции их поведения, если лидер хочет остаться на вершине успеха.
В книге приводится обширная библиография на русском и английском языках, позволяющая читателю продолжить самостоятельное изучение политической психологии.
Автор выражает благодарность Е. Брицкому и М. Денисенко за помощь в подготовке § 4.2.
ЧАСТЬ 1

ПРЕДМЕТ, МЕТОДОЛОГИЯ И ИСТОРИЯ
ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПСИХОЛОГИИ

Глава 1. политическая психология и
другие науки

Начиная изучение политической психологии естественно задаться вопросом о ее дисциплинарной принадлежности, о том, какое место она занимает среди смежных научных дисциплин, что заимствует у них, чем их обогащает. Как уже отмечалось ранее, политическая психология складывалась как междисциплинарная область, получившая от материнских дисциплин многое из научного инструментария, теоретических установок и общенаучных подходов. Приобретя самостоятельность и институциональное оформление, она по-прежнему сохраняет с этими дисциплинами методологические и теоретические связи и решает ряд общих задач. Наиболее тесные связи прослеживаются между политической психологией и политологией, политической психологией и психологией. При этом ряд других дисциплин (социология, география, лингвистика, этнология и др.) с политической психологией тесно соприкасаются, в том числе в вопросах исследования политических аспектов их предметов. В данной главе более подробно проанализирована связь политической психологии с материнскими дисциплинами и бегло отмечен вклад других наук в развитие политико-психологического знания.

1.1. Место политической психологии среди политических наук

Исторический контекст

В последнее время профессиональное сообщество политологов стало все чаще обращаться к размышлениям о состоянии своей науки, уровне ее зрелости и вызовах, которые бросает ей реальная политика [5 Политическая наука. Новые направления / Под ред. Гудина Р. и КлингеманнаХ.-Д. М.: Вече, 1999; Проблемы преподавания политических наук. Круглый стол в Новосибирске // Полис, I997. № 6; Состояние отечественной политологии // Полис, I997. № 6; Горшков М. Лицо отечественной политологии// Независимая газета, 1998. № 3, приложение «НГ-сиенарии»; Стюарт-Хилл Э. Вызовы российской политологии // Полис, I997. № 6.]
; одним из наиболее серьезных из них стал распад СССР и трансформация политических систем в России и Восточной Европе. Политическая наука не смогла не только предсказать этих глобальных по своему масштабу политических явлений, но и выработать адекватные модели объяснения текущих политических процессов. Попытки использовать уже имеющиеся трактовки процессов становления и функционирования демократических систем наталкиваются на весьма серьезные трудности, что сделало весьма острой проблему соотношения универсальности и национальной специфики в развитии политической науки [6 Jean Leca. The Enduring Dialogue of Conflict and Order in a Changing World: Political Science at the Turn of the Century // Presidential Address to the XVII-th World Congress of IPSA. Seoul, 1997.]
.
Несмотря на то, что эта проблема, конечно касается любой страны, в современной России она приобрела особую остроту. Профессиональные политологи в России оказались в чрезвычайно сложной ситуации: чтобы дать адекватную трактовку начавшихся изменений реальной политики, — им пришлось на ходу перестраивать свои методологические и теоретические схемы. Наследство советского периода не было однозначным. С одной стороны, политология уже прошла немалый путь развития, проложенный патриархами отечественной политологии с начала 60-х гг. Тот факт, что в Советском Союзе в этот период уже была основана Советская Ассоциация политических наук (САПН), ставшая одной из первых крупных ассоциаций, участвовавшей в становлении мирового политологического сообщества в лице International Political Science Association (IPSA), свидетельствует о том, что накопление знаний в этой области началось достаточно давно. С другой стороны, даже само название дисциплины в перечне предметов, преподаваемых в высшей школе, — отсутствовало. Политология развивалась в рамках истории, теории государства и права, философии и «научного коммунизма». Серьезным толчком к утверждению политологии как самостоятельной науки стал Всемирный конгресс IPSA, проведенный в Москве в 1979 г. Этим событием отечественные политологи во многом обязаны Г.Х. Шахназарову, бывшему в тот момент Президентом Советской ассоциации политических наук (САПН) и вице-президентом IPSA и добившемуся проведения Конгресса в Москве на высшем политическом уровне.
Многие трудности развития политологии в СССР, а затем и в России имеют свою национальную специфику, неприсущую другим национальным школам. Главным препятствием, безусловно, было догматизированное марксистское учение, которое препятствовало выходу политической науки за рамки «единственно верного учения» столетней давности. Но были и другие барьеры. Так, в советский период не только политология, но и социология, и другие науки с трудом преодолевали сопротивление со стороны более старых дисциплин (прежде всего философии, права, истории), которые не позволяли в полную силу организовать исследования реальных процессов на эмпирическом материале.
Невозможность проводить исследование политических процессов и институтов в собственной стране вынудила советских исследователей обратиться к изучению зарубежного опыта. Уже в 60-е гг. были созданы крупные исследовательские центры в рамках Академии наук и кафедры в университетах, задачей которых стало исследование международных, региональных и национальных моделей политического и социального развития. Большую роль в становлении политической науки сыграли Институт США и Канады, Институт Латинской Америки, Институт востоковедения, Институт Африки, Институт Международного рабочего движения, ИМЭМО, Институт общественных наук и др. [7 Archie Brown. Political Science in the USSR // International Political Science Review. 1986. Vol 7. № 4. October. P. 449.]
В 60 — 90-е гг. были изданы сотни серьезных монографий, десятки тысяч журнальных статей, заложивших фундамент российской политической науки. В эти годы сформировался корпус исследователей и преподавателей, многие из которых активно работают в политической науке и по сей день.
Серьезный вклад в развитие российской политологии внесли и те исследователи, которые изучали (в пределах возможного) отечественные политические реалии в рамках философии, социологии права, психологии, географии, экономики и других гуманитарных наук, избегая называть себя при этом политологами. Политическая наука, получившая формальное признание после проведения Всемирного конгресса IPSA в Москве в 1979 г., была, однако, лишена официального статуса вплоть до 1989 г., когда были созданы первые ученые советы, принимавшие к защите диссертации на соискание ученой степени кандидата и доктора политических наук [8 См. недавно вышедший справочник персоналий политологов вообще и докторов политических наук в частности «От политической мысли к политической науке» под ред. Пляйса Я.А. М.: Изд-во МГУП, 1999.]
.
Распад СССР и трансформация политической системы в новой России привели к резко возросшему спросу на политологические исследования. Политическая наука вошла в число обязательных предметов, изучаемых в высшей школе. Возникла острая проблема переобучения старых преподавательских кадров, воспитанных в духе марксизма-ленинизма, и оснащения их современным научным и педагогическим инструментарием. Сразу заметим, что до сих пор эта задача полностью не решена. Преподавательский корпус в высших учебных заведениях составляют весьма немолодые (средний возраст около 60 лет) люди. Младшее поколение неохотно идет на эту работу в силу ее низкого статуса и мизерной оплаты труда.
Не менее сложные проблемы решают политологи, работающие в исследовательских институтах Академии наук. Недостаточное финансирование этих институтов явилось причиной того, что практически все они находятся на грани выживания. Необходимость совмещать два-три места работы, просто для того, чтобы выжить, накладывает отпечаток на качество исследований. Сегодня практически ни одно исследовательское учреждение не способно проводить крупномасштабные, и тем более дорогостоящие, исследования. Очень мала государственная поддержка издания научной литературы.
Одновременно в конце 80-х — начале 90-х гг. политология переживает невероятный бум и становится самой модной из гуманитарных профессий. Это связано и с переосмыслением собственной политической истории, которую к настоящему моменту переписали и будут переписывать еще не один раз, и с бурным развитием эмпирической политической науки, прежде всего исследованиями электорального поведения и политических элит, и с освоением политической публицистики — сейчас каждый второй журналист, подписывая свои статьи, гордо добавляет к фамилии титул политолога. Приход в политическую науку большого числа неофитов, не получивших серьезного образования и подменяющих глубокие исследования банальными рассуждениями и фантастическими прогнозами, привели к быстрой дискредитации политологии в глазах общества. Среди политологов имеет хождение и такая точка зрения, что это неизбежные болезни роста и, переболев ими, политическая наука обретет достойное место среди других наук.
Анализируя состояние политической науки в посткоммунистической России, можно выделить два важнейших аспекта: состояние политологии как научной и учебной дисциплины и состояние профессионального сообщества — как в его институциональном, так и в чисто человеческом измерении.

Что и как изучают российские политологи?

Предмет исследования. Начнем с того, что вопрос о предмете политической науки находится в центре внимания исследователей и преподавателей политологии. Дискуссии на эту тему очень активно ведутся в российской политологии. Так, один из известных политологов, главный редактор журнала «Полис» в тот период И. Пантин [9 Пантин И.К. Формирование политической науки в России и журнал «Полис». Космополис. Альманах. М., 1997. — С. 11.]
выделяет четыре области политологического знания, наиболее активно осваивавшихся в последние годы, в частности в публикациях этого ведущего академического издания: 1) исследования демократии и переходного периода, 2) динамика политических установок в современной России, 3) компаративные исследования и 4) философия политики.
Действительно, в первые постсоветские годы в отечественной политологии резко возрос интерес к западным работам. В эти годы шло освоение западных моделей политического процесса, отражающих опыт развитых либеральных демократий. Перевод и публикация работ С. Хантингтона, С. Липсета, Р. Инглхарта, Ф. Шмиттера, X. Линца и других исследователей и их осмысление с точки
зрения соответствия российским процессам стали центром многих дискуссий. При этом вопрос о возможности и желательности переноса на российскую почву практики западных демократий и тех теоретических моделей, которые этот процесс описывают, во многом стал водоразделом между разными школами в российской политологии, в том числе и в оценке уровня развития отечественной политической науки.
При этом политологи как бы делятся на два лагеря. Одни из них — назовем их условно «западниками», исходят из безнадежного отставания российской политологии от современных зарубежных, прежде всего европейских и американских, разработок, как в силу традиционной неразвитости этой науки в России, так и (особенно) в силу торможения ее марксистским догматизмом. Сторонники «западнического» подхода полагают, что российская политология должна как можно скорее преодолеть это отставание, применяя западный опыт анализа, западные методологии исследований и конкретные теоретические модели к российской политической жизни.
Другая группа политологов — так же условно назовем их «почвенниками», исходит из принципиальной неприложимости западных политологических концепций и теоретических схем к России, которую, как известно, «аршином общим не измерить». Эта тенденция находит отражение не только в пренебрежении к западному опыту развития политической науки (впрочем, и к восточному тоже), но и в отказе от эмпирического исследования текущего политического процесса, в замене его философско-историческими схемами, оперирующими многовековыми цивилизационными циклами.
В действительности эти два подхода не так уж полярны, как может показаться. В своих крайних проявлениях они выражают характерную для нашего сообщества прежнюю «невротическую» установку, за которой скрывается неуверенность при сравнении себя с другими. В данном случае эти комплексы мешают осознать, что на Деле речь идет о соотношении универсальности и самобытности гуманитарного знания вообще и политического — в частности.
Вопреки давней традиции доминирования философско-теоретического типа исследований над эмпирическим в российском обществоведении в современной политологии все более выраженным становится стремление изучать массовые политические настроения, политические ценности и электоральные ожидания. Мобилизация населения в начале 90-х гг., проведение выборов на всех уровнях власти (национальном, региональном и местном) привели к росту работ в области политической социологии и психологии, созданных чаще не в рамках академических институтов и университетов, а в получивших развитие частных исследовательских центрах, занимающихся политическим консультированием, и различных центрах принятия решений.
Сегодня в российской политической науке ощущается большой (и пока неудовлетворенный) спрос на разработку policy problems, которые в соответствии с отечественной терминологией относятся к разряду прикладных областей политической науки [Амелин В.Н., Дегтярев А.А. Опыт развития прикладной политологии в России// Полис, 1998. № 3. С. 157-179.
10 ]. Это объясняется запросами различных государственных и партийных центров принятия решений, и (особенно) разработкой избирательных технологий, эффективных в условиях российской политической практики, что обусловило развитие и таких прикладных субдисциплин, как политическое консультирование и политические коммуникации. Хотя имеются примеры привлечения зарубежных консультантов для проведения выборов [11 Farrell D.M. Political Consultancy Overseas: The Internalization of Campaign
Consultancy // PS: Political Science & Politics, 1998. June. Vol XXXI, November 2. P. 171-179.]
, большая часть технологий была разработана на основе российского опыта, нередко методом проб и ошибок, а не путем применения заимствованных моделей.
Понимание предмета политической науки российскими и западными политологами (при всем разнообразии подходов) характеризуется некоторыми существенными различиями. Например, авторы книги «Новые направления политической науки» [12 R. Goodin, H.-D. Klingemann. New Handbook of Political Science, Oxford, Oxford University Press, 1996. Гудин Р., Клингеманн Х.-Д. Политическая наука. Новые направления. М.: Россмэн, 1999.]
наиболее важными для политологии проблемами считают следующие:
институционализм (как старый, так и новый);
поведенческая революция;
сравнительная политология;
международные отношения;
политическое управление;
политическая экономия;
методология исследований.
Конечно, список крупных политологических проблем значительно шире и меняется в зависимости от видения того или иного автора. Но бросается в глаза то, что эти темы укрупнены, предлагаются не только для исследования, но и для преподавания как квинтэссенция политологической премудрости.
Мне довелось опрашивать участников общероссийской конференции по преподаванию политологии. Наши респонденты — преподаватели политологии из самых разных вузов России — предложили значительно более детальный список проблем, входящих в предмет их научного интереса [13 Shestopal Helen. Teaching Politics in Russian Universities // Participation, 1997. Vol21.N9l.Spring.Pp.4-8.]
:
история политических учений;
история международных отношений;
методология;
психология политики;
социология политики;
сравнительная политология;
теория политики;
философия политики.
Как видим, проблематика, интересующая российских политологов, больше привязана к субдисциплинарным рамкам и более стандартизирована, особенно в учебных курсах. Название ряда разделов совпадает с их зарубежными аналогами, но их содержание весьма различно.
Степень разработанности многих научных проблем, в том числе и перечисленных, в российской и западной политологии, трудно сравнивать в качественном отношении, хотя во многих направлениях российская политология развивается вполне успешно. Но сравнение количественное (по числу издаваемых монографий, специализированных журналов) явно не в пользу российских ученых, а следовательно, и проработка тех или иных проблем, степень «взрыхленности» почвы, на которой произрастают плоды науки, — просто несопоставимы. Многие западные труды поражают именно детальностью анализа и объемом эмпирических подробностей в теоретической ткани политической науки. Российские политологи традиционно предпочитают обозревать политические процессы с высоты птичьего полета, откуда, понятно, многие Детали просто не видны.
Говоря о предмете исследования политической науки, следует отметить еще одну особенность современной российской политологии: она очень резко «отвернулась» от внешнего мира. Среди многих разделов политологии прежних лет исследования международных отношений, регионалистика отличались хорошим уровнем. Специалисты, работавшие в этих субдисциплинах, были нередко признаны не только в России, но и за рубежом. Сейчас, хотя многие из этих специалистов и даже целые институты продолжают свою работу, их деятельность пользуется намного меньшим вниманием, а сами они, за редкими исключениями, не востребованы. Эти процессы имеют негативные последствия не только для данной политологической субдисциплины, но и для политической науки в целом. Российское видение внутриполитических процессов приобретает искаженную оптику, страдает провинционализмом.
Методология. Начиная с 50-х гг. политология в мире стала по преимуществу эмпирической наукой. В России также наметился определенный прогресс в этом направлении, но и по сей день для многих политическая наука — это скорее искусство. Политологов, владеющих методами сбора и обработки эмпирических данных, у нас все еще немного, хотя в необходимости развития политической социологии, психологии, географии, похоже, сегодня уже мало кто сомневается [14 Амелин В.Н., Дегтярев А.А. Социология политики в России: становление и современное состояние // Мир России; Социология. Этнология. Культурология. М., 1997. № 1.]
. Несмотря на значительные успехи, отечественная политология пока не часто прибегает к сравнительному методу.
Говоря о методологии, понимаемой как общая теория, следует признать, что такой общей методологии нет ни на Западе, ни в России. Но если западные исследователи, особенно позитивистски ориентированные, осознанно используют эклектические идеи, то эклектизм отечественной методологической базы можно назвать, скорее, неосознанным. После того как марксизм перестал быть доминирующей теорией, выявить реальные методологические основания того или иного исследования бывает чрезвычайно непросто. Рефлексия в отношении методологии встречается редко, а те или иные взгляды проводятся с некой стыдливостью.
Отсутствие методологической рефлексии и саморефлексии в среде отечественных политологов вообще достаточно распространенное явление. Это, пожалуй, одна из наиболее заметных характеристик нашего научного сообщества.
Похоже, мы не только не используем мировой опыт развития политической науки, но и забываем свой собственный опыт накопления профессионализма в области политических наук, предполагавший, что политолог должен писать статьи и книги, участвовать в конференциях, повышать свой уровень на стажировках — в том числе и за рубежом. Сейчас конференции немногочисленны, и связь центра и регионов чуть теплится, причем регионы винят в этом Москву. Журналов для профессиональной коммуникации чрезвычайно мало, да и авторы пишут в них «из любви к искусству», так как их научное творчество никак не поощряется ни журналами, ни университетами. Международные обмены стали более свободными, но не слишком многочисленными по причинам финансовой несостоятельности и недостаточной языковой подготовки наших политологов (по данным Минвуза, только 5% преподавателей политологии свободно владеют иностранными языками). Так что с интеграцией в мировое политологическое сообщество пока придется подождать. Примерно так же обстоит дело с владением компьютером. Причины все те же: страшная бедность и отсутствие воображения.
Другая группа факторов, мешающих развитию политической науки, относится к сфере самой науки: ее молодость явилась причиной того, что в политологии не сложились пока серьезные профессиональные стандарты качества — прежде всего применительно к подготовке студентов и аспирантов, а также к уровню кандидатских и докторских диссертаций. Новые руководители российского государства, которые решают вопросы финансирования науки и высшей школы, мало продвинулись в понимании того, что политология — это сложная профессиональная деятельность, которой должны заниматься специально обученные люди.
Не удивительно, что в этих условиях наше сообщество плохо себя осознает. Многие из тех, кто профессионально занимается политологией (преподаватели, аналитики, исследователи, эксперты-практики, политические журналисты), не идентифицируют себя со своим профессиональным сообществом. Для того чтобы политология развивалась как профессия, очевидно, надо продумать формы поддержки друг друга и той среды, в которой они могут состояться как специалисты, передав впоследствии эстафету следующему поколению.
Но эту довольно мрачную картину развития политологического сообщества в России следует дополнить некоторыми обнадеживающими приметами времени. Среди факторов, которые способствуют не только выживанию, но и быстрому продвижению политологии, следует назвать наличие определенной институциональной базы, традиции, наличие в России довольно большого количества высококвалифицированных и образованных политологов. Хотя среди ученых старшего поколения, особенно преподавателей политологии, еще немало людей с догматическим менталитетом, не следует преувеличивать их роль в сообществе. Молодое поколение политологов, получившее образование в новых условиях, знакомое с достижениями мировой науки, быстро овладевающее современными методами исследования и преподавания, является залогом лучшего будущего нашей науки.
Сейчас создано новое поколение учебников, проведено немало серьезных исследований, проводятся летние и зимние школы для подготовки молодых профессионалов, налаживаются новые формы финансирования исследований через государственные и частные фонды — это позволяет сказать, что политология начинает подыматься на ноги, а сообщество политологов восстанавливается как нормальный социальный организм, предусматривающий обмен идеями, дискуссии, строгие стандарты научного труда.
Этот краткий обзор дает представление о том, на каком фоне и в рамках каких условий развивается одна из политологических субдисциплин — политическая психология.

Политическая психология — раздел политологии

Политическая психология почти сразу была признана перспективной областью исследования в мировой политической науке. Да и в отечественной литературе, несмотря на идеологические табу, первые разработки появились еще в годы хрущевской «оттепели» (вторая половина 50-х гг.), хотя ее официальное признание как
составной части политической науки состоялось лишь в 90-е гг. — годы перестройки.
Политическая наука проявила всемерную заинтересованность прежде всего в разработке таких проблем, которые связаны с субъективной стороной политического процесса и имеют прямое отношение к области политической психологии: ценности политических культур, настроения и ожидания избирателей, психологические особенности политического лидерства и элит, особенности национального характера разных народов и этнических групп, причины возникновения и разрешения политических конфликтов, формирование имиджа политических деятелей и др.
1.2. Политическая психология
и другие смежные дисциплины

В отличие от политологии в психологической науке отношение к политической психологии складывалось несколько иначе. На одном круглом столе, проходившем в середине 90-х гг. и посвященном проблемам политической психологии, ведущие российские психологи сравнили эту науку с ребенком. Возможно, такая ассоциация возникла благодаря месту действия (круглый стол проходил в Российской Академии образования) или действительно юному возрасту самой науки. Но любопытно, что одни ученые называли этого «ребенка» законнорожденным, но трудным, другие — поздним и переношенным, третьи утверждали, что и на свет-то этот «ребенок» появился лишь в результате кесарева сечения да еще от неизвестного отца. [15 Человек, политика, психология (Материалы круглого стола) // Вопросы философии, 1995. № 4. С. 3—23.]

Такой насмешливо-покровительственный тон представителей психологии — второй материнской науки политической психологии — в отношении области, о появлении которой они узнали не столь давно, понятен: слишком много ожиданий, которые могут и не оправдаться. Добавим, что и социальная психология, и социология, и политология, уже испытав на себе эйфорию больших надежд, которые возлагало на них общество, заняли более скромную, чем ожидалось, нишу среди своих собратьев по цеху.
Тот факт, что один из «родителей» не заметил появления своего «отпрыска», не вызывает удивления. Психологи и социологи в нашей стране не очень-то интересовались в советские времена политикой как объектом изучения; точно так же отечественные историки не слышали до последнего времени о таком разделе политической психологии, как психоистория [16 Шестопал Е. Психоаналитическое движение в исторической науке // История СССР, 1991.№ 5.]
. Причиной такого дистанцирования от политики в нашей стране была... сама политика, а точнее, страх перед официальной политической машиной, вполне понятный в недавнем историческом контексте.
При этом в недрах психологической науки зрел интерес к политико-психологической проблематике.
Психологи, особенно социальные, не могли не заметить, что процесс социализации в современном обществе происходит под серьезным влиянием политических факторов. Это относится и к социальному взрослению в целом, и особенно к его политической разновидности — процессу политической социализации [17 Щегорцов В. Политическая социализация и политическая культура личности. Ежегодник САПН 1983. М.: Наука, 1984. С. 25—37.]
.
Исследователи структуры сознания (В.Ф. Петренко, О.В. Митина) обратили внимание на особенности семантического пространства политического сознания [18 Петренко В.Ф., Митина О.В. Психосемантический анализ динамики общественного сознания. М.: Изд-во МГУ, 1997.]
.
Наиболее близкими к политической психологии оказались проблемы массового поведения и сознания. Так, знаковыми работами отечественных политических психологов — выходцев из психологической науки стали исследования, посвященные массовым политическим настроениям и чувствам (работы Д.В. Ольшанского), групповым и социотальным феноменам политического поведения (работы Г.Г. Дилигенского), психологии разрешения конфликтов и ведения переговоров (работы М.М. Лебедевой). Наряду с массовидными формами политического сознания внимание психологов, естественно, привлекли и индивидуальные политико-псхологические феномены. Так, появились работы в области психологии политического лидерства (работы Е.В. Егоровой-Гантман). Психоанализ, который приобрел чрезвычайную популярность в России 90-х гг. был представлен не только переводными публикациями вроде классического труда 3. Фрейда и У. Буллита о Вудро Вильсоне [19 Фрейд 3. и Буллит У. Томас Вудро Вильсон. 28-й президент США. Психологическое исследование. М., 1992.]
, или работой Т. Адорно [20 Адорно Теодор. Исследование авторитарной личности. М.: Академия исследований культуры, 2001.]
об авторитарной личности, но и отечественными исследованиями личностей политиков — от В. Ленина и, И. Сталина до Путина и Жириновского [21 Белкин А. И. Судьба и власть, или В ожидании Моисея. М.: Гуманитарий, 1996; Белкин А. Вожди или призраки. М.: Олимп, 2001.]
. Эти ученые привнесли в политическую психологию тонкий психологический инструментарий и внимание к человеческому компоненту сложных политических феноменов.
Следует особо отметить трудности, с которыми столкнулись профессиональные психологи, соприкоснувшиеся с политической реальностью в постсоветский период. Эти трудности, связанные прежде всего с прикладными проблемами, рассмотрены Л.Я. Гозманом [22 Гозман Л.Я., Шестопал Е.Б. Политическая психология. Ростов-на-Дону:
Феникс, 1996. Заключение.]
: характер работы психолога в политике, отличающийся от консультативной работы с обычными гражданами; невозможность использования им привычных психотерапевтических приемов, стандартных диагностических методов; трудности установления доверительных отношений с клиентом-политиком и его командой и др. Добавим к этому перечню и урон, нанесенный профессиональной политической психологии малограмотными «имиджмейкерами», и политтехнологами, которые «приватизировали» эту сферу деятельности и придали ей манипуляторский характер.
Не меньше сложностей возникает и у политических психологов, ориентированных на исследовательскую, а не консультативную практику. Методики, разработанные для анализа неполитических форм поведения, не всегда подходят для изучения политической деятельности.
Можно сформулировать вопрос так: что, как и насколько точно мы измеряем? Здесь есть немало вопросов, которые заслуживают профессионального обсуждения.
1. Итак, прежде всего, что же мы измеряем, когда просим респондентов назвать «характеристики, присущие политику X»? О чем мы спрашиваем, задавая такой вопрос? Не говоря о вопросах типа:
«Если бы выборы были завтра, за кого бы вы проголосовали и почему?» Какой ответ мы рассчитываем получить, какие теоретические гипотезы определяют выбор данной методики?
Первая проблема в том, чтобы определить, что является объектом исследования — личностные характеристики политических деятелей или массовые установки граждан на этих политиков. В первом случае оценки граждан — это пусть и отраженные, но вполне реальные характеристики политиков, причем особенно ценные тем, что они получены на дистанции, без непосредственного контакта с политическим деятелем. [23 Дистантным методам исследования политических лидеров, их личностных характеристик, операционального кода, мотивации и других параметров был посвящен круглый стол, опубликованный в журнале Political Psychology, 2000. Vol. 21. № 3. September.]
Здесь можно спорить о том, насколько это отражение верно, какие поправки следует внести, но в этом случае мы должны строить исследовательскую стратегию исходя из признания того, что нас интересуют реальные, а не виртуальные В. Путин, А. Чубайс, А. Березовский, М. Касьянов и т.д.
Во втором случае объектом исследования являются не политики, а их образы в сознании граждан, и интересуют нас именно граждане, а не политики. Образы политиков, их качества, оцениваемые респондентами, дают нам материал, в первую очередь характеризующий самих отвечающих, их систему ценностей. Здесь вопрос о том, насколько точно ответы респондентов соответствуют реальной личности политика, можно вынести за скобки — здесь любой ответ ценен сам по себе, так как характеризует скорее желаемый образ политика, идеальный прототип, порожденный чаще неудовлетворенными потребностями граждан, чем реальной личностью политика. Имя же того или иного политика, который выбран для оценки, — это не более чем стимул, активизирующий воображение респондента, своего рода тестовый материал.
Еще одна проблема возникает при получении сравнительных данных не по одному, а по нескольким политикам. В этом случае исследователь должен найти основание для сравнения, для создания типологии. Когда мы смотрим на рейтинги, возникает тот же самый вопрос: являются ли они на самом деле агрегированными, усредненными оценками политиков.
Второй вопрос касается интерпретации полученных результатов. Что они означают? Например, если объектом исследования являются сами политики, то политиков требуется «разложить по полочкам»: вот эти политики, скажем, хорошие, а эти не очень; у этих есть шансы, а у этих нет. Но когда мы это делаем, получается, что один политик у нас умный, другой — честный, третий — сильный, четвертый — хозяйственный, пятый — хорош собой. Возникает вопрос, как эти характеристики соотнести между собой, каков вес каждой характеристики в процессе их восприятия, какова структура личности каждого из этих политиков? Как, на основании чего избиратель выбирает, что для него важнее: хозяйственность, компетентность или мужество и честность? Или в отличие от политических психологов и социологов граждане легко составляют «фоторобот» своих избранников: нос одного приставляют к ушам другого и игнорируют недостатки, которые сами же и отметили?
Как только мы начинаем обрабатывать большие массивы количественной информации, тут же возникает и вопрос о «норме» — как индивидуальной для данного политика, так и о средних значениях «температуры по палате». Если в странах с более стабильными политическими системами понятно, что положительные или отрицательные сдвиги, как правило, связаны с действиями самого политика, то в российских условиях они могут быть вызваны как причинами, связанным с действием лично политика (президент вовремя не вернулся из отпуска), так и ситуативными факторами (взрыв на подлодке, обостривший восприятие граждан). Неясно и то, как краткосрочные факторы, влияющие на оценку мэра Москвы Ю. Лужкова или президента России В. Путина (скажем, пожар на Останкинской телебашне), соотносятся с долгосрочными факторами, например с архетипами нашей политической культуры.
Иными словами, если мы оцениваем, скажем, генерала А. Лебедя и выявляем, что респонденты отметили его мужественность, честность, внешнюю импозантность и роскошный бас, то это приближает его к некоему традиционному представлению русских об идеальном политике, а значит, это оценивается обществом со знаком «плюс». Но тогда непонятно, почему эти его качества вызывали в 1996 г. более теплые чувства, чем в 2000 г., вроде бы тембр голоса генерала за это время не изменился, а суммарные оценки этого политика снизились.
В литературе не удается найти ответ и на вопрос о том, какова совокупность и композиция личностных характеристик эффективного политика в отличие от его менее удачливого собрата. Речь идет о некоем джентльменском наборе качеств, без которого политику заказан «вход на Олимп». Например, в статье С.Г. Климовой и Т.В. Якушевой [24 Климова С.Г., Якушева Т.В. Образы политиков в представлении россиян // Полис, 2000. № 6. С. 66—82.]
говорится о том, что сейчас честность и нравственность политиков не так уж востребованы, как принято думать. Значит, вроде бы в архетипе нашего сознания есть предписание, чтобы настоящий лидер был честным, но почему-то в данный момент это уже не обязательно.
Приведу пример: 15% опрошенных нами москвичей хотят видеть политиков нравственными. Мы не знаем, это много или мало, если не сравним эти данные с данными другого периода, другого региона или данные одного политика с данными другого политика. Сотрудники Фонда общественного мнения (ФОМ) измеряли качества 30 российских политиков в течение полугода. Но они не задавали вопроса о том, какова динамика? Не менее важен вопрос о том, есть ли набор требований к разным политическим ролям, каким должен быть губернатор, президент, депутат, мэр, министр. В психологических тестах, если мы измеряем интеллект, то мы знаем, каким должно быть значение коэффициента интеллекта, чтобы человека можно считать дебилом или, напротив, считать гением. А какими должны быть показатели восприятия политика — как компетентного, честного или внешне привлекательного? Отличаются ли по этим нормативам президент, губернатор, мэр и т.д.? Этот вопрос возникает именно потому, что политические психологи или социологи в отличие от психологов пока оценивают свой объект «на глазок».
При интерпретации полученных данных, касающихся образов политиков в массовом сознании, возникает не менее сложная проблема интерпретации, касающаяся природы тех сдвигов, которые наблюдаются в оценках политиков. Проводя такого рода измерения в течение нескольких лет, мы фиксировали отклонения в количественных значениях тех или иных оценок личности практически у всех ведущих политических деятелей. Социологические опросы, проводимые ФОМом, Всесоюзным центром изучения общественного мнения (ВЦИОМ) и другими службами, также выявляют перепады оценок одного и того же качества у политика в динамике. Совершенно неясно, как эти сдвиги оценивать. Ведь в редких случаях политики сами давали для этого повод. Не было и видимых изменений политического ландшафта, которые могли бы объяснить тот факт что осенью 2000 г. внимание к Б. Березовскому превысило внимание к А. Гусинскому. Пожалуй, исключением был лишь кризис августа 1998 г., который позволил зафиксировать зависимость сдвигов в оценках политиков от реального события.
Таким образом, можно сказать, что и проблема измерения, и проблема интерпретации в исследованиях в области политической психологии еще весьма далеки от своего решения. И в этом отношении более зрелые психологические науки служат для политической психологии своего рода эталоном, на который политической психологии предстоит равняться.
Что касается других смежных дисциплин — политической социологии, политической географии, психолингвистики, то они также являются опорой для политической психологии, которая использует и методологию их исследований, и открытые ими закономерности в сходных объектах изучения.
Так, в последние годы издано много работ политических географов, анализирующих пространственные измерения образов политических процессов [25 См. работы В.А. Колосова, Р.Ф. Туровского, Д.Н. Замятина, Н.Ю. Замятиной и др. авторов, работающих в сфере когнитивной географии, например: Геополитическое положение России: представления и реальность. М.: Арт-курьер, 2000.]
. В действительности пространственное, временное и цветовое измерения являются фундаментальными характеристиками любых образов человеческого сознания. В полной мере это относится и к образам политики, власти, лидеров [26 См. материалы секции политической психологии на II Всероссийском конгрессе политологов, Москва, 2000// Полис, 2000. № 4; Шестопал Е. Психологический портрет российской политики 1990-х. М.: РОССПЭН, 2000.]
.
Психолингвистика, раскрывающая связь личностных особенностей говорящего (пишущего) и собственно текста, предоставляет политическим психологам возможность применять различные психосемантические методы для психологического анализа политических текстов. Так, анализ текстов политиков позволяет выявить не только осознаваемые автором интенции, но и бессознательные мотивы, потребности, взгляды. При этом объектом анализа становятся психологические закономерности функционирования политического дискурса как отдельного политика, так и больших групп граждан [27 Шестопал Е., Новикова-Грунд М. Восприятие образов 12 ведущих политиков России (психологический и лингвистический анализ) // Полис, 1996. № 5. С. 168—191., Новикова-Грунд М.В. «Свои» и «чужие»: маркеры референтной группы в политическом дискурсе // Полис, 2000. № 4.]
.
Граница между политической психологией и политической социологией в настоящее время становится все более размытой, так как в отличие от прежних десятилетий, когда в политической социологии доминировала тенденция опоры на «жесткие» количественные методы, в настоящее время все большей популярностью пользуются «мягкие» методы фокус-групп, фокусированных интервью, которые были разработаны и чаще применяются в психологических исследованиях. Таким образом, и по проблематике (объекту) — изучение массовых представлений, установок и ценностей в политике — и по методам — интервью, фокус-группы — политическая социология и политическая психология пересекаются. Различием прежде всего является ориентация политической психологии на психологические составляющие политических образов, их связь с личностными конструктами, хотя и массовые формы ее тоже интересуют.
Вопросы для обсуждения

1. Какое место занимает политическая психология среди других политических наук?
2. Каковы связи политической психологии с психологией, политической социологией, географией, психолингвистикой?
3. В решении каких проблем реальной политики может пригодиться знание закономерностей политической психологии?
Литература
1. Человек, политика, психология (Материалы круглого стола) // Вопросы философии, 1995, № 4. С. 3—23.
2. Гозман Л., Шестопал Е. Политическая психология. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.
3. Геополитическое положение России: представления и реальность. М.: Арт-курьер, 2000.
4. Юрьев А.И. Введение в политическую психологию. Л., 1992.
5. Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. М.: Наука, 1994.
Глава 2. история становления и современное
состояние политической психологии

2.1. Истоки и перспективы политической психологии

Становление западной политической психологии
История политической психологии пока довольно короткая. Но очевидно, что предыстория этой науки богата выдающимися именами политических мыслителей. Наиболее значительные идеи Аристотеля, Сенеки, Н. Макиавелли, Ж.Ж. Руссо, Т. Гоббса, А. Смита, Г. Гегеля и множества других великих об отношении личности и власти, свойствах человека в политике, воспитании хорошего гражданина, о том, каким надлежит быть правителю, легли в основание новой дисциплины.
Однако все эти мыслители работали в иных теоретических рамках, которые не нуждались в специальном психологическом подходе к политике. Впрочем, психологии как науки в современном смысле слова тоже не было во времена Ж.Ж. Руссо или Т. Гоббса. Только во второй половине XIX в. стали появляться концепции, которые можно было бы назвать непосредственными предшественниками современных политико-психологических работ.
Историки и философы, социологи и политологи обратили внимание на то, что в самой политике появилось совершенно новое явление: помимо вождей, королей, президентов и прочих представителей политической элиты заметное место в политике стали играть массы. Одним из первых уделил внимание этой теме французский исследователь Г. Лебон, автор книг «Психология народов и масс», «Психология толпы» и «Психология социализма». В этот же период были изданы «Преступная толпа» итальянца С. Сигеле, «Социальная логика» француза Г. Тарда и ряд других работ, в том числе и «Герои и толпа» русского социолога Н.К. Михайловского [28 Лебон Г. Психология народов и масс. СПб.: Maker, 1995; Сигеле С. Преступная толпа. СПб., 1986; Михайловский Н.К. Герои и толпа. СПб.: Алетея, 1998.]
.
Появление на политической авансцене массы как нового субъекта было связано с развитием промышленности, ростом городов и сопровождалось серьезными социальными и политическими потрясениями, революциями, забастовками. Резко негативная оценка первых проявлений массовой политической активности может свидетельствовать о том, как напуганы были современники этих событий. И Г. Лебон и Н. Михайловский увидели в массе угрозу индивидуальности, силу, нивелирующую личность. Выделив несколько видов массы, они в первую очередь исследовали толпу как наиболее спонтанное проявление неорганизованной активности. Выявленные ими психологические характеристики толпы: агрессивность, истеричность, безответственность, анархичность, — вполне справедливы и сегодня.
Однако если в работах конца XIX — начала XX вв. была отмечена лишь негативная сторона массового поведения, его опасные последствия, то в дальнейшем исследователи, напротив, уделяли внимание позитивным аспектам массовых форм политического участия в развитии демократии. Так, современная политическая психология много внимания уделяет массовым движениям (от движения за права женщин до экологических движений).
Другой темой, вызывавшей интерес у ранних политических психологов, была психология народов и рас, национальный характер. Опираясь на идеи антропологической школы Ф. Боаса и Б. Малиновского, психологи пытались соединить знания о личности с анализом более широких социальных и культурных феноменов, в частности политики. При этом сама культура трактовалась как «спроецированная крупным планом на экран психология индивида, имеющая гигантское измерение и длительно существующая» [29 Benedict R. Configurations of Culture in North America // American Anthopologist, 1934. Vol. 34. P. 24.]
. Таким экраном, на который отбрасывается слепок с психологии индивида, является, прежде всего, национальный характер (см. гл. 7).
Еще одним источником формирования современной западной политической психологии стали идеи психоанализа. Г. Лассвелл справедливо утверждает в своей знаменитой книге «Психопатология и политика», что «политология без биографии подобна таксидермии — науке о набивании чучел» [30 Lasswele. Н. Psychopathology and Politics. N. Y. W.W. Norton, 1948.]
. Действительно, описание политического процесса без его творцов — скучно, да и неверно. Жанр политического портрета использовали самые разные авторы, например, в начале XX в. в России большой популярностью пользовалась книга психиатра П.И. Ковалевского «Психиатрические эскизы из истории» [31 Ковалевский П.И. Психиатрические эскизы из истории//Диалог, 1991 — 1993.]
, где представлена галерея портретов политических деятелей — от царя Давида до Петра I, от Суворова до пророка Мохаммеда, от Жанны д' Арк до Наполеона.
Однако именно психоаналитическое движение придало политическому портрету широкую известность. Мы уже упоминали об одном из первых исследований, принадлежащем 3. Фрейду и У. Буллиту, объектом которого был Вудро Вильсон. Большой вклад в создание таких портретов внес последователь 3. Фрейда, чикагский политический психолог Г. Лассвелл. В качестве материала для анализа личностей американских политиков он использовал их медицинские карты. При этом он исходил не из того, что политики, как все люди, могут иметь те или иные отклонения, которые и представляют интерес и для биографа. Г. Лассвелл искал прежде всего скрытые бессознательные мотивы поступков политических деятелей и находил их в особенностях детского развития, в тех конфликтах, которые стали причиной психологических травм будущего политика. Власть же, согласно Г. Лассвеллу и его предшественнику А. Адлеру, является средством, которое компенсирует эти травмы, что и объясняет ее притягательность.
Отечественная политическая психология.
Современная российская политическая психология также имеет замечательных предшественников. Особенно богато наследие конца XIX — начала XX в., когда интерес к личности, психологическому компоненту социальных процессов был широко представлен и в политической мысли, и в философии, и в нарождавшейся социологии. Этот интерес присутствует и в полемике марксистов с народниками, в частности в работах Г.В. Плеханова и В.И. Ленина.
До сих пор концепции ряда русских мыслителей того периода представляют не только историческую ценность. Так, в «Очерках по истории русской культуры» П. Милюков прослеживает развитие российской политической культуры, в частности особенности русского политического сознания в его «идеологической» форме на протяжении всей русской истории [32 Милюков П. Очерки по истории русской культуры. СПб, ч. I ГПБ, ДДП ед.хр.4452, 1901.]
. В русский период своего творчества П. Сорокин размышлял над проблемой социального равенства, свободы и прав человека [33 Сорокин П.А. О свободах. Неотъемлемые права человека и гражданина. М.:Художественная литература, 1993.]
. Пережив ужасы гражданской войны, он попытался их осмыслить не только как социолог, но и как психолог [34 Сорокин П.А. Голод и идеология общества // Экономист, 1922. № 4—5. Чулков Г. Императоры. Психологические портреты. М.: Искусство, 1995. ]
. В начале века выходят в виде пяти маленьких томиков «Психиатрические эскизы из истории» П. И. Ковалевского, составляющие вполне реальную альтернативу психоаналитическим подходам к психобиографии политиков. Позже, в 20-е гг. была издана книга Г. Чулкова о русских императорах, содержащая блестящие психологические портреты русских правителей [35 Чиж В.Ф. Психология злодея, властелина, фанатика. М.. Республика, 2001. ]
. Недавно вышедшая книга В. Д. Чижа [36 Эткинд А.. Эрос невозможного. История психоанализа в России. СПб.:
Медуза, 1993, Эткинд А. Хлыст. Секты. Литература и революция. М.: Новое литературное обозрение, 1998.]
продолжает ряд психиатрических очерков о политиках.
Особая страница истории политической психологии связана с психоанализом. Это направление стало необычайно быстро распространяться в России, особенно после революции 1917 г. О необычайной судьбе тех, кто увлекся ставшей тогда модной теорией 3. Фрейда, можно прочесть в книгах А. Эткинда «Хлыст, секты, литература и революции», «Эрос невозможного» [37 Чулков г. Императоры. Психологические портреты. М.: Искусство,1995.]. Пожалуй, самое поразительное в истории расцвета, запрета и повторного проявления интереса к психоанализу уже в наши дни — это именно его связь с реальной политикой. Можно без всякого преувеличения сказать, что если бы не увлекались идеями психоанализа такие политики как Л. Троцкий, К. Радек, А. Иоффе, судьба этой психологической школы в России была бы иной, возможно не было бы запретов на исследования после середины 30-х.
Еще предстоит осмыслить влияние марксизма на политическую психологию. Но, очевидно, это можно будет сделать не раньше, чем осядет пыль на полях политических и идеологических баталий новейшего времени. Сейчас ясно лишь, что тот вариант марксизма, который развивался в Советском Союзе, не слишком способствовал проявлению интереса к этой проблематике. В отечественном обществоведении преобладали указания на определяющую роль масс в политическом процессе и одновременно — недооценка значения личностного фактора. При этом трактовка масс была весьма упрощенной: массы понимались как некая безликая сумма индивидов, приводимая в движение волей политического авангарда. Такие методологические посылки делали ненужным учет психологического фактора. Добавим к этому, что реального представления о политическом сознании и поведении отдельных представителей этой массы не было в силу отсутствия обратной связи между правящей элитой и населением.
В этом отношении политическая психология находилась в еще худшем положении, чем социальная психология и социология, представители которых дважды за послевоенный период приступали к изучению человеческих компонентов общества в целом и политики в частности. Оба раза эти попытки были связаны с реформой системы — в годы хрущевской «оттепели» и в годы перестройки. Возникновение серии работ, касающихся политико-психологической проблематики, относится к началу — середине 60-х гг. — это работы Б. Поршнева, Ю. Давыдова, В. Парыгина, Ю. Замошкина и других социологов, историков и психологов. В эти же годы происходит настоящее знакомство с трудами западных ученых и их критическое переосмысление в советском контексте.
Однако в 70-е— 80-е гг. проблематика политического поведения в ее человеческом измерении перемещается на периферию научных дискуссий и общественного интереса. В то же время, оставаясь невостребованной политической практикой, она не перестает развиваться в рамках отдельных отраслей знания. Так, в рамках страноведения, под защитой рубрики «критика буржуазной социологии, политологии и иных теорий» были опубликованы результаты отечественных исследований специалистов по развивающимся странам (Б. Ерасова, Б. Старостина, М. Чешкова, Г. Мирского и др.), американистов (Ю. Замошкина, В. Гантмана, Э. Баталова), европеистов (А. Галкина, Г. Дилигенского, И. Бунина, В. Иерусалимского).
Политологи-страноведы обсуждали такие проблемы, как политическое сознание и поведение, политическая культура, политическое участие и другие политико-психологические сюжеты, используя лишь зарубежный материл, так как проводить непосредственное исследование отечественной политической жизни не рекомендовалось. Книги А. Галкина, Ф. Бурлацкого, А. Федосеева, А. Дмитриева, Э. Кузьмина, Г. Шахназарова и других советских политологов заложили основу современной политологии в целом и политической психологии в частности. Создание Советской ассоциации политических наук (САПН) способствовало поискам отечественных политологов в указанном направлении, помогало их приобщению к зарубежному опыту исследований.
Второй период обостренного общественного интереса к психологическим аспектам политики начался в середине 80-х гг., с началом процесса демократизации и гласности, получившем название «перестройка». Первыми на запрос реальной политической практики откликнулись те ученые, которые уже имели определенный исследовательский опыт и интерес к политико-психологической проблематике: А. Асмолов, Э. Баталов, Г. Дилигенский, Е. Егорова-Гантман, И. Кон, Д. Ольшанский, А. Петровский, С. Рощин, Ю. Шерковин, А. Юрьев, автор данного учебника и другие известные политологи, психологи, социологи. За ними последовали их ученики, исследователи более молодого поколения.
В 90-е гг. сама политика дала новый мощный толчок развитию политической психологии. Начал формироваться социальный заказ на исследования электорального поведения, восприятия образов власти и политиков, лидерств, психологических факторов становления многопартийности, политической социализации и др.
Сейчас в России десятки исследователей ведут как фундаментальные, так и прикладные исследования, занимаются одновременно аналитической и консультативной работой. Особенно востребованы эти специалисты в период выборов, во время которых они способны просчитать ситуацию не на глазок, а с использованием специального научного инструментария.
Созданы специальные научные подразделения в области политической психологии в Москве и Санкт-Петербурге. Кафедра политической психологии на психологическом факультете Санкт-Петербургского университета в 1999 г. отметила свое десятилетие. В 2000 г. в МГУ им. М.В. Ломоносова на отделении политологии открылась кафедра политической психологии. Курсы лекций читаются во многих отечественных университетах. Изданы первые учебные пособия по политической психологии [38 Шестопал Е. Очерки политической психологии. М., 1990; Юрьев А.И. Введение в политическую психологию. СПб., 1992; Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. М.: Наука, 1994; Ольшанский Д.В. Введение в политическую психологию. М.: Деловая книга, 2001.]
. В 1993 г. была создана Российская ассоциация политических психологов, которая является коллективным членом ISPP. Предмет «политическая психология» в настоящее время входит в государственный стандарт по подготовке политологов. По этой специальности ВАКом присваиваются ученые степени по двум наукам: психологии и политологии. Таким образом, можно сказать, что данная дисциплина получила институциональное признание и постепенно завершает начальную стадию своего становления.

2.2. Современное состояние политической
психологии как науки

Фундаментальные и систематические теоретические разработки в области психологии политики начались в 60-е гг. в США под влиянием «поведенческого движения». Тогда для изучения проблем международной политики при Американской психиатрической ассоциации была создана группа, преобразованная в 1970 г. в Институт психиатрии и внешней политики. В 1968 г. в Американской ассоциации политических наук {American Association of Political Science) был основан исследовательский комитет по политической психологии (Research Committee in Political Psychology), на основе которого в 1979 г. было организовано Международное Общество политических психологов, уже получившее статус международного {International Society of Political Psychology, ISPP). Это Общество издает свой журнал Political Psychology. В настоящее время публикации, посвященные политико-психологической проблематике, появляются во всех престижных изданиях по политологии и психологии. В ISPP сейчас насчитывается более 1000 членов практически со всех континентов; ежегодно проводятся собрания, на которых рассматриваются наиболее актуальные теоретические проблемы — такие, например, как «Психологические аспекты политики изменения», «Национальное строительство и демократия в мультикультурных обществах». В 1999 г. ежегодное собрание, созванное в Амстердаме, было посвящено теме «Глобальное или местное столетие? Конфликт, коммуникация, гражданство», а в 2001 г. ежегодное собрание, прошедшее в Куэрнаваке (Мексика), — теме «Язык политики, язык гражданства, язык культуры». В 2002 г. тема годичного собрания: «Язык и политика».
Хотя политическая психология получила действительно международное признание, большая часть исследователей живет и работает все же в США или Канаде. Назовем имена лишь нескольких крупных ученых, таких как М. Херманн, Р. Сигел, Д. Сирс, С. Реншон, Ф. Гринстайн, А. Джордж, Р. Такер, Дж. Пост, Б. Глэд, Р. Кристи, С. Макфарланд, К. Монро и др.
В Европе существуют свои давние традиции анализа политико-психологических явлений. Серьезные работы в этой области изданы в Германии (А. Ашкенази, П. Шмидт, Г. Ледерер, Х.-Д. Клингеманн, Г. Мозер, Г. Мауер и др.), во Франции (А. Першерон, А. Дорна, С. Московичи), в Великобритании (X. Хейст, М. Биллиг, А. Сэмюэль), а также в Финляндии, Голландии, Чехии, Испании, Польше и других странах. Хотя следует отметить, что европейские политологи — традиционно с определенным опасением относятся к иррационалистическим концепциям психологов (прежде всего, к психоанализу), с которыми они по преимуществу и ассоциируют политическую психологию.
Следует отметить, что интерес к политической психологии наблюдается и в таких регионах, где раньше ни политическая наука, ни психология не имели развитых традиций либо традиционные школы находились в отрыве от современной методологии. Так, в последние десятилетия исследования в этой области проводятся в Латинской Америке, Африке, Азиатско-тихоокеанском регионе, в частности в Китае, Индии, Пакистане, Южной Корее, не говоря уже об Австралии и Новой Зеландии, где ведется огромная исследовательская работа, издаются десятки монографий.
Хотя единичные книги и статьи появлялись и ранее, отсчет современного этапа развития политической психологии, очевидно, следует вести с издания в 1973 г. коллективной монографии под редакцией Джин Кнутсон, в которой подведены итоги развития этой науки и выделены важнейшие направления для дальнейшего исследования [39 Handbook of Political Psychology. Ed. by Knutson J. San Francisco: Jossey-Bass, 1973.]
. Другой крупной вехой было появление в 1986 г. монографии под редакцией М. Херманн [40 Political Psychology: Contemporary Problems and Issues. Ed. by Hermann М. San Francisco: Jossey-Bass, 1986.]
. Эта книга дает представление об изменениях, которые произошли в политической психологии: во-первых, большинство исследователей пришли к убеждению, что внимание следует направить на взаимодействие политических и психологических феноменов; во-вторых, объектом исследования должны стать наиболее значимые политические проблемы, к которым привлечено внимание общественности; в-третьих, следует уделять значительно большее внимание политическому и социальному контексту анализируемых психологических явлений; в-четвертых, необходимо изучать не только результат тех или иных психологических воздействий на политику, но и пытаться понять процесс формирования тех или иных политических убеждений; и, наконец, в-пятых, современные политические психологи стали гораздо более терпимыми к методам сбора данных и исследовательским процедурам, полагая, что методологический плюрализм — неизбежное явление на нынешнем этапе развития теории. В настоящее время в ISPP готовится новая коллективная монография, подводящая итоги развития политической психологии за последние десятилетия.
О степени развития науки во многом можно судить о том, кому и как широко она преподается. В качестве примера можно указать на практику университетов США и Канады: в 90-е гг. в 78 университетах читалось более 100 курсов политической психологии; лекции и семинары по политической психологии посещали более 2300 студентов только на младших курсах; преподавание ведется как для студентов-политологов, так и для психологов (хотя и в меньшей степени) [41 Funk. С. and Sears D. Are We Reaching Undergraduates? A Survey of Course Offerings in Political Psychology // Political Psychology, 1991. Vol. 12. No 3.]
; в государственном университете штата Огайо ежегодно проводятся летние школы для молодых ученых, которые специализируются в области политической психологии, — начиная с 2002 г. предполагается организовать такие школы в Европе (в Варшаве).
Другой параметр развития науки — ее прикладное использование. Так, политические психологи активно привлекаются для поиска решений в конфликтных ситуациях. Известна эффективная роль политических психологов во время Карибского кризиса, при заключении Кэмп-Дэвидской сделки между Израилем и Египтом. Известный политический психолог Джерри Пост составил психологический портрет террориста, известного как Unibomber, угрожавшего в 1999 г. устроить взрывы в Нью-Йорке, с помощью которого тот был найден и арестован. Специалисты по политической коммуникации в разных странах Европы и Америки внесли свой вклад в подготовку политических лидеров к парламентским и президентским выборам.
Многие политические деятели сами владеют психологическими методами, используя их для выработки стратегии на будущее и для анализа прошлого. Так, один из соперников Дж. Буша на президентских выборах 1988 гг., М. Дукакис активно работает в области политико-психологической теории; известные политические деятели Р. Никсон и Д. Локард психологически осмыслили свой прежний политический опыт. Интерес к работам, посвященным политической психологии, проявляют политики, относящиеся к разным партиям и группировкам. Они используют данные этой науки для налаживания отношений с общественностью, мобилизации населения на выполнение реформ, принятия решений по важнейшим стратегическим направлениям политики.

2.3. Ведущие школы и направления
современной политической психологии

Современная политическая психология представлена многочисленными теоретическими моделями. Однако все это пестрое разнообразие подходов, исследовательских стратегий и методов характеризует две ведущие тенденции.
Первая из них основана на представлении об объекте исследования — человеке — как о простом винтике политической машины. Отсюда и инженерный подход к налаживанию работы этой машины, и сциентизм, и технократизм как исследовательская философия группы политических психологов — сторонников этой тенденции. Методологическим фундаментом концепций политпсихологов данной группы являются в основном позитивистские теории, заимствованные как из психологии, так и из политологии.
Вторая тенденция основана на том, что человек является не только объектом политического воздействия, но и целью развития политической системы и ее активным субъектом. В рамках этой тенденции используются иные методологии. В частности, для теоретиков этого направления характерно обращение к антипозитивистским моделям личности; они выбирают также такие теоретические парадигмы, которым не свойственны манипуляторские тенденции.
Начнем знакомство с теоретическими представлениями политических психологов с первого — позитивистского — типа моделей.
В конце 50-х — начале 60-х гг., когда начинались первые политико-психологические исследования, у ученых практически не было выбора теоретических моделей: структурный функционализм и его разновидность — системный анализ политики — были монополистами в области методологии. Политологи ставили перед собой задачу развить идеи основоположников этого метода Т. Парсонса и Р. Мертона применительно к политической системе. К. Дойч, Г. Алмонд, Д. Истон, Дж. Деннис, Ф. Гринстайн, Дж. Торни, Р. Хесс и другие американские политологи стремились построить чисто научное, лишенное субъективизма и идеологической тенденциозности знание о политике.
Одной из наиболее известных политико-психологических концепций этого направления стала теория «политической поддержки», разработанная американскими политологами Д. Истоном и Дж. Деннисом в 60-х гг. в русле общей теории системного анализа политики. Эта концепция базировалась на нескольких фундаментальных допущениях.
Во-первых, она исходила из понимания политики как такой системы, где на «входе» граждане предъявляют властям определенные требования, но одновременно обязуются добровольно подчиняться предложенным им правилам. На «выходе» власти принимают решения, которые граждане будут выполнять. Политологи обнаружили, что и на «входе», и на «выходе» им приходится иметь дело с психологическими реальностями: и готовность граждан оказывать поддержку политикам, и решения самих политиков подчиняются определенным психологическим закономерностям. Соответственно сбои в работе политической системы во многом объясняются этим человеческим фактором, учет которого поможет наладить работу системы.
Личность как таковая теоретиков «политической поддержки» не слишком интересовала. Их задача состояла в поиске источников сбоев в работе политической системы. Но поскольку человек оказался в числе факторов, порождающих стресс системы, надлежало его проанализировать. Найденный Д. Истоном и Дж. Деннисом ответ заключался в том, что стресс (напряжение, ведущее к кризису) системы уменьшается, если граждане принимают предложенные им системой правила игры без сопротивления и добровольно. Это возможно, если требования системы усваиваются ими по мере социализации, с раннего возраста — тогда сами запросы граждан становятся более предсказуемыми и менее разнообразными. Конечно, можно добиться того же эффекта и силой. Но такой путь чреват ростом политической нестабильности и в современных обществах не выгоден экономически.
Во-вторых, источником психологических воззрений Дж. Денниса и Д. Истона является некая смесь психоаналитических и бихевиористских идей. Так, они исходят из того, что политические установки взрослых являются конечным продуктом предыдущего научения и что они, в свою очередь, определяют их поведение. При этом Деннис и Истон исходят из того, что «базовые детские чувства труднее вытесняются и изменяются, чем те, что приобретены позже ... В моменты кризисов вероятно возвращение личности к своим базовым представлениям» [42 Easton D., Dennis J. Children and the Political System. N.Y.: Wiley, 1969. P. 28.]
. Теоретики «политической поддержки» убеждены также и в том, что совокупность установок и активности граждан оказывает воздействие на правительство и политическую жизнь страны, определяя, прежде всего, ее стабильность.
Понятно, что не политика является центром детской психики. Д. Истон и Дж. Деннис высказали плодотворную гипотезу о том, что основой наших более поздних политических убеждений являются общие, (а не собственно политические) установки, корни которых уходят в детство и которые обусловлены типом семьи, опытом взаимодействия с властью отца или учителя. Теоретики «политической поддержки» утверждали, что этот опыт определяет дальнейшее отношение гражданина к власти в государстве. Так, если ребенок вырос в семье с авторитарными родителями, то это может впоследствии сформировать его отношение к главе правительства или президенту, который занимает в сознании личности то место, которое когда-то занимал его отец.
Центральная идея рассматриваемой нами концепции — идея психологической поддержки власти со стороны рядовых граждан -— также выводится авторами этой концепции, исходя из психологических оснований. Взрослый человек будет поддерживать политическую систему в том случае, если в детстве его отношение к системе было окрашено позитивно. Детская политическая картина мира, конечно, не совпадает в деталях с вновь приобретенными убеждениями. Но базовые ценности поддержки остаются и проявляются в лояльности к власти, доверии к государству, симпатии к национальному флагу, идентификации со своей страной.
Мы видели, как проявляется политическая поддержка в психологии личности. Но с точки зрения системы такая поддержка является необходимым стабилизирующим ее компонентом. Без нее система разлаживается. При широком хождении негативного образа политики возникают такие ее дисфункции или болезни, как движения протеста, экстремизм, терроризм, апатия и прочие малоприятные явления. Отсюда Истон, Деннис и их единомышленники сделали вывод: если система стремится себя сохранить, она должна предпринимать специальные усилия для того, чтобы с раннего детства новые поколения граждан получали позитивные впечатления от политики. При этом средства такого воспитания должны быть адекватными детскому восприятию: комиксы и мультфильмы, игры и детские книги, где различные представители власти — от полицейского до президента — вводили бы ребенка в устойчивый и «хороший» мир взрослых.
На следующем этапе развития политической психологии исследователи, проверив гипотезу Истона и Денниса, пришли к выводу, что в целом процесс был описан ими верно. Так, в одном из детских садов Нью-Йорка ученые опросили детей пятилетнего возраста. Их интересовало, что они знают о президенте и полицейском («голова» и «хвост» политической системы). Оказалось, что о функциях полицейского дети имеют достаточно подробное представление. С президентом дело обстояло несколько хуже. Один мальчик сказал, что президент (это был Ричард Никсон) похож на его дедушку, другой — что это президент мира и свободы, третий — что президент делает войну. Только последний ответ принадлежал ребенку, который действительно интересовался Политикой: его любимой телевизионной программой были «Новости». Политические представления других детей еще не сформировались («Президент как дедушка»), либо дети воспроизводили идеологические клише без их личностного осмысления [43 New Directions in Political Socialization. Ed. by Schwartz D; N.Y. 1975. P. 232 — 236.]
.
Если у американских детей из среднего класса, белых и городских жителей процесс формирования политической поддержки выглядел именно так, как его описали Д. Истон и Дж. Деннис, иначе складываются отношения с властью у других социальных и этнических групп. Так, в одном из неблагополучных районов США (Аппалачи), в котором высок уровень безработицы и имеется масса социальных проблем, политическая картина мира у детей и подростков иная. В отличие от своих более благополучных сверстников подростки 10 — 12 лет этого региона не осознавали себя американцами, не гордились своей страной, т.е. у них не сложилось даже национальной идентификации, не говоря о политической. Надо ли говорить, что фигура полицейского для них не выглядела дружелюбной, а о президенте и политиках они имели весьма смутное представление.
Политическая психология 80 — 90-х гг., используя идеи теоретиков «политической поддержки», развила одни их положения и отказалась от других. Так, те дети, которых изучали Д. Истон и Дж. Деннис, повзрослев, оказались в рядах бунтующего поколения конца 60 — начала 70-х гг. Если эти благополучные дети, получившие, казалось бы, столь хорошую «прививку», очутились потом в рядах хиппи и панков, отказывающихся от политических взглядов своих родителей, то рассуждения по мнению этих теоретиков были не совсем правильными. Сами они полагали, что в крахе их теории виноваты не теоретические модели, а уникальная ситуация того периода, которая привела к перерыву постепенности передачи политических ценностей от одного поколения другому. Следующий виток политической истории вернул все на свои места.
Подвергся критике коллег и другой тезис Д. Истона и Дж. Денниса о том, что нормой является абсолютная лояльность гражданина системе, между тем как критичность приводит к ее дестабилизации. Все попытки найти описанный теоретиками «политической поддержки» идеальный тип человека с условной моралью, т.е. приверженной общепринятым нормам — высокой степенью доверия к правительству и политической активности, оказались тщетными — подобный тип человека можно назвать скорее исключением, чем нормой, даже в стабильных политических системах, что же говорить о странах, в которых идет быстрая смена режимов, лидеров и идеологий. Тут гипотезы Дж. Денниса и Д. Истона нуждаются в новой проверке.
Другой разновидностью функционалистской теории была ролевая теория политики, которая объясняла политический процесс (как международный, так и внутренний) с помощью понятия «роли». Появление новой теоретической модели был вызвано самим политическим процессом: 70-е — 80-е гг. стали периодом модернизации политических систем многих стран (как развитых, так и развивающихся); это потребовало мобилизации новых слоев населения, ранее выключенных из политической активности. Необходимость рекрутирования новых членов в политические партии и организации, привлечение их к электоральному процессу потребовало и новых теоретических подходов. Ролевой подход к анализу политики был почерпнут функционалистами из социологии и социальной психологии.
Введение в оборот политической теории психологической категории «роль» оказалось очень плодотворным, но ее функционалистская трактовка породила определенные возражения.
Во-первых, ряд исследований показал, что роль участника политического процесса не сводится, как это понимают функционалисты, к простой адаптации гражданина к политической системе, пассивному усвоению им имеющихся образцов. Не срабатывают автоматически и нормативные ролевые предписания. Все чаще встречаются политические движения и союзы, которые невозможно было представить ранее: «Генералы за мир» в Европе, мятежные священники — в Латинской Америке или объединение в рамках одного движения предпринимателей и профсоюзов — в России. В таких случаях исполнители политических ролей не вмещаются в предписываемые самими ролями образцы политического поведения.
Во-вторых, практика не подтверждает и другого тезиса ролевой теории политики о том, что эффективное включение человека в роль происходит посредством идентификации личности с системой в целом и с отдельными политическими институтами (прежде всего, с партиями и организациями) в частности. Если раньше партийная принадлежность или поддержка той или иной партии на выборах была семейной традицией на протяжении нескольких поколений, то в последние десятилетия даже в наиболее устойчивых политических системах такая идентификация является скорее исключением из правила.
В работах 80-х — начала 90-х гг. приверженцы ролевой теории политики пошли по пути поиска тех ролевых рамок, за которые исполнитель не должен выходить. Это объяснялось тем, что этап мобилизации закончился и правящие элиты искали инструменты обеспечения политического участия «без эксцессов». Доминирующей идеей стала идея консенсуса, мода на которую докатилась и до российской политики в период правления М.С. Горбачева.
Но новые политические реальности даже в относительно стабильных западных системах, не говоря уж о странах распавшегося Советского Союза, диктовали необходимость не только искать согласие (что абсолютно нереально), сколько учиться сосуществовать с конфликтом и по возможности управлять им. Ролевая теория политики оказалась достаточно эффективной для решения этой задачи. Так, получила распространение идея разрешения международных конфликтов методом «переключения ролей», предложенная Б. Коэном и А. Рапопортом [44 Rapoport A. Conflict in Man-made Environment. Baltimore, 1974; Cohen B. The political process and Foreign Polities. Princeton, 1957.]
, согласно которой конфликт в жизни общества неизбежен — надо лишь цивилизовать его, введя определенные правила игры, например — мысленный обмен ролями.
Другой пример использования теории ролей применение ее в совокупности с математической теорией игр. Например, мотивы поведения сторон в международном конфликте моделируются по аналогии с такими ролями, как «шофер» и «грабитель машины», «хозяин дома» и «вор-взломщик». С помощью этих моделей американские политические психологи еще совсем недавно просчитывали внешнеполитические ходы в отношении СССР, — естественно, приписывая себе обороняющиеся, а своему оппоненту — агрессивные роли.
Функционалистские модели политики оказали немалое влияние на современное понимание поведения человека в политике. Но они оперировали в основном макрофакторами, их методы исследования и практические рекомендации были непригодны для решения более частных политических задач. Для этого понадобились более психологизированные теории политики, доходящие до отдельного человека. Такой теоретической ориентацией стал политический бихевиоризм. Основная задача этой теории — изучение индивидуального поведения в политике с целью оптимизации управления этим поведением со стороны элиты. Для этой цели использовался широкий спектр собственно психологических методов.
Основная идея классического бихевиоризма напрямую заимствована политической наукой из психологии — это идея непосредственного влияния среды на поведение индивида. Политическое поведение подчиняется старой формуле бихевиористов: S—R (стимул — реакция). Например, желая понять феномен политического отчуждения политические бихевиористы предлагают формулу «простые социальные условия — политическое поведение». Исследователям остается замерить первый и второй показатели и найти корреляцию между ними. При таком подходе значение ситуационных факторов явно превалирует над внутренней активностью индивида.
Радикальные разновидности бихевиоризма используют формулу «стимул — реакция» прежде всего для контроля над поведением индивида или, используя их терминологию, — для «модификации поведения». Ведущий теоретик этого направления, американский психолог Б. Скиннер, формулирует эту мысль с предельной ясностью: «Ошибочно полагать, что проблема заключается в том, как освободить людей. Она состоит в том, чтобы улучшить контроль над ними» [45 Skinner B. Beyond Freedom and Dignity. N.Y.: Free Press, 1972. P. 37.]
. Аргументы Б. Скиннера послужили «научной» основой, оправдывающей программы насильственного контроля над поведением граждан самыми варварскими средствами, включая генную инженерию, аверсивную терапию и электрошок.
Крайности радикального политического бихевиоризма — как политического, так и методологического свойства — разделяли не многие исследователи. Так, представители школы социального научения смягчили жесткую модель поведения, включив в нее ряд промежуточных переменных (установки, мнения и даже личность в целом). Шагом вперед было и включение в анализ политического поведения его содержательных компонентов — Ценностей, которые усваивает индивид в процессе получения жизненного опыта.
Рассмотрим теперь второй — антипозитивистский — тип теоретических моделей совместной политической психологии.
Реакцией на игнорирование политическими бихевиористами и функционалистами внутреннего мира человека было выдвижение на первый план антипозитивистских концепций. В европейской политической психологии этот поворот происходил под влиянием идей феноменологов, экзистенциалистов и представителей других теоретических школ, поставивших под сомнение позитивистские трактовки проблемы личности. В США и Великобритании позитивистские концепции подверглись критике со стороны не столько теоретиков, сколько практиков, нуждавшихся в более эффективных моделях управления поведением человека. Разочаровавшись в методах воздействия непосредственно на поведение, эти специалисты обратились к изучению сознания, предложенных (когнитивизм и гуманистической психологией) и бессознательных структур психики и осуществляемых психоанализом.
Когнитивистское направление политической психологии прежде всего исследует процесс политического мышления. Согласно общим взглядам психологов этой школы выбор модели политического поведения опосредуется теми взглядами и ценностями, которые составляют содержание сознания человека. Одни исследователи при этом основное внимание уделяют процессу становления политического сознания, других больше интересует его структура.
В последние два десятилетия акцент в исследованиях был сделан не столько на динамике формирования политического мышления в детском возрасте, сколько на том, чем руководствуется взрослый человек, делая свой политический выбор. Так, английский политический психолог X. Химмельвайт предложила «потребительскую модель», в которой она проводит аналогию между принятием политического решения и решением покупателя о выборе того или иного товара. Избиратель, голосующий за того или иного кандидата, ищет максимального соответствия своих установок с партийными программами или наименьшего несоответствия между ними. Привычка к голосованию за определенную партию сходна с привязанностью к определенному магазину или фирме, и воздействие референтных групп сходно с воздействием образа жизни наших друзей или коллег на наши пристрастия» [46 Himmelweit H. How Voters Decide? L: Academic Press, 1981. P. 131.]
.
Работы когнитивистов показали, что в странах со стабильной политической системой, где у избирателей действительно есть привычка голосовать за определенную партию, политическое сознание граждан заполняется определенными «пакетами идей». На уровне индивидуальной психологии идеология, ставшая частью сознания человека, предстает в виде связки идей в одном пакете. Так установки англичан по вопросам атомного оружия коррелировали с их отношением к национализации общественного транспорта и системы здравоохранения, иммиграции и смертной казни.
Два других английских политических психолога П. Данливи и П. Сондерс использовали «потребительскую модель» для описания нового социального расслоения, которое возникает в современном постиндустриальном обществе по линии не производственных отношений, а потребления товаров и услуг. Политическое сознание англичан, например, определяется сегодня не только и не столько размером их дохода, сколько тем, имеют ли они дом в собственности или арендуют его, имеют ли собственный автомобиль или пользуются городским транспортом, делают ли они покупки в престижных магазинах или на толкучке. Эти субъективные линии не менее важны для политического выбора избирателя, чем их объективная классовая принадлежность или уровень доходов.
Среди антипозитивистких ориентации важное место принадлежит представителям гуманистической психологии, предлагающим учитывать эмоционально-мотивационную сферу личности при анализе политики. Большое влияние на политических психологов данной школы оказали идеи А. Маслоу об иерархии потребностей и ненаправленная психотерапия К. Роджерса. Идеи этих ученых были реакцией на бихевиористскую трактовку личности как пассивного объекта воздействия среды, подчеркивающей самостоятельную ценность активности личности. Движущей силой личностного развития, по их решению выступают потребности.
Политических психологов привлекла возможность проникнуть вглубь личностных механизмов формирования политического сознания и поведения посредством системы потребностей. Они исходили из того, что важнейшим мотивом политического участия являются не простая выгода или политическая сделка, а глубинные потребности личности, образующие основу ее убеждений. Эти базовые потребности служат, в свою очередь, фундаментом собственно политических установок.
Американский политический психолог С. Реншон использовал теорию иерархии потребностей А. Маслоу для исследования проблемы демократии. Он исходил из того, что только та система, которая удовлетворяет базовые потребности человека, может эффективно вовлекать в политическую активность своих граждан и рассчитывать на их поддержку. Одной из таких потребностей, важных для становления демократии, является потребность человека в участии, которая на психологическом уровне выражается в установлении личного контроля над ситуацией. Реншон одним из первых политических психологов предложил включить в исследование политических проблем, в частности демократии, психологические индикаторы [47 Renshon S. Psychological Needs and Political Behaviour. N.Y.: Free Press, 1974.]
.
Если представители гуманистической психологии и когнитивисты исследовали потребности, эмоции, мотивы, механизмы политического мышления, которые дают индивиду программу рациональных действий, то политический психоанализ основной акцент делает на бессознательных структурах психики. В настоящее время это направление является одним из наиболее распространенных, особенно среди американских исследователей. Задача политического психоанализа — изучение политических структур личности, классификация типов личности и создание психобиографий политических деятелей.
Основой представлений о политическом поведении в этом направлении является учение 3. Фрейда о бессознательном. Личность в целом, и особенно ее стремление к власти, трактуются психоанализом как иррациональные, инстинктивные феномены. В политическую психологию эта школа внесла важную идею о том, что человек является не полностью сознательным существом, и в своем поведении в не малой степени руководствуется инстинктивными импульсами. Последователи 3. Фрейда и Г. Лассвелла утверждают, что подлинные мотивы поступков обычно скрыты благопристойной «упаковкой» — скажем, борьба за справедливость или стремление помочь бедным на поверку могут оказаться продиктованными иными, чисто личными мотивами политика.
В главе 1 мы уже обращались к особенностям психобиографического метода. В данном разделе проиллюстрируем методологию психоанализа в политических исследованиях на примере построения политических типов личности. Г. Лассвелл один из первых политических психоаналитиков, исследовав различные стили политического поведения, высказал гипотезу, что стиль речи, стиль межличностных отношений и другие особенности лидеров связаны с общими личностными характеристиками. Так, он выделил три типа политиков: «агитатор», «администратор» и «теоретик», — и описал конкретных носителей этих типических черт. Вот как выглядит, например, типичный агитатор. Это человек с неистребимой склонностью к публичным выступлениям. Он по убеждениям социалист. Лассвелл объясняет приверженность к данной идеологии у описываемого им политика его чисто семейными обстоятельствами, а конкретнее — завистью, которую он испытывал по отношению к своему брату. Такие чувства обычно тщательно скрываются, поскольку социально неприемлемы, но и в скрытой форме зависть продолжала его мучить, он испытывал чувство вины, которое в дальнейшем трансформировалось в приверженность идеям равенства и братства в их социалистической интерпретации.
Другой пример, приводимый Лассвеллом, — исследование им сторонника антирасового движения в Америке, чьи политические взгляды он связывает с интимным опытом этого политика, которого в юности совратила чернокожая женщина. Конечно, столь прямолинейная интерпретация сегодня выглядит анахронизмом. Однако идея Лассвелла о необходимости поиска неосознаваемых мотивов, питающих политическую деятельность, остается весьма привлекательной.
Политический психоанализ внес вклад и в исследование такой важнейшей проблемы, как проблема авторитарной личности. Еще в 1950 г. Теодор Адорно с соавторами провел исследование личности «фашистского» типа, для анализа которой была предложена специальная шкала F— «шкала фашизма». Интерес к человеку такого склада диктовался опасениями повторения трагедии второй мировой войны.
Объектом исследования стали не реальные фашисты, а обычные белые американцы, относящиеся к среднему классу. Результат исследования оказался неожиданным: оказалось, что среди этих средних американских граждан авторитарный тип встречается довольно часто. Авторитарная личность характеризуется особым набором психологических характеристик, среди которых:
стремление подавлять других, нетерпимость, этноцентризм (т.е. представление о превосходстве своей нации над другими) и др.
При этом такой человек, подавляя слабых, боится тех, кто сильнее его.
В настоящее время немало исследований посвящено психологии авторитаризма. Многие первоначальные положения политического психоанализа получили развитие — в частности, важнейшее положение, о том, что истоки происхождения авторитаризма следует искать в раннем семейном опыте, структуре семейной власти [48 Адорно Теодор. Исследование авторитарной личности. M.: Республика, 2001.]
.
Вопросы для обсуждения

1. Перечислите этапы становления западной политической психологии.
2. Как развивалась политическая психология в России?
3. Охарактеризуйте современное состояние политической психологии как науки.
4. Расскажите о ведущих позитивистских школах и направлениях в политической психологии.
5. Какие основные теоретические подходы развиваются в рамках антипозитивистских направлений?
Литература

1. Political Psychology: Contemporary Problems and Issues. Ed, by Hermann M. San
Francisco: Jossey-Bass, 1986.
2. Дилигенский Г. Социально-политическая психология. M.: Аспект-пресс, 1994.
3. Политическая наука. Новые направления / Под ред. Клингеманна Х.-Д. и Гудина Р. M.: Вече, 1999. Гл. 3.
4. Шестопал Е.Б. Личность и политика. M.: Мысль, 1988.
5. Чиж В.Ф. Психология злодея, властелина, фанатика. M.: Республика, 2001.
6. Эткинд А. Эрос невозможного. История психоанализа в России. СПб.: Medysa, 1993.
7. Эткинд А. Содом и Психея. Очерки интеллектуальной истории Серебряного века. M.: ИЦ-Гарант, 1996.
8. Ковалевский П.И. Психиатрические этюды из истории //Диалог, 1991 — 1993.
Глава 3. предмет и методы
политической психологии

3.1. Дискуссии о предмете политической психологии

Еще совсем недавно в области и политической науки, и психологии высказывались сомнения относительно судьбы политической психологии как самостоятельной научной дисциплины. Политологи, придерживающиеся традиционного направления, подвергали сомнению сам подход к политике, который, по их мнению, страдал редукционизмом, т.е. сводил собственно политические явления к психологическим. Так, американский политолог С. Хоффман возмущался тем, что некоторые исследователи сводят идеологию к иррациональным конструктам, а национальную идентификацию трактуют как патологический призыв к базовым инстинктам агрессивного толка или примитивным защитным механизмам [49 Hoffman S. On the Political Psychology of Peace and War: A Critique and an Agenda // Political Psychology, 1986. №7(1). ]
. Действительно, ряд ранних исследований в области политической психологии, особенно находящихся под влиянием психоанализа, дали основания для подобных упреков. Хоффман был прав, утверждая, что «враги — не всегда являются лишь простыми проекциями негативного опыта личности. Иногда это — вполне реальные существа» [50 Ibid.].
В отечественном обществоведении ситуация осложнялась к тому же и официальными идеологическими табу. Псевдомарксистский экономический детерминизм выносил за скобки любые факторы воздействия на политику, не вписывающиеся в традиционную схему анализа. Психология была в числе «нежелательных» феноменов в анализе политики,
У психологов были свои причины выражать недоумение по поводу предмета новой дисциплины: западные психологические школы (в основном позитивистской ориентации) рассматривали свой предмет в духе естественнонаучных дисциплин и любое ценностно-окрашенное исследование считали отходом от канонов подлинной научности. Понятно, что политика не может быть таким же предметом исследования, как минерал или лягушка, т.е. предметом ценностно-нейтральным. Любой ученый привносит в процесс исследования свое собственное видение политики и свои политические ориентации, избавить от которых политико-психологическое исследование, как и иные гуманитарные области, практически невозможно.
В дискуссиях о предмете политической психологии можно выделить несколько существенных моментов.
Во-первых, понимание того, что психологические компоненты являются неотъемлемой частью политического процесса, возникало постепенно и отягощалось методологическими крайностями первых исследователей. Так, упоминавшаяся работа 3. Фрейда и У. Буллита об американском президенте Вудро Вильсоне, написанная еще в 30-х гг., не публиковалась до 1967 г. в связи с тем, что были живы некоторые описанные в ней персонажи [51 Фрейд, 3. и Буллит У. Томас Вудро Вильсон, 28-й президент США. Психологическое исследование. М., 1992.]
. Но когда эта книга все же была издана, даже психологи, принадлежащие к психоаналитическому направлению, нашли содержащиеся в ней методы анализа личности этого политика чрезвычайно упрощенными и устаревшими.
Во-вторых, работы современных психологов, избирающих своим предметом политическое поведение, политическое мышление или политическую культуру, тоже нередко методологически недостаточно обеспечены и используют в качестве научного инструментария политологические, и психологические, статистические и социологические категории и подходы без их должного перевода на язык своей науки.
В-третьих, политико-психологическая проблематика развивается не только в рамках этой науки, но и в работах по этнографии, страноведению, экономике, истории, социологии и др. В последние годы появилось немало интересных публикаций, имеющих междисциплинарный характер и раскрывающих закономерности формирования личности в политике, воздействие политической культуры на судьбы государства, влияние исторически сложившегося менталитета на развитие нации и т.д. Все эти проблемы входят в круг исследования психологии политики, однако пока не получили в ней достаточного освещения и зачастую не осознаются специалистами из смежных дисциплин. Как известный герой комедии Мольера, «Мещанин во дворянстве», они говорят на политико-психологическом языке, даже не подозревая об этом.
Психология политики находится на начальном этапе развития, для которого характерны дискуссии по ключевым вопросам. Нерешен даже вопрос о названии этой науки: одни авторы предпочитают говорить о «политической психологии», другие — о «психологии политики», третьи используют название «социально-политическая психология» (Г. Дилигенский) [52 Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. М.: Наука, 1994.]
. Споры о названии не несут серьезной смысловой нагрузки, если не считать того, что разные его авторы отстаивают позиции той «материнской» науки, из которой они вышли, и, соответственно, используют преимущественно методологическое обеспечение, которое им более привычно. В одном случае психология политики рассматривается как раздел политологии, в другом — как психологическая субдисциплина.
Различны и точки зрения специалистов относительно объема изучаемых политико-психологических феноменов, включаемых в предмет. Так, Г. Дилигенский, вслед за рядом американских политических психологов (С. Барнер-Бэрри, Р. Розенвейн) полагает, что политическая психология должна заниматься не макро-политическими процессами, а психологией политиков. Такая позиция не только сужает предметную область, но и предполагает использование исключительно инструментария индивидуальной психологии. Другие не менее авторитетные политические психологи (М. Херманн, Дж. Кнутсон, X. Эйлау и др.), взгляды которых разделяет и автор этого учебника, напротив, расширяют задачу политической психологии: предметом ее исследования они считают не только поведенческие и когнитивные аспекты психологии личности политиков-профессионалов, но и все многообразие групповых процессов, происходящих в политике.
Основные категории анализа. Как и любой науке, политической психологии присущ свой научный язык, свой категориальный аппарат. В силу междисциплинарного характера исследований в них соседствуют категории, используемые и философами, и антропологами, и социологами, и политологами.
Политическая философия снабдила политическую психологию наиболее общими теоретическими понятиями о соотношении личности и государства, подчинении гражданина политике (Т. Гоббс) и интересу, который эффективнее любого насилия управляет политическим поведением личности (А. Смит). Философы А. Тойнби, П. Сорокин, Дж. Оруэлл обогатили психоисторию как раздел политической психологии представлениями о психологических компонентах масштабных политических процессов. Общетеоретические идеи Т. Парсонса и Р. Мертона привнесли новое понимание политики как системы, в которой индивид является одним из ее элементов. Нередко эти метатеоретические представления специально не обсуждаются, оставаясь в имплицитной форме, но именно они подчиняют себе исследовательские процедуры.
Социология и социальная психология дали политической психологии основные методические приемы, методологию исследования. Эти дисциплины, как и политическая психология, не претендуют на широкомасштабные обобщения, оставаясь в рамках теорий среднего уровня. Такие категории, как роли, нормы, ценности, интересы, лидерство, конформизм, социализация и многие другие, описывающие внутри- и межгрупповое поведение человека, его становление в социальной среде как гражданина, политические психологи заимствовали из названных дисциплин.
Психология личности, представленная самыми разными ориентациями (см. глава. 2), обогатила политическую психологию такими категориями, как поведение, мотивация, когнитивные структуры, стиль мышления, стиль принятия решений, стиль межличностных отношений и др. Те направления, которые базируются на психоаналитических подходах (например, психобиографическое), используют такие категории, как защитные механизмы, авторитарное подчинение, операциональный код. Приверженцы когнитивной парадигмы предпочитают говорить о менталитете, когнитивных картах личности политиков и их стиле политического мышления, семантическом пространстве. Последователи А. Маслоу и К. Роджерса в политической психологии оперируют такими понятиями, как мотивы, потребности, ценности. Сторонники бихевиоризма рассматривают поведение человека в политике сквозь призму наказания, поощрения, цены, обмена, стимула и пр.
Политическая наука снабдила политическую психологию категориями политической системы, политического участия, конфликта и консенсуса, плюрализма, гегемонии, демократии и иными понятиями, описывающими политические феномены. В политической психологии они используются в том же значении, что и в политологии, наполняясь при этом собственно психологическим содержанием.

3.2. Политика—объект исследования
для психологии

Однажды, читая спецкурс по политической психологии, я предложила своим слушателям — профессиональным политологам дать определения самым распространенным в нашей науке понятиям: политика, президент, министр, Дума и т.д. Ну если не определения, то хотя бы ассоциации с этими понятиями. Вот какие определения политики дали слушатели:
Политика — это
игра, где пытаются выглядеть серьезно и решать серьезные проблемы;
возможность соотнесения себя с окружающей средой;
бизнес, власть, желание власти, желание денег, стремление к
лидерству;
государственное управление, борьба за власть, движущая сила общества, оболочка для других процессов в обществе;
«грязная работа», игра (шоу), власть;
деятельность, направленная на развитие общества, создание условий для существования граждан;
область приложения энергии наиболее активных, честолюбивых и властолюбивых граждан;
способ достижения власти;
отношение государства к народу, и наоборот;
правила жизнедеятельности в современном обществе;
способ воздействия на окружающих, способ достижения своих целей, удовлетворения самолюбия, сфера действий....
Это только малая часть обычной трактовки политики со стороны граждан. Обращает на себя внимание наличие у очень многих ощущения манипулирования, которое внутренне присуще политике. Чаще всего встречается ее понимание как властной игры, в которую включаются самые активные, честолюбивые, не всегда морально чистоплотные и нередко безответственные люди, которых и называют политиками; остальная же часть населения — это пассивные, незаинтересованные граждане, которым только и остается, что терпеть то, что с ними проделывают политики. Наши обыденные представления о политике чаще всего ограничиваются обозначением ее как сферы, достаточно далекой от нашей повседневной жизни и эпитетом «грязная», который чаще других соседствует со словом «политика». Если же учесть то разочарование в политике, которое сформировалось у российского населения
в конце XX — начале XXI в., то никаких положительных эмоций это слово уже не вызывает.
Но так трактуют это понятие на уровне здравого смысла. Если же отойти от поверхностных стереотипов, то следует признать, что хотя политика действительно включает борьбу за власть, она не сводится только к грубому выяснению отношений между политиками, когда любые средства хороши. Это все же некая цивилизованная форма отношений по поводу власти.
Сейчас издано уже немало учебников по политологии, в которых даются весьма разнообразные научные трактовки этого понятия [53 Например, Гаджиев К.С. Политическая наука. М.: Международные отношения, 1994.]
. Одни авторы акцентируют в политике ее управленческие функции, говоря, что политика — это искусство управлять обществом; другие подчеркивают ее связь с властными отношениями, причем имеют в виду прежде всего силовые методы осуществления власти; третьи указывают на связь политики с правом.
Рассмотрим их подробнее. В политической науке при всем многообразии определений ее основного объекта исследования — политики — выделяется несколько ее важных аспектов.
Политика как система государственных институтов
Действительно, говоря о политике, мы прежде всего вспоминаем о государстве как системе политических институтов, куда входят президент и парламент, армия и система безопасности, министерство внутренних и министерство иностранных дел, финансы и социальное обеспечение.
Политологи прежде всего изучают, как устроено то или иное государство, как оно регулирует отношения граждан с властью и отношения властных структур между собой. Зрелая политическая система предполагает, что разные институты выполняют различные функции и между ними существует разделение труда: внешняя и внутренняя политика имеют свою специфику, и чтобы обеспечить эффективное управление, нужны профессионалы, знающие свое дело.
Многие проблемы осуществления власти возникают в том случае, когда происходит смешение функций разных ее ветвей. Принцип разделения властей предполагает, что независимо друг от друга и с равной степенью ответственности перед обществом действуют законодательная, исполнительная и судебная власти. В современном обществе к ним принято добавлять и четвертую власть — средства массовой информации, которые освещают жизнь общества и служат каналом обратной связи между гражданами и политиками.
Далее мы специально рассмотрим, как выглядит соотношение властей в России. Очевидно, что кризис российской политической системы во многом обусловлен перекосами во взаимоотношениях разных ветвей власти, которая никак не придет к согласию «внутри себя». При этом всевозможные «пакты о ненападении», «договоры о согласии», которые время от времени рождаются в недрах одной из ветвей власти, по идее должны бы способствовать достижению равновесия этих ветвей, но им всегда что-то мешает — думается, прежде всего мешает психология тех, кто не может или не хочет договориться о согласии в силу стремления к монополизму, т.е. фактора находящегося вне политической системы.
Важной частью политической системы являются политические организации, партии, общественные объединения и движения. Граждане добровольно объединяются, чтобы защищать свои права и свои интересы. Политические партии, число которых в нашей стране сейчас превышает полторы сотни, с одной стороны, отражают разнообразие политических интересов, а с другой стороны, в силу малочисленности своих рядов и отсутствия опыта оказывают пока не слишком значительное влияние на ход политического процесса. Однако, каждый политик, особенно на национальном и региональном уровнях, желающий участвовать в выборах, создает либо квази-партию, либо ее административный аналог, чтобы повысить свои шансы на избрание. Многие из этих образований являются ширмами для финансовых групп, криминальных или иных сил, которые все с большим интересом воспринимают возможность оказывать на политику прямое воздействие.
Так, накануне выборов перед избирателями стоит сверхсложная задача: выбрать наиболее привлекательный политический блок или партию. За год до парламентских выборов 1999 г было зарегистрировано 141 общественное объединение. Число претендентов на депутатское место по одномандатным округам в 1995 г. составило около 30 человек на одно место — ситуация на выборах 1999 г. была не менее сложной. Устойчивый электорат есть лишь у нескольких наиболее заметных партий. Большинство же избирателей будет делать свой выбор между остальными партиями и движениями практически вслепую.
В этом случае единственным ориентиром при выборе становятся политические лидеры, лица которых люди запомнили и которые являются символами определенной политической группы. Такая тенденция сложилась в России, начиная с выборов 1993 г., и сохранялась на протяжении всех последующих лет. Правда, и в отношении знакомых им лидеров, российские граждане проявляют не столько позитивные, сколько негативные установки. Избирателям надоели все политики — принадлежащие к действующей власти, оппозиционеры, левые, правые, центристы, депутаты, министры, лидеры фракций. Так что говорить о зрелости политики как системы пока явно преждевременно.

Политика как процесс

Политический процесс — изменения, которым подвергаются институты и исполнители разных функций и правила игры. В мире происходят войны и революции, реформы и стагнация. Мы приспосабливаемся к новым законам и находим способ их обойти. Политические процессы бывают мирными и насильственными, постепенными и скачкообразными.
Важно, что, изучая политику только как набор законов, правил, как ту или иную конфигурацию институтов, необходимо помнить:
эта система изменчива. Современная политика столь быстро и радикально изменяется, что это порождает много сложностей — как внутри самой системы, не успевающей приспособиться, так и для конкретных участников процесса, теряющих почву под ногами, нуждающихся в специальных механизмах ориентации в неустойчивом политическом мире. Больше всего от этих изменений (в том числе и персональных) страдают управленческие структуры, которые перестают заботиться о благе граждан и начинают преследовать только собственные интересы. Но не менее сложно делать свой выбор гражданам, они не успевают выработать рациональные позиции и нередко становятся жертвами разного рода манипулятивных технологий — от примитивного подкупа до обработки их психики более изощренными методами.
В последние десятилетия политическая наука стала все чаще обращаться к анализу политического процесса, который не всегда отливается в форму устойчивых политических институтов, просто не вмещается в них. Проблемами, которые интересуют и теоретиков политики, и тех, кто принимает решения, являются формирование политических взглядов граждан и профессиональных политиков; культурный и национальный контекст политического процесса; становление новых политических движений; вхождение человека в политику и др.
Сегодня становится все труднее самостоятельно разобраться в смысле происходящих процессов, определить, какие события могут стать значимыми для каждого из нас, а какие окажут влияние лишь на верхушку политической пирамиды. Ряд исследований показал, что некоторые важные политические события (например, в США — убийство Дж. Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, в России — события перестройки, смерть академика А. Сахарова, чеченская война) оказали на политический процесс и на сознание целого поколения граждан определяющее воздействие.

Политика — игра по правилам

Как и любая другая социальная система, политика подчиняется регулирующим ее законам. Эти законы бывают как писаными (нормы права), так и неписаными (традиции, обычаи, правила поведения). В эпоху быстрых перемен официальные нормы и предписания подвергаются серьезным изменениям, пишутся новые конституции, принимаются своды законов, призванные регулировать официальные отношения между властвующими и подчиненными. Из опыта нашей повседневной жизни мы хорошо представляем себе, как непросто добиться исполнения даже давно действующих законов, осуществить гарантированные ими права, пробиться сквозь частокол всевозможных бюрократических инструкций. Что же говорить о множестве новых законодательных актов, которые нам предстоит узнать и исполнить! Отменяются или вводятся не только правила, но и роли, которые разыграются по этим правилам. Например роль вице-президента в России то вводится, то отменяется. Сейчас российские политологи все чаще настаивают на необходимости вернуть институт вице-президентства несмотря на негативный опыт [54 О выходе из кризиса. Тезисы Совета по внешней и оборонной политике// Независимая газета, 1999, 16 февраля. С. 1, 8.]
. Все чаще накануне парламентских и президентских выборов самые разные политические силы заводят речь о поправках к Конституции.
Представители исполнительной власти сетуют на то, что законы не исполняются. Частая смена правил игры приводит к появлению правового нигилизма, неуважению к законам, которые меняются так часто, что нет смысла их принимать в расчет. Непринятие правил игры основными действующими лицами российской политики сказывается в нарастании хаотических процессов, слабой управляемости и усугубляет и без того серьезные кризисные явления и в экономике, и в политике.
В такие периоды общество начинает руководствоваться не столько писаными, сколько неписаными правилами, устанавливаемыми не официальной политикой, а группами, имеющими реальную силу (в том числе и грубой силой, и силой денег). Именно они и «заказывают музыку». Нередко эти теневые структуры более эффективно осуществляют политические функции, чем формальная власть. Несколько лет назад газеты писали о том, что после ареста одного из главарей екатеринбургской мафии в городе резко возросла преступность; в правоохранительные органы начали обращаться граждане с просьбами выпустить главаря мафии на волю, так как милиция не могла справиться с подчинявшимися ему преступными группировками.
В последние годы обнародовано немало сенсационных материалов, свидетельствующих о роли «олигархов» в современной российской политике — как до кризиса 17 августа, так и после него. Как показывают исследования взаимодействия политической и деловой элит [55 См. Финансово-промышленные группы и конгломераты в экономике и политике современной России. М.: Центр политических технологий, 1997.]
, этот процесс приобретает все более опасные формы и делает «белый» сектор политики все более узким, а саму политику — все менее прозрачной для рядовых участников процесса.
Это не значит, что в эпоху перемен правила игры диктуют только те, у кого есть сила или деньги. Нередко именно люди, олицетворяющие неподкупность, справедливость и правду, моральную силу, задают тон в политической игре. Так было в первые годы перестройки, когда на волне борьбы с несправедливыми привилегиями на политическую авансцену вышли Б. Ельцин и А. Сахаров; так было в конце 1994 — начале 1995 г., когда действия властей в Чечне осудил Сергей Ковалев. Такие фигуры, олицетворяющие представление людей о справедливости, особенно заметны на фоне общего циничного отношения граждан к официальной политике.
Сложная зависимость между официальными и неофициальными политическими нормами складываются не только относительно отдельных функций политической системы (охраны правопорядка, выдвижение лидеров, управление). В любой сфере политической жизни эти два свода правил действуют одновременно — вопрос только в том, каково их соотношение. Если преобладают неофициальные правила, — это приводит к деградации государства, утрате моральных ориентиров, и в конечном счете — к упадку системы; если же официальные политические ценности вытесняют неписаные правила, не оставляя места выражению личных и групповых интересов, контролируя все проявления деятельности граждан, то возникает тоталитарный тип политического устройства, который ведет к обеднению всех структур гражданского общества и оказывается враждебным человеку.

Политика как система ценностей, норм, установок

Понимание политики как системы ценностей, нормы установок подчеркивает ее доктринальный, идеологический характер. У каждого человека есть свое понимание политики, свои оценки работы кабинета министров и положения дел в армии. Эти мнения имеют, как правило, довольно противоречивый характер, складываясь в пеструю мозаику «обыденного сознания». Такие политические ориентиры возникают под влиянием многих факторов — от чтения газеты до разговора с соседом.
Некоторые установки мимолетны, а иные принимают форму убеждений. Но без учета этих «эфемерных» образований в головах людей никакое государство, партия или лидер не могут воздействовать на поведение граждан. Даже для того, чтобы выполнить простейшую политическую роль — принять участие в выборах в качестве избирателя, необходимо определить приоритеты в предлагаемых политических ценностях. Исследования, проведенные в разных политических системах, показывают, что выбор приоритетов может быть как довольно простым, так и весьма сложным, — в зависимости от типа системы (двухпартийная, трехпартийная, многопартийная) и состояния массового политического сознания [56 См. главу о политическом поведении в книге: «Политическая наука. Новые направления». Под ред. Гудина Р. и Клингеманна Х.-Д. М.: Вече, 1998.]
.
Как показывают исследования, проведенные в самых разных странах, большинство рядовых граждан не имеет системы согласованных политических взглядов. Их политические установки запутаны, противоречивы, не всегда рациональны и не обязательно соответствуют их объективному политическому интересу [57 Шестопал Е. Личность и политика. М.: Мысль, 1988. Гл. III, § 2.]
.
Однако осознание своих интересов и консолидация ценностей политическими партиями и движениями приводит к созданию политических доктрин и идеологических конструкций, которые представляют собой систематизированные, относительно непротиворечивые наборы политических ценностей. Их главная цель — помочь каждому, кто разделяет эти ориентации, более полно отождествить себя со своей политической группой. Идеология призвана создать своего рода братство политических единоверцев.
Идеологий существует несметное множество. Любое политическое понятие, оканчивающееся на «изм», претендует на то, чтобы завоевать себе сторонников. От маоизма до консерватизма и от коммунизма до либерализма — все идеологии предлагают «готовые наборы» политических убеждений, подчеркивая при этом свои отличия от иных политических партий.
Конечно, идеологические положения не могут существовать как стерильные догмы, особенно в условиях российской политики переходного периода. Четких идеологических установок нет практически ни у одной современной российской партии или движения. Дискуссии о политической ориентации движения Ю. Лужкова «Отечество» были в этом плане весьма примечательными. Попытка этого движения перед парламентскими выборами 1999 г. занять определенную — социал-демократическую — нишу в российском политическом спектре оказалась делом весьма затруднительным. Лидер движения, и многие его последователи имеют довольно смутное представление о социал-демократической идеологии. В середине 2001 г. появились признаки смещения этого движения вправо, которое закончилось объединением с пропрезидентской партией «Единство». Между тем, в отличие от начала — середины 90-х гг., в последние годы российские граждане стали лучше понимать смысл тех или иных идеологических вывесок. И более пристрастно спрашивать с политиков, куда они их ведут и что обещают.
Однако политические партии пока не могут удовлетворить эту растущую потребность граждан в политической определенности. Даже название партий, которые, как правило, должны отражать их основную политическую ориентацию, редко соответствуют чистоте своей собственной доктрины. Так, в ходе одного из наших опросов из трех членов Либерально-демократической партии, являвшихся депутатами Думы, один назвал себя либералом, другой — консерватором, а третий — демократом. Особенно сложной партийная идентификация стала после того, как одна за другой стали создаваться региональные (или, как их называют, «губернаторские») партии.
Трудности в политическом самоопределении испытывают не только активисты, но и рядовые граждане. Так, среди опрошенных нами рядовых граждан чуть больше 1/5 части опрошенных нами считают справедливым, что лишь немногие владеют богатством, а подавляющее большинство пребывает в бедности. Это интересная социальная группа, которую мы условно назвали «рыночниками», занимает элитаристские позиции и в политических вопросах, являя одновременно образец имперского мышления (эти респонденты считают, что ни в коем случае не следует выводить войска из «горячих точек»). При этом наши «рыночники» считают вполне возможным передать государству заботу о старых, больных и детях, не считая себя ответственными за них, проявляя отнюдь не либеральные взгляды на государство [58 Шестопал Е. Восприятие образов власти: политико-психологический анализ // Полис, 1995, № 4]
.

Политика— вид профессиональной деятельности

Данная трактовка политики обусловлена представлением о том, что политику делают люди, а следовательно, их поступки и есть главный объект изучения политической науки. Ясно, что при таком подходе необходимость в привлечении психологических инструментов наиболее существенна.
Еще в начале XX в. немецкий психолог Э. Шпрангер выделял среди других человеческих типов тип человека политического [59 Шпрангер Э. Основные идеальные типы индивидуальности. В кн.: Психология личности. Тексты. М.: МГУ, 1982. С. 55 — 60.]. Действительно, профессиональные политики обладают рядом психологических характеристик, предопределяющих притягательность для них этой сферы жизни. Однако в современном демократическом обществе не только профессионалы, но и все дееспособные граждане включены в политический процесс, являются его неотъемлемой частью. Отсюда и усилившийся интерес политологов к поведению и лидеров, и рядовых граждан, роль которых в политике неизмеримо возросла. Именно это пятое понимание политики напрямую попадает в сферу интереса политической психологии, хотя эта субдисциплина занимается и проблемами, связанными с четырьмя другими пониманиями политики.

3.3. «Политическое животное» как вид
Человек как компонент политики

Признание политики неотъемлемой частью человеческой жизни — идея, уходящая корнями глубоко в историю. Еще античные мыслители задавались вопросами о природе политической жизни. Так, Аристотель доказывал, что заниматься политикой человека побуждает его собственная природа: «Государство принадлежит тому, что существует по природе... и человек по природе своей есть существо политическое, а тот, кто в силу своей природы, а не вследствие случайных обстоятельств, живет вне государства, — либо недоразвитое в нравственном смысле существо, либо сверхчеловек» [60 Аристотель. Политика. М.: Мысль, 1997. 1253 а.
]
. Согласно Аристотелю, государственная форма политики вырастает естественно: объединение людей принимают сначала форму семьи, затем поселения; затем объединение поселений превращаются в полис — государство.
Итак, к занятию политикой человека подталкивает его природный инстинкт. Поэтому логично, что Аристотель называет человека политическим животным — Zoon politikon, не в коей мере не придавая этому словосочетанию обидного смысла. Ведь в самой нашей психологии заложены такие естественные потребности как потребность властвовать и подчиняться. Во второй части учебника мы рассмотрим, как эти человеческие потребности проявляются в российской политической действительности (см. гл. 9).
Последующая история политической мысли обогатила наши представления о политике как о театре действия разнообразных человеческих потребностей — как приобретенных, так и врожденных: благородство и жадность, любовь и ненависть, стремление к доминированию и солидарность, потребность в свободе и желание быть частью группы.
Признание важности изучения психологии как движущей силы политического поведения в наши дни получило уже не только общефилософскую, но и конкретно-научную форму. Именно политическая психология во второй половине XX в. приступила к исследованию тех психологических факторов, которые мотивируют включение человека в политику и участие в различных ее формах. Психологическая наука, используемая для понимания политических феноменов, диктует и свой подход к исследованию, свой угол зрения на человеческое измерение политики.
Прежде всего, внимание политических психологов еще в XIX в. привлекли массовые стихийные формы политического поведения — стихийные бунты, демонстрации, паника, поведение толпы. Начиная с работ французского исследователя Гюстава Лебона [61 Лебон Г. Психология народов и масс. СПб.: Макет, 1995.]
, политическая психология занимается поиском движущих сил таких типов политического действия и находит их преимущественно в иррациональных, т.е. бессознательных, структурах психики человека. Среди отечественных психологов этой проблемой особо интересовался В.М. Бехтерев, предложивший объяснение воздействия толпы на личность через механизмы внушения и образования не только индивидуальных, но и коллективных рефлексов [62 Бехтерев. В.М. Коллективная рефлексология. М.: Наука, 1999; Бехтерев В.М. Внушение и его роль в общественной жизни., СПб.: Алетея, 1999.]
.
Современная политическая жизнь дает немало примеров того, как иррациональные психологические механизмы воздействуют на ход политического процесса. Наверное, одним из наиболее ярких примеров является необъяснимое, на первый взгляд, поведение депутатов парламента на своих заседаниях. Многие их решения продиктованы не столько рациональным расчетом, личными или групповыми интересами, сколько взаимным «заражением» в ходе дискуссии.
Так, в сентябре 1995 г. Дума принимает резолюцию по боснийскому конфликту, содержащую требование односторонних действий со стороны России, хотя парламентарии прекрасно понимают, что ни президент, ни МИД, ни другие государственные ведомства не смогут его выполнить: сам ход обсуждения подталкивает депутатов к принятию более рискованных решений, чем те, которые были бы приняты в тиши их кабинетов. В феврале 1999 г. в такую же психологическую ловушку попадает уже Совет Федерации, когда ратифицирует Договор о дружбе между Россией и Украиной. Создается впечатление, что подлинные национальные интересы отступают перед гораздо более приземленными, но вполне реальными личными амбициями, групповыми интересами. На ход голосования оказывает влияние сиюминутное присутствие в зале группы людей, имеющих общие интересы. В психологии такой феномен получил название groupthink — групповое мышление, при котором уже само наличие группы способствует принятию большего рискованного решения.
Парламентарии (не только в современной России, но и в других странах) нередко демонстрируют своеобразное политическое поведение: выяснение отношений в политике с помощью кулаков, взаимных оскорблений и других действий, диктуемых исключительно эмоциями. Не случайно еще Г. Лебон [63 Лебон Г. Психология народов и масс. СПб.; Макет, 1995.]
выделил парламентские собрания как особый вид толпы, подчиняющийся тем законам массового поведения, которые свойственны большим социальным группам — в отличие от малых групп и индивидов.
Не следует думать, что наличие контактов в группе других людей всегда способствует некоторому «озверению», как это кажется на первый взгляд. Присутствие других людей, их взаимное внушение, «заряжение», идентификация могут приводить в политике к самым разнообразным эффектам. Так, энтузиазм и сплоченность участников массовых выступлений обусловил успех многих национально-освободительных движений; демократические преобразования стали возможны в годы перестройки в немалой степени благодаря массовым выступлениям самых разных людей, объединившихся и отождествивших себя с идеей демократии. Важно подчеркнуть, что мотивы участия людей в массовых формах политического поведения не только диктуются их рациональными интересами, расчетом, но и эмоциями, они часто не вполне осознаны и в наибольшей степени воздействуют на личность в присутствии других людей во время стихийных политических действий.
Сказанное не означает, что политическую психологию интересуют лишь бессознательные проявления человеческой психики. Ряд разделов этой дисциплины специально посвящены изучению политики как организованной деятельности, где рациональные интересы, осознанные цели претворяются в те или иные политические действия.
К числу первых современных концепций, рассматривающих человека как компонент политической системы, относится концепция «политической поддержки», предложенная американскими политологами Д. Истоном и Дж. Деннисом (см. гл. 2). Их интерес к человеческому компоненту политики был вызван новыми процессами, в частности необходимостью политической мобилизации населения, ранее не участвовавшего в политике. Процессы, происходящие в настоящее время в России, при всем своеобразии также вписываются в мировой контекст и требуют от граждан их включения в изменившийся политический процесс путем исполнения ролей, которые они ранее не исполняли. Отсюда следует задача рационального включения граждан и в избирательную систему, усвоение ими демократических норм.
Одна из наиболее перспективных концепций в современной политической психологии исследует процесс принятия политических решений как во внутренней, так и во внешней политике. На основе экспериментов, эмпирических исследований и теоретических разработок политические психологи предлагают конкретные технологии эффективного политического управления, достижения поставленных политическим руководством целей. Правда, следует заметить, что какими бы совершенными не были научные разработки, чисто рациональные расчеты не дают 100%-ного успеха. Высказывание одного известного российского политика «хотели как лучше, а вышло как всегда» звучит как формула соотношения рациональных и иррациональных факторов, воздействующих на политический процесс.
Для политической психологии в равной степени важны оба ряда феноменов: и осознанное политическое участие граждан, рациональная постановка ими политических целей, и проявление иррациональных импульсов, неосознанная политическая активность. Чтобы более предметно представить себе, чем занимается политическая психология, рассмотрим некоторые политические феномены, которые привлекают особенно пристальное внимание исследователей.

Психологические феномены в политическом процессе

Откроем свежую газету или включим программу телевизионных новостей. О чем в первую очередь сообщают нам информационные агентства? Атака террористов на Нью-Йорк и Вашингтон, паника на валютных биржах, очередные взрывы в Чечне, сообщения о принятых правительством решениях, скандал, затрагивающий ту или иную партию или конкретного политика. Что в этих текущих политических событиях определено объективными политическими или экономическими законами, а что — результат усилий конкретных людей или партий? Провести границу между этими двумя рядами факторов очень нелегко. Однако сегодня уже ни у кого из серьезных политологов и политиков не вызывает сомнения тот факт, что психологический компонент происходящих событий необходимо специально выделять, изучать и учитывать при принятии решений.
Однако есть некоторые политические феномены, в которых присутствие психологических факторов является особенно рельефным. Одним из таких феноменов является национализм. Убеждение в безусловном превосходстве своего народа над другими невозможно обосновать никакими рациональными мотивами.
Психология национализма изучается достаточно давно. Политические психологи, начиная с известной работы Т. Адорно и его соавторов [64 Адорно Т. Исследование авторитарной личности. М.: Академия исследований культуры, 2001.]
установили, что националистические установки являются составляющей более общего психологического феномена, названного ими «авторитарной личностью». Они показали, что это явление не только имеет социальные корни, но и подчиняется определенным психологическим закономерностям, в частности существует зависимость между типом воспитания в семье и проявлениями авторитарности.
Одно из ежегодных собраний Международного общества политических психологов (ISPP) выбрало для обсуждения тему авторитаризма и национализма уже применительно к 90-м гг. Одним из главных итогов этого обсуждения был вывод о том, что политики, стремящиеся найти выход из замкнутого круга этнических конфликтов, военных столкновений и нетерпимости в отношении другого народа, не могут оперировать только объективными политическими инструментами и не учитывать, как один народ в данный момент воспринимает другой и как это сиюминутное восприятие накладывается на традицию политической культуры,
Другой проблемой, которую пытаются решить современные политические психологи является насилие и агрессия в политике. Появилась отрасль знаний — вайоленсология (от англ. violence — насилие), которая изучает природу человеческой агрессивности вообще и ее политические проявления в частности.
Среди ученых нет единодушия в понимании природы насилия в человеческом обществе. Одни авторы убеждены в том, что агрессия — это естественная реакция индивида на фрустрацию, необходима человеку, чтобы выжить. Следовательно, избежать ее нельзя, хотя можно найти безопасные для самого человека и его окружающих способы снижения агрессии (например, спорт). Другие авторы делают акцент на роли воспитания в проявлении насилия и агрессии. Так уже в 70-е гг. появились исследования, показавшие связь между засилием сцен жестокости, в кино и на телевидении — и увеличением детско-юношеской преступности. Психологи и педагоги забили тревогу, доказывая, что увиденные на экране сцены насилия оказывают провоцирующее действие на формирующуюся личность, которая еще не обладает устойчивой системой жизненных ориентиров.
В политических процессах встречаются самые разные формы насилия. Существует государственное насилие в отношении тех граждан, которые не выполняют правовых норм, — такое насилие узаконено, как и насилие в ответ на агрессию одного государства в адрес другого. Сейчас, после нападений террористов в Нью-Йорке и Вашингтоне, никто не оспаривает права США на нанесение ответного удара. Вопрос только в том, что эффективность применения насилия как средства борьбы с насилием весьма спорна. Корни терроризма лежат глубоко в политических, религиозных и культурных проблемах, не разрешимых с помощью даже узаконенного насилия. Международное право признает правомерность использования силы, в том числе и военной, для защиты территориальной целостности страны. Закон признает и право индивида на применение насилия в рамках «достаточной самообороны».
Однако следует со всей определенностью сказать, что люди, применявшие даже узаконенное насилие, не говоря уже о тех, кто стал жертвой насилия во время войн, вооруженных конфликтов и периодов криминального разгула, испытывают серьезные психологические трансформации, меняющие их отношение к самим себе и другим людям.
Американские солдаты, прошедшие войну во Вьетнаме, как и советские солдаты, воевавшие в Афганистане, а затем и российские, воевавшие в Чечне, прошли испытания жестокостью, не получившей достаточной нравственной легитимизации со стороны общества. Эти люди сами не могут адаптироваться к мирной реальности: они нуждаются в помощи профессиональных психологов, которые способствовали бы их психологической реабилитации. Общество, не осознающее этого, рискует получить взрыв насилия, становящегося нормой повседневной жизни.
Политический конформизм — явление, заслужившее особое внимание со стороны политических психологов. Если человек идет голосовать на выборы не в силу собственной убежденности в достоинствах того или иного кандидата, а потому, что так проголосовал его знакомый или родственник, то это является проявлением политического конформизма. Конформизм определяется в социальной психологии как поведение индивида в ситуации психологического давления на него группы, которое не всегда им осознается.
Исследования проблемы политического конформизма показали что конформизм расцветает при определенных объективных и субъективных условиях. Например, если выборы проходят под дулами автоматов, то трудно рассчитывать на то, что волеизъявление будет свободным. Хорошо известно, что выборы в нашей стране в последние предперестроечные годы проходили не в условиях репрессий, тем не менее в силу политического конформизма свыше 90% избирателей отдали свои голоса за практически безальтернативного кандидата.
Проявления политического конформизма встречаются в политической жизни партий и организаций, движений и групп в той или иной степени оказывающих давление на своих членов. Авторитаризм, несомненно, способствует развитию политического конформизма, между тем, как демократия — способствует тому, что личность вырабатывает независимое мнение по политическим вопросам и не боится высказать свое несогласие с группой. Однако при всем различии политических режимов, которых придерживаются политические организации, конформизм встречается и в самых демократических и прогрессивных.
Остановимся еще на одном политико-психологическом феномене из области международной политики — восприятие партнерами друг друга. Американский политический психолог Роберт Джарвис показал в своих работах, что многие национальные лидеры не замечают угрозу своей стране на международной арене в силу того, что их внимание сфокусировано на проблемах внутриполитической борьбы [65 Jervis R. Perception and Misperception in International Politics. Princeton:
Princeton University Press, 1976.]
.
Другой причиной неверного восприятия своих международных партнеров и последующих ошибок политиков является использование искажающих их образ стереотипов, действие которых усиливается состоянием стресса. Руководители государства должны быстро отреагировать на ситуацию, усиливающую стресс. Одним из классических примеров является Кубинский кризис, в ходе которого Дж. Кеннеди и Н. Хрущев чуть не довели дело до мировой войны. Причиной их прямой конфронтации были неверные представления о возможных действиях друг друга. Риск был усилен феноменом группового мышления: советники каждого лидера (руководителя по отдельности) давали осторожные рекомендации, однако, собранные в группу, они пришли к гораздо более рискованным выводам [66 White R.K. Fearfull Warriors: A Psychological Profile of US-Soviet Relations. N.Y.: Free Press, 1984.]
.
Неверно воспринимать друг друга могут не только профессиональные политики, но и политические блоки, регионы и даже целые народы — они могут не видеть реальной международной опасности и, напротив, видеть ее там, где ее не существует. Так, опросы общественного мнения, проведенные в Чешской республике летом 1995 г. показали, что почти 1/3 населения этой страны считает угрозу вторжения со стороны России реальной, хотя для этого не было никаких объективных предпосылок. Политический имидж как государства, так и его лидеров могут отвечать реальности или быть иллюзорными. Проблема заключается в том, что они серьезно влияют на политическое поведение и становятся неотъемлемой частью политического процесса в современном мире.
Перечисленные выше проблемы входят в предмет современной политической психологии наряду со многими другими, которые будут рассмотрены в данном учебнике.

3.4. Методология политико-психологических
исследований

Методы политико-психологических исследований. В современной политической психологии царят методологическая терпимость и плюрализм. В конкретных исследованиях в равной степени представлены психологические тесты и социологические опросы, метод экспертной оценки и психолингвистический анализ. Это обусловлено как отсутствием общепризнанных теоретических схем, так и междисциплинарным характером исследований, в которых приходится соединять подходы нескольких дисциплин к сложному и многоуровневому объекту — поведению человека в политике.
Объект конкретного исследования диктует методы, адекватные его изучению. Так, различные феномены массового политического поведения требуют таких методов, как анализ статистических данных, проведение массовых опросов с последующей математической обработкой больших массивов данных, проведения фокусированных интервью [67 Белановский С.А. Глубокое интервью. М.: Никколо-М, 2001.]
и метода фокус-групп [68 Белановский С.А. Метод фокус-групп. Никколо-М, 2001.]. Так, подготовка предвыборных кампаний в последние годы породила широкий спрос на составление так называемого паспорта избирательного округа. Политические социологи и психологи проводят анализ статистических данных жителей конкретного избирательного округа с последующим описанием основных психологических и социальных типов избирателя. При наличии мониторинговых исследований в округе на протяжении нескольких лет такая работа дает очень прицельные результаты. Политик получает детальное представление как о глубинных и малоподвижных установках своих избирателей, так и о ситуативных изменениях в их настроениях.
В арсенале политических психологов сейчас появились специальные методики для исследования динамики массовых политических ориентации, основанные на применении компьютерных средств обработки больших массивов данных. Так, один из самых дорогостоящих проектов под руководством Р. Инглхарта и П. Абрамсона [69 Inglehart R. Modernization and Postmodemization. Cultural, economic and political change in 43 countries, Princeton: Princeton University Press, 1997]
ставит своей задачей анализ динамики политических ценностей в 49 странах мира, имеющих разные типы политических систем.
Хотя исследования различных форм массового поведения по своей технике ближе всего к социологическим методам, их содержание диктует применение методик, адекватных изучаемым психологическим феноменам. Этим объясняется и выбор таких исследовательских процедур, как проективные методики (например, метод неоконченных предложений), метод ассоциаций и др. Так, в наших исследованиях восприятия политических лидеров мы использовали не классический метод свободных ассоциаций, который, например, эффективно использовали О. Здравомыслова и М. Арутюнян [70 Здравомыслова О., Арутюнян М., Ожвэн-Курильски Ш. Образы права в России и Франции. М.: Аспект-Пресс, 1996.]
при изучении образов права в России и Франции, а метод ассоциаций политиков с животными, цветом, запахом, литературными героями, который позволил выявить бессознательный уровень восприятия, не подверженный стереотипам и дающий возможность более точно прогнозировать электоральное поведение избирателей [71 См.: Шестопал Е.Б., Новикова-Грунд М.В. Восприятие образов 12 ведущих политиков России (психологический и лингвистический анализ) // Полис, 1996. № 5. С. 168 — 191.; Шестопал Е.Б. Оценка гражданами личности лидера // Полис, 1997. № 6. С. 57-72.]
.
Указанные методы дают хорошие результаты при изучении электорального поведения, массовых политических ориентации, ценностей политической культуры. Но эти политико-психологические феномены поддаются и анализу, подразумевающему использование иных методов. Например, психобиографические [72 См. Хрестоматию, ст. У. Фридмена о психобиографическом методе.]
подходы позволяют не только выяснить влияние отдельных личностных характеристик политиков на конкретные события, но и рассматривать отдельного политика как модель определенного типа политической культуры. Так, в работе Бетти Глэд об американском политике Ч. Хьюзе показано, что он был лишь выразителем господствующего в американской элите после первой мировой войны изоляционистского настроения [73 Glad В. Charles Evans Hughes and the Illusions of Innocence, Urbana: University of Illinois Press, 1966.]
.
Феномены политического мышления и политического сознания в политической психологии изучаются преимущественно с использованием методов социальной психологии, причем в основном ее когнитивистского направления. Прежде всего, объектом исследования становятся различные тексты, которые обрабатываются с помощью различных модификаций метода контент-анализа. Так, в работе Д. Уинтера, М. Херманн с соавторами [74 Winter D., Hermann М., Vaintraub W., Walker S. The Leader as a projective scene// Political Psychology, 1991. V. 12. № 2.]
контент-анализу подверглись тексты выступлений Дж. Буша и М. Горбачева для выявления ряда когнитивных характеристик этих политиков.
Уинтер и его соавторы пишут: «Как могут психологи оценивать мотивы людей, с которыми они никогда не встречались и которых не могут изучать напрямую? В предшествующие годы было разработано множество объективных методов измерения мотивов и других личностных характеристик на «дистанции» с помощью систематического контент-анализа речей, интервью и прочих спонтанных вербальных материалов». Эти технологии часто использовались в собирательных исследованиях политического лидерства, например, в прогнозировании внешнеполитических ориентации или склонности к насилию. Однако в отдельных случаях дистантные технологии использовались для создания систематических портретов отдельных лидеров: Херманн оценивала мотивы и другие личностные характеристики Рональда Рейгана и сирийского лидера Хафеза Аль-Ассада; Уокер анализировал операциональный код Вудро Вильсона; Уайнтрауб изучал вербальное поведение семи последних американских президентов; Уинтер и Карлсон использовали мотивационные показатели первого инаугурационного обращения Ричарда Никсона для разрешения ряда парадоксов, связанных с его карьерой, вместе с тем стремясь к подтверждению этих показателей на основе систематического обзора публичной и частной жизни Никсона.
В совокупности такие методы раскладываются на ряд переменных, включая основные компоненты личности: мотивационные, когнитивные, стилевые, личностные качества и механизмы защиты, заимствованные из различных психологических теорий. В данном разделе мы представляем каждую переменную посредством описания ее теоретических оснований и того, как она измеряется в вербальном поведении (см табл. 1).
Таблица I



ОСНОВНЫЕ ПЕРЕМЕННЫЕ В ДИСТАНТНОЙ ОЦЕНКЕ БУША И ГОРБАЧЕВА [75 Источник: Уитнер Д. и др. Дистантное изучение личности Буша и Горбачева: процедуры, портреты, политика. Цит. по: Хрестоматия по политической психологии. Пер. с англ. под ред. Шестопал Е.Б. М.: ИНФРА-М, 2002.]
.




Переменная Мотивы: достижения


аффилиации


власти
Описание показателей и основные ссылки

нацеленность на превосходство, успех в соревновании или уникальное достижение

ориентация на теплые, дружеские отношения; дружественное, позитивное поведение; плодотворную помощь

ориентация на оказание воздействия на других, на престиж или репутацию

Убеждения и стили:
убеждения: национализм


контроль над событиями

уверенность в себе

когнитивные
межличностные стили

концептуальная сложность

недоверие


инструментальный акцент (task emphasis)
Операциональный код:

самоатрибуции личности (self attributions):
дружелюбный / враждебный

оптимистический/ пессимистический

высокий / низкий контроль

всеобъемлющие/ ограниченные цели
личностные сценарии (self scripts}:
методы достижения целей


Вербальный стиль
соотношение «я / мы»
выражение чувств


идентификация или позитивное отношение к своей нации; идентификации или негативное отношение к другим нациям

принятие ответственности за планирование или инициирование действий

восприятие себя в качестве инициатора действия, авторитетной фигуры или обладателя позитивной поддержки




отношение числа слов высокой сложности к числу слов низкой сложности

сомнения, опасения или ожидание вреда от групп, с которыми нет самоидентификации

отношение числа слов-задач (task words} к числу слов-взаимодействий (interpersonal words}






политическая жизнь рассматривается как гармоничная / конфликтная; отношения с оппонентами как дружественные / враждебные

оптимизм / пессимизм в отношении осуществимости ценностей и стремлений

история видится как определяемая людьми / случаем


провозглашает всеобъемлющие и длительные / постепенные и ограниченные цели


вербальные (обещания, угрозы) / действия (награды, наказания); политические (награды, обещания) / конфликтные (наказания, угрозы); позитивные (призыв или оказание поддержки) / негативные (сопротивление, оппонирование)
(отражает личностные качества и механизмы защиты):
соотношение числа местоимений «я» к числу местоимений «мы»

описание себя как человека, испытывающего какие-либо чувства





ценностные критерии


прямое обращение к аудитории

использование усилительных наречий

риторические вопросы отречения

отрицания



объяснения


смягчения


творческие выражения
суждения о добре / зле, полезном / бесполезном, правильном / неправильном, корректном / некорректном, подходящем /
неподходящем, приятном / неприятном и высказывание мнений

прямое обращение к аудитории, ситуации или физическому окружению



наречия, которые усиливают утверждения



вопросы с целью пробудить и увлечь аудиторию



частичный или полный отказ от ближайших предшествующих утверждений все отрицательные слова: «нет», «не», «никогда», «никто», «ничего» и т.д.

причины или оправдания действий; причинные связи


выражение неуверенности, поправки, ослабляющие утверждение, и фразы, создающие неопределенность или неуверенность.

неологизмы и метафоры

Изучаемыми компонентами политического мышления у Уинтера и его соавторов были убеждения, уровень понятийной сложности, методы достижения целей и некоторые другие особенности, прежде всего спонтанных (не написанных заранее) текстов, проанализированные посредством их сопоставления с аналогичными количественными характеристиками 148 высших политических руководителей из разных стран, культур и периодов. Таким образом, наряду с чисто качественными особенностями метод контент-анализа позволяет использовать и количественные параметры, позволяющие получить более объективные результаты.
Другим методом изучения политического менталитета тех групп, которые имеют артикулированные политические ценности, является метод построения их семантического пространства [76 Петренко В.Ф., Митина О.В. Семантическое пространство политических партий // Психологический журнал, 1991. № 6; Петренко В.Ф., Митина О.В. Анализ динамики общественного сознания. Смоленск: СГУ, 1997.]
. Российский психолог В. Петренко проанализировал политические штампы и клише в лексике новых российских партий. Материалом анализа послужили речи известных политиков, партийные документы. Данные этого исследования позволили построить многомерную типологию сознания политических активистов. Не менее интересно применение того же метода и при исследовании этнических стереотипов. Методика, используемая Петренко, восходит к методам семантического дифференциала Ч. Осгуда и теории личностных конструктов Дж. Келли. Одна из типовых процедур использования инструментария психосемантики — оценка респондентами анализируемых объектов по градуальным шкалам с последующим уменьшением размерности исходного пространства описания с помощью факторного анализа, а затем представление выделенных структур в форме геометрического пространства. При этом количество выделенных факторов отражает когнитивную сложность респондентов в осознании данного смыслового поля;
содержание и сложность выделяемых факторов отражают присущие респонденту формы категоризации и их субъективную значимость [77 Петренко В.Ф. и др. Психосемантический анализ этнических стереотипов: лики толерантности и нетерпимости.М.: Смысл, 2000. С. 11. ]
.
Исследование личности в политическом процессе началось еще в 30-гг. в рамках преимущественно психоаналитической традиции. С этим связан и интерес исследователей прежде всего к таким методикам, которые позволяли проникнуть в бессознательную, эмоциональную сферу личности, раскрыть глубинные мотивы политического поведения. В одной из первых политико-психологических работ Г. Лассвелла материалом для изучения политиков стали их медицинские карты, заведенные на них в одном из элитарных санаториев, где этих политиков лечили от неврозов, алкоголизма и т.п. [78 Lasswell H. Psychopathology and Politics. Chicago: University of Chicago Press, 1931.]
. Современные политические психоаналитики продолжают традицию качественного изучения личности политика, создавая психологические профили представителей данной профессии [79 Ракитянский Н.М. Семнадцать мгновений демократии. Лидеры России глазами политического психолога. М.: Российское объединение избирателей, 2001.]
.
Наряду с этим в политической психологии при непосредственном исследовании политиков широко используются психологические тесты, а также многочисленные методы дистантного анализа если объект недоступен исследователю, в таких случаях изучаются тексты выступлений, видеозаписи, мемуары и другие прямые и косвенные источники данных об объекте. Нередко используется и метод экспертных оценок, который позволяет оценить отдельные качества личности, дать прогноз ее поведения.
Примером использования метода экспертных оценок является работа Пола Коуверта, основанная на методе Q -сортировки [Q-sorting}, который, в свою очередь основывается на методологии, разработанной Стефенсоном (1953), и в совсем недавнем времени (1978 г.), Блоком для психологов, а также Брауном для политологов (1980). Этот метод позволяет исследователю компилировать экспертные оценки индивидуальности тех людей, непосредственное исследование поведения которых недоступно и может использоваться даже для систематизации данных, полученных при использовании метода case study (методу отдельных случаев). В то же время, так же как и контент-анализ, 0-сортировка является строгим и объективным методом сравнения субъективных оценок индивидуальности.
Однако лучшие методы измерения оказываются бессмысленными, если они позволяют более точно оценивать только индивидуальности. Многие ученые стремятся выйти за рамки описания и приблизиться к предсказанию поведения. Однако далеко не каждая типология или метод позволяют обоснованно сделать такие оценки. Оценки индивидуальности лидера полезны, главным образом, в том случае, когда они могут быть привязаны к его деятельности. Так же считает Ф. Гринстайн, утверждающий, что при исследовании политической личности нужно уделять особое внимание обстоятельствам, в которых индивидуальные черты могут стать индикаторами деятельности индивида. Лучшими описательными исследованиями индивидуальности руководителей является произведенное Саймонтоном ранжирование 39 президентов на основе 14 черт индивидуальности с использованием Cough Adjective Check List; исследование Д. Уинтером (1980, 1987) мотивационных профилей лидеров; оценка Этериджем (1978) и Шепардом (1988) президентов США по уровню экстраверсии и доминантности; исследования профилей президентов «на дистанции» [personality-at-a-distance profiles}, произведенные М. Херманн и ее коллегами, — все эти исследования должны быть дополнены аргументами, которые свяжут эти особенности с поведением указанных индивидов во время исполнения ими служебных обязанностей [80 Kowert Paul A. Where Axsthe Backstop? //Political Psychology, 1996. Vol. 17.№3.]
.
Чрезвычайно эффективен в политической психологии метод отдельных случаев (case-studies). «Случай» может быть единичным явлением или источником данных, например объект эксперимента, исследуемая зависимость, или невозникновение войны между воюющими сторонами (Кинг, Кеохан, и Верба, 1994). С другой стороны, это могут быть уникальные в историческом или географическом смысле события, типа мюнхенского сговора или вторжения Советского Союза в Афганистан. Следовательно, термин «случай» (case) может иметь различные значения, каждое из которых важно для эмпирического исследования.
Например, Орум и др. (1991) определили case-study как «глубокое, многомерное исследование отдельного социального явления с использованием качественных методов». Лейпхарт (1971, 1975) рассматривал case-study как отдельный случай, тесно связанный со сравнительным методом, который отличается от экспериментальных и статистических методов. Джордж и Маккеон (1985) указали, что case-study фокусируется на анализе поведения «внутри случая», чтобы выяснить, что послужило его причиной. Наконец, Ян (1994) определил case-study как «эмпирическое исследование, которое исследует современное явление в контексте его реальной жизни, особенно, когда границы между явлением и контекстом не очевидны; и... (которое) полагается на многосторонние источники его информации». Понятно, что существуют различные определения случаев и case-study, что создает трудности для систематического анализа значимости и направленности этой техники. Трудно добиться согласованности в трактовке терминов «случай», ((case study» или «метод случая» (Ragin и Becker, 1992) без некоторого понимания того, что эти термины, как предполагается, выражают. Для наших целей, мы предлагаем использовать базовое определение нескольких терминов: под термином «случай» (case) мы будем понимать явление или источник данных, и в этом смысле для нас не имеет значения, как «случай» определяется в дальнейшем, или как он был получен в исследовании. Случаями могут быть экспериментально полученные измерения, исследуемые характеристики, или классификации исторических событий (типа «состояние войны / отсутствие войны»). Мы определяем case study как метод получения «случая» или набора «случаев» путем эмпирической проверки реальных мировых событий в их реальном контексте, без непосредственного вмешательства как в само явление, так и его контекст. Сравнительное case study — систематическое сравнение двух источников данных («случаев») или больше, полученное с помощью метода case study [81 См. Каарбо Дж. и Бизли Р. «Практическое руководство по сравнительному методу case-study в политической психологии (Хрестоматия по политической психологии. М.: ИНФРА-М, 2002.)]
.
Постоянной исследовательской процедурой политической психологии является и метод эксперимента — лабораторного (чаще) и естественного. Так, в результате экспериментальной проверки получили подтверждение важные теоретические положения о закономерностях поведения человека в политике. Тверски и Канеман доказали, что человеку свойственно избегать высокой степени риска [82 Tversky A. and Kahneman R. The Fraiming of Decisions and the Psychology of Choise//Science, 1981.221 (January 31). P. 453-458. ]
. Знаменитые опыты С. Милгрэма показали, что при наличии некоего «научного» авторитета в лице экспериментатора испытуемые готовы пойти даже на ненужную в условиях эксперимента жестокость, снимая с себя ответственность за последствия своих поступков [83 Milgram S. Obedience to Authority: An Experimental View. N.Y.: Harper & Row, 1974.]
. Недавние эксперименты С. Ласка и К. Джадда (1988 г.) выявили склонность экспертов давать более крайние оценки кандидатам, чем это делают непрофессионалы [84 Lask C.M. and Judd C.M. Political Expertise and the Structural Mediators of Candidate Evaluations // Journal of Experimental Social Psychology, 1988. 24. P. : 105- 126.]
. Обычные граждане, оценивая политиков, руководствуются не столько знаниями о том, что и как те сделали в политике, сколько общими впечатлениями, полученными накануне выборов [85 Lodge et all. An Impression-Driven Model of Candidate Evaluation // American Political Science Review, 1989. June.]
.
Следует отметить, что помимо собственно исследовательских процедур в политической психологии используется и широкий набор методов коррекционного воздействия на политическое поведение, сознание и бессознательные структуры личности. Практика политического консультирования включает психодиагностику политического деятеля, анализ и коррекцию его публичного имиджа, разработку стратегии его взаимоотношений как с широкой публикой, так и с собственными единомышленниками и аппаратом. Такая работа политического психолога предполагает использование им методов тренинга, участие в разработке мероприятий в области «паблик рилейшнз», разработки рекомендаций по эффективной политической коммуникации.
Рассматривая область деятельности профессионального политического психолога, следует отметить, что ISPP разработало и предложило своим индивидуальным членам специальный этический кодекс, регламентирующий действия специалистов в этой области. Так же как общий психолог или врач, политический психолог, занимающийся исследованиями или консультированием, имеет дело с достаточно взрывоопасной информацией, так и политический консультант не считает себя вправе не только публично обсуждать данные, касающиеся своего клиента, но даже раскрывать его имя без разрешения последнего. Существует опасность нанести урон репутации того или иного человека, даже если обсуждение сведений о нем имеет профессиональный характер и проводится в научном журнале. Профессиональная община заинтересована, чтобы ее представители четко отделяли свою научную деятельность от участия в практической политике.

Вопросы для обсуждения

1. Приведите примеры внутри- или внешнеполитических проблем, которые были порождены причинами психологического характера или на которые подобные причины оказали существенное влияние.
2. В объяснении каких политических явлений уместно использовать психологические методы?
3. Какие методы можно использовать в исследовании таких политических феноменов, как лидерство, авторитаризм, электоральное поведение, политический менталитет?
Литература
1. Хрестоматия по политической психологии / Сост. и науч. ред. Шестопал Е.Б. М.: ИНФРА-М, 2002.
2. Белановский С.А. Глубокое интервью. М.: Никколо-М, 2001.
3. Белановский С.А. Метод фокус-групп. М.: Никколо-М, 2001.
4. Петренко В.Ф. и др. Психосемантический анализ этнических стереотипов: лики толерантности и нетерпимости. М.: Смысл, 2000.
5. Lasswell H. Psychopathology and Politics, Chicago: University of Chicago Press, 1931.
ЧАСТЬ II
ПОЛИТИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ ФЕНОМЕНЫ В МАССОВОМ СОЗНАНИИ
Глава 4. национальная психология
В ПОЛИТИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ

4.1. Психология интеграции и дезинтеграции в России

После распада СССР в 1991 г. угроза распада России возникала неоднократно и до сих пор является одним из вызовов, стоящих перед новой политической системой. От того, сумеет ли российская политическая элита консолидироваться, зависит судьба страны. Попытки выстраивания вертикали власти, предпринятые командой В. Путина, являются реакцией на угрозу распада страны. Представляется, что обсуждение этой проблемы как политиками, так и политологами, психологами, историками, могло бы быть полезным на данном этапе нашего развития. Попытаемся рассмотреть эту проблему с точки зрения политической психологии.
В истории России можно найти немало примеров интеграции отдельных княжеств и территорий, ставших основой формирования единой империи. Но есть и примеры ее дезинтеграции (в частности, в годы гражданской войны). Каждый раз населению приходилось платить высокую цену за эти этнополитические эксперименты.
В случае интеграции «новичкам» приходилось затрачивать немало усилий на адаптацию и результатом интеграции нередко становилось их растворение в новой этнической среде. Все малые народы в ходе их интеграции в большие сообщества испытывают угрозу утраты своей идентичности. Можно рассматривать сепаратистские настроения как психологическую реакцию этнической группы на возможность потери своего национального «Я».
В случае дезинтеграции угроза распада ведет к разрушению не только политической, но и социальной целостности. Один из российских социологов назвал это состояние «социотрясением». В этом случае тоже происходит утрата идентичности — но идентичности большей группы (например, имперской идентичности или идентичности с советским народом). При этом энергией распада, высвобождающейся в таких процессах, трудно управлять, что она чрезвычайно опасна. История знает немного примеров мирных «разводов» народов (чехи и словаки) и их мирного сосуществования в дальнейшем; гораздо чаще мы становимся свидетелями и участниками этнических и религиозных конфликтов и войн, роста ксенофобии и этноцентризма как части более общего процесса — подъема авторитаризма. Говорить о движении к демократии одновременно с процессами дезинтеграции России — это обманывать самих себя. Распад бывшего СССР и Югославии — тому примеры. Эти два процесса несовместимы
Дезинтеграция бывшего СССР имеет свою специфику, объяснить которую можно, лишь обратившись к периоду возникновения как СССР, так и Российской империи. При этом стоит заметить, что линии «разломов» проявлялись в одних и тех же географических пунктах. В годы гражданской и Великой Отечественной войн эти разломы становились более заметными; видимы они и сейчас. После отделения от России бывших союзных республик угрозу ее целостности стали представлять Кавказ, Татарстан, Якутия и другие территории — уже не только на окраинах страны.
Для процессов дезинтеграции России характерно наложение ряда факторов, которое лишь усиливает деструктивные тенденции. Прежде всего стоит отметить воздействие экономических факторов. Катастрофическое снижение производства и отсутствие видимого результата рыночных реформ усиливают тенденции дезинтеграции, особенно в тех регионах, в которых экономический упадок ощущается в наибольшей степени (Дальний Восток, Урал, Сибирь). Сегодня угроза сепаратизма исходит от территорий, стремящихся освободиться от контроля со стороны центра, и выражается в форме «экономического эгоизма». При этом недовольны все: и регионы-доноры, переживающие процессы «кувейтизации», и регионы, получающие помощь. Региональные лидеры хотят по максимуму оставлять максимальную часть собираемых налогов в регионах, так как не ощущают помощи федерального правительства в решении своих местных проблем.
В ряде регионов создаются и своего рода региональные союзы, направленные против Москвы («Сибирское соглашение». Объединение «Большая Волга» и др.) Пожалуй, наибольшее напряжение между центром и регионами проходит именно по территориальным и по собственно этническим линиям и имеет экономическую природу.
Следует отметить, что наряду с дезинтеграционными проявляют себя и интеграционные тенденции: единые транспортные и энергетические системы до сих пор являются своего рода «скрепами», стягивающими России воедино — правда не столь мощными, как прежде. Так называемые естественные монополии, функционирующие как собственно экономические интеграторы, не позволяют распасться и многим социальным связям. Не случайно попытки разрушить естественные монополии приводили к серьезным политическим столкновениям. Однако для управляющих этими гигантами, характерно скорее не государственное, а технократическое мышление — далеко не всегда они размышляют о своих детищах, используя термины политики. Те огромные финансовые потоки, которые контролируют естественные монополисты, уже сыграли и, несомненно, сыграют в будущем значительную роль в интеграции страны.
Политические факторы также играют существенную роль в дезинтеграции страны. Начнем с моментов, не столько наиболее существенных, сколько символических [86 Символические элементы, обеспечивающие национальное единство, — феномен интернациональный. Когда террористы разрушили здания Международного торгового центра в Нью-Йорке, политологи прежде всего обратили внимание на то, что эти здания являются символами могущества США. Очевидно, что их выбор в качестве цели террористами был направлен на то, чтобы разрушить символическую идентификацию американцев, привыкших считать себя самой могущественной страной в мире.]
. В начале 1998 г. Дума обсуждала вопрос о государственной символике России, и так и не смогла придти к единому решению. Когда же в 2000 г. этот вопрос был решен Думой, то это вызвало недовольство правых фракций. Политическое противостояние по вопросу о флаге, гимне и гербе России лишало ее граждан наиболее видимого выражения национального единства. С психологической точки зрения это чрезвычайно деструктивно действует на формирование чувства «мы», без которого политическая интеграция невозможна. То, что в конце концов было принято решение, хотя и спорное, есть факт позитивный с точки зрения политической психологии.
Конечно, есть и гораздо более существенные факторы политической дезинтеграции. Кажется, в нашей стране не осталось ни одного региона, местное законодательство которого не противоречило бы общероссийскому. Когда в 1991 г. Б. Ельцин пришел к власти, первое, что он предложил регионам — брать власти (суверенитета) столько, сколько смогут. В этом смысле именно центр стал инициатором дезинтеграционных процессов. Но и провинции тоже приложили руку к расшатыванию Федерации — сепаратистские настроения можно было наблюдать практически во всех субъектах Федерации. Так, Дальний Восток, чувствуя себя брошенным Москвой, ощущает сегодня большую близость к Японии, Китаю или Корее и напоминает о существовании Дальневосточной республики, возникшей после революции. Не случайно, что лидеры сибирских регионов, не надеясь больше на Москву, объединились, чтобы решать свои проблемы. Всем памятен эпизод, когда губернатор Екатеринбурга решил, что пора выпускать собственную валюту. Видимо, поэтому первая задача, поставленная Президентом своим полпредам, заключалась в приведении местных законодательств в соответствие с федеральным.
Перекосы во властных отношениях, однако, имеют место не только между центром и отдаленными территориями. Конфликт между центром и регионом можно наблюдать на примере Москвы. На протяжении этих лет такие конфликты возникали неоднократно. Достаточно напомнить о конфликте между Ю. Лужковым и А. Чубайсом по вопросу о приватизации, который накануне выборов 1999 — 2000 гг. приобрел явно политическую окраску. Не прекращается это противоборство и сейчас.
Причина всех конфликтов такого рода — неудовлетворенность региональных элит своим положением в политической структуре, что выражается в требованиях перераспределить полномочия в пользу регионов. Тот факт, что уже более 15 субъектов Федерации сформировали собственные Советы Безопасности, явно не объясняется лишь амбициями политических элит в регионах, а свидетельствует о неспособности Центра поддерживать военных.
Еще один политический источник дезинтеграции — система выборов в стране. Практически по всей стране сейчас ход выборов (и результаты) контролируют региональные лидеры. Они используют широкий набор инструментов контроля — от административных ресурсов до запугивания избирателей, от отбора кандидатов по этническому признаку до поддержки харизматичных лидеров. При определенных условиях (а сейчас такие условия явно складываются) контроль центра над выборами весьма проблематичен, и у региональных руководителей возникает соблазн, используя демократические механизмы, привести страну к распаду.
Наряду с негативными тенденциями следует отметить и некоторые интегративные процессы, обусловленные общностью интересов различных территорий. Те же губернаторы, которые отстаивают свои местные интересы, в Госсовете, как до этого и в Совете Федерации, вынуждены искать выход из кризиса совместными усилиями. Совет Федерации до последнего времени играл существенную роль в российской политике именно как фактор интеграции.
Третий фактор дезинтеграции России — это сложнейший этнический состав ее населения. На территории страны живут 152 народа и народности, при этом этнические русские составляют более 80%. Эта рассыпающаяся мозаика веками скреплялась наднациональной идеей — вначале имперской, затем советской. Сейчас такой идеи нет. Попытки Администрации Президента вырастить национальную идею в пробирке оказались нерезультативными. Налицо явный рост этноцентризма и замена национальной идеи поисками «малой Родины» — как ее эрзаца. Трудно себе представить, что в такой стране, как Россия, где большая часть населения была воспитана на «великих идеях», можно всерьез увлечь кого-то плоскими идеями рыночного рая.
Четвертый фактор дезинтеграции России — демографические процессы. Каждый год население страны убывает на 700 000 человек. Этот процесс происходит неравномерно: больше всего потерь именно среди русского населения. Это приводит к росту миграции и метисизации населения. Как это ни парадоксально, но именно метисизация может оказать интегрирующее воздействие: смешанность населения подрывает позиции этноцентризма и национализма.
Следует подчеркнуть, что психологически процесс этнической идентификации легче происходит в малых группах, чем в больших. В России это осложняется еще и тем, что на этническую идентификацию накладывается территориальный компонент. Территория России не только охватывает два континента, но и имеет сложные евроазиатские культурные традиции — не удивительно, что российский менталитет имеет столь мозаичную структуру.
Может быть, именно в силу этой особенности, несмотря на обвинения в «имперском» сознании и психологии «угнетателей» по-настоящему национализм в России за это десятилетие не получил развития, хотя его бытовые проявления весьма заметны.
Религиозный, а точнее, этноконфессиональный, фактор приобретает значимость в анализе процессов интеграции-дезинтеграции, и хотя в России представлены все мировые религии, большинство населения исповедует православие. Наряду с этим, согласно данным ряда экспертов, от 12 до 15 млн россиян являются мусульманами. Москва — самая крупная в Европе мусульманская столица. Мусульмане живут не только компактными общинами (в Татарстане, Башкортостане, Дагестане), но и рассеяны по всей стране. Модель столкновения цивилизаций, предложенная С. Хантингтоном, для России означала бы гражданскую войну на всей территории. Это стало особенно очевидным после террористических актов в США и обострения страхов перед исламским радикализмом.
В нашей истории России до сих пор не было серьезных этноконфессиональных конфликтов. Как правило, и сейчас религиозные причины конфликтов на деле скрывают их чисто политические истоки. Психологически две конфессии — православие и ислам в России достаточно близки в таких вопросах, как отрицание крайнего индивидуализма, культа материальных благ и приоритет общинных интересов над личными. Ряд экспертов по вопросам исламской психологии придерживается мнения, что исламский мир не приемлет западных ценностей не столько по собственно религиозным причинам, сколько из-за неприятия западного «цивилизационного мессианизма». То же относится и к Православной церкви. Такая общность позиций может послужить на благо интеграции страны — вопреки прогнозам С. Хантингтона.

4.2. Русские о себе и о других

В последнее десятилетие на территории бывшего СССР происходит не просто политическая трансформация — одновременно имеют место несколько весьма сложных процессов: изменяются социальная и экономическая системы, формируется новая политическая система, меняются режимы и ведется поиск новой этнополитической и геополитической реальности. Для обычного гражданина все эти сложные процессы выглядят скорее как быстрая смена всех привычных форм жизни и зачастую ведут к утрате всех привычных ориентиров — ценностных, моральных, политических. При этом личность теряет и привычные ей системы привязок к социальным общностям и системам ценностей. Одним словом, происходит потеря идентичностей, помогающих личности общаться с другими людьми.
И до тех пор, пока человек не найдет свою новую идентичность, говорить об успехах демократических преобразований преждевременно. Этническая идентичность как элемент более широкой гражданской идентичности нередко служит личности едва ли не последней опорой при потере многих других привычных ориентиров в обществе. Судить о степени сформированности этнической идентичности можно прежде всего по тому, как человек воспринимает свой собственный народ и другие народы, как эти ауто-и гетеростереотипы вписываются в его структуру личности.
Общетеоретические проблемы, связанные с пониманием процессов трансформации политической системы, политического поведения российских граждан, нуждаются в дальнейшей эмпирической проверке.
Во-первых, необходимо выявить, что представляют собой этнические компоненты структуры личности русских. Попытаемся реконструировать пространственный образ своей страны у российских граждан, понять, как они воспринимают свой народ, другие народы, какие этнические группы для них более близкие, а какие — более далекие.
Во-вторых, нам представляется необходимым проанализировать собственно психологическое содержание выявленных этнических стереотипов.
В-третьих, важно понять, как вписываются этнические ауто-и гетеростереотипы в политическую картину мира респондентов.
В-четвертых, необходимо понять, насколько характер первичной политической социализации сказывается на этнической идентификации в условиях изменения самой политической и географической реальности постсоветского пространства.
И, наконец, в-пятых, в рамках политико-психологического анализа указанной проблемы в данной работе мы предпримем анализ отдельных case-studies, чтобы показать индивидуальные различия в становлении этнических стереотипов.
Анализ этих проблем был предпринят в ходе двух исследований, имеющих в основном качественный характер [87 Первое исследование, посвященное восприятию демократических ценностей проводится нами ежегодно по квотной выборке, начиная с 1993 г. В данном разделе мы проанализируем данные последнего опроса, проведенного в декабре 1997 г.
Выборку этого исследования составлял 61 респондент, среди которых 8 государственных служащих из центральных органов исполнительной власти довольно высокого ранга, а остальные — рядовые граждане, пропорционально отобранные по полу, возрасту, уровню образования, профессии. Наличие политиков в качестве контрольной группы позволяет сравнить ценности рядовых граждан с ценностями тех, кто принимает политические решения. Инструментарии данного исследования включает анкету и глубинные интервью; использовались также психологические тесты, но здесь этот материал не обсуждается. Анкета позволяет зафиксировать основные политические установки и ориентации респондентов. Среди вопросов анкеты, нас в первую очередь интересуют ответы на те из них, которые характеризуют восприятие российскими гражданами границ своей страны, их этнических стереотипов и националистических установок как элементы авторитарной личности. Глубинные интервью позволили получить информацию о характере политической социализации респондентов и их ресоциализации в период смены политической системы, а также составить представление о психологической структуре личности каждого респонеднта, что было использовано, в частности, для анализа методом case-studies.

Второе исследование, проведенное в марте 1998 г., было продолжением и конкретизацией первого и имело исключительно качественный характер. В каждом индивидуальном случае нами выявлялись механизмы, условия социализации, которые повлияли на тип этнической идентичности данного респондента, его основные характеристики. Это исследование было посвящено изучению формирования ауто- и гетеро- стереотипов у группы респондентов, составленной из одних этнических русских.
Выборка состояла из 10 респондентов (5 мужчин и 5 женщин), принадлежащих к 7 различным возрастным группам от 13 лет до 75 лет, имеющих различные социально-профессиональный статус, род занятий, социальное происхождение, родившиеся в городской или сельской местности. Все сейчас они — жители Москвы; четыре респондента являются представителями трех поколений одной семьи, что дает возможность получить более полное представление о семье как агенте политической социализации. Инструментарий данного исследования включал глубинные интервью, в ходе которых получены данные о личностных особенностях респондентов, об их Я-концепции, самооценке, представлениях о своей семье, детях, родителях, типе властных отношений в семье, прошлом и настоящем своей страны, своей этнической группе и других национальностях, степени их близости или отдаленности, об их политических ориентациях и др. Для получения более детальных представлений о личности респондентов применялся цвето-ассоциативный тест Люшера. Для обработки ответов опрошенных использовался также метод построения семантического дифференциала.
]
.
Мы предположили, что проявление национализма, этноцентрические установки опрошенных (там, где они зафиксированы) встроены в их политическую картину мира и являются проявлением феномена авторитарности, корни которого можно проследить в ходе политической социализации. Процессы дезинтеграции России, как ранее — процесс дезинтеграции СССР, вызывают у граждан фрустрацию, растерянность и, как следствие, могут стимулировать имперские, националистические установки, особенно у тех респондентов, которые в годы первичной политической социализации получили определенную «прививку» авторитарной психологии.
Гипотезой второго исследования было предположение о том, что тип политической социализации респондентов являются решающим фактором формирования различных моделей этнической идентификации, отразившиеся в соответствующих этнических стереотипах. Истоками этноцентризма, присущего ряду респондентов, являются как особенности семейных и других влияний на этапе первичной социализации, так и резко изменившиеся политические и идеологические условия современного периода, которые требуют от личности включения ею защитных механизмов для сохранения своей целостности и адаптации в процессе ресоциализации. Мы предположили, что различные компоненты этнических стереотипов (конативные, когнитивные и эмоциональные) могут оказаться не синхронизированы в ходе поиска новой идентичности в условиях политической трансформации России и смены политической среды.
Восприятие русскими своей национальной идентичности и этнические стереотипы
Анализ данной проблемы начнем с общей картины мира наших респондентов, компонентами которой являются их представления о самих себе, своей стране, собственном этносе и о других этнических группах (как ближних, так и дальних). Психологически эта картина может совпадать с политическими реалиями, а может быть достаточно искаженной. Особенно нас интересовало наличие в менталитете опрошенных нами российских граждан установок на этноцентризм, националистических стереотипов.
В нашем первом исследовании опрошенным было задано несколько вопросов, ответы на которые позволили судить о наличии этнических стереотипов во всей выборке (61 человек). Так, респонденты определяли свое согласие или несогласие с утверждением «Нерусские имеют слишком большое влияние в России». Результаты (табл. 4.1) показывают, что число согласных с этим утверждением превосходит число тех, кто с ним не согласен, что можно интерпретировать как проявление страха перед нерусскими. Еще более опасной эта тенденция представляется в среде политиков (хотя число опрошенных политиков незначительно).
Таблица 4.1
СОГЛАСНЫ ЛИ ВЫ С ТЕМ,
ЧТО НЕРУССКИЕ ИМЕЮТ СЛИШКОМ БОЛЬШОЕ ВЛИЯНИЕ В РОССИИ? (в % к общему числу опрошенных)

Да
Нет
Не ответили
Рядовые граждане
47,5
37,7
1,8
Политики
9,8
3,2
-
Всего
57,3
41,0
1,8

Вопрос был сформулирован таким образом, что в нем не были дифференцированы этнически нерусские жители России и иностранцы, однако большинство наших респондентов имели в виду первую категорию, которую и обсуждали, давая свои комментарии. Причиной же влияния нерусских опрошенные считали доступ к рычагам политической власти и экономическое влияние. Тот факт, что в целом более чем для половины респондентов эта тема оказалась весьма значимой, свидетельствует не столько о реальных возможностях нерусских граждан влиять на российскую политику, сколько о месте этой темы в их сознании, о ее присутствии в их политическом дискурсе [88 Примечательно, что в апреле 1998 г., когда разразился правительственный кризис в связи с уходом правительства B.C. Черномырдина, национальная тема оказалась в центре политических дебатов при утверждении новой кандидатуры на пост премьера. Лидер коммунистов Г.А. Зюганов прямо потребовал, чтобы национальная принадлежность кандидата учитывалась Президентом России при выдвижении кандидата на этот пост.]
.
Примечательно, что все без исключения респонденты, считающие, что сейчас в России нерусские пользуются слишком большим влиянием, (заявляя таким образом, что хотели бы его ограничить), в ответе на другой вопрос анкеты — о ранжировании политических ценностей, предпочли «порядок» «свободе», что можно считать еще одним показателем авторитаризма; в данном
случае следует говорить именного той разновидности авторитаризма, которая во главу угла ставит традиционализм в противовес либерализму и модернизму.
Нас интересовало, в какой степени эта враждебность по отношению к нерусским распространяется на неполитическую сферу (дружбу, соседство, супружество). В качестве этнических групп, вызывающих к себе наиболее пристрастное отношение в России, были выбраны еврей (традиционный объект этноцентрических установок), чеченец (объект наиболее острых националистических чувств последнего времени) и негр (наиболее редко встречающийся в России и наиболее отличающийся от русского населения внешне). Все три представителя расовых и этнических групп легко отличимы от русских внешне, что облегчает формирование этнических стереотипов. Полученные ответы свидетельствуют о том, что в неполитической сфере уровень этноцентризма значительно ниже (табл. 4.2).
Таблица 4.2
СЧИТАЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО ЧЕЧЕНЕЦ, ЕВРЕЙ
ИЛИ НЕГР МОГУТ БЫТЬ ВАШИМ СОСЕДОМ, ДРУГОМ, СУПРУГОМ? (в % к общему числу опрошенных)

Сосед
Друг
Супруг
Рядовые граждане
55,7
52,4
32,7
Политики
8,2
8,2
6,6
Всего
63,9
52,5
39,3

Обращает на себя внимание то, что как обычные граждане, так и политики, весьма толерантны в отношении соседей, более избирательны в выборе друзей и довольно осторожны при выборе супруга. Для многонациональной страны, население которой весьма метисизировано, эти данные свидетельствуют об изрядной фрустрированности этнических русских по отношению к иным национальным группам. Последний параметр (выбор супруга) наиболее показателен, так как отражает наиболее глубинные уровни этнического стереотипа. Тот факт, что менее 40% русских толерантны по отношению к иным национальным группам свидетельствует о серьезной опасности этноцентризма. Большая толерантность политиков к национальным группам, скорее всего, не отражает действительное положение вещей, а объясняется их большей осторожностью при ответе на предложенный вопрос и опасения обвинений в национализме.
Респондентам был задан также вопрос о целесообразности фиксации этнической принадлежности в российских паспортах. Эта статья, известная как пятый пункт в анкетах, на протяжении многих лет была источником как явной, так и скрытой дискриминации при приеме на работу, продвижении по службе и т.д. Предложенный Президентом России проект нового законодательства, отменяющего обязательное указание этнической принадлежности, вызвал серьезные политические дебаты. Многие лидеры автономий, русские национал-патриоты и коммунисты резко возразили против законопроекта, считая, что это нарушает права национальных меньшинств — с одной стороны, и дискриминирует доминирующий этнос — с другой. Законопроект одобрили политики демократической ориентации и исполнительная власть.
Полученные нами данные показывают, что как националисты из автономий, так и русские национал-патриоты имеют определенную социальную базу: 59% опрошенных считает, что в паспортах следует оставить графу «Национальность» и лишь 32,7% полагает, что ее следует отменить. Особенно любопытно, что среди наших респондентов — представителей исполнительной власти, которая была инициатором нового законопроекта, — было одинаковое количество сторонников и противников данного решения. Это означает, что сама власть не гомогенна, а ее отдельные представители не поддерживают это решение, проявляя национализм на бытовом уровне.
Наиболее интересными были ответы на открытый вопрос о субъективном восприятии границ России. Если в прежние годы (1994, 1995 гг.) «ностальгические» ответы встречались достаточно часто, то в декабре 1997 г. картина получилась очень пестрой.
Рассмотрим ответы на этот вопрос в двух ракурсах. Вначале сгруппируем их по содержательным основаниям. Так, лишь 18% респондентов связывают свою национальную идентичность с бывшим СССР. Добавим к этому еще 8,2% тех, кто видит связь нынешней России с Российской империей до 1913 г. Этот тип ответов, как ни странно, особенно характерен для политиков. В то же время примерно 40% респондентов воспринимают Россию в ее нынешних границах. Это позволяет сделать вывод, что массовое сознание приспособилось к реальности и адекватно оценивает положение России в мире. Полученные данные опровергают стереотип, имеющий хождение как на Западе, так и среди ряда левых политиков в России, о существовании широкой социальной базы для возвращения к коммунистическим порядкам.
Ответы респондентов по второму показателю — по величине территории, с которой они себя отождествляют субъективно — можно разделить на три группы. Одни респонденты, которых мы назовем «максималистами», или «интеграторами» (36% опрошенных) хотели бы видеть Россию в максимально широких границах. Эти люди (разных политических ориентации, возрастов и пола) ориентированы на традиции СССР и Российской империи. Пять из восьми политиков принадлежат к этой категории. Среди этих респондентов есть и такие, кто живет прошлыми реалиями, но немало и тех, кто связывает будущее России с Европой, считая ее частью «европейского дома».
Вторая группа — «минималисты» (18% от общего числа опрошенных) — считают, что Россия должна оставить себе как можно меньше территории, отказаться от «лишнего». В этой группе ответов встречались и такие: «Россия для меня ограничивается моей семьей». Эта тенденция, несомненно, отражает фрустрированность той части общества, которая потеряла свою старую идентичность и не нашла новой. С одной стороны, эти люди придерживаются позиций, противоположных имперским, но с другой стороны, — они чаще, чем представители двух других групп, проявляют этноцентризм, поскольку ограничивают свой образ России только этническими русскими, исключая «иностранные государства», «соседей», «Прибалтику», «Чечню», «бывшие союзные республики».
Третья группа — «реалисты» (36%), чье восприятие России, в отличие от тех, кто определяет свою идентичность в терминах «макси» и «мини», психологически и политически адекватно нынешним ее границам.
Только каждый 10-й из опрошенных затрудняется определить свою национальную идентичность в территориальном смысле.

4.3. Психологическое содержание этнических стереотипов

В обыденном сознании сегодняшних россиян (речь в исследовании пойдет только о русских) единый аутостереотип находится в процессе становления, заимствуя многие свои черты из прошлого. Глубинные интервью, взятые в ходе второго исследования, дают представление о психологическом содержании этих стереотипов. Рассмотрим некоторые особенности ауто- и гетеростереотипов у 10 наших респондентов в контексте их личностных и политических характеристик.
1. Сергей, 26 лет, неполное среднее образование, безработный, сторонник Жириновского. Этноцентричен, полагает, что русские превосходят все другие народы. Близкими русским считает итальянцев, далекими — англичан. Основанием для определения близости-отдаленности у него служит «характер».
2. Иван, 12 лет, школьник, политикой не интересуется. Считает, что у России нет .врагов и отношение к ней у всех народов нейтральное. «Между всеми странами дружные отношения, потому что они в НАТО вступили».
3. Наташа, 22 года, студентка, политически нейтральна. Симпатии испытывает к славянским народам, отдельным европейским нациям (французам, например). Антипатию вызывают мусульмане и евреи. Считает, что к «России враждебно относятся развитые страны». Какие именно — назвать не смогла.
4. Мария, 25 лет, аспирантка, экономист, политически нейтральна. Считает возможной угрозу России со стороны мусульман-фундаменталистов. Оперирует религиозными, а не этническими аргументами.
5. Виктор, 62 года, инженер, сторонник Явлинского. Считает, что все беды России происходят от распада СССР, с Чечней можно было мирно договориться. Дружественные чувства испытывает к славянским народам, исключая Польшу. Чужими для русских считает румын, венгров, балтийские народы. Из более дальних стран называет Пакистан, Германию, Англию.
6. Георгий, 74 года, пенсионер, образование высшее, коммунист. Близкие для него по национальному признаку — сербы, словаки, по духу — индийцы, французы, финны. Враждебными по отношению к русским считает поляков и англичан, по сравнению с ними американцы ближе русским по характеру. Совсем чужих, так, чтобы был полный антагонизм, — просто нет. Близость или дальность народов объясняет экономической конкуренцией.
7. Лариса, 72 года, среднее образование, коммунистка. На вопрос о врагах ответила, что враги — не те, кто ракетами забрасывает, а те, кто разлагает общество изнутри (те, кто распространяет порнографию). Считает, что русских не любят нигде — ни в Европе, ни в Америке.
8. Татьяна, 51 год, образование высшее, придерживается демократических взглядов. Этнических предубеждений нет. Дружественными считает югославов, славян вообще и особенно украинцев и белорусов. Среди более далеких называет американцев. Мотив — психологический: несходство характеров.
9. Алла, 63 года, образование высшее, политически нейтральна. Дружественными считает болгар и украинцев. «Литовцы, эстонцы, чеченцы всегда были нам чужими». Близкими к русским называет грузин, армян, казахов. Более далекими — туркмены, узбеки. Учитывает при этом не только этнические, но и религиозные характеристики. Но и среди христиан воспринимает католиков как враждебную силу. Полагает, что американцы хотят поработить русских, так же, как этого хотел А. Гитлер.
10. Михаил, 26 лет, студент, политически нейтрален, верующий. Настроен антизападно: американцы вроде друзья, а НАТО на Восток расширяют, японцы вроде друзья, а рыбу нашу ловят, лес вырубают. «Нам проще со славянскими народами». Объясняет это общими чертами характера, традициями. Стал негативно относиться к Америке, после того как она наводнила российские экраны низкопробными фильмами. Считает это признаком явной колонизации.
Рассмотрим вначале особенности аутостереотипов русских. В обыденном сознании респондентов аутостереотип трансформируется вследствие кризиса национального самосознания, вызванного разрушением привычной системы ценностей после распада СССР. Осознанно или бессознательно респонденты черпают многие черты аутостереотипов из прошлого — это прежде всего суждения о принадлежности к великой, многочисленной нации, занимающей позицию сверхдержавы.
Следует отметить превалирование в аутостереотипах положительных оценок над негативными, что свидетельствует о позитивной идентификации респондентов с собственным этносом. Приведем лишь некоторые из позитивных оценок: доброта, щедрость, миролюбие, простота, прямодушие, духовность. Ответы респондентов на вопросы о своем народе, как правило, сопровождаются эмоциональным подъемом, чувством гордости, некоторые ответы отличаются ироничным контекстом. Аутостереотип большинства респондентов более конкретный, чем гетеростереотипы, в которых имеется порой лишь эмоциональный аспект.
Ауто стереотипы старшего и молодого поколений различаются: у молодого поколения более выражен религиозный компонент, они чаще подчеркивают влияние православия на русскую культуру, духовность, государственность; старшее поколение больше внимания уделяет социально-политическим проблемам, оценивая численность русского народа, его положение по сравнению с другими народами бывшего СССР.
Набор негативных ауто стереотипов традиционен: бесшабашность, пьянство, безынициативность. К негативным аутостереотипам можно отнести суждения о несправедливом отношении русских к малочисленным народам в рамках бывшего Советского Союза, которое проявлялось в политике русификации. Однако подобные суждения встречаются редко даже у людей старшего возраста.
Гетеростереотипы респондентов выявлены в отношении национальностей, традиционно значимых для русских. Среди славян — это соседние народы (украинцы, белорусы, словаки, чехи, сербы, болгары); все они воспринимаются близкими русским в духовном и культурно-языковом плане. При этом своих бывших соседей по СССР треть респондентов характеризует как «отдаляющихся, но зависимых от сильного соседа», имея в виду экономический аспект взаимоотношений России, Украины, Белоруссии. Респонденты подчеркивают дистанцию от народов прибалтийских стран, татар, евреев, которые отличаются от русских, по их мнению по духу, религиозной принадлежности, национальному характеру и темпераменту. Антагонизма, страха, угрозы со стороны этих народов опрошенные не испытывают. Крайне отрицательно относятся респонденты к мусульманским народам, прежде всего, к чеченцам. Однако сами респонденты признаются, что являются в этом случае жертвами пропаганды средств массовой информации и не рассматривают войну в Чечне как чисто национальный конфликт.
Что касается соотношения различных компонентов в гетеростереотипах русских, то закономерно проявляется наибольшее эмоциональное переживание в связи с народами, вызывающими крайне отрицательное отношение (чеченцы, мусульмане). Положительные эмоции по отношению к близким, соседним народам являются более сдержанными. Амбивалентные эмоции проявляют респонденты по отношению к евреям и американцам: образы этих народов мало развернуты, а отношение слабо аргументировано.
Когнитивный компонент установок в отношении своего этноса и других народов серьезно различается: свой этнос представляется менее однородным — некоторые респонденты затруднились составить типичный портрет современного русского; это обстоятельство затрудняет их идентификацию со своим народом:
«Русский народ слишком многостепенен и разнолик, чтобы чувствовать, что ты кому-то земляк» (из интервью с Сергеем). В то же время другие народы представляются всем респондентам более монолитными и внутренне солидарными. Повышенное чувство солидарности в противовес разобщенности собственного народа респонденты обнаруживают у чеченцев, народов Кавказа, евреев.
Большинство молодых респондентов и некоторые респонденты старшего поколения продемонстрировали безразличное отношение к своей национальности: «Моя национальность меня никогда ни в чем не защищала» (Михаил); «Сами русские люди не хотят, чтобы «русский» было громким словом» (Сергей), Люди старшего поколения указывают на ситуативность проявления своей этнической идентичности: «Я чувствую себя русской, когда выезжаю за границу» (Татьяна); «Национальный вопрос актуален для тех русских, которые оказались за границами России, потеряли свой социальный статус и гражданские права» (Лариса).
Метод семантического дифференциала позволил определить дистанцию, которую ощущают респонденты между своей национальностью и другими национальностями. Наиболее далекими из предложенных для оценки национальностей (украинцы, американцы, чеченцы) респонденты считают чеченцев, что согласуется с данными, полученными в ходе глубинных интервью. Показатель дистанции D между понятиями «русский» и «чеченец» колеблется от 11,5 до 16,9. По отношению к украинцам опрашиваемая аудитория разделилась примерно поровну: 6 человек считают, что дистанция между русскими и украинцами минимальна по сравнению с дистанцией между русскими и представителями других национальностей (5,0<D<8,5); по мнению оставшихся 4 человек, дистанция между американцами и русскими меньше, чем между украинцами и русскими (табл. 4.3).
Таблица 4.3
ПОКАЗАТЕЛЬ ДИСТАНЦИИ МЕЖДУ ПОНЯТИЯМИ «РУССКИЙ» И «ЧЕЧЕНЕЦ», «РУССКИЙ» И «УКРАИНЕЦ», «РУССКИЙ» И «АМЕРИКАНЕЦ». [89 Рассчитано по: Ядов В.А. Социологическое исследование: методология, программа, методы. Самара, 1995. С. 191.]


«Русский» и «чеченец»
«Русский» и «украинец»
«Русский» и «американец»
Георгий
16,9
5,0
13,2
Лариса
16,5
13,1
10,8
Мария
11,5
8,5
6,4
Татьяна
11,7
8,8
7,6
Михаил
11,4
6,6
9,6
Алла
16,3
6,4
12,4
Наталья
13,7
5,7
7,3
Иван
15,1
14,7
12,3
Сергей
13,6
8,5
9,2
Виктор
11,6
5,1
9,6



4.4. Национальная окраска
политической картины мира

Глубинные интервью, полученные в первом и втором исследовании дополняют общую картину, рассмотренную выше.
Прежде всего они выявляют ведущие мотивы, обусловливающие этнические стереотипы вообще и этноцентризм — в частности. Мы полагаем, что такая реакция характерна для населения страны, экономика которой переживает переходный период, и является проявлением защитных механизмов у личности, потерявшей социальную опору. Мотив защиты проходит красной нитью через интервью самых разных по возрасту, полу, политическим ориентациям людей.
По мнению почти всех опрошенных, идеальный гражданин должен быть патриотом. В одном из интервью раскрывается причина подобной установки: «Человек должен знать, что Россия его будет защищать, поэтому он должен быть патриотом.»
Следовательно, источник такого рода патриотизма — потребность в защите со стороны власти. Чтобы быть патриотом, человек должен чувствовать защиту со стороны России — хотя из интервью неясно, идет ли речь об обществе или государстве, под Россией обычно понимается именно государство.
От чего необходимо защищать этих людей, что является той опасностью, которая их всех подстерегает? В первую очередь респонденты называют экономические угрозы. Парадоксально: практически все они удовлетворены своей жизнью, но никто из них не удовлетворен материальным положением.
Другой опасностью, от которой граждане ждут защиты со стороны государства, является утрата жизненных ориентиров вообще и национальной идеи — в частности:
«Человеку на этом этапе не сказали главного. Куда мы идем, какое общество хотим построить? Паства есть, пастыря нет. Мы около пропасти. А собаки водят ее вокруг пропасти. Нам не сказали про время, чтобы он был к этому готов. Не сказали цену этого социального похода.»
Постоянный конфликт между народом и государством способствовал тому, что в качестве психологической защиты у русского народа сложился образ царя-защитника, который он пронес сквозь века. Царь (Генсек или Президент) воспринимался народом как «свой», а вся государственная администрация считалась «неверными и лукавыми царскими слугами», мешающими царю принимать правильные решения и ограждающими его общения с народом. Примечателен и контекст восприятия нынешней политической ситуации, которую респондент описывает в терминах традиционного дискурса: в приведенном тексте интервью появляется духовный лидер — «пастырь», сподвижники которого — «собаки» и без него ни на что не способны; люди рассматривают себя как пассивных участников политического действия: «Нам не сказали про время», «Не сказали цену».
Отсутствие видимых политических сил — т.е. институтов, партий, лидеров, способных стать защитниками интересов народа, является причиной его обращения в поисках защиты к более крупному образованию — нации. Не случайно все наши респонденты-националисты» относятся к политикам резко отрицательно:
«Что касается моего отношения к политике, то сначала было равнодушие, неприятие, которые потом переросли в гнев, ярость, а потом, когда понял, что изменений быть не может, пришла какая-то тоска, а сейчас отношение как к лимону.»
«О политиках сейчас я думаю, Что они все воры и идиоты. И то, что они намного хуже политиков других стран. И могу сказать, что они компетентны и честны на 0,0%. И нет таких российских политиков, к которым я испытывала бы доверие и уважение.»
«...они слишком заботятся только о себе и не делают ничего для простых граждан страны, хотя, может быть, они что-нибудь и делают, но пока результатов их деятельности не видно. Возможно, испытываю я уважение только к Лужкову, а что касается доверия к нему — я не знаю, потому что все, что он делал, он делал только для Москвы, но не для отдельного человека.»
«..они грубые, толстые, жадные, нехорошие, ну, может быть, за некоторым исключением. Они нисколько не заботятся о простых гражданах. Единственный, к кому я испытываю уважение, — это Лужков. Но я не могу судить, насколько политики лучше или хуже политиков других стран, потому что не знаю политиков других стран.
Они нисколько не заботятся о благе простых граждан.» Таким образом, этнические стереотипы, будучи встроенными в более широкий контекст политической картины мира, которая оказалась сильно деформированной в результате изменения политической системы, выполняют функцию психологической защиты личности, оставаясь практически единственным механизмом, обеспечивающим личности возможность соотнесения себя с над индивидуальными структурами. В российской политической культуре, которая традиционно была государство-центричной, по сути нет других объектов, кроме нации (в этническом смысле), которая выполняет функцию консолидации.
Агенты и факторы формирования этнических стереотипов
В задачу исследования входило определение обстоятельств, формирующих те или иные этнические стереотипы, роль в этом процессе таких агентов социализации, как семья, родители, школа, коллектив и общество в целом. Кроме этого, сами респонденты указали, что на их отношение к своей и другим национальностям повлияли личный опыт непосредственного общения, средства массовой информации, неудовлетворенность нынешним социальным статусом и материальным положением, запечатленные в памяти респондентов рассказы родителей о неадекватном поведении представителей других национальностей по отношению к русским (рассказ Наташи, 22 года, об армянах со слов родителей); авторитетность мнения мужчины, старшего но возрасту (для Сергея который испытывал потребность в авторитете такого рода); воспитание в атмосфере жестких правил поведения, семейных традиций (Ларисы Ивановны, что определило собственное отношение к порядку как к началу всех начал) и т.д.
Авторитарные методы воспитания, упомянутые в рассказах всего двух респондентов, определили ригидность собственных установок одного из них в вопросах воспитания и логически дополняют его авторитарный характер и автопортрет (Сергей является сторонником жестких мер в воспитании, симпатизирующим А. Лебедю и В. Жириновскому. (Он легко делит людей на «своих» и «чужих», чей социально-экономический статус и культурный уровень ниже, чем у «своих»).
Любопытные закономерности были обнаружены у респондентов, относящихся к различным поколениям, в их отношении к школе и учителям. Единодушную положительную оценку школы — и с точки зрения полученных знании, и с точки зрения отношения к учителям — дали все представители старшего поколения (Георгий, Лариса, Алла, Виктор). Младшее же поколение респондентов (Сергей, Мария, Михаил, Иван) демонстрируют негативное или нейтральное отношение к школе.
Отдельно следует отметить связь образовательного статуса респондентов с содержанием и направленностью этнических стереотипов. Тесную связь уровня образования и стереотипности мышления можно обнаружить, в частности, у Марии, которая, считает, что люди с низким социально-экономическим статусом стремятся найти внешнего врага, подчас другой национальности, чтобы объявить его причиной своих несчастий. Однако утверждать, что существует жесткая зависимость между этнической толерантностью и уровнем образования, нельзя: нетолерантными оказались люди, имеющие и не имеющие высшего образования. Следует, однако, заметить, что респонденты со средним образованием продемонстрировали большую эмоциональность при проявлении этнических ауто- и гетеростереотипов, чем респонденты с высшим образованием.
По мнению нескольких респондентов (Мария, Татьяна и др.), статусная неудовлетворенность — одна из причин национальной напряженности сегодня. «Когда все живут хорошо, то все равно, кто там с тобой рядом, и ты рад всем. А когда ты живешь плохо, то начинаешь искать врагов и находишь их в лице, может быть, других национальностей.» (Мария).
Личностные детерминанты этнической стереотипизации
Чтобы проанализировать личностные детерминанты формирования этнических стереотипов, обратимся к методу case-study. Начнем с интервью с Сергеем. Его аутостереотип размыт, и переживание им чувства сопричастности русскому народу неактуально.
В ситуациях личного межнационального общения, которые Сергей часто упоминал в своем рассказе, он, считающий себя независимым от чужих мнений и «единственным самому себе судьей» ориентируется на мнения старших по возрасту мужчин, в чем реализуется неудовлетворенная в детстве потребность в аффилиативной поддержке со стороны родителей. (Сергей рос без отца, а воспитательные приемы матери воспринимаются им и по сей день как бремя). «Я рос в отсутствии мужского авторитета со стороны отца. Я считаю, что женщина не может дать того, что может дать мужчина, конечно, за исключением сумасшедших алкоголиков каких-то. Я внимательно прислушивался к советам посторонних мужчин. Для меня они были, конечно, авторитетом.» Его этнические установки формировались под влиянием потребности в авторитете, которым для Сергея стал старший по возрасту мужчина, «который не очень-то дружелюбно относится к евреям».
Привлекательные личностные черты, которые респондент обнаруживает у представителей других национальностей, так или иначе связаны с проявлениями маскулинности, в чем просматривается ориентация на авторитет отца: «Конечно, мне не нравится, что кавказцы жестокие. Но они справедливые —раз, они могут мобилизоваться — два. Но, оговорюсь, за исключением чеченцев. Мне кажется, они очень жестокие и брехуны. Такое представление сложилось, глядя на нынешнюю эту войну — они там прикрываются высокими словами и идеалами — это все пыль, шелуха. Во-первых, они очень часто врут, это замечено было еще в армии. Они пытаются напустить на себя больше значимости, чем есть на самом деле, рассказать то, чего не было. Но, с другой стороны, как друг — он хороший. И поможет всегда и придет.»
Социализация респондента проходила под знаком отстаивания собственных убеждений, для чего надо было переубедить других и быть в оппозиции общепринятому мнению, а если надо, то и силу применить. По мнению Сергея, для него разделение окружающего мира на «своих» и «чужих» произошло в армии. Это вполне объяснимо, так как в ходе прямого контакта с представителями других национальностей взаимные национальные образы становятся четче, особенно если люди этих национальностей занимают конкурирующие позиции или за ними закрепляются определенные роли. Помимо этого, в армии ужесточены условия существования, и сложившаяся своего рода стрессовая ситуация вызвала у респондента мобилизацию эмоций, разделившую мир на «своих» и «чужих». «Это сейчас я могу сказать, например, этот — дагестанец, этот — грузин. Раньше мы всех кавказцев называли «грузинами». Стал разделять их в армии, потому что там все равно узнаешь национальность своего товарища. Они там стараются держаться вместе: аварцы — с аварцами, лакцы — с лакцами. ...В армии всегда будут землячества и всегда будет «дедовщина»».
Отпечаток ригидности несут на себе высказывания Сергея относительно политиков, вызывающих у него симпатии, — это прежде всего, люди, занимающие однозначную позицию, имеющие свое кредо, что согласуется с собственной жизненной позицией респондента — быть в оппозиции к общепринятым ценностям, нормам поведения. «Жириновский Владимир Вольфович — это же еврей чистой воды. Откуда такая защита русского? Может быть, это ширма? Может быть, это прикрытие? Почему человек так печется о русских? Но это похвально, потому что никто еще так за русских людей не выступал. Хотя, конечно, у него много там всяких перегибов, но это я отношу к его характеру. Политики, которым я бы мог поверить? В свое время это был Лебедь. Я его не знал, а почему ему поверил — потому что воздух ладонью он рубил решительно и ...Молодец! Но потом, глядя на его эту политическую проституцию, глядя, как он начал стелиться, начал менять свое мнение, я понял, что политик он никудышный.» В целом современных политических деятелей и события, происходящие в стране, Сергей оценивает резко отрицательно, а его акцент на привилегированный статус власть придержащих и их несправедливое отношение к остальному населению обусловлен неудовлетворенностью своим социально-экономическим положением и нынешним статусом.
Отмеченные особенности этнической идентичности позволяют причислить Сергея к такому типу людей, которые, подчеркивая незначимость для них своего этнического происхождения, все же оперируют жесткими этностереотипами, прежде всего, в отношении других национальностей. Это можно расценивать как проявление этноцентричности, иногда носящей агрессивный характер — в зависимости от характера межнационального общения (конкуренция со стороны другого этноса) или от ситуативной удовлетворенности собственным статусом (социально-экономическим положением, гражданским статусом).
Существенной детерминантой этнических стереотипов является религиозность как частное проявление ригидных установок по отношению к значимым «другим». В частности, православие оказало влияние на систему жизненных ценностей другого респондента — Натальи, ее мировоззрение, определяющее жизненную позицию, восприятие других людей и отношения с ними. По ее собственному определению, воспитывали ее достаточно демократично, но родители были требовательны, особенно в вопросах успеваемости в школе, так что иногда, получив плохую оценку, она не хотела идти домой. Профессия отца (в настоящее время полковник в отставке) вынуждала семью к частым переменам места жительства, и с детства респондентке представлялась возможность общения с людьми других национальностей. Однако более четкими остались в памяти рассказы родителей, в частности о неадекватном отношении армян к русским. Несмотря на это, у Натальи не сформировалось предубежденности к этой национальности: будучи глубоко верующим человеком, православной, она разделяет людей на «своих» и «чужих» в зависимости от их вероисповедания.
Содержательная сторона аутостереотипов интервьюируемой имеет общие черты, характерные для ее стереотипов в целом: доминирующая религиозная компонента, поиски независимых аргументов в пользу своей точки зрения, отсутствие агрессивности. Аутостереотип русских складывается, по ее мнению, из «генетических», передаваемых из поколения в поколение черт национального характера и динамических черт, которые зависят от осознания этносом своего единства. Эмоциональность, с которой респондентка отнеслась к данному вопросу, свидетельствует о высокой мере солидарности, чувстве причастности к проблемам возрождения русского этнического самосознания, которое для респондентки означает прежде всего духовное возрождение народа. «Русские генетически благородны и мужественны, особенно это проявляется в критические моменты (достаточно вспомнить Великую Отечественную войну) независимо от того, какая власть. Сюда же можно отнести исключительную любовь к родной земле. Такие проявления (русского национального характера) я думаю, передаются генетически, как особенности характера каждого народа. В двух-трех словах можно охарактеризовать нацию. А то, что утеряно... Утерян, наверное, вот этот вот православный дух, которым жила Россия до революции и который в конечном итоге привел ее к процветанию.» Ностальгия по утерянному духовному единству, осознанию собственного величия, духовности позволяет говорить о потребности респондентки в сопричастности к коллективному этническому самосознанию, склонности к этноцентризму в форме поиска этнической солидарности, преодолении кризиса идентичности. Осознание собственной русскости связывается с архетипом «русского человека» дореволюционного периода, проявляется в оппозиции к советской идеологической доктрине, современной политике и идеологии. Аутостереотип русского человека Наталья дополнила такими душевными качествами как миролюбие, терпимость, дружелюбие — что объясняется мироощущением православного человека, каким является Наталья. «В принципе, трудно себе представить агрессию со стороны русского человека, направленную на кого-то по национальному признаку.» Ее отношение к фиксации национальности в паспорте позитивное, однако, по ее мнению, это более актуально для малочисленных народов, стремящихся поддержать свою этническую солидарность и сохранить культурную специфичность, которая может раствориться в общей массе. Фиксирование национальности в паспорте является как бы подспорьем в идентификации человека с собственным этносом. «Можно было бы по всей земле написать «гражданин земли», но от этого внешние признаки людей не изменятся. То есть люди будут все равно отличаться внешне, и тогда придется придумать что-то другое, что будет человека идентифицировать. А потом — тут нечего скрывать.»
Религиозный компонент почти неизменно присутствует в гетеростереотипе другой, особенно «значимой» для респондентки национальности. Она рассказывает о своем знакомом, чеченце. «У меня был знакомый — чеченец. До того как он ударился в мусульманство, он никем и ничем не был, будучи в Москве, — я имею в виду «национальное», — не ощущал. После того как он начал изучать мусульманство и принял его, он явно изменился. Его доброта сменилась холодностью. С теми, к кому он хорошо, тепло относился, отношения просто прекратились.» Из сказанного видно, что респондентка связывает национальное происхождение прежде всего с верой, а потом уже с характерологическими личностными особенностями человека, его культурным уровнем, происхождением. Причем, чем лучше она знает оцениваемого представителя другой национальности, чем он значимее для нее, тем отчетливее проявляется характеристика его вероисповедания в общем гетеростереотипе, особенно если он — мусульманин. Этнические гетеростереотипы в отношении «дальних других» (арабов, индусов, негров) являются более распространенными, многосторонними, изобилуют примерами личного опыта общения, отражают интерес респондентки к их национальной культуре и традициям, более окрашены положительными эмоциями.
Условно разделяя мир на «своих» и «чужих», Наталья руководствуется критерием «духовной близости» людей русским и России. В категорию «своих» попадают сербы, а «чужих» респондентка затрудняется назвать, обобщая их категорией тех, кто «навязывал, то есть не давал свободного развития России, в любом отношении — в экономическом, духовном, политическом, т.е. изменял ее исторический ход насильственно, не учитывая национальные особенности.» В целом восприятие респондентки мира, окружающего Россию, не является четко позитивным или негативным.
Обобщая картину этнических стереотипов Натальи, можно выявить черты, относящие ее к этноакцентированному типу людей, для которых одинаково важна как своя национальность, так и национальность значимых «других». Важную роль в становлении этноидентичности в этом случае играет православие, характеризующее традиционное русское национальное самосознание. Вместе с наследуемым архетипом русского национального характера именно это помогает осознанию респонденткой своего национального происхождения, духовных истоков. «Чужие» национальности представляются для нее значимыми, отношение к мусульманам однозначно негативное: по ее мнению, логика их рассуждений не поддается здравому смыслу. Обнаруженные черты позволяют сделать вывод об этноцентризме респондентки, который не носит агрессивного характера по отношению к значимым «другим», а проявляется, скорее, в нетерпимости к другим в силу их религиозной принадлежности, чувстве сопереживания русским, сопричастности им.
Важной чертой этнического самосознания русских является социальность, которая тесно связана с традиционным «общинным» самосознанием и означает потребность в социальном оценивании, одобрении, соответствии общепринятым образцам поведения. Эта черта самосознания свойственна старшему поколению и выражается в ностальгии по коллективизму, общегосударственной идеологии, социальной справедливости. Молодое поколение респондентов в этой связи переживает утраченную «социальность, коллективизм советского времени» как чувство потерянности русского человека в современной действительности (из интервью с Марией). Анализируя поколенческие различия в качестве детерминанты этностереотипизации, более подробно рассмотрим фактор общественного воспитания в духе коллективизма, который в значительной мере повлиял на этностереотипы представителей старшего поколения.
Аутостереотип респондента Георгия, 74 г., исчерпывается положительными характеристиками русского народа, отношение же к негативным характеристикам им не высказано. В гетеростереотипах респондента просматривается его ущемленное национальное достоинство как русского и как россиянина. Неприятие жителей Кавказа (азербайджанцев, грузин, осетин, чеченцев), скупивших все магазины и расцениваемых как нежелательные пришельцы, мешающие развитию собственно российского купечества, сопровождается высокой оценкой их этнической солидарности в противовес разобщенности современных русских, констатацией отсутствия у русских единой национально-государственной идеи, потерей Россией статуса мировой сверхдержавы.
Его дочь Татьяна (тоже наша респондентка, считает, что первоочередной задачей России — является воспитание подрастающего поколения в красоте, преодоление бездуховности, наркомании, разбоя, которые, по ее мнению, характеризуют молодое поколение в противовес общественному воспитанию, которое давала советская школа, комсомол, идеология социалистического государства.
Влияние средств массовой информации и политиков на формирование этнических симпатий и предубеждений в той или иной форме отмечают все респонденты: «Образ врага специально придумывается политиками, которые всю нашу историю заменяют столкновением народов» (Татьяна); «Мы все привыкли верить массовой информации, приучены к этому» (Алла).
Выводы
Подводя итог анализа ауто- и гетеростереотипов в ходе исследования, хотелось бы сделать несколько замечаний относительно специфики проявления этноцентричности у русских. Этноцентризм, имеющий несколько уровней, в данном случае рассмотрен нами в его «наивной форме». Вслед за Р. Ле Вайном и Д. Кэмпбеллом исследователи стали понимать «этноцентризм» по аналогии с «эгоцентризмом» чаще всего как явление, при котором ценности, приобретенные в собственной культуре, переносятся на другие культуры, где, однако, действуют совсем иные ценности. Наиболее наивная форма этноцентризма предполагает, что «индивид некритично принимает ценности собственной культуры и автоматически использует их для суждений о менее знакомых объектах и событиях... На более зрелой стадии этноцентричная установка принимает во внимание и другие точки зрения, но при этом рассматривает нормы других культур как неправильные, низшие или аморальные» [90 Le Vine R.A., Campbell D.T. Ethnocentrism: Theories of Conflict, Ethnic Attitudes, and Group Behaviour. — N. Y.: J. Wiley&Sons Inc., 1972. P. 1.]
.
Мы считаем данную дефиницию полезной для понимания этнических стереотипов русских. Представления современных русских отражают реальную сложность идентификации этнических русских (не говоря о представителях других этнических групп), живущих в России. В их определениях «своих» и «чужих» смешаны исторические, психологические, чисто политические, экономические и религиозные мотивировки.
Степень выраженности этноцентризма обусловлена в российском политическом контексте рядом обстоятельств, среди которых следует особо упомянуть глобальные трансформационные процессы в экономической, политической, социальной и культурной сферах, повлекшие за собой кризис этносоциальной идентичности. Эти процессы определяют российскую специфику проявления этноцентризма, которая заключается в следующем:
1. Исследование показало, что имеется слабая связь между политической ориентацией (демократической, коммунистической и нейтральной) и проявлениями этноцентрических стереотипов. Наши предыдущие исследования подтверждают эту тенденцию на статистически значимом материале [91 См. Шестопал Е. Перспективы демократии в сознании россиян // Общественные науки и современность, 1996. № 2.]
.
2. Более явная связь прослеживается между уровнем образования и наличием или отсутствием этноцентризма.
3. Этнические стереотипы (как ауто-, так и гетеро-) проявляются достаточно спокойно, не окрашены яркими эмоциями. Этноцентризм не выступает доминантой размышлений или эмоций личности, не говоря уже о поведенческих реакциях. Даже возможный распад России не воспринимается респондентами как катастрофа — опрошенные проявляют скорее апатию, они явно не осознают своей гражданской роли. Это наблюдение относится и к политически нейтральным, и к пассивным, и к более ангажированным гражданам.
4. В ответах респондентов положительные оценки превалируют над негативными, что свидетельствует о позитивной идентификации респондентов с собственным этносом. У большинства респондентов этнический аутостереотип более конкретен с содержательной точки зрения, чем гетеростереотип, в котором проявляются преимущественно эмоциональный аспект. Набор негативных аутостереотипов традиционен, их доля меньше по сравнению с положительными аутостереотипами. Как правило, негативные стереотипы упоминаются респондентами в конце списка перечисляемых качеств русского человека или народа.
5. Существенны отличия в этностереотипах респондентов разных поколений. Так, у представителей молодого поколения в большей степени выявляется религиозный компонент этнического самосознания, они чаще подчеркивают влияние православия на русскую культуру, духовность, государственность. Старшее поколение больше внимания уделяет социально-политическим проблемам, оценивая численность русского народа, его положение по сравнению с другими народами, его культуру.
6. Свой этнос представляется русским респондентам менее однородным, чем другие этносы. Некоторые из них затруднились составить типичный портрет русского человека — нашего современника. У наших респондентов наблюдается стертая форма этнических стереотипов, в которых значительное место уделено традиционным архетипическим чертам русских независимо от времени, политического строя и т.д. Чем ближе к современности, тем более размытыми, сильно дифференцированными становятся для респондентов как образ русского человека, так и представления о других национальностях.
7. Содержание этнических стереотипов во многом определяется «культурными» детерминантами. Быть русским для многих означает быть воспитанным в традициях русской культуры, которая определяет степень близости с другими нациями. Одновременно существенное значение по-прежнему имеют социальная и идеологическая составляющие. Негативно воспринимается «чуждый нам образ жизни, порнография, разбой и т.д.», однако с конкретными народами или государствами, за исключением США, это не связывается.
8. Потеря «советской» гражданской идентичности и незаконченный процесс идентификации с российской государственностью дают респондентам основание считать возможным дальнейший распад России на независимые государства. Такую возможность считают вероятной 90% опрошенных. С другой стороны, столь же значительное число респондентов с большой долей уверенности рассматривают совместное будущее России и бывших республик СССР — в форме торгово-экономического или военно-политического союза, ссылаясь на опыт западноевропейской интеграции. Однако такое допущение взаимоисключающих, на первый взгляд, перспектив развития российской государственности свидетельствует, с одной стороны, о поверхностной эмоциональной вовлеченности респондентов в проблемы государственного реформирования; с другой стороны, большая вероятность союза Украины, Белоруссии, Казахстана и России в будущем ассоциируется у респондентов с преодолением социально-экономического кризиса этих государств и в связи с этим — кризиса национальной государственности. В настоящий момент респонденты не видят в России какой бы то ни было объединяющей силы или общенациональной идеи: за редким исключением никто из них не отметил каких-либо политических партий или движений, вызывающих симпатию или доверие, не сформулировал русской или российской национальной идеи, если не считать желание видеть Россию сильной державой, свойственное старшей возрастной группе респондентов и связанное с ностальгией по СССР. Следует отметить тот факт, что в сознании респондентов младшего возраста (до 26 лет) распад СССР не оставил сколько-нибудь заметного следа.
9. Исследование подтвердило тесную связь этнического самосознания русских с православием. Доказательством этому могут послужить отмеченные в аутостереотипе духовность и религиозность. Однако связывать это напрямую с возрождением православия в обществе было бы преждевременно, ибо даже те респонденты, которые характеризовали себя как истинно верующие, считают себя исключением из числа их сверстников.
10. Личностный уровень исследования этнического самосознания выявляет такие детерминанты идентичности, которые ускользают от исследователей массового сознания. Исследование показало, что русские переживают кризис идентичности, что выражается в ощущении потерянности, аполитичности. Партикуляризация массового сознания русских, пришедшая на смену «имперскому» духу, привела к изменению приоритетных ценностей в пользу индивидуальных, прагматических, ценностей семейного благополучия, покоя и порядка, которые вытеснили на периферию сознания ценности общенациональные, гуманистические, связанные с проблемой выживания как собственного народа, так и всего человечества в целом.

Вопросы для обсуждения

1. Какие факторы способствуют и препятствуют процессам политической интеграции и дезинтеграции в России? Какое место занимают среди этих факторов психологические феномены?
2. Что представляют собой этноцентризм, ксенофобия с точки зрения политической психологии? Приведите примеры их проявления в современной России.
3. Какие этнические ауто- и гетеростереотипы распространены в нашей стране?
4. Каково происхождение этнических стереотипов в структуре личности?

Литература

1. Касьянова К. О русском национальном характере. — М., 1994.
2. Лебон Г. Психология народов и масс. — СПб.: Макет, 1995.
3. Косолапое Н.А. Социальная психология и международные отношения. — М., 1983.
4. Националистические и интернационалистские идеи в сознании россиян (еще раз о национальном вопросе) // Аналитическое сообщение ФОМ, 7 июля 1999 г.
5. Петренко В.Ф. и др. Психосемантический анализ этнических стереотипов: лики толерантности и нетерпимости. — М.: Смысл, 2000.
6. Пибоди Д., Шмелев А.Г., Андреева М.К., Граменицкий А.Е. Психосемантический анализ стереотипов русского характера: кросскультурный аспект // Вопросы психологии, 1993. № 3.
7. Рязанцев В.В. Молодые русские россияне: особенности государственной и этнической самоидентификации // Вестник МГУ. Серия 18. Социология и политология, 1998. № 3. С. 150 — 174.
8. Le Vine R.A., Campbell D.T. Ethnocentrism: Theories of Conflict, Ethnic Attitudes, and Group Behaviour. — N. Y.: J. Wiley&Sons Inc., 1972. P. 1.
Глава 5. психология авторитарности
И ПСИХОЛОГИЯ ДЕМОКРАТИИ

За последние десятилетия ни одна из проблем не обсуждалась в политической науке в целом, и в политической психологии в частности, столь бурно и заинтересованно, как проблема авторитаризма и демократии. Ей посвящены тысячи работ, многочисленные конференции и конгрессы — как в за рубежом, так и в России. Для нас эта тема за этот период приобрела особую актуальность. Куда идет Россия? Стало ли за эти годы наше общество менее авторитарным? Развитие политического процесса пока не позволяет ответить на целый ряд ключевых вопросов, связанных и с теорией демократии, и с судьбой политических преобразований у нас в стране.
Не претендуя на то, чтобы дать ответы на эти фундаментальные проблемы, попытаемся выделить круг тех из них, которые входят в компетенцию политического психолога. Прежде всего рассмотрим теоретические подходы к феномену авторитарности и авторитаризма, затем — психологические измерения авторитарных режимов и, наконец, остановимся на проблеме авторитарной личности и методах ее изучения.
5.1. Теоретические подходы к феномену авторитарности и авторитаризма
Проблема авторитаризма и демократии в политической науке обсуждается уже почти полвека. За это время накоплен большой теоретический потенциал, выработаны методологические подходы к анализу этих феноменов. Однако и в теоретических моделях, которые приобрели статус классических [92 См. работы Э. Фромма, В. Райха, Т. Адорно, Р. Альтемайера, Р. Кристи и др. ]
, остается немало белых пятен в понимании природы демократии и авторитаризма как политических феноменов и еще больше неясности — в определении их психологических составляющих. Не пытаясь обобщить имеющиеся в литературе подходы и дискуссии, попробуем обозначить некоторые исходные положения, касающиеся понятий, используемых в данной главе, учитывая, что в литературе нет даже рабочего определения авторитаризма и демократии, с которым были бы согласны все исследователи.
Одним из первых исследователей авторитаризма был психоаналитик и сторонник телесно-ориентированного психоанализа В. Райх, который еще в начале 30-х гг. предпринял специальное исследование авторитарности в его связи с фашизмом. В работе «Психология масс и фашизм» он высказал гипотезу о том, что влияние фашистской идеологии оказываются подвержены личности, имеющие определенную психологическую структуру, которую он назвал «механистически-мистическим характером». Эти люди получили, согласно В. Райху, «неестественное воспитание, подавляющее в личности сексуальность, что приводит к преобладанию в обществе авторитарных отношений».
Райх полагает, что одним из основных факторов, способствующих становлению фашистской ментальности, является сексуальное торможение, т.е. система запретов, налагаемая на ребенка в семье. В результате такого подавления возникает бессознательная тревога, которая служит источником патологических процессов в организме и социальной иррациональности. При этом важной чертой авторитарного сознания Райх считает стремление личности к самоидентификации с государственной властью или иным авторитетом, что позволяет избавиться от бессознательной тревоги.
Вслед за В. Райхом к проблеме авторитарного характера обратился Э. Фромм. В известной работе «Бегство от свободы», изданной в 1941 г., он анализирует такой феномен, как стремление отказываться от независимости своей личности и соединить свое «я» с кем-то или с чем-то, чтобы обрести силу, недостающую индивиду. Индивидов, обладающих такой склонностью, Фромм описывает как людей с авторитарным характером. Признаками авторитарного характера Э. Фромм считает:
• акцентированное отношение к власти и силе. Последняя бывает внешней (властные институты и их представители) и внутренней, или интериоризованной (долг, совесть, супер-эго, принятые в обществе нормы и условности). Для личности с авторитарным характером характерно построение двухполярной системы взаимоотношений с миром. Фромм утверждает даже, что для такого человека существует два пола — но не мужской и женский, а имеющий власть и не имеющий ее. Соответственно, он делит всех людей на сильных и слабых. По отношению к сильным у такой личности возникают любовь и уважение, а по отношению к слабым — агрессия и презрение. Категория равенства в картине мира авторитарного характера отсутствует;
• особое значение имеет для авторитарного характера восприятие понятия «судьбы» как внешней силы, от которой зависит его жизненный путь. Преклонение перед этой внешней силой и следование ей для подобной личности является очевидным и необходимым. В целом авторитарному мышлению свойственно убеждение, что «жизнь определяется силами, лежащими вне человека, вне его интересов и желаний». Эту особенность современная психология определяет как экстернальность, она измеряется с помощью теста Дж. Роттера на локус-контроль. С. Реншон показал связь высоких значений экстернальности с отсутствием демократических убеждений [93 Renshon S. Psychological Needs and Political Behaviour: A Theory of Personality and Political Efficiency. — N.Y.: Free Press, 1974.]
;
• неосознанное стремление примкнуть или подчиниться более высокоорганизованному, чем он, существу или силе. -
Фромм показал, что личность с авторитарным характером обладает одновременно садистскими и мазохистскими чертами. Первые проявляются в желании иметь неограниченную власть над другими и в агрессии по отношению к подчинившимся этой личности людям. Мазохистские черты проявляются в готовности подчиниться и следовать указаниям внутренней или внешней власти.
Говоря о механизмах бегства от свободы, наряду с авторитарным характером Фромм выделил такие психологические механизмы, как деструктивность, проявляющуюся в тревоге, скованности и чувстве бессилия, и автоматизирующий конформизм. Оба эти свойства психики способствуют усилению авторитаризма, так как приводят, в свою очередь, к готовности подчиниться власти, предлагающей личности избавиться от сомнений.
В 1943 г. появляется работа «Структура авторитарного характера» А. Маслоу, который в отличие от двух предшествующих авторов показал, что в становлении авторитарных структур личности большую роль играют не только внутренние психологические факторы, но и ситуация, или «поле», в котором происходит становление индивида. Согласно Маслоу, авторитарный человек, как и все психологически незащищенные люди, воспринимает мир как опасные джунгли, несущие в себе потенциальную угрозу. Этот мир населен людьми, подобными животным, которые либо едят других, либо будут съедены ими, и, соответственно, их надо либо бояться, либо презирать. Маслоу указывает на следующие типичные черты авторитарного характера:
• иерархичное сознание (тенденция рассматривать всех остальных людей как соперников, которые либо превосходят, либо занимают более низкое положение по сравнению с самым авторитетным человеком. При этом значение имеют не внутренние характеристики человека, а внешние атрибуты власти;
• склонность обобщать характеристики превосходства или неполноценности;
• стремление к внешним атрибутам престижа — власти, деньгам, статусу и т.д.;
• наличие в характере враждебности, ненависти, предрассудков;
• идентификация доброты со слабостью и стремление использовать ее в своих целях;
• садо-мазохистские тенденции;
• постоянная неудовлетворенность и неспособность достичь удовлетворения в жизни;
• внутрипсихологический конфликт;
• чувство вины, которое, в свою очередь порождает чувство враждебности.
Помимо этих главных составляющих авторитарному характеру свойственны также более частные проявления:
• ущемление личности женщин и деление всех женщин на мадонн и проституток;
• гомосексуальность;
• стремление к милитаризованному (сверхорганизованному и упорядоченному) идеалу, стремление унижать других для подтверждения своего статуса;
• неприятие образования;
• тенденция избегать ответственности за свою судьбу. Эстетизация подчинения и отказ от своей независимости в обмен на покровительство.
Маслоу призывает проявлять осторожность и не идентифицировать всех незащищенных и зависимых индивидов с авторитарными личностями. Но при этом он подчеркивает, что покорные и пассивные граждане составляют значительную часть населения как в демократических, так и в авторитарных или фашистских странах.
Упомянутые работы Райха, Фромма и Маслоу представляют собой первый этап изучения феномена авторитарности. Следующий этап открывается знаменитой книгой Т. Адорно, Э. Френкель-Брун-свик, Д. Левинсона и Н. Сэнфорда «Авторитарная личность», опубликованной в 1950 г. в Нью-Йорке и переведенной на русский язык в 2001 г [94 АдорноТ. Исследование авторитарной личности. — М.: Республика, 2001. ]
.
Авторы этого исследования исходили из того, что основу авторитарного менталитета составляет особый склад характера — «более или менее устойчивая организация сил индивида, которые определяют его реакции в различных ситуациях и тем самым его консистентное поведение, будь то в вербальной или физической форме [95 Там же. С. 19.]». Вслед за основоположником психоанализа авторы полагают, что движущей силой личности являются ее потребности — стремление избежать наказания, желание поддерживать позитивное мнение окружающих о себе, стремление поддерживать гармоничность своего внутреннего мира.
Хотя работа была написана полвека тому назад и в последующие годы неоднократно подвергалась критике прежде всего методологического характера, она продолжает оказывать влияние на современных исследователей. Прежде всего заслуживает внимания теоретическая проработка самого понятия «авторитарный синдром», дающего инструмент для выявления и микроанализа макрополитических объектов. Эта задача остается для политической психологии чрезвычайно актуальной и в наше время.
После работы Т. Адорно и его соавторов понятие авторитарной личности получило развитие в трудах Г. Айзенка, М. Рокича, Ф. Тэтлока, Р. Кристи, X. Гибениша, Б. Альтемейера, С. Макфарленда, В. Агеева и других политических психологов, которые подтвердили, что авторитарность — это особый синдром или связка качеств, которые возникают у личности в ходе ее социализации, преимущественно первичной.
Эти личностные качества проявляются и в форме когнитивных особенностей, в частности — в форме догматизма, стереотипности мышления, нетерпимости к инакомыслию, ригидности, и в потребностно-эмоциональных характеристиках личности: в авторитарном подчинении (потребности в подчинении властям), авторитарной агрессии, направленной против тех, кто нарушает общепринятые нормы, и на уровне системы ценностей в виде конвенционализма или высокой степени приверженности общераспространенным нормам и ценностям, которые воспринимаются как одобренные властью и обществом [96 См.: Дьконова Н.А. Особенности авторитаризма и его взаимосвязь с ценностными ориентациями и локусом контроля у российских и американских студентов. Автореферат диссертации. — М.: МГУ, психологический факультет, 2001.]
.
Современные исследователи психологии авторитарности пришли к выводу не только о том, что авторитарность отражается на всех уровнях проявления личности, но и о том, что на ее основе складывается особый манипулятивный тип в политике, получивший название «маккиавеллиевского» [97 Christie R., Geis F. Studies in Machiavellianism. N.Y., 1970. ]
. Исследования также показали, что авторитарность представляет собой своего рода линзу, сквозь которую личность воспринимает власть и политиков [98 См.: Преснякова Л.А. Влияние авторитарного синдрома на индивидуальное восприятие политической власти в России (1990-е годы). Автореферат диссертации. — М.: МГУ, кафедра политической психологии философского факультета, 2001.]
. При этом образы власти таких индивидов рассогласованы и противоречивы, имеют патерналистский характер.
Таким образом, исследования авторитарности вносят свой вклад и в понимание психологических закономерностей становления личности, и в понимание процессов трансформации политических систем. Современная транзитология исходит из убеждения, что одной из наиболее значительных тенденций современной политики является переход большой группы стран от авторитарных к демократическим режимам — исследования по авторитарной личности показывают, что условием такого перехода являются не только создание и консолидация новых демократических институтов, но и трансформация психологии больших масс населения этих стран.

5.2. Авторитаризм и демократия —
психологические измерения политических режимов

Итак, если принять за исходное положение, что Россия и другие восточноевропейские страны, как и многие другие страны до них, находятся сейчас в переходном периоде от авторитаризма к демократии, то следует в первую очередь определить, откуда они отправляются в этот путь. Именно это исходное положение вызывает немало вопросов и нуждается в критическом осмыслении. Одним из широко распространенных стереотипов последнего десятилетия, который в равной степени имел хождение и в России (особенно среди российских демократов), и за рубежом, является представление о том, что Советский Союз и другие социалистические страны представляют собой типичный пример авторитарных и даже тоталитарных режимов.
Если для периода сталинизма такое определение представляется вполне оправданным, то для более поздних периодов оно вряд ли подходит. Во-первых, даже в годы наиболее жестоких репрессий и политической несвободы эти режимы не были монолитными и отличались друг от друга в зависимости от того, на фундаменте каких политических культур эти режимы насаждались и укоренялись. С этой точки зрения нельзя сравнивать Германию с Казахстаном, Албанию с Белоруссией, как это нередко делается в политологической литературе институционалистского толка. Коммунистические режимы сильно различались и в зависимости от того, какие факторы оказывали на них определяющее воздействие в каждом конкретном случае.
Прежде всего авторитаризм в этих странах различался на основании того, на какой ступени экономического развития находилась страна в момент установления политической системы советского типа. В странах с более развитой экономикой авторитарность режима воспринималась гражданами иначе, чем там, где экономика была на грани краха: в этих странах сопротивление авторитаризму было более выраженным, чем в бедных странах.
Другим важнейшим фактором, влияющим на формы авторитарности, является национально-этническая структура населения. В федерациях (СССР, Югославия) существовал дополнительный источник напряжений в обществе по сравнению с мононациональными странами, что, в свою очередь, вызывало у лидеров этих стран соблазн «раз и навсегда» решить не только экономический, политический, но и национальный вопрос авторитарными способами.
Третий фактор, влияющий на формирование авторитарных режимов, — это фактор географический или геополитический. Размер территории, ее статус как империи или колонии, несомненно наделял авторитарные режимы имперскими или колониальными характеристиками. Здесь же следует упомянуть и историческую судьбу нации. Например, тот факт, что Россия на протяжении всей своей истории была объектом завоеваний со стороны агрессоров, сформировал определенную настороженность и готовность нации отражать агрессию, использованные сталинским режимом, насаждавшим ксенофобию и закрытость, которые были приняты населением, так как опирались на его историческую память.
И, наконец, следует отметить влияние, которое оказывают на формы авторитаризма культурно-психологические факторы. Национальный характер, национальная психология каждого из народов, переживавших авторитаризм, придавал этим режимам весьма специфические особенности. Так, русская бесшабашность, украинская меланхолия или германский педантизм делали авторитарные формы правления весьма различными, что отражалось и в поведении правителей, и в восприятии этих режимов рядовыми гражданами.
Из сказанного можно сделать вывод, что, во-первых, единой формы авторитаризма не было в странах, принявших коммунистическую идеологию и построивших более или менее сходные политические системы; во-вторых, с психологической точки зрения этот авторитаризм также был весьма различным, как были различны и пути выхода из него: «Бархатная революция» в Чехословакии мало напоминает весьма жесткие формы перехода к демократии в Румынии, да и в рамках бывшего Советского Союза трудно сопоставлять даже психологически близкие Россию и Белоруссию, не говоря уже о Прибалтике и Средней Азии.
Все это означает, что само понятие авторитаризма как в политическом, так и в политико-психологическом смыслах, сильно диверсифицировано, и пользоваться им довольно затруднительно. Примем в качестве рабочего понимание авторитаризма как политической системы или режима, при котором власть сосредоточена в руках одного человека или в одном ее органе и снижена роль других, прежде всего представительных институтов, а рядовые граждане лишены всей полноты прав.
Считается, что для авторитаризма как политического понятия характерны три основных признака: централизация власти; безапелляционно командный метод руководства; безусловное повиновение и подавление воли и свободы подчиненных лиц и общества в целом.
Многие исследователи авторитаризма как политико-психологического феномена исходят из того, что такой режим влияет на отдельного индивида, у которого под влиянием авторитарной среды складывается определенный комплекс личностных качеств, который получил название «авторитарной личности». Этому типу личности присущ целый набор характеристик, среди которых следует выделить, во-первых, содержательную сторону, т.е. политико-идеологические представления: национализм (этноцентризм)— т.е. установки, направленные против чужаков, политический конформизм — установка в отношении своей группы, консерватизм — характеристика не только политическая, но и психологическая, конвенционализм, милитаризм и религиозность.
Во-вторых, в авторитарной личности необходимо выделить психологические формы выражения: нетерпимость по отношению к инакомыслию, нетерпимость к неопределенности и беспорядку. Для авторитарной личности типичны особые способы мышления: ригидность, стереотипность, закрытость, склонность все оценивать в черно-белых тонах.
Указанные характеристики авторитаризма как политического и психологического феномена позволяет использовать определенные эмпирические индикаторы для исследования конкретных форм авторитарности, помня при этом о неоднозначности самого этого феномена, о чем уже упоминалось. Переход к демократии, по-видимому, должен осуществляться посредством не только институциональных реформ, но и изменения психологии в ходе длительного и весьма непростого процесса политической ресоциализации.
Теперь рассмотрим понятие демократии, к которой должен привести этот процесс трансформации. Данное понятие даже в теории столь же расплывчато, как и понятие авторитаризма. Когда речь идет о современной демократии как о форме правления, то исследователи приходят к согласию только в том вопросе, что это некая форма народовластия. Говоря о конкретных признаках демократии, исследователи указывают прежде всего на необходимые институциональные признаки:
1) высший политический законодательный орган избирается народом;
2) наряду с ним существуют избираемые органы власти и управления менее высоких уровней вплоть до самоуправления;
3) избиратели имеют равные права, а избирательное право должно быть всеобщим;
4) все избиратели имеют равное право голоса;
5) голосование должно быть свободным;
6) выбор из ряда альтернатив должен исключать голосование списком;
7) выборы совершаются на всех уровнях большинством голосов, хотя значение этого большинства может определяться различным способом;
8) решение большинства ограничивает права меньшинства;
9) орган власти должен пользоваться доверием других органов власти, прежде всего важных по отношению к нему и сотрудничающих с ним;
10) отношения общества и избираемых им органов власти должны быть взаимными и симметричными с гарантированными законом и реакцией избирателей ответственностью делегированных им носителей власти;
11) демократия существует под непрерывным и пристальным общественным контролем;
12) государство и общество вырабатывают действенные механизмы предотвращения и изживания конфликтов между большинством и меньшинством, социальными группами, нациями, городом и деревней и т.д.

Политический контекст проблемы

Как видим, демократия — это более сложная, чем авторитаризм, форма не только институтов, но и процедур правления, т.е. правил политической игры. Если попытаться вывести некие всеобщие правила демократического правления, то скорее всего нас постигнет разочарование, так как невозможно отвлечься как от культурно-исторического своеобразия каждой нации или региона, в которые эти правила вписываются с учетом региональных, национальных и локальных особенностей, так и от множественности самих моделей демократии. Так, представления о демократии даже в одной стране, скажем, в Германии, будут резко различаться у «зеленых», сторонников Геншера или сторонников Шредера. Западные политики (в меньшей степени это относится к политологам) в первые годы трансформации, происходящей в странах Восточной Европы и особенно в России, предложили следовать лишь одной из форм демократии —либеральной. Во всяком случае именно эту модель взяли на вооружение наши отечественные реформаторы. За 10 лет реформ стало совершенно очевидно, что она в наименьшей степени соответствует российским национальным особенностям.
Проблематика перехода от авторитаризма к демократии (а было, как минимум, три такие волны) поставила вопрос о соотношении ценностей демократии (ценностей либеральных и партиципаторных), национальных институтов и политических культур. Исследования ценностной динамики как в обществах стабильной демократии, так и в переходных обществах (X. Линц, Р. Инглхарт, Х.-Д. Клингеманн [99 Linz J., Stepan A. Problems of Democratic Transition and Consolidation: Southern Europe, South America and Post-Communist Europe. Baltimore, 1996; Fuchs D., Klingemann H.-D.Citizens and the State: A Changing Relationship? // Studies of Democratic Government, Berlin. WZB, 1998. P. 3 — 29; Inglchart R. Modernization and Postmodernization. — Princeton: Princeton University Press, 1997.]
) приводят к выводу о том, что для понимания обеих форм правления недостаточно учитывать только жесткие институциональные факторы — необходимо учитывать также поведенческие и cotfiio-кулыпурные компоненты политических систем.
Таким образом, среди факторов можно выделить:
• собственно политические институты (см. выше);
• политические элиты;
• рядовых граждан.
Практика демократизации в России выявила ряд факторов, как препятствующих, так и способствующих укоренению демократических ценностей. Среди первых следует отметить, например, насаждение этих ценностей в нашей стране извне (со стороны Запада) и сверху (со стороны элит). При этом российские политические элиты за 10 лет так и не сумели консолидироваться. Старая система рекрутирования элит разрушена, а новая складывается медленно и стихийно. Гражданское общество в России, как и в странах бывшего СССР, находится на низкой ступени организации. Этим Россия отличается от ряда восточно-европейских стран.
К факторам, способствующим демократическим преобразованиям, следует отнести достаточно высокий к моменту начала преобразований в России экономический и образовательный уровень населения (особенно по сравнению со странами Латинской Америки или Азии), наличие в начале процесса преобразований готовности населения к этим реформам и его активная их политическая поддержка (которая быстро была растрачена российскими политическими элитами). Представляется, что последний фактор может рассматриваться как наиболее важный: в конечном счете демократизм преобразований определяется именно тем, как они проводятся: с участием граждан или без.
Возникает здесь и серьезный теоретический вопрос, касающийся того, как на личностном уровне происходит преобразование политических ценностей и формирование типа, аналога противоположного «авторитарной личности», только с противоположным политическим знаком, т.е. есть личности демократического типа. Много неясного пока и в том, какими должны быть доминирующие политические установки и ценности, составляющие ядро «демократической личности». Можно предположить, что психологически такой тип личности характеризуется терпимостью, незаинтересованностью в вопросах власти, гибкостью и нюансностью мышления, высоким уровнем локус-контроля и неконвенциальностью. По существу это описание подходит к самоактуализирующейся личности А. Маслоу. Р. Инглхарт примерно так же описывает тенденции постматериализма, которые он пытается разглядеть в 43 странах мира.
Так же, как применительно к авторитарной личности, следует выяснить и степень распространенности демократических ценностей в массовом сознании, что должно обеспечить поддержку демократических реформ в обществе. Трудно представить успешное становление демократических институтов в среде, где доминируют авторитарные модели поведения, а демократические ценности выглядят как чужеродные заимствования.
Именно акцент на сознании и поведении рядовых граждан отличает подход к исследованию демократии и авторитаризма, который утвердился в политической науке в результате «поведенческой революции» [100 Eckhardt W. Authoritarianism // Political Psychology, 1991. Vol. 12. no 1. P. 100.]
. Для него характерно, во-первых, изучение ценностей, установок, мотивов граждан по отношению к власти; во-вторых, анализ поведенческих элементов, таких, как политическое участие, особенности электорального поведения; в-третьих, постановка вопроса о поиске личностью своей демократической идентичности. Последнее особенно характерно для политико-психологических работ, в которых понятие авторитарности и демократичности переводится на уровень поведения и сознания конкретных индивидов, которые делают выбор, осваивая различные наборы политических ценностей.

5.3. Можно ли отменить авторитаризм,
или кое-что о политической терпимости

Если заглянуть в толковые словари, то мы узнаем, что толерантность, или терпимость, близка к таким человеческим качествам, как смирение, кротость, снисходительность и великодушие. Напротив, нетерпимость проявляется в запальчивости, опрометчивости, требовательности, непостоянстве и других действиях, которые имеют оттенок непродуманности, импульсивности и незрелости. В. Даль объясняет, что такое терпимость, на примерах терпимости к личным убеждениям, терпимости к иной вере.
Поразительно, но в справочниках, словарях и энциклопедиях понятие толерантности в его политическом значении практически отсутствует. Зато о политической и иной нетерпимости написаны десятки трудов. Это можно объяснить только тем, что с нетерпимостью мы сталкиваемся значительно чаще, чем с проявлениями кротости и смирения, великодушия и снисходительности.
От нетерпимости страдают и конкретные люди, и целые народы. Даже наша совсем недавняя история полна примерами политической нетерпимости, которая приводит к серьезным конфликтам и даже войнам. Распад Советского Союза дал толчок проявлению национальной нетерпимости. Межэтнические конфликты азербайджанцев с армянами, грузин с абхазами, русских с чеченцами и множество других мелких и крупных столкновений между этническими группами формируют образ врага, терпимость к которому общество осуждает. Религиозная нетерпимость к представителям иной конфессии приводит к столь же страшным последствиям, о чем дает представление жестокость исламских фундаменталистов по отношению к «неверным».
И национальная, и религиозная нетерпимость, т.е. нежелание признавать право другого человека или народа на иные убеждения, имеет политические последствия. Однако в последние годы мы на каждом шагу сталкивались и с проявлением политической нетерпимости. Противостояние «демократов» и «патриотов» в 1992 — 1993 гг., приведшее к обстрелу Белого дома, было бы невозможным, если бы не существовало жесткого деления на «наших» и «не наших», неумения и нежелания, прежде всего, самих политиков договариваться между собой.
На памяти у всех ряд конфликтов между ветвями власти, причинами которых стали психологическая несовместимость Президента России и Председателя Верховного Совета, неадекватность восприятия представителей разных ветвей власти, основу которых составляет психологическая нетерпимость к политическим оппонентам.
Нетерпимость проявляется, прежде всего, на уровне межличностных отношений. Так, личная неприязнь Б. Ельцина и Р. Хасбулатова оказалась неотделима от конфликта между их ролями соответственно Президента и Председателя Верховного Совета. Но самое примечательное, что вслед за этим началась миграция сторонников Б. Ельцина из парламентских структур в структуры исполнительной власти: уходя из Верховного Совета, Б. Ельцин увел за собой своих сторонников. Оставшиеся в парламенте депутаты еще более консолидировались на антипрезидентской основе. Можно сказать, что создание из парламента образа «врага» было во многом делом рук самой исполнительной власти, которая не всегда сознавала это.
Психологическая несовместимость людей, входящих даже в одну политическую команду, стала отличительной чертой политики последних лет, не поддающейся объяснению с рациональных позиций. Это не означает, что рациональные расчеты полностью вытеснены эмоциями и мотивами, нередко плохо осознаваемыми самими политиками. Но несомненно, что последние представлены в нынешней российской политической жизни несравнимо больше, чем в стабильные времена.

Определение от противного: нетерпимость

Чтобы разобраться, что такое политическая толерантность и как можно ее достичь, пойдем от противного и обратимся к исследованиям в области политической психологии, которая давно заинтересовалась политической нетерпимостью. Начнем с понятий, которые описывают явления, сопутствующие политической нетерпимости. Этот феномен привлек внимание исследователей, изучающих авторитаризм, национализм, политический конформизм, консерватизм и политические предрассудки и стереотипы.
В известной книге Т. Адорно описывается психологический феномен, названный ими «авторитарной личностью» [101 Адорно Т. Исследование авторитарной личности. — М.: Академия исследований культуры, 2001.]
. Со времен Адорно политические психологи, изучающие феномен авторитарной личности, подчеркивают, что этот сложный комплекс симптомов включает два вида составляющих: с одной стороны, это набор идеологических представлений: национализм или этноцентризм, консерватизм, милитаризм и религиозность; с другой стороны, психологические особенности: это крайняя нетерпимость к мнениям, не совпадающим с его собственными, нетерпимость к неопределенности, «непорядку», ригидность (застойность) психики, приверженность к стереотипам и закрытость для новых знаний, оценка мира в черно-белых тонах (хорошо-плохо, красиво-некрасиво), неприемлемость сложных понятий [102 Среди характеристик когнитивного стиля политические психологи выделяют такие, как понятийная сложность или простота, доверие или недоверие к партнеру. Так, одним людям свойственно восприятие политики в черно-белых тонах, а для других характерны большая понятийная сложность, большее разнообразие оттенков в политических позициях. Низкая интегративная сложность обычно отличает людей негибких, догматичных, невосприимчивых к новому. Ряд исследователей установил и связь такого когнитивного стиля с конкретными политическими ориентациями. Так, было доказано, что низкая понятийная сложность чаще встречается у правоконсервативных, чем у либеральных политиков и их сторонников. Вообще радикалы и справа и слева более склонны делить людей на «наших» и «не наших». ]
(в тех случаях, когда авторитарная личность вынуждена иметь дело со сложными и запутанными проблемами, она облекает их в упрощенные категории, игнорируя нюансы).
Комплекс свойств авторитарной личности складывается в отношении власти. Так, авторитарного человека характеризует авторитарная агрессия и авторитарное подчинение, т.е. почитание тех, кто стоит выше во властной иерархии, и стремление подавить, унизить любого, кто находится ниже него. Такие люди вообще склонны мыслить в терминах власти, для них очень важно выяснить, кто главный, кто кому подчиняется. Для авторитарной личности характерно стремление ориентироваться на других людей и на те условности которые приняты в его группе [103 Greenstein F. Personality and Politics. — Princeton: Princeton University Press, 1987, P. 103-104.
]
.
Интерес к проблеме авторитаризма в политической психологии пережил периоды подъемов и спадов. В первые послевоенные годы он диктовался стремлением понять психологические истоки фашистского национал-социализма. Затем был период стабильного политического развития, по крайней мере, в развитых странах Запада, который породил иллюзию, что авторитаризм для них ушел в прошлое. Однако ни национализм, ни авторитаризм не относятся к числу феноменов, с которыми человечество простилось навсегда, в силу того, что в их основе лежат некоторые фундаментальные психологические механизмы, которые вновь и вновь приводят к возникновению этих феноменов, как только политическая ситуация становится для этого благоприятной. Однако это явление имеет не только социальные корни, но и подчиняется определенным психологическим закономерностям. В частности, как уже упоминалось, была установлена зависимость между типом семейного воспитания и проявлениями авторитарности.
Мы уже отмечали, что проявления политической нетерпимости нередко сопутствуют таким феноменам, как этноцентризм. Раскрывая психологическую природу национальной нетерпимости, Адорно утверждал, что этноцентризм связан с противопоставлением «своих» и «чужих». «Чужие» — это объекты негативных оценок и враждебных установок, тогда как «свои» являются предметом позитивных установок, причем это одобрение имеет некритический характер. При этом «чужие» находятся социально ниже «своих» [104 АдорноТ. Исследование авторитарной личности. — М.: Академия исследований культуры, 2001. ]
.
Признание безусловного превосходства своего народа над другими невозможно обосновать никакими рациональными мотивами. Когда распался Советский Союз, одним из первых вооруженных конфликтов, вспыхнувших на его территории и до сих пор не нашедших своего разрешения, стал конфликт между Арменией и Азербайджаном по поводу Нагорного Карабаха. Каждая из конфликтующих сторон дает свое обоснование того, почему именно она должна владеть данной территорией. В ход идут и исторические аргументы, и апелляция к справедливости, и призывы к международному общественному мнению. Однако все рациональные аргументы сторон не могут скрыть главного: психологической почвой возникновения конфликта были националистические чувства, подогретые определенными политическими силами, которые использовали их для разжигания конфликта. Даже если объективно никто из его участников уже не будет заинтересован в продолжении военных действий, «выключить» националистические установки автоматически невозможно.
Изучая этноцентризм как частное проявление авторитарности уже в постперестроечные годы, американский ученый С. Макфарланд и российские психологи В. Агеев и М. Абалкина пришли к выводу, что этноцентризм у русских и американцев одинаково укоренены в авторитарной личности. И у американцев, и у русских национальные предрассудки направлены против всех видов культурных «чужаков» (будь это негры, мексиканцы в Америке или выходцы с Кавказа или евреи в России) [105 McFarland S., Ageev V., Abalkina М. The Authoritarian Personality in the USA and USSR. Comparative Studies. In.: Strengths and Weaknesses: the Authoritarian Personality Today. Ed. by Stone W., Lederer G. — N.Y.: Springer, 1994.]
.
Национализм и этноцентризм проявляются прежде всего в форме предрассудков по отношению к представителям иной этнической группы. В книге «Природа предрассудков» Гордон Оллпорт рассматривал предрассудок как социальную установку, приобретенную под влиянием внешних факторов и личностной структуры и выполняющую обычную психологическую функцию. Например, неприязнь к неграм и другим меньшинствам описывается им как иррациональное, извращенное и длительное чувство. Дискриминационное поведение в отношении меньшинств нередко является результатом приспособления индивида к определенным социальным привычкам и ситуационным требованиям, а не выражением впитанной с детства враждебности или глубоким убеждением [106 Allport G. The Nature of Prejudice. Reading: Addison-Wesley, 1988.]
.
Политический конформизм — еще одно явление, для которого характерна нетерпимость к «чужакам», людям из другой группы и одновременно терпимость по отношению к той группе, с которой индивид себя идентифицирует.
Существует связь между авторитаризмом и конформизмом. Так, западные исследования показали, что конвенционализм, т.е. жесткое следование определенным культурным нормам, является центральной чертой авторитаризма. Коммунистические взгляды в бывшем СССР были такой же конвенциальной нормой, как теперь в России — демократия. Агеев и Макфарланд показали, что в перестроечный и постперестроечный периоды авторитаризм привязан именно к конвенционализму. При этом смена коммунистических политических ориентиров на либеральные не приводит к уменьшению конвенциональности, хотя эта конвенциональность и не лишена содержательной окраски. Авторитаризм проявляется как лояльность разным культурным нормам, даже когда эти нормы противоречат друг другу.
Консерватизм

Еще в 30-е гг. были проведены первые психологические исследования консерватизма. Так, Лентц [107 См. Eckhardt W. Authoritarianism // Political Psychology, 1991. Vol. 12. № 1. P. 100.]
предложил и апробировал шкалу консерватизма-радикализма, включавшую опросник из 60 пунктов. Он обнаружил, что по этой шкале женщины более консервативны, чем мужчины; консервативно настроенные респонденты чаще являются выходцами из слоев с невысоким образовательным и экономическим уровнем, они менее либеральны в своих политических и религиозных предпочтениях, менее активны в научных и прочих спорах. Лентц предложил респондентам выбрать наиболее близкие им по духу имена из списка 156 известных людей. Консерваторы отвели первые места в этом списке религиозным, военным лидерам, звездам шоу-бизнеса и спортсменам — в отличие от радикалов которые поставили в начало списка ученых, изобретателей, поэтов, писателей и исполнителей классической музыки.
Лентц так суммирует свое исследование: «Работа в целом показывает, что в отличие от радикалов консерваторы:
• больше сопротивляются изменениям;
• больше предпочитают все условное, традиционное и рутинное;
• больше предпочитают церковь (не говоря о религии);
• больше отвергают науку, особенно ее будущие открытия;
• более щепетильны в вопросах секса;
• больше склонны к морализированию;
• в целом более застенчивы;
• чаще стремятся сгладить конфликты, как в личных, так и в публичных отношениях и не любят споров;
• менее терпимы к побежденной стороне и не склонны ей симпатизировать;
• больше поддерживают капитализм, хотя их экономический статус ниже, чем у радикалов;
• больше милитаристы и националисты;
• чаще склонны разделять расовые предрассудки;
• больше интересуются спортом;
• больше подвержены предрассудкам;
• меньше интересуются эстетическими темами и обладают меньшим воображением;
• реже разделяют идеи феминизма».
Таким образом, еще до второй мировой войны Лентц дал определение консерватизма, которое предваряет понятие авторитарной личности и сводится к таким ее проявлениям, как конвенциональность, религиозность, морализм, капитализм, милитаризм, национализм, расовые предрассудки и сексизм.
Позже эту линию продолжил Г. Айзенк, определивший консерватизм как «предпочтение патриотизма, посещение воскресных церковных служб, признание необходимости смертной казни, суровое наказание преступников, веру в неизбежность новой войны и в реальность Бога» [108 Eysenck H.J. The Psychology of Politics.— N.Y.: Praeger, 1955. P. 118—119. ]
. Позже (1978 г.) Айзенк доработал свою двухфакторную шкалу социальных установок, в которой представлены два измерения: консерватизм — радикализм и жесткость — мягкость мышления.
Милтон Рокич, другой известный психолог, занимавшийся проблемой нетерпимости, показал, что консерваторы существенно больше, чем радикалы, склонны к авторитарности, этноцентризму и ригидности. Он ввел еще одно измерение авторитарности, названное им догматизмом. Рокич считает, что нельзя путать авторитаризм, замешанный на правой идеологии, с обычной закрытостью мышления. Он предложил шкалу догматизма, которая призвана измерять «закрытость психической организации, веру в абсолютную власть... и проявления нетерпимости» [109 Rokeach M. The Open and the Closed Mind. - N.Y.: Basic Books, 1960. P. 3.]. Например, английские консерваторы и коммунисты имеют одинаково высокие показатели на этой шкале. Позже оказалось, что левые менее догматичны, чем правые, и не более догматичны, чем центристы.
Вообще вопрос о том, связаны ли идеологические предпочтения с определенной психологической структурой личности, не получил достаточно достоверного ответа. С. Липсет проводил различие между политически и экономически левыми взглядами, показав, что хотя рабочий класс экономически высказывается в пользу левых взглядов, но средний класс является политически более левым в вопросе гражданских прав и демонстрирует большую толерантность [110 Lipset S. Political Man. The Social Basis of Politics. — N.Y.: Dubbleday, 1960. P. 102.
]
. Чуть позже С. Томкинс высказал предположение о связи между идеологическими предпочтениями и эмоциональным настроем респондентов. Так, радикалы чаще верят в изначальную доброту человека. Это убеждение коррелирует с предпочтением демократического правительства, эмпатией, нежесткой дисциплиной, верой в чувства и разнообразие. Консерваторы считают, что человек изначально плох. Это убеждение коррелирует с предпочтением жесткого правительства, которое может наказывать, отсутствием эмпатии, обязательностью дисциплины, страхом перед чувствами и иерархической избирательностью. Таким образом, «то, как человек научается ощущать самого себя и других людей, определяет и его общий идеологический выбор» [111 Tomkins S. and Izard C. Affect, Cognition and Personality. — N.Y.: Springer, 1965. P. 97.]
.
Таким образом, как идеологические, так и собственно психологические составляющие авторитарной личности оказываются связанными с проявлением нетерпимости к инакомыслию и непринятием плюрализма. Совершенно очевидно, что эти качества противоположны тем, которые необходимы для того, чтобы человек принял демократические ценности и следовал им. Между тем, понятие «демократической личности» в отличие от авторитарной не получило широкого распространения и встречается в единичных работах по политической психологии. Так, можно встретить в литературе гипотезу, согласно которой для установления демократии необходимо, чтобы определенный «демократический» тип личности приобрел достаточно широкое распространение, хотя о пропорциях «демократов» и «автократов» в разных политических системах нет никаких достоверных сведений. Демократический тип личности отличается открытостью мышления и терпимостью к инакомыслию, способностью к компромиссам и свободой от бессознательной тревоги, приоритетом рационального начала в выборе политической позиции, отсутствием стремления к подавлению других, признанием людей равными и активной жизненной позицией.
Очевидно, терпимость вообще и ее политическая разновидность являются неким желательным, идеальным качеством, стремление к которому декларируется как моральная норма, но достигается в жизни достаточно редко. Особенно затрудняется достижение политической толерантности в ситуациях противостояния, раскола общества на враждующие партии и группы, каждая из которых добивается единства, прежде всего, за счет противопоставления своих членов противникам. Лозунг «Если враг не сдается — его уничтожают» мог появиться как раз в такие сложные времена.
И все же библейская максима, требующая от христианина подставить левую щеку, если тебя ударили по правой, тоже была высказана не в идиллические мирные времена. В ней содержится не просто призыв к терпению и прощению своих врагов, но еще более трудное требование: возлюбить своего врага. Это парадоксальное, не соответствующее здравому смыслу моральное требование, никогда не было простым и естественным. Для его осуществления нужно преодолеть инстинктивное стремление к отмщению за причиненный ущерб, за обиду. Но великая религиозная доктрина 2000 лет назад указала на терпимость как на инструмент подлинного решения конфликтов через любовь, смирение, прощение и отказ от насилия. Все эти качества не появляются сами собой — они являются плодом воспитания, осознанного преодоления нашей животной природы. Таким образом, проявления терпимости являются признаком моральной и социальной зрелости личности, которая, увы, присуща далеко не всем.
5.4. Психология демократии

Если в психологии авторитарности исследователи, похоже, разобрались и нашли ответы на вопрос о ее истоках и формах, то с психологией демократии дело обстоит гораздо сложнее. Известно лишь, что феномен «демократической личности» никак не поддается эмпирической проверке и гораздо хуже разработан теоретически. Это связано с тем, что сама природа демократии — феномен гораздо более сложный и многомерный. Не пытаясь дать готовых теоретических схем, постараемся все же приблизиться к пониманию связи психологии и демократии, а точнее демократизации, так как нас будет в первую очередь интересовать, как происходит этот процесс в России и какие психологические закономерности ему способствуют или мешают.
Прежде всего многочисленные исследования конца 90-х гг. свидетельствуют об определенном сдвиге в восприятии политической и социальной реальности в России со стороны ее граждан. Так, большинство из них в 1991 — 1995 гг. опасались гражданской войны, экономического краха и этнических конфликтов. Во второй половине 90-х гг. эти опасения сменились страхом перед безработицей, неспособностью оплатить образование детей и возможностью стать жертвой нападения [112 Петухов В., Бызов П. Политические изменения в России // Независимая газета, НГ-сценарии, 1998, 10 июня. С. 1 — 3.]
. Эти страхи служат показателями изменения не столько глубинных уровней ментальности, сколько той среды, которая формирует эту ментальность извне и требует от личности быстрого приспособления.
Второй момент касается эмоциональной стороны демократических перемен. Существуют эмпирические свидетельства того, что на эмоциональном уровне граждане к концу 90-х гг. практически приспособились к экономическим и политическим условиям жизни. Так, накануне кризиса 17 августа 1998 г. социологи зарегистрировали снижение чувства ощущения катастрофы: 16% опрошенных признали существующую ситуацию в стране нормальной — это максимальное значение за 8 предшествующих лет.
Описание эмоционального климата было бы неполным, без упоминания об общем негативном фоне отношения к власти, политическим лидерам, политической системе и режиму. Так, в нашем исследовании 1998 г. почти 92% опрошенных отметили, что они не удовлетворены существующей властью в России; более 59% той же выборки не доверяли ни одному социальному или политическому институту. Следует отметить также, что недоверие и неудовлетворенность граждан относятся ко всему политическому спектру — к официальным властям, оппозиции, левым и правым, ко всем ветвям власти.
Третья важная особенность российской политической реальности эпохи демократизации касается восприятие политико-идеологических явлений. К концу 90-х гг. прежнее политическое противостояние между «демократами» и «коммунистами», весьма явственное в первой половине 90-х гг., сошло на нет. Согласно данным исследования В. Петухова и П. Бызова крайне правые составляли не более 15 — 20%, а крайне левые — не более 10 — 15% населения [113 Там же.]. Наше собственное исследование показывает, что распределение политических предпочтений слева направо в 1996— 1998 гг. было довольно равномерным.
Таков фон политического развития. Этот фон отличался непостоянством и изменчивостью. Однако можно увидеть, что если старые (социалистические) политические ценности оказались разрушенными, то новые (демократические) ценности, а значит, и личностные идентичности, пока не сформированы. Новые ценностные кластеры выглядят размытыми, несвязными и противоречивыми. Примером тому может служить тот факт, что около 70% опрошенных в нашем исследовании убеждены в необходимости демократических институтов и примерно те же 70% являются приверженцами «сильной руки».
Картина, полученная разными исследователями, примерно одинакова. Однако ее интерпретации существенно различаются: одна группа исследователей полагает, что демократические (и особенно либеральные) ценности уже пустили корни в постсоветской ментальности; другие, напротив, считают эти ценности нерелевантными национальным традициям (коммунитарным по преимуществу) и предсказывают возврат к авторитарным привычкам. При этом предполагается, что коммунитаризм (в нашей старой терминологии чаще пишут о коллективизме) близок к авторитаризму.
Нередко ученые, исследующие электоральное поведение используют методологию, которая не позволяет за еженедельными или ежемесячными изменениями установок проследить логику более глубоких сдвигов сознания. Даже когда сдвиги фиксируются, для их объяснения не существует общепринятых концептуальных моделей. Во всех случаях, фиксируемые сдвиги общественного сознания оставляют открытыми следующие вопросы.
1. Каково соотношение прежних советских и новых демократических ценностей в представлении российских граждан?
2. Каков демократический потенциал на личностном уровне?
3. Укоренилась ли демократическая модель (в частности, либеральная) в российской ментальности или демократические институты противоречат традиционной политической культуре, которая характеризуется доминированием коллективистских (коммунитаристских) и авторитарных форм?
Чтобы ответить на эти вопросы, следует в первую очередь установить, что в России понимают под демократией, каково отношение к этой форме правления и какие поведенческие реакции характерны по отношению к ней. В психологии принято выделять эти три уровня установки: когнитивный, эмоциональный и поведенческий.
Чтобы описать когнитивный уровень представлений о демократии, следует выяснить, что индивид знает о ней, правильно ли определяет ее важнейшие составляющие, имеет ли интерес к этому явлению. Что касается первого из названных аспектов, то почти все наши респонденты были более или менее осведомлены о том, что такое демократия. Другое дело, что разброс конкретного содержания этого понятия в их представлении был достаточно велик:
«Демократия — это гласность... и все остальное. Мы в школе учили, только я забыл.»
«Демократия — свобода там...свободно жить» (звучит, как заученный урок).
Демократия — это когда все равны; у каждого есть «мерседес» и три раба.
«Демократия — неизвестное для меня слово.»
«Я не знаю, что такое демократия, никогда не думал и меня это не интересует».
Обращает на себя внимание ряд моментов, характеризующих когнитивные составляющие установок наших сограждан в отношении демократии. Во-первых, это понятие у них не отличается особой когнитивной сложностью. Демократия, как и другие политические понятия, достаточно далека от повседневного опыта опрошенных, а следовательно, их ответы мало детализированы. Во-вторых, респонденты, пытаясь разобраться в значении этого понятия, либо дают весьма размытое определение, либо вовсе не могут этого сделать:
• «Да и вообще этот термин используют сейчас все, так что я
уже толком не знаю.»
• «Демократия — даже не знаю, что это. Раньше этого не было. Даже слова такого не было.»
Примечательно, что помимо неопределенности и размытости понятие демократии воспринимается как нечто совершенно нереальное, далекое от нашей действительности:
• «Демократия — это хорошо, это прекрасно, но неприменимо, к сожалению. Для этого надо, чтобы каждый был умным и активным, а так, к сожалению, не бывает.»
• « «Власть народа», недостижимая на практике.»
• «Демократия — это вроде бы как свобода, а ведь на самом деле ничего нет.»
Давая ответы на открытые вопросы о том, что они понимают под демократией, респонденты называли несколько ключевых ассоциаций:
1) свобода, которая понимается как набор политических, гражданских и социальных свобод: печати, совести, слова, взглядов, вероисповедания, мысли, мнения, передвижения, действия, личности, предпринимательства, как «свободный выбор»: свобода в выборе путей, целей, личная ответственность за выбор;
2) закон, с которым связана свобода: «закон определяет степень свободы»; «свобода, которая не выходит за рамки закона»;
«свобода при строгом соблюдении законов»; «свобода, помноженная на законы, нормы, правила», «ограничения», «контроль за соблюдением закона», «в демократии действуют законы».
Демократия, по мнению наших респондентов, есть там, где есть «свобода от коррупции», «не ущемляются интересы», есть «порядок, на основании согласия во взглядах»; «безопасность»; «справедливость, стабильность, уверенность в завтрашнем дне»;
3) власть. Демократия — это власть народа. Но представления о власти в демократии намного шире. В демократии «есть обратная связь: правительство — общество»; «учет интересов людей»;
«максимальный учет интересов минимальных групп общества»;
«те, кто управляют государством, учитывают мнение народа в распределении благ, управлении государством»; «парламент общается с населением». В ответах преобладает представление о том, что демократическая власть должна быть подотчетной народу: «Правительство, избранное большинством, отчитывается перед народом»; «отчитываются друг перед другом»; «власть отвечает... народ может переизбрать власть».
В рамках демократии власть имеет особые моральные характеристики: «глава государства — не единоличный правитель, а правительство людей, ратующих за Россию»; «справедливое правительство». «Управляют государством люди, имеющие высшее политическое, экономическое образование, честные, порядочные», «компетентные, умные, порядочные люди»; «достойны должны быть»; «если узурпируют для себя и для окружения — недостойны»; «порядочное, ответственное отношение к власти у тех, кто у власти»;
4) «государство», с которым непосредственно связано понятие власти: «государство, власть обеспечивают счастливую, свободную жизнь». Государство связано с равенством и законом. У государства только одна функция —разрешено то, что не запрещено, государство должно следить, чтобы запрет действовал на всех, поскольку всегда бывает так, что все равны но одни равнее других»;
5) силовое измерение, т.е. представление о демократии как о «сильном государстве, за которое не стыдно». «Демократия — это сильная власть, основанная на согласии во взглядах»; «демократия — это сильная власть, единая и согласованная, забота о рядовых гражданах, малоимущих и среднем классе».
6) связь понятия демократии с человеком в противоположность государству. «Давить не надо простого человека; человек ради себя, а не ради государства». «На первом месте человек. Чтобы наладить связи между правительством и обществом». В демократии «человек имеет все необходимое», каждый должен быть умным и активным».
7) права человека, связанные со свободами. «Право выбирать», «право на собственное мнение», «возможность осуществлять права, определенные законом», «право участвовать в общественной жизни».
8) равенство, мир (данные ассоциации с демократией встречаются реже, чем перечисленные): «Равенство в правах»; «равенство и обеспеченная жизнь»; «миролюбивое отношение друг к другу»; «мирное сосуществование»; «прекратить войну в Чечне. Это первое, если у нас в стране демократия».
Среди семьи значений демократии респонденты отмечают те, которые отсутствуют в России, т.е. они определяют демократию как то, чего у нас нет, но есть на Западе : «Нету нас демократии. Америка — это демократическая страна, но опять же ... Там не демократия, там страх перед законом.» «На Западе другой народ... У нас народ привык жить так, что ему еще и на следующую зиму выжить надо... Какая тут демократия?» «Демократия... соблюдение Закона. Как в Америке!» «Демократия — это такой строй, который существует во всех странах на Западе ...а у нас — нет.
Прослеживая изменение когнитивных элементов восприятия демократии, следует отметить, что в целом массовые представления о демократии все же становятся с годами более определенными и внятными. Если сравнить наши данные 1998 г. с данными 1993 г., то становится очевидным, что респонденты легче определяют это понятие, так же, как более легко определяют, кого из политиков они могли бы назвать демократом. Если в начале 90-х демократом для них был тот, к кому они испытывали симпатию и доверие (от Г. Явлинского до А. Лебедя и от Б. Ельцина до Г. Зюганова), то в 1998 г. демократом для них были только политики, действительно принадлежащие к либеральному спектру. Можно расценивать это как признак определенной когнитивной «зрелости» граждан.
В нашем исследовании мы просили респондентов проранжировать различные ценности демократии, среди которых были:
свобода,
равенство,
права человека,
индивидуальная автономия,
ответственность,
подчинение закону,
активное участие в управлении,
сильное государство.
Если в 1993 — 1995 гг. набор этих ценностей, составленный респондентами, был весьма противоречив, то в 1996 — 1998 гг. существовали уже некие кластеры понятий, которые гораздо меньше противоречили друг другу. Факторный анализ выявил два таких кластера ценностей.
Первый набор в основном включал свободу, равенство и индивидуальную автономию, которые занимали первостепенное место в трактовке демократии, данной респондентами. Условно можно назвать это либеральным определением демократии. Хотя в российском варианте в него входит и такая коммунитарная ценность как равенство.
Второй набор ценностей содержит сильное государство, ответственность и подчинение закону. Этот вариант явно отражает этатистское представление о демократии. Респонденты, составившие такой набор ценностей демократии, далеки от либеральных взглядов и склонны к более жестким авторитарным моделям поведения, хотя на вербальном уровне признают демократию в силу того, что она является официальной политической ценностью. Во всяком случае именно так они расшифровывают понятие демократии.
Все значения демократии, данные более чем 200 респондентами, распределяются между этими двумя полюсами: либеральным (фактор 1) и авторитарным (фактор 2). Факторные значения для каждого респондента были рассчитаны в пространстве двух выделенных факторов [114 Исследование естественной группировки респондентов в пространстве двух факторов показывает, что имеется обратная пропорциональная зависимость между этими факторами: чем больше факторная нагрузка по одному фактору, тем меньше она по другому фактору. Другими словами, респонденты довольно равномерно распределяются от группы, отдающей предпочтение таким ценностям, как сильное государство и соблюдение законов и ставящей на последнее место свободу, равенство и личную независимость, до противоположной группы — ценящей свободу, равенство, права человека и личную независимость и ставящей на последнее место сильное государство и соблюдение законов.]
, (рис. 5.1).

Распределение для фактора 2
Рис. 5.1. Распределение ценностей демократии между фактором 1 и 2
Factor 1 — либеральные представления Factor 2 — авторитарные представления
Как видно из Рис. 5.1., в конце 90-х «либералы» (Factor 1) и «авторитаритаристы», или «коммунитаристы» (Factor 2), не противостоят друг другу в виде компактных кластеров, как это было в начале 90-х., — они постепенно «перетекают» друг в друга, что может рассматриваться как отсутствие противостояния, существованию на ранних этапах трансформации.
Более детальный анализ когнитивных картин демократии выявляет существенные различия между разными группами населения. Так, восприятие демократии женщинами отличается от восприятия ее мужчинами.
Женщины чаще отдают предпочтение равенству, активному участию в управлении государством, сильному государству.
Легко приписать это большей авторитарности российских женщин. Но следует оговориться, что среди отмеченных ими ценностей содержится ключевая ценность демократии — активизм. Однако следует признать, что либералы вряд ли могут особо рассчитывать на массовую поддержку женщин в силу того, что такие ценности демократии, как индивидуальная автономия и свобода малозначимы для них.
Мужчины чаще рассматривают демократию сквозь призму индивидуальной автономии и свободы и гораздо реже ассоциируют ее с сильным государством. Подчеркнем, что либерально-анархистский оттенок их понимания свободы носит достаточно спекулятивный характер: мужчины не горят желанием лично участвовать в политике, и их интерес к ней носит весьма пассивный характер. Однако русские мужчины достаточно амбициозны. Если уж они решают участвовать в политике, то хотят занимать в ней высокие позиции, например — стать депутатом Думы. К этому надо добавить мужскую доверчивость: они доверяют политическим партиям чаще, чем женщины.
Когнитивные элементы установок на демократию различаются и в зависимости от возраста, так, в нашем исследовании самые младшие респонденты (от 13 до 25 лет) значимо чаще отдают активному участию в политике 4 ранг, а ответственности — последний 8 ранг. Такая комбинация пассивности и безответственности весьма опасна тем, что она серьезно снижает значимость либеральных ценностей, которые эта возрастная группа хорошо усвоила на вербальном уровне.
Примечательно, что больше всего либералов мы обнаружили не среди тех, чья первичная социализация пришлась на конец 80-х —начало 90-х, а среди 45 — 55-летних. Эта группа ставит на 1-е место подчинение закону, на 2-е — права человека, на 3-е — ответственность.
Было бы естественно искать сосредоточие тех, кто исповедует авторитарно-коммунитарные ценности, среди людей старшего возраста. Но этот распространенный стереотип не нашел эмпирического подтверждения: люди 55 — 85 лет на 1-е место ставят ответственность, а сильное государство — лишь на 4-е место. Более пожилые из опрошенных доверяют политическим партиям и официальным властям больше, чем представители других возрастных групп, интересуются политикой.
Образование также коррелирует с некоторыми демократическими ценностями: оказалось, что люди с неоконченным средним и неоконченным высшим образованием чаще других ставят на последнее место такую ценность демократии, как ответственность. Этот парадокс имеет скорее психологическое, чем политическое, объяснение: очевидно, те, кто не сумел завершить свое образование, имеют более низкий уровень самоконтроля и не находят удовольствия от переживания чувства ответственности.
Обнаружилась и еще одна корреляция: между образованием и отношением к сильному государству. Респонденты со средним образованием значимо чаще ставят эту ценность на 1-е, а лица с высшим образованием — на 2-е место. Эти данные были для нас неожиданностью, так как во многих исследованиях, посвященных авторитаризму [115 Barber, Benjamin R.Strong Democracy.Participatory Politics for a New Age.Berkeley, Los Angeles, London: University of California Press, 1984; Almond G., Verba S. The Civie Culture. Political Attitudes and Democracy in Five Nations. — Princeton: Princeton University Press, 1963; Altemeyer B. Right-wing Authoritarianism.—Winnipeg: University Of Manitoba Press, 198); Greenstein F. Personality and Politics. — Princeton:
Princeton University Press, 1987; Lipset S.M.Political Man: The Social Basis of Politics. — Baltimore: John Hopkins University Press, 1981.]
, можно найти данные, свидетельствующие о связи между авторитаризмом и низким образовательным уровнем. В литературе обсуждается (хотя и весьма критично) понятие «рабочий авторитаризм», в котором этот тезис выступает уже как аксиома. В нашем исследовании мы столкнулись с гораздо менее однозначной ситуацией. В России, очевидно, люди с высоким уровнем образования стали первыми жертвами демократических реформ. Не исключено, что по этой причине их установка на либерализм, которая изначально была весьма позитивной, сменила свой знак на противоположный.
Эмоциональный уровень установки на демократию проявляется в таких чувствах, как доверие к демократическим институтам, симпатия и доверие к демократическим лидерам. Но прежде всего в самом отношении к демократии встречаются и позитивно, и негативно окрашенные оценки. Так, большинство наших респондентов само понятие демократии в отрыве от его российских политических проявлений, воспринимает весьма положительно:
• «Демократия — это что-то такое приятное, из-за чего хочется утром просыпаться».
Но гораздо чаще конкретные ассоциации связаны у опрошенных с той демократией, которую они могут наблюдать в своей собственной жизни, и это восприятие окрашено в иные тона:
• «Если это то, что у нас, — то бардак. У нас, по-моему, лишь игра в демократию.»
• «Я сейчас, кроме хаоса, ничего не вижу, если брать наше государство. Может, это, конечно, не та демократия. Я на своем опыте не знаю, что это такое. Я не могу себе представить, как может называться наш режим.»
• «Демократия — глупость. Раньше мы жили, имея гарантии безопасности, работы, зарплаты. А сейчас выросла преступность, зарплату не платят, с работы сокращают. Что в ней хорошего? Не понимаю я ее.»
• «Я не воспринимаю слово «демократия», потому что каждая сволочь называет себя демократом.»
• «Ну, понятно, я не верю ни в какие там «демократии», о которых так модно на каждом углу болтать.»
Помимо направленности или знака эмоциональной оценки демократии есть смысл проанализировать и ее соотношение с когнитивным аспектом. Оказалось, что есть определенная зависимость между отношением к демократии и интересом к политике. В нашем исследовании было установлено, что 15% тех, кто интересуется политикой, позитивно относятся к ней, а 17% — негативно. При этом из лиц, не интересующихся политикой, 34% относятся положительно и 34% — индифферентно к политике вообще, и демократии в частности.
Эти данные свидетельствуют о наличии двух тенденций:
1) меньшинство населения — люди, интересующиеся политикой, относятся к политике позитивно; 2) большинство населения — 145
люди, политически апатичные — негативно воспринимают политику во всех ее видах, включая демократию. Сомнительно, что эта вторая группа может рассматриваться как социальная база либеральных реформ. Не следует недооценивать и потенциал протеста, который формируется именно среди этих граждан. До сих пор этот протест принимал форму пассивного сопротивления реформам и мотивировался чаще на эмоциональном уровне — около 59% опрошенных просто констатировали, что реформы им не нравятся, не приводя никаких особых аргументов. Но, как известно из психологии, путь от эмоций до поступков гораздо короче, чем путь от когнитивных представлений.

Поведенческий уровень

Намерения личности действовать базируются как на осознанных, так и на неосознаваемых ценностях и установках. Оба уровня важны для понимания поведения. Рациональный уровень установок на демократию в конце 90-х стал более явно выражен и играл более заметную роль в поведении граждан, чем в начале десятилетия. Если в 1991 — 1993 гг. российские избиратели доверяли одному политику, симпатизировали другому, а голосовали _за третьего, то в 1995 — 1998 гг. их поведение стало больше соответствовать их взглядам, и они уже не приклеивали Г. Зюганову ярлык «демократа», но зато Г. Явлинского определяли как «либерала», что соответствовало программным заявлениям лидера «Яблока» того периода. Однако по-прежнему бессознательный уровень восприятия демократии дает более аутентичную картину их поведения, чем рациональный уровень.
Прежде всего поведенческий уровень восприятия демократии выявляется в ответах на вопрос о готовности участвовать в различных формах политической активности (табл. 5.1).










Таблица 5.1
ГОТОВЫ ЛИ ВЫ УЧАСТВОВАТЬ В...? УСРЕДНЕННЫЕ ДАННЫЕ ПО ИССЛЕДОВАНИЯМ 1993- 1998 гг.
Формы участия

Да

Нет

oy,u

Голосование
Демонстрация
Забастовка
Участие в выборах как кандидат
Ни в чем не готов Затрудняюсь ответить


79,2
11,0
8,7
11,0

2,9
6,4

20,8
89,0
91,3
97,1

89,0
93.6

Из таблицы видно, что установка в отношении политического участия (особенно в отношении голосования), свидетельствует в пользу того, что само участие как демократическая ценность достаточно глубоко укоренилась в сознании россиян. В то же время те формы политического поведения, которые требуют большей отдачи гражданских качеств, не столь популярны. Этот феномен можно рассматривать в контексте традиционной политической культуры, в которой неконвенциональные формы участия (забастовки или марши протеста) выглядят как «неправильные», несмотря на их широкую распространенность. Отметим, что забастовка является более значимой формой поведения для мужчин, молодых людей, коммунистов и лиц с низким уровнем образования.
Какие выводы можно сделать из приведенных данных?
1. Прежде всего следует отметить отсутствие жесткой дихотомии ценностей в политическом сознании российских граждан: либерализм не противостоит жестко коллективистским и коммунитаристским ценностям. Эти два полюса существуют, но не в оппозиции друг другу.
При этом российские либералы воспитаны в коллективистской политической культуре, благодаря чему в их сознании коммунитаристские ценности можно найти в имплицитной форме. Собственно либеральные взгляды являются чаще результатом влияния культурной среды, семейной социализации и образования, чем «рационального выбора», соответствующего политической ситуации. Авторитарные коммунитаристы, напротив, на вербальном уровне вполне лояльны официальным либеральным ценностям.
2. У российских демократов, как у автократов, есть общие проблемы — прежде всего, у тех и других политические взгляды непоследовательны и размыты. Чтобы прояснить и артикулировать их, индивид должен опираться на идеологию, вырабатываемую политическими партиями. Но у нас партийная система формируется медленно, ставя личность перед необходимостью в одиночку делать то, над чем должны работать партийные структуры.
Еще одна общая проблема у противоположных политических типов в России — это упадок таких ценностей, как ответственность и активизм, среди молодого поколения по сравнению со старшим.
3. Ни авторитарные, ни демократические ценности не встречаются в индивидуальном сознании в чистом виде. Структура личности вообще, и структура политических взглядов в частности, намного сложнее и многомернее, чем деление на демократические и авторитарные. Сам континуум авторитарность — демократизм является явным упрощением. В анализе политических ценностей в структуре личности можно выделить по крайней мере три измерения.
Первая шкала — это этатизм — антиэтатизм. Российская политическая культура всегда была государство-центричной. По нашим данным, более 80% респондентов убеждены, что государство должно заботиться о больных, стариках и детях, а также обеспечивать гражданам безопасность. Либеральная модель государства как «ночного сторожа» не соответствует ожиданиям большинства российских граждан, взгляды которых носят определенно этатистскую окраску.
Одновременно в России можно найти и антиэтатистов. Они не составляют некой однородной группы и делятся на «либералов» и «анархистов», число которых в совокупности не превышает 10% опрошенных. При этом отметим, что это деление, проведенное нами на основании анализа их ценностных предпочтений, не соответствует самоидентификации респондентов, среди которых определи себя как анархистов 9% и как либералов — 12%.
Вторая шкала — сторонники свободы и сторонники равенства. Наши данные не подтверждают гипотезы об их противостоянии в России. Опрошенные скорее склонны противопоставлять свободу сильному государству, выражая таким образом оппозицию демократии авторитаризму. Наши авторитаристы весьма специфичны в своих предпочтениях. Их авторитаризм базируется не столько на авторитарной агрессии, сколько на авторитарном подчинении, конвенционализме и традиционализме. Об этом свидетельствует, к примеру, тот факт, что среди сторонников сильного государства (авторитарных «ястребов») не было ни одного человека, готового участвовать в забастовках. В то же время среди сторонников свободы (демократических «голубей») более половины опрошенных доверяют армии, милиции и другим силовым инструментам государства больше, чем иным институтам.
Третья шкала — это этноцентризм — космополитизм. Этноцентризм, являясь важной частью российского авторитаризма, чаще наблюдается среди сторонников авторитарно-коммунитарных взглядов, чем среди либералов. И опять же это какой-то нетипичный авторитаризм, поскольку между политическими ориентациями (демократ, коммунист, аполитичный) и этноцентрическими стереотипами нет явного соответствия. Наши предыдущие исследования показывают это на эмпирическом материале [116 См. Шестопал Е. Перспективы демократии в сознании россиян // Общественные нации и современность, 1996. № 2.]
. Более четкая корреляция прослеживается между высоким уровнем образования и отсутствием этноцентризма.
Таким образом, современный российский авторитаризм выглядит скорее как своего рода психологическая защита, призванная компенсировать утрату политической и национальной идентичности. Парадоксально, но сегодня для судеб российской демократии скорее следует говорить о возврате некоторых коммунитарных ценностей, с исчезновением которых утрачено и чувство «мы», чем о насаждении либерального индивидуализма.
Вопросы для обсуждения
1. Каковы основные трактовки феномена авторитаризма в политической науке и в психологии?
2. Как проявляется авторитаризм в поведении и сознании личности? На основании каких психологических индикаторов можно судить об авторитарности того или иного человека?
3. Что такое политическая толерантность и при каких условиях она формируется?
4. Какие психологические факторы способствуют установлению демократии?
Литература

1. Адорно Теодор. Исследование авторитарной личности. — М.: Академия исследований культуры, 2001.
2. Шестопал Е. Перспективы демократии в сознании россиян // ОНС, 1996. № 2.
3. Преснякова Л.А. Влияние авторитарного синдрома на индивидуальное восприятие политической власти в России (1990-е годы).-Автореферат канд. диссертации. — М.: МГУ, кафедра политической психологии философского факультета, 2001.
4. Дилигенский Г. За что голосовала Россия // Власть, 1996. № 2. С. 32 — 37.
5. Капустин Б.Г., Клямкин И.М. Либеральные ценности в сознании россиян // Политические исследования, 1994. № 1.
6. Левада Ю.А. Между авторитаризмом и анархией: российская демократия в глазах общественного мнения // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения ВЦИОМ, 1995. № 2. С. 10.
Глава 6. психологические особенности
ПОЛИТИЧЕСКИХ СИСТЕМ

6.1. Разделение властей
и психологические аспекты их взаимодействия

Россия имеет более чем 1000-летнюю историю. Современная российская государственность начинает свой отсчет с 1991 г., когда новое руководство России декларировало, что им избрана демократическая модель развития. Этот короткий отрезок в российской государственности наполнен примерами непрекращающегося политического противоборства.
В ходе становления новой системы возникали самые различные конфликты: между сторонниками и противниками Президента Б. Ельцина, между реформаторами и традиционалистами, между "сторонниками социалистической и либеральной моделей общественного устройства, между властью и обществом, между центром и провинциями. Одной из самых страшных страниц этой истории стали войны в Чечне. Постоянно нарушают политическое равновесие в стране сложные и даже драматические отношения между различными ветвями власти. В результате население, поддержавшее замысел реформаторов на первых этапах демократизации, разочаровалось в той форме демократии, которая ассоциируется с нынешней властью, и испытывает потребность в стабильности и порядке.
Транзитологи, изучающие различные модели перехода от авторитаризма к демократии, особенно в восточноевропейском и советском вариантах, свидетельствуют, что для этого периода, как правило, характерны неустойчивость политической системы, частые конфликты, и «хаос», т.е., согласно В. Бансу, неопределенность процедур и неопределенность результата [117 Bunce V. A transition to Democracy? // Contention, 1993. Vol. 3. № 1. P. 35 - 47;O'Donnel G., Schmitter Ph. Transitions from Authoritarian Rule: Tentative Conclusions About Uncertain Democracies. — Baltimore: John Hopkins University Press, 1986.]
. Это касается и ситуации внутри самой власти, отношений между ее различными ветвями. При этом теоретики демократии настаивают, что несмотря на наличие таких конфликтов, разделение властей является необходимым условием развития демократических режимов [118 Tocqueville, Alexis de. Democracy in America. N.Y.: Knopf, Vintage Books, 1945; Moore B. Social Origins of Dictatorship and Democracy. Boston: Beacon Press, 1966; Dahl R.A. Poliarchy; Participation and Opposition.— New Haven:Yale University Press, 1971.]
. Оно, в первую очередь, призвано обеспечить защиту интересов рядовых граждан на всех уровнях — от национального до местного. Политологи повсеместно разделяют мысль о том, что разделение властей является своего рода гарантией против тирании [119 Lowi Т., Ginsberg В. American Government, Forth ed. — N.Y.: W.W. North & Company Inc, 1996. P. 50 — 51.]
.
Опыт советского периода политической истории дает основания для выводов об иной роли, которую разделение властей может играть в политической системе. Подобное разделение имеет место и в странах с менее развитыми демократическими механизмами, где нередко имеет формальный характер, как это было, например, в бывшем Советском Союзе. Тот факт, что советская система не была эталоном демократии и права человека нарушались в ней сплошь и рядом, позволяет предположить, что при отсутствии реальных правовых и политических условий для развития демократии разделение ветвей может быть использовано властью для оптимизации управления государством и обеспечения стабильности политической системы, режима, государства, даже тогда, когда это делается не для блага граждан, а за их счет. Другой функцией разделение ветвей власти является согласование интересов различных групп истеблишмента посредством «правила игры», которые признаются и выполняются всеми «игроками», даже если их интересы противоречат друг другу.
Однако, если наличие системы сдержек и противовесов и является необходимым условием прочности политической системы, то назвать его достаточным нельзя. Советская политическая система оказалась нежизнеспособной. После распада СССР Россия приступила к модернизации, выбрав в качестве образца американскую модель и многое заимствовав из французского опыта. За прошедшие годы прогресс ощутим в таких сферах, как свобода слова, прессы, собраний, политических организаций; есть продвижение в области разделения властей и становления современного парламентаризма. Одним из важнейших положительных итогов постсоветского периода стало укоренение новой избирательной системы и проведение законных выборов. Выборы 1991, 1993, 1995, 1996, 1999 и 2000 гг. и избрания губернаторов в регионах постепенно сделали Федеральное собрание в целом, и Думу в особенности, центром публичной политики, которая отсутствовала в Советском Союзе. Правда, в последний период с появлением Госсовета и изменением способа формирования Совета Федерации роль верхней палаты резко снизилась.
Однако эти завоевания демократии нивелируются кризисом экономики, разрушением социальной инфраструктуры общества, падением морали и ростом преступности. На фоне системного кризиса возникают серьезнейшие противоречия и между различными ветвями власти, нередко достигающие такой интенсивности, что не только мешают управлять политическим процессом, но и способны разрушить государство, угрожают безопасности граждан. Назовем лишь некоторые события, связанные с конфликтом властей:
1991 год. Распад СССР и возникновение Российской Федерации во многом были результатом конфликта между двумя Верховными Советами: СССР и РСФСР и двумя лидерами: М.С. Горбачевым и Б.Н. Ельциным.
• Октябрь 1993 г. Конфликт между Президентом России с одной стороны и спикером Верховного Совета Р.И. Хасбулатовым и Вице-президентом А. Руцким, с другой стороны, закончился расстрелом бывшего Верховного Совета и арестом побежденных. Это событие до сих пор сказывается на отношениях между законодательной, исполнительной и судебной властями, обусловливает снижение поддержки гражданами избранной ими власти, утрату доверия к этой власти и дискредитацию принципов демократического устройства.
• Декабрь 1996 г. Конфликт между Советом Федерации и Секретарем Совета Безопасности А. Лебедем, усмотревшим в действиях ряда лиц из Администрации Президента попытку государственного переворота, окончился отстранением от власти последнего.
• Январь-февраль 1997 г. Попытки депутатов от оппозиции добиться пересмотра Конституции по вопросу об импичменте Президента по состоянию здоровья оказались тщетными.
• февраль 1997 г. Спикер Совета Федерации Е. Строев требует пересмотра Конституции и перераспределения полномочий между Президентом и Парламентом...
Можно перечислять и далее.
Множество более мелких противоречий между ветвями российской власти (преимущественно законодательной и исполнительной) продолжаются до сих пор. Следует отметить, что очень сходные процессы происходят и в других бывших советских республиках. Столкновение Президента Белоруссии А. Лукашенко с парламентом и Конституционным судом, завершившееся разгоном последних, проходило по той же схеме, как и в России, хотя и обошлось без танков; в 1994 г. подобные события намечались в Украине — между Президентом А. Кучмой и Верховной Радой; у Президента Казахстана Н. Назарбаева также был кризис в его отношениях с парламентом республики.
В странах стабильной демократии представители судебной, законодательной и исполнительной ветвей власти также находятся в отношениях конкуренции, а нередко и прямого противостояния, и обладают своего рода корпоративной солидарностью против других ветвей [120 Thurber J.A. Divided Democracy Cooperation and Conflict Between the President and Congress. Washington: Congressional Quarterly Inc., 1991.]
. Но в государствах переходного типа есть специфические корни этих конфликтов, исследование которых и является главной целью данной работы.
Процесс становления демократической системы в России идет медленно и болезненно. На пути становления современной демократической системы власти во всех ее ветвях стоят два важнейших типа препятствий: объективные (экономический кризис, несовершенство и незрелость политических институтов и законодательной базы) и субъективные (особенности национального менталитета, авторитарные традиции политической культуры).
Нас прежде всего интересует специфика взаимодействия между ветвями власти в России в постсоветский период, и особенно после 1993 г. Набор факторов, влияющих на это взаимодействие, весьма велик и разнообразен. Одни из них имеют ситуационный характер, другие уходят корнями глубоко в прошлое. Рассмотрим две группы таких факторов: 1) политические факторы, прежде всего институциональные (несовершенство конституции, нечеткость функций разных ветвей власти, борьба политических партий и пр.), и 2) психологические факторы. История недавнего времени дает большое число примеров конфликтов между ветвями власти, причинами которых стали личная психологическая несовместимость Президента и спикера парламента, неадекватность взаимного восприятия представителей разных ветвей власти, традиционная недооценка парламентской формы власти, патернализм представителей исполнительной власти, особенности политической культуры России в целом. Обе группы факторов тесно взаимосвязаны.

6.2. Особенности российской
политической системы

Начнем с первой группы факторов. Ряд российских политологов видит причину сложных взаимоотношений внутри власти в постсоветский период, в первую очередь, в перекосах структуры этой власти, закрепленной в ее новых институтах, законодательстве. Так, А. Салмин высказывает убеждение, что «речь может идти о неадекватности легальных структур власти ее реальной основе и, возможно, об изначально неправильно сформулированном «техническом задании»» [121 Салмин A.M. Российское президентство как институциональная проблема // Вестник фонда «Российский общественно-политический центр». Москва, 1996, май. С. 21 - 33.]
.
Наиболее важным элементом российской политической системы в постсоветский период стало президентство как основной элемент исполнительной власти. Мнения о том, какое в России президентство, расходятся: одни авторы считают его сильным (и даже слишком), другие — слабым. Но сейчас стал вполне очевидным тот факт, что как институт оно до конца не сформировано, многие нормы не прописаны, рамки закона зыбкие, общественная опора слабая. Одна из главных проблем сегодняшнего «сильного» по замыслу президентства состоит в том, что конституционные полномочия Президента в отношении других ветвей власти ограничены.
Высказанная А. Салминым оценка состояния президентства как института получила новые подтверждения с изменением тех структур через которые призвана осуществляться президентская власть. Так Конституция не определяет пределов полномочий таких органов при Президенте, как Совет Безопасности, Президентский Совет, Совет по внешней политике, Госсовет и особенно Администрация Президента. Роль последней реально колебалась в последние годы от группы помощников до параллельного правительства. Особенно много говорили об Администрации президента, когда ее возглавлял А. Чубайс, которого упрекали в нелегитимности его полномочий и фактической подмене Президента. Во время частого отсутствия Президента Б. Ельцина по причине болезни это признавали не только политические противники, но и союзники Б. Ельцина. Однако с началом кадровых перемен в команде В. Путина функции Администрации Президента могут изрядно перемениться.
Еще важнее, что власть Президента в годы правления Ельцина не имела поддержки устойчивого большинства в парламенте и собственной партийно-политической опоры в стране. Назначаемые главы администраций в конце 1996 — начале 1997 г. стали избираться и оказались психологически и политически менее зависимыми от президента и более зависимыми от местной элиты и олигархов.
Такая ситуация вынуждала Президента Б.Н. Ельцина править страной посредством издания многочисленных указов. По сути, как отмечает А. Салмин, происходило своего рода раздвоение функций Президента, как бы разделение властей внутри президентства: в одних областях он действовал как законодательная, в других — как исполнительная власть.
Другая проблема состоит в том, что то, что нормы в отношении других ветвей власти (включая собственное правительство) были установлены под конкретное лицо — Б. Ельцина. Опасения многих политиков вызывает тот факт, что наделение Президента слишком обширными полномочиями сделала всю систему неустойчивой в случае недостаточной активности президента. Поэтому не случайным было требование перераспределения полномочий между Президентом и парламентом именно в период болезни Президента Б. Ельцина. Еще большую опасность представляет приход на пост Президента лидера с авторитарными замашками.
Правительство как важнейший элемент исполнительной власти так же находится в весьма неустойчивом положении. Председатель правительства не может проводить независимую от Президента политику, но при этом рискует оказаться «крайним» при возникновении социальной напряженности. Одновременно, распределяя реальные ценности, правительство оказывает наиболее серьезное влияние на федеральную и местную политику и становится все более привлекательным для тех политиков, которые хотят оказывать влияние, не проходя через выборы, сопровождающиеся стрессами и публичным разбором источников доходов кандидатов. С этим был связан приток в правительственные структуры в конце 90-х гг. целого ряда лиц, связанных как с финансовым, так и с промышленным капиталом. Эти две мощные группы рассматривали правительство как площадку для раздела сфер экономического и политического влияния. Та борьба, которую мы наблюдаем между ветвями власти, во многом определяется именно противоречиями между этими двумя группировками большого бизнеса.
Правда, сказанное о слабости исполнительной власти не означает, что более сильной ветвью является Федеральное Собрание. По сравнению с исполнительной властью возможности законодателя весьма скромны. В этом смысле Президент России находится в менее сложном положении, чем, скажем, Президент США, в случае, когда его не поддерживают большинство парламентариев. Разделенное правительство, конечно, создает ему определенные проблемы, но в отличие от ситуации 1993 г. противники Б. Ельцина в Думе, не говоря уже о более слабой оппозиции В. Путину, не доставляют Президенту особых проблем, даже когда они говорят об импичменте.
Сам факт преобладания в Думе и в Совете Федерации оппозиции исполнительной власти отражало массовые политические настроения 1995 — 1997 гг. Практически во всех случаях избрание «красных» депутатов и губернаторов было результатом протестного голосования в регионах, где отмечалось тяжелое экономическое положение. Даже либеральные депутаты, сторонники умеренного курса реформ (например, сторонники Г. Явлинского) потеряли свои округа, хотя обещания не выполнили скорее Президент и Премьер, чем Дума.
Вообще в ходе развития российского парламентаризма при всех его издержках следует отметить три важных момента:
1) «приручение» оппозиции и превращение ее в системную силу. Никто не заметил разницы в курсе правительства после включения в него двух ставленников КПРФ — министра юстиции и министра по связям с СНГ. Более того, начиная с 1993 г. само проведение выборов привело к тому, что электорат все меньше ориентируется на радикальных политиков. В результате в парламенте сегодня практически не представлены радикалы как слева, так и справа. Это делает оппозицию более чем умеренной, несмотря на обилие риторики;
2) нетипичность поведения оппозиции. Так, представители оппозиции почти не участвуют в митингах шахтеров, не находятся рядом с голодающими рабочими атомных электростанций. Более того, опросы общественного мнения показывают, что независимо от политических позиций всех депутатов, министров и губернаторов, люди воспринимают их в целом — как «начальство», которое о них забыло;
3) размывание собственно идеологических оснований для отбора кандидатов в парламент. То противостояние, которое наблюдалось в 1993 г., фактически исчерпало себя. Антикоммунизм команды Б. Ельцина столь же мало сработал на президентских выборах, как и коммунистические лозунги команды Г. Зюганова. Если парламентские и президентские выборы 1995 — 1996 гг. еще могли оставить впечатление идейного противоборства, то уже следующий раунд выборов требовал от народных избранников наличия совершенно иных достоинств — организационных, финансовых, хозяйственных, но не идеологических. Идеологические лозунги, если и воздействовали, то только на внутригрупповую консолидацию в каждой политической команде. Наиболее показательными стали губернаторские выборы: избиратели не только в Москве и Санкт-Петербурге, но и в других городах России, голосовали не за идеи, а за людей, добившихся конкретных результатов.
Все эти процессы привели к тому, что после президентских выборов 1996 г. роль Федерального собрания начала значительно изменяться. И связано это было даже не столько с повторным избранием Б. Ельцина, сколько с последующей серией избрания губернаторов. Губернаторские выборы повлияли на структуру российской власти, де-факто перераспределив власть между ее ветвями. Это было перераспределение не только между законодательной и исполнительной властью, в пользу регионов, лидеры которых получили легитимацию в результате выборов и стали намного менее зависимыми и управляемыми со стороны федерального центра. Более того, избраны были те из действующих губернаторов, которые обещали избирателям защиту от Кремля. В ситуации неустойчивости и нестабильности исполнительной власти в центре губернаторы берут на себя практически всю полноту власти на местах, что приводит к нарушению баланса между ветвями на уровне региональной власти. В некоторых регионах роль законодательной и судебной власти сведена к минимуму. Можно предвидеть усиление авторитарных тенденций, так как местная власть выходит из-под контроля центра и граждане попадают к ней в почти феодальную зависимость. Именно с этим начал борьбу федеральный центр после избрания В. Путина Президентом России. Образование федеральных округов с полномочными представителями Президента преследовало цель выравнивания отношений центра с регионами в пользу первого.
Заслуживает внимания и положение российской судебной власти. Отсутствие важнейших законов, которые либо не проходят в парламенте, либо отклоняются Президентом, крайне низкий легализм граждан, неуважение в к закону со стороны элит, которые ведут себя эгоистично и не желают считаться с правилами игры, — все это низводит роль судебной власти к минимуму. Этот перекос в разделении властей приводит к небывалой в России криминализации, проникновению теневых структур буквально во все сферы социальной и политической жизни и делает управление крайне неэффективным, подрывая доверие населения ко всем ветвям власти. Неспособность судебной власти быть арбитром между властью и обществом, и между двумя другими ветвями власти делает всю систему сдержек и противовесов крайне неустойчивой. Отсюда — необходимость для власти искать неправовые балансиры для стабилизации общества, чтобы не дать ни одной политической или экономической группировке монополизировать власть.
Таким образом, структурная невыстроенность различных ветвей власти, их внутренняя неоднородность и противоречивость являются объективными основаниями для конфликтов между ветвями власти и явно не способствуют продвижению демократических реформ в России.
Вторая группа факторов включает в себя, как упоминалось, психологические факторы, которые играют в политической борьбе не менее важную роль, чем институты. Политика — игра командная. Эффективность властных структур во многом определяется способностями и умениями строить коллективные действия. Так в начале 90-х гг. вокруг Б. Ельцина сложилась группа активных сторонников, из которой он начал строить свое окружение еще будучи главой Верховного Совета РСФСР. Но уже через пару лет, переместившись в Кремль, Президент Б. Ельцин начал резко конфликтовать с бывшими единомышленниками, в частности с Р.Хасбулатовым.
На последующих этапах события несколько раз развивались по сходному сценарию: консолидация одной из ветвей власти шла по пути противопоставления ее другой ветви. Так было в Думе, которая сплотилась против тогдашнего Секретаря Совета Безопасности А. Лебедя; Совет Федерации дружно обиделся на Премьер-министра В. Черномырдина, проигнорировавшего их приглашение. Правда, такая консолидация бывает достаточно кратковременной и пока не привела к осознанию представителями той или иной ветви власти своего единства по долгосрочным вопросам национальной политики.
Гораздо чаще исполнительная, законодательная и судебная власти не только не могут договориться между собой, но и их представители не находят между собой общего языка. Особенно наглядно это проявилось в начале президентской избирательной кампании 1996 г.: красноречивым подтверждением отсутствия консолидации было наличие у Б. Ельцина 5 штабов по подготовке выборов, его сторонники не столько обеспечивали ему победу, сколько «подсиживали» друг друга, и если бы одна команда обыграла остальные четыре на неделю позже, то исход этих выборов был бы иным.

6.3. Политическая система в
восприятии граждан

Не менее важным фактором, влияющим на взаимоотношения ветвей власти, является психология рядовых граждан. Нас в первую очередь интересует, как они воспринимают власть в целом и ее отдельные ветви в частности. Чувства, мнения и убеждения граждан, с одной стороны, определяются ценностями национальной политической культуры и моделями политической социализации, которые сильно различаются у разных поколений российских граждан; с другой стороны, они являются непосредственной реакцией на поведение властей. Но и ситуационные, и долгосрочные психологические факторы определяют тот фон, на котором происходит взаимодействие властей [122 Шестопал Е. Перспективы демократии в сознании россиян // Общественные науки и современность, 1996. № 2. С. 45 — 62.]
.
Какие же психологические элементы политической культуры оказывают влияние и на рядовых граждан, и на представителей политической элиты? Отношение граждан к государству как институту многие исследователи считают важным параметром политической культуры. Хотя последующий 70-летний советский период, казалось бы, «перепахал» политическую культуру до основания, но многие глубинные тенденции остались прежними, хотя форма их идеологического выражения стала существенно иной. Одно из наших исследований (осень 2000 г.) показывает, что, как и раньше, российские граждане ожидают от государства решения всех социальных проблем. Подавляющее большинство российских граждан (82,8%) и сейчас воспринимают как несправедливость тот факт, что государство перестало заботиться о престарелых, больных и детях.
В одном из наших исследований респонденты проявили редкостное единодушие выразив недовольство законом, который строго не наказывает опасных преступников (90,3% респондентов в Г995 г. и 82% в 2000 г.). Очевидно, для наших респондентов важно, чтобы власть выполняла эту функцию.
Кстати, упрек со стороны граждан в несовершенстве или непоследовательности наших законов не следует рассматривать с точки зрения того, что российские граждане так уж жаждут сами выполнять эти законы, — им психологически необходимо иметь некие рамочные соглашения с властью. Безопасность, которую призвана обеспечить власть, ассоциируется у опрошенных нами россиян с ее силой, дисциплиной и подконтрольностью закону. Сила власти ассоциируются у них чаще всего с образом идеальной власти, между тем как существующая власть кажется им «никакой». Наши сограждане предпочитают власть «жесткую» и даже «диктатуру», анархии и распаду страны. Хотя чаще требования порядка и жесткого закона звучат из уст людей старшего поколения, они же проявляют и большую озабоченность несоблюдением законов, т.е. отличаются большей законопослушностью. Однако и более молодые и демократически настроенные люди хотят, чтобы власть была способна их защитить.
Рассмотренные элементы политической культуры имеют достаточно глубинную природу. Их дополняют установки граждан на власть в целом и на отдельные ветви и институты, имеющие ситуационную природу и характеризующие именно тенденции последних постсоветских лет.
Менее глубокие пласты восприятия отдельных ветвей власти также представляют интерес. Так, данные опроса общественного мнения за июль 2001 г., проведенного Фондом «Общественное мнение», дают представление о динамике восприятия властей, степени их поддержки и удельном весе отдельных ветвей в сознании граждан [123 Доминанты. Поле мнений. ФОМ, 2001. 12 июля]
(табл. 6.1).
Прежде всего бросается в глаза, что и исполнительная (Администрация Президента, полпреды, Правительство и региональная и местная администрация), и законодательная ветви власти в основном вызывают у граждан недоверие. Отрицательные оценки всех ветвей власти явно превосходят положительные. При сравнении законодателей и исполнителей пропорции явно не в пользу первых. Число их сторонников столь мало, а число противников столь велико, что об авторитете законно избранных народных представителей говорить не приходится. К исполнительной власти в целом (включая Правительство и Премьер-министра) доверия несколько больше, хотя и здесь говорить о поддержке политики этой ветви власти со стороны большинства граждан не приходится.
Таблица 6.1
ОТНОШЕНИЕ К СТРУКТУРАМ ВЛАСТИ: КАК ВЫ ОТНОСИТЕСЬ К ПРЕЗИДЕНТУ, ПРЕМЬЕР-МИНИСТРУ, ПАРЛАМЕНТУ, ПРАВИТЕЛЬСТВУ РОССИИ?

К каким органам власти Вы относитесь с доверием, положительно?
К каким органам власти Вы относитесь отрицательно, с недоверием?
Администрация Президента
21
24
Администрация области, края
13
21
Правительство России
12
23
Администрация города, поселка, села
12
28
Государственная Дума
7
36
Совет Федерации
6
22
Полпреды в федеральных округах
5
23
Законодательное собрание области, края, республики
5
22

Приведенные цифры подтверждают тенденцию персонифицированного восприятия власти — особенно это относится к личности Президента; именно он является в восприятии граждан центральной фигурой, олицетворяющей власть вообще, которой респонденты приписывают и все хорошее, и все дурное в нашей политике.
При этом при сравнении разных форм и ветвей власти, картина получается несколько более сложной. В табл. 6.2 приводятся данные исследования [124 Исследование проведено на кафедре политической психологии философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова под руководством автора.]
, проведенного в Москве в июне 1996 г. и в октябре-ноябре 2000 г., с целью выявить степень доверия к государственным институтам.
Примечательна динамика как института Президентства, так и обслуживающей его структуры Администрации. В середине 90-х гг. влияние Администрации президента отмечалось экспертами, но оставалось малозаметным для широкой публики. Ныне его отмечают более половины опрошенных. Но и это не все. Среди тех лиц, которые, по мнению наших респондентов, оказывают существенное влияние на политику в России, называют как Администрацию Президента, так и главу Администрации лично А. Волошина, который занимает 4-е место среди тех, кого вспомнили респонденты.

Таблица 6.2
КАКИМ ГОСУДАРСТВЕННЫМ ИНСТИТУТАМ ВЫ ДОВЕРЯЕТЕ (Можно подчеркнуть несколько вариантов)


Президенту
Администрации Президента
Полпредам
Государственной Думе
Совету Федерации
Госсовету
Правительству
Суду
Муниципальным органам власти
Прокуратуре
Армии
Политическим партиям
1996 г.

19,7
-
-
11,6
10,4
-
12,1
8,7
-
13,9
24,9
15,6
2000г.

78,7
58,6
28,9
24,7
17,6
10,5
38,9
25,5
20,1
28,0
15,5
9,6

Стоит отметить, что за прошедшие годы укрепили свое влияние и Правительство России, и Дума, и Совет Федерации. Оптимизм вызывают и цифры, свидетельствующие о росте влияния суда. Правда, говорить о развитии парламентаризма, очевидно, следует с осторожностью, если принять во внимание падение влияния политических партий. Очевидно, Кремль хорошо просчитал свою стратегию в отношении Закона о партиях, так как партии явно не находятся в поле политических приоритетов рядовых граждан. Более того, число тех, кто полагает, что оппозиция играет в российской политике конструктивную роль, за последние годы снизилось с 49,7% в 1996 г. до 36,3% в 2000 г. В свете последних событий (а опрос проходил задолго до известных «масок-шоу») особенно актуальным представляется рост влияния прокуратуры
как института.
В ответ на наше предложение дополнить этот заведомо неполный список институтов власти респонденты ввели еще три основные группы: олигархов, финансовые группы; различные мафиозно-криминальные группировки; силовики (МВД, ФСБ и другие спецслужбы, среди которых армия не фигурирует).
Представленный обзор состояния различных ветвей власти, их взаимоотношения между собой и с гражданами носит импрессионистический характер. Отметим лишь некоторые важнейшие выводы:
• разделение властей как элемент процесса демократизации проходит в сложных условиях и наталкивается на препятствия как собственно политического, так и психологического характера. Формальное разделение властей закреплено конституционно, но система до конца не достроена, остается много доработок в законодательстве, где детали взаимоотношений ветвей власти не прописаны. Это вызывает столкновения и приводит к дисфункциям в процессе управления;
• законодательные недоработки правил и норм взаимоотношения ветвей власти приводят к перекосу всей структуры: исполнительная власть нередко узурпирует прерогативы иных ветвей власти, подменяет собой законодательную власть. В результате страна живет не столько по законам, принятым парламентом, сколько по указам, изданным Президентом. Судебная власть оттеснена на периферию властных отношений и не выполняет положенной ей роли правового арбитра — роль арбитра вместо этого играет Президент, в отсутствие которого усиливаются конфликты во властных центрах.
Особую роль в системе разделения властей играет российский Президент. Эта роль была прописана Конституцией под конкретного исполнителя — Б. Ельцина, который получил дополнительные полномочия за счет других ветвей власти. Такая диспропорция подкрепляется не только конкретным раскладом политических сил, но и патерналистской традицией российской политической культуры. В то же время персонификация власти Президента Б. Ельцина вызвала передачу его функций во время его болезни трем другим представителям исполнительной власти: Правительству, Администрации Президента и Совету Безопасности. Две последние структуры (и особенно глава администрации) не имеют четких конституционных полномочий и воспринимаются общественным мнением и представителями законодательной власти как нелегитимные;
• недостроенность отдельных законодательных механизмов взаимодействия ветвей и самих этих властных структур ставит под вопрос управляемость государством, баланс реальных политических и экономических интересов разных центров власти. Отсутствие или дисфункции легитимных сдержек и противовесов заменяется разного рода неформальными связями, теневыми центрами принятия решений. С одной стороны, эти центры стабилизируют политическую ситуацию и позволяют выработать некие временные правила игры между разными группами. Это позволяет сдерживать амбиции тех политиков, которые стремятся монополизировать политический рынок. С другой стороны, кулуарность, закрытость принятия важнейших для всей страны решений питает коррупцию в высших эшелонах власти и разрушает потенциал демократических реформ;
• наряду с формальными линиями разделения властей появились и действуют другие структурообразующие факторы российской политической жизни, нередко оказывающие более серьезное влияние на взаимоотношение ветвей. Одним из наиболее серьезных разделителей власти стала линия «центр — регионы». Выборы губернаторов, составляющих верхнюю палату парламента, оформили новые центры власти, легитимно закрепив их права на власть на местах. Помимо этого, на взаимоотношение ветвей власти влияет борьба олигархических кланов, клик и группировок, включая криминальные структуры;
• на взаимоотношения властей и на осуществление властью в целом своего предназначения оказывает существенное влияние состояние гражданского общества, которое в постсоветский период не только не получило быстрого развития, но в некоторых секторах даже деградировало. Отсутствует местное самоуправление. Партийно-политическая система также складывается чрезвычайно медленно и не выполняет роли канала выражения политических интересов рядовых граждан;
• власть в целом и отдельные ее представители воспринимаются негативно, но это не ведет к росту активных форм протеста. Для последнего десятилетия были более характерны пассивные формы протеста: голодовки, самоубийства и т.д., — на которые власть научилась никак не реагировать. При этом хотя законодательная власть вызывает меньше доверия, чем власть исполнительная, в целом для большинства граждан власть — это все, «кто наверху»: и законодатели, и исполнители, и оппозиция. Оппозиция стала системной силой, но при этом потеряла интерес к своей массовой базе. Радикальные элементы были выведены из игры в ходе последних парламентских выборов.
Вопросы для обсуждения

1. Каковы особенности взаимодействия ветвей власти на уровне вашего региона? Дайте психологический анализ этого взаимодействия.
2. Как сказывается выстраивание центром «вертикали власти» на взаимоотношениях центральной и региональных властей?
3. На основе данных социологических опросов о доверии разным институтам и ветвям власти проанализируйте психологические причины высокого и низкого уровня доверия к отдельным ветвям власти.

Литература

1. Салмин A.M. Российское президентство как институциональная проблема //
Вестник фонда «Российский общественно-политический центр». — М., 1996, май. С. 21 — 33.
2. Агеев B.C. Межгрупповое взаимодействие: социально-психологические проблемы. — М.: Изд-во МГУ, 1990.
3. Брушлицкий А.В. Психология субъекта в изменяющемся обществе // Психологический журнал,1996. № 5.
4. Егоров С.А. Политическая система, политическое развитие, право. — М.: Юридическая литература, 1983.
5. Зоркая И. Политическое участие и доверие населения к политическим институтам и лидерам // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. — М., 1999. №1 (39). С. 24 — 28.

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>