СОДЕРЖАНИЕ

Глава девятая

СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ КОНФЛИКТЫ

Понятие конфликта
Как и всякое сложное, хотя и часто встречающееся, явление, конфликт неоднозначен. Его определения также различаются в зависимости от того, с позиции какой науки он рассматривается или какому его аспекту исследователи отдают предпочтение (не говоря уже о том, что подход к анализу конкретных конфликтов может носить сугубо конъюнктурный или идеологический характер). В социологии наиболее устоявшимся является подход, рассматривающий конфликт как столкновение интересов взаимодействующих групп (субъектов взаимодействия, а стало быть, и конфликта). Не вызывает сомнения, что составляющие социальную структуру общества группы имеют не только общие, но и специфические интересы, реализация которых может вызвать противодействие, несогласие, возражение (иначе, контрдействие) преследующих свои цели других групп. Пересечение, несовпадение интересов, связанных с коренными вопросами социального бытия (материальные и иные ресурсы, доступ к власти и т. п.), создают поле потенциального столкновения, потенциальной борьбы.
Сознание противодействия собственным притязаниям, ожиданиям, стремлениям формирует образ соперника (противника, врага), приводит к пониманию необходимости мобилизации усилий и выбора адекватных ситуаций, способов борьбы с ним.
Как правило, осознание ущемленности собственных интересов и выбор способа противодействия «сопернику» осуществляются внутри общества не всей социальной группой непосредственно, а постоянно (профессионально) выражающими ее интересы институтами (политическими лидерами). Отсюда на поверхности общественной жизни конфликт может выступать как противоборство политических институтов. Однако этот политический по форме конфликт остается социальным по своей сути.
Разумеется, это не означает отрицания относительной самостоятельности политических конфликтов, особенно тех, которые связаны с борьбой за власть или эволюцией конфликта с микроуровня (социальное самочувствие индивидов, их неудовлетворенность и стремление к переменам) на макроуровень (взаимодействие политических структур внутри государства, отношение между государствами).
Политические конфликты как неотъемлемые элементы содержания политической борьбы (политического соперничества) могут носить как продуктивный, так и контрпродуктивный (разрушительный) характер. Общество всегда заинтересовано в том, чтобы политические конфликты протекали в определенных рамках, чтобы имелись для этого необходимые «сдержки и противовесы». При таком условии они не грозят существованию системы и сохранению важнейших «системных ценностей», групповые интересы в случае своей реализации не наносят ущерба интересам общенациональным (государственным). Конечно, наряду с политическими институтами принципиально важную роль в формировании и выражении групповых интересов играют интеллектуальные слои общества. Они ближе других стоят к исконным ценностям (причем не только групповым), глубже понимают их сущность и, как правило, более последовательно, чем кто бы то ни было, выражают их.
Однако и эти слои не свободны от заблуждений и предвзятости. Их результатом является формирование и распространение псевдоинтересов, которые, будучи «взяты на вооружение» политическими лидерами и партиями, могут привести к возникновению конфликтных ситуаций и конфликтов, чреватых серьезными последствиями. В этом заключены, как показывает история, многие коллизии, связанные с конфликтами, в том числе и появление тех, которые могут квалифицироваться как «мнимые», т.е. вызванные именно борьбой за псевдоинтересы, отстаивание последних «любой ценой». Особенно зримо это проявилось (и проявляется) в сфере межнациональных отношений, когда именно некоторые представители национальной интеллигенции выступили в роли безосновательных критиков прошлого, проповедников национальной обособленности и нетерпимости, а иногда и просто вражды к другим народам, апеллируя при этом к историческому опыту, воскрешая действительные и мнимые национальные обиды, призывая к реваншу и т. п.
Мнимые конфликты в отличие от реальных, когда есть адекватное осознание действительных интересов и как следствие этого активизация действий с целью их защиты, могут возникнуть и по причине неадекватной реакции на ситуацию, ее излишней драматизации и выбора радикальных способов действий, опирающихся, как правило, на силу.
Симптомами социального конфликта, позволяющими зафиксировать его возникновение и развитие, можно считать: проявление недовольства в той или иной форме со стороны той или иной взаимодействующей с другими группы; возникновение социальной напряженности, социального беспокойства; поляризация и мобилизация противодействующих сил и организаций; готовность действовать определенным (чаще всего радикальным) образом.
Социальное недовольство тех или иных групп, напряженность в их взаимоотношениях детерминированы определенными причинами, факторами (условиями), противоречиями, не выяснив которые невозможно понять содержание и характер начинающегося конфликта, тем более определить его интенсивность и последствия.
Особо важное значение в определении сущности и содержания конфликта приобретает выявление противоречий, возникающих в процессе группового взаимодействия.
Противоречие, вызванное противоположностью интересов взаимодействующих групп, может найти свое разрешение как в форме конфликта (серии конфликтов), так и в других формах. Конфликт становится неизбежным в условиях, когда не найдены способы согласования групповых интересов, а противоречие между группами приобретает антагонистический характер. Интересно отметить, что в трудах К. Маркса можно найти определение конфликта как «грубое противоречие», как «физическое столкновение людей».
Антагонистическое противоречие, ведущее к социальному конфликту, отличается значительной остротой и изначальной непримиримостью позиций отстаивающих свои интересы групп.
Поскольку конфликт детерминирован антагонистическим противоречием, очень важно выяснить, насколько последнее имманентно общественной системе. Если антагонистическое противоречие не искусственно обостренное, доведенное до крайности противоречие, а генетически заложено в самом характере общественного устройства, то и социальный конфликт возникает как некий неизбежный феномен, как органический элемент общественного бытия. Он становится своеобразным механизмом, обеспечивающим движение общества от одного состояния к другому. В этом смысле социальный конфликт выступает как естественное (а порой и желаемое) явление, с помощью которого общество находит в конечном счете, возможно и с известными издержками, пути решения накопившихся проблем и установления определенного социального порядка и общественного согласия (пусть даже на непродолжительное время).
Локальные социальные конфликты (забастовки, межнациональные столкновения, гражданское неповиновение, бойкоты и т. д.) прямо зависят от сложившейся в обществе ситуации, проводимой властями политики, степени удовлетворенности (неудовлетворенности) разных групп населения своим положением, реализацией своих потребностей и притязаний и т. д.
Иначе говоря, в исследовании конфликтов наряду с причинами и факторами, непосредственно детерминирующими конфликт, есть фоновые условия и факторы, косвенно влияющие на процесс его «вызревания».
Наиболее явно влияние фоновых факторов сказывается в условиях системного кризиса общества. Общий рост недовольства падением жизненного уровня населения, ощущение потери перспективы и уверенности в завтрашнем дне создают предпосылки для роста социальной напряженности и накопления конфликтного потенциала в обществе. Они серьезно затрудняют поиски путей предупреждения нежелательных для общества конфликтов и механизмов их преодоления в условиях, когда предотвратить конфликты не удается.
Непосредственно влиять на возникновение конфликтных ситуаций и их перерастание в конфликт могут различные факторы от демографических до духовно-нравственных. Их влияние также требует глубокого научного анализа.
Причины, противоречия, факторы, определяющие возникновение, масштабы (протяженность), интенсивность и результативность конфликта можно выявить (в той или иной мере), изучив мотивы конкретных действий участников конфликтов, направленность этих действий, ожидания, удовлетворенность, опасения (страхи) и, наконец, отношение людей к конфликту и готовность участвовать в нем с помощью конкретных средств.
Желание сохранить или изменить условия своей жизни, свой социальный статус — необходимая предпосылка конфликтного поведения. Довольного жизнью человека не потянет «на баррикады». Это необходимое условие, но еще недостаточное. Неудовлетворенность своей жизнью не приведет людей к конфликту с другими, если сам конфликт не будет восприниматься как приемлемый способ разрешения противоречий, достижения намеченных целей. И наконец, очень важна в этой связи убежденность людей в достаточной силе и способности своей группы добиться желаемого.
Конечно, в возникновении конфликтов исключительную роль играет социально-психологическая составляющая. Распространение, а тем более доминирование в обществе тех или иных социальных эмоций должно быть всегда в поле зрения исследователей. Например, агрессивность массового сознания как подоплека конфликта. Массовую агрессию можно объяснить тем, что в определенных условиях может произойти «синхронизация соответствующих эмоций», вызванных состоянием общественного бытия, его неурядицами и тревогами. По мнению ряда исследователей, на формирование агрессивности влияет в значительной степени, например, феномен тревожного ожидания. Тревожное ожидание — это не страх, это в первую очередь неопределенность ситуации, когда неизвестно, что может случиться.
Агрессивность населения в настоящее время — во многом следствие неопределенности нынешней жизни (люди не знают, чего ожидать завтра, не верят, что власть может решить их проблемы).
Анализируя причины роста агрессивности населения, доктор медицинских паук А. Белкин ввел в научное обращение специальный термин «феномен дистинкции». Смысл его заключен в том, что любая идентификация подразумевает одновременно размежевание (дистинкцию). Идентифицируя себя с рабочим классом, субъект одновременно противопоставляет себя буржуазии и т. п. Называя себя представителем такой-то нации, человек уже тем самым отделяет себя от другой национальности. При этом происходит психологическое наделение «чужих» различными отрицательными характеристиками, то же и при идентификации политических групп, то же при делении на «наших» и «не наших».
Чтобы преодолеть агрессивность, нужно повысить степень определенности ситуации. Конечно, эта «определенность» должна быть позитивной1.
Особое значение в этой связи приобретает анализ реального обеспечения коллективных и индивидуальных прав человека как на общегосударственном, так и на региональном (этнонациональном) уровне. Наряду с выяснением объективных показателей экономического, социального, политического и культурного положения тех или иных национальных (этнических) групп важно знать и их субъективную оценку людьми. Представления об ущемленности национальных интересов, несправедливом доминировании в той или иной сфере определенной национальной группы рождают недовольство, способное привести к вспышке отрицательных эмоций и как следствие — к конфликтным действиям.
Итак, социальный конфликт есть способ отношений между субъектами социального взаимодействия, детерминированный несовпадением (противоположностью) их интересов. Последние в свою очередь обусловлены определенной системой ценностей, идеалов и потребностей, имманентных (разделяемых) социальным группам.
Среди других представлений о сущности конфликта целесообразно привести принципиально иной взгляд на конфликт, обоснованный в свое время немецким социологом Ральфом Дарендорфом, сделавшим попытку построить конфликтную модель общества и доказать, что «вся общественная жизнь является конфликтом, поскольку она изменчива». Такой подход к конфликтам представляется излишне расширительным, в нем присутствует некоторая абсолютизация роли конфликта и кризиса в общественной жизни. Конфликт как бы «растворяется» в общественной жизни, теряя свою качественную определенность.
Влияние на ход и возможные последствия конфликта предполагает учет того обстоятельства, что сам по себе конфликт не есть какой-то временный акт. Его скорее всего следует рассматривать как своего рода процесс, имеющий определенные стадии возникновения, созревания, реализации и трансформации. Иначе говоря, любой конфликт имеет внутреннюю логику развития, понять которую можно, выяснив причины конфликта, сопутствующие ему факторы, уточнив интересы и цели участников (субъектов) конфликта. Конфликт имеет начало и конец. «Стадиальный подход в конфликтологии обозначает прежде всего возможность комплексного подхода к разрешению конфликтов с выработкой отдельных методов для каждой стадии развития конфликтов».
Конечно, в определении механизмов преодоления конфликтов особенно важен точный диагноз того, на какой стадии находится конфликт, как «далеко он зашел» и какие социальные силы вовлек в свою орбиту. Но этим не исчерпывается проблема определения подобных механизмов.
Для преодоления (трансформации) конфликта очень важно учитывать относительную самостоятельность и особенности той сферы общественных отношений, в которой непосредственно возник конфликт (экономическая, политическая, сфера межнациональных или межгосударственных отношений).
Таким образом, вырисовывается методология подхода к поиску механизмов преодоления конфликтов: учет общего социального фона (состояния общества и государства), специфики сферы возникновения конфликта, стадии его протекания. Одно дело соперник в стабильно функционирующем и развивающемся обществе, другое — в условиях кризиса, одно дело локальный конфликт в сфере экономики, другое — в политической сфере, в процессе борьбы за власть, одно дело начало конфликта (латентная стадия), когда есть еще возможность его предотвратить, другое — его апогей, когда противоборство задействованных в конфликте сил достигает значительной остроты и на повестке дня стоят совсем иные проблемы.

2. Функции конфликта
Реальное значение и место конфликта в общественной жизни могут быть определены на основе выяснения тех функций, которые ему присущи. Под функцией конфликта понимаются определенные в тех или иных временных рамках последствия или направленность его воздействия на общество в целом или на отдельные сферы его жизнедеятельности.
Любой социальный конфликт так или иначе влияет на многие общественные процессы, и на массовое сознание особенно. Он не оставляет равнодушными даже пассивных наблюдателей, ибо воспринимается чаще всего если не как угроза, то во всяком случае как предупреждение, как сигнал возможной опасности. Социальный конфликт вызывает сочувствие одних и порицание других даже тогда, когда не задевает непосредственно интересы не втянутых в него групп. В обществе, где конфликты не скрываются, не затушевываются, они воспринимаются как нечто вполне естественное (если, конечно, конфликт не угрожает существованию самой системы, не подрывает ее основ).
Но даже и в этом случае факт конфликта выступает как своеобразное свидетельство социального неблагополучия в тех или иных масштабах, на том или ином уровне общественной организации. Стало быть, он выступает и как определенный стимул для внесения изменений в осуществляемую политику, законодательство, управленческие решения и т. д.
Поскольку субъектами социального конфликта являются, как правило, группы, составляющие социальную структуру общества (социально-классовые, профессиональные, демографические, национальные (этнические), территориальные общности), то под его воздействием возникает необходимость внести соответствующие коррективы в трудовые, социально-экономические, межнациональные и т. д. отношения, объективно сложившиеся на том или ином отрезке времени.
Проводимая в бывшем Союзе ССР политика достижения социальной однородности не учитывала в должной мере различий в статусе социальных групп, в их реальном влиянии на власть, участия в осуществлении властных полномочий. Оставалась за пределами научного анализа и реально существовавшая дифференциация доходов (борьба с так называемыми нетрудовыми доходами не давала должного эффекта).
В годы так называемой перестройки и в послеперестроечный период, когда социальное расслоение общества стало прогрессировать, а социальное недовольство отдельных групп (шахтеры, учителя, врачи, ученые и т. д.) скрыть уже было попросту невозможно, органы власти вынуждены были открыто реагировать на них.
Разумеется, нынешняя социальная структура российского общества еще полностью не сложилась. Появившиеся в последнее время новые социальные группы еще только самоопределяются, осознают свои интересы и начинают вести за них борьбу как экономическими, так и политическими средствами. Их участие в тех или иных конфликтах или готовность принять участие в той или иной форме вызывает пристальный интерес. Происходящие в обществе перемены, задевая так или иначе интересы всех социальных групп, создают почву для конфликтов.
В этой ситуации остро встает вопрос о необходимости взаимного приспособления новых и «старых» социальных групп, их адаптации к новым условиям, разработки такой «социальной технологии», которая помогала бы этим процессам, предупреждала бы острые социальные столкновения, а тем более применение насилия в процессе регулирования социального поведения и социальной деятельности взаимодействующих субъектов.
Наличие в обществе нужных для его самоорганизации и функционирования политических и иных институтов, создание в случае необходимости новых, способных содействовать назревшим переменам и оптимизации группового взаимодействия, становятся особенно очевидным именно в результате конфликтов.
В системе политических институтов должны быть предусмотрены также механизмы выражения социального недовольства и протеста, но в определенных рамках и формах, не создающих угрозу общественному порядку. Важная роль в этом должна принадлежать и средствам массовой информации. От их позиции зависит очень многое. Или в обществе будет формироваться установка на достижение согласия (консенсуса), или будут культивироваться вражда и создаваться образы врагов.
Возникший конфликт может свидетельствовать не только об объективных трудностях и нерешенных проблемах, о тех или иных социальных аномалиях, но и о субъективных реакциях на происходящее. Последнее не менее важно. Американские исследователи Роджер Фишер и Уильямс Юри отмечали в этой связи: «В конечном счете, однако, причиной конфликта является не объективная реальность, а происходящее в головах людей»2.
Социально-психологическая составляющая конфликта может действительно иметь самодовлеющее значение. Неадекватное отражение массовым сознанием происходящих в обществе перемен (например, характер и темпы экономических реформ), реакция на те или иные политические решения или спорные вопросы (например, отдавать ли Курилы Японии, оказать ли военную помощь Югославии в войне с НАТО) способны сами по себе вызвать конфликтную ситуацию и даже масштабный конфликт между активными группами населения и органами власти.
В данном случае конфликт будет выступать как своего рода предупреждение, требование, призыв внести изменения в предполагаемые действия, не допустить осуществления тех из них, которые противоречат общенациональным интересам. Конфликты в сфере межнациональных отношений часто свидетельствуют о состоянии национального самосознания, господствующих в нем стереотипах, предубеждениях, представлениях.
Конфликт сам по себе еще не выражает в полном объеме причины, его детерминировавшие, и социальные источники, его питающие и поддерживающие. Все это может стать понятным в результате научного анализа и специальных исследований. Конфликт лишь побуждает к этому. Однако в ходе конфликта более ясно выражаются интересы и ценностные ориентации его участников, что само по себе чрезвычайно важно для выяснения всех причин и обстоятельств, породивших конфликт.
Социальный конфликт, имеющий значительные масштабы, оказывает поляризующее воздействие на общество (социальные слои и группы), как бы разделяя его на тех, кто участвует в конфликте, сочувствует ему, порицает его. На тех, кто участвует и сочувствует конфликту, последний оказывает консолидирующее воздействие, сплачивает и объединяет их. Происходит более глубокое уяснение целей, во имя которых разворачивается противоборство, «рекрутируются» новые участники и сторонники.
В той мере, в какой конфликт несет в себе конструктивное или деструктивное начало, способствует разрешению противоречий, он может рассматриваться как прогрессивный или регрессивный.
Конфликт, даже оказывающий позитивное воздействие, ставит вопрос о цене осуществляемых под его воздействием изменений. Какие бы цели ни провозглашались и как бы важны они ни были, но для их осуществления приносятся в жертву человеческие жизни, возникает вопрос о нравственности такого конфликта, о его действительной прогрессивности.
Особенно это относится к межнациональным (межэтническим) конфликтам. Как бы значимы ни были для людей национальные ценности (а они имеют универсальное значение), цена для их утверждения оказывается довольно часто непомерной. И если даже конфликт и способствует консолидации собственной нации, ее самоутверждению и самоопределению, жертвы и разрушения, сопряженные с ним, перечеркивают его позитивное начало. Достаточно вспомнить такие «горячие точки» на карте бывшего Союза, как Сумгаит, Карабах, Тбилиси, Фергана, Сухуми, Приднестровье, Абхазия, Таджикистан, чтобы согласиться с таким утверждением.
Итак, социальные конфликты полифункциональны. Их связь с общественной жизнью весьма разнообразна и многовариантна. Анализ каждого конфликта позволяет не только дать ему конкретную характеристику, но и отнести его к определенному классу (типу).

3. Типология конфликтов
Несмотря на то что каждый взятый в отдельности конфликт уникален, он все равно несет в себе некоторые черты и обладает определенными параметрами, позволяющими его типологизировать. Что может лежать в основе подобной типологизации?
В первую очередь можно назвать определенное сходство причин, вызывающих конфликты. Например, социальная дискриминация (социальная несправедливость). Конфликты такого рода, различаясь по масштабам, интенсивности и результативности, сопутствуют всей новой и новейшей истории человечества.
Конфликты могут типологизироваться и по такому признаку, как характер противоречий, лежащих в их основе. Последние в свою очередь могут быть подразделены на антагонистические и неантагонистические, на внутренние и внешние (в зависимости от их отношения к социальной системе). Противоречия могут различаться также по сферам их проявления (экономическая сфера, политическая, духовная, межнациональных отношений, внешнеполитическая и т. д.).
Конфликты могут классифицироваться по времени действия (затяжные, скоротечные), по интенсивности, по масштабам действия (региональные, локальные), по формам проявления (мирные и немирные, явные и скрытые) и, наконец, по своим последствиям (позитивные — негативные, конструктивные — деструктивные и т. п.).
Вопросам типологии конфликтов посвящена значительная литература. Западные конфликтологи уделяют этой проблеме значительное внимание. Так, Р. Дарендорф обратил внимание при классификации конфликтов на такие моменты, как условия их происхождения и развития. Конфликты, обусловленные факторами внутреннего характера, получили в его классификации название эндогенных, внешние по отношению к данной системе получили название экзогенных.
Представляет интерес типология конфликтов, предложенная Стюартом Чейзом, обратившим основное внимание при классификации конфликтов на социальную среду, в которой они проявляются:
— внутри семьи (между супругами, между супругами и детьми);
— между семьями;
— между родами и им подобными общностями;
— между территориальными общностями (села, города и т. д.);
— между регионами;
— между руководителями и работниками;
— между различными категориями работников внутри коллектива;
— между политическими партиями;
— между представителями разных конфессий (религиозные конфликты);
— между представителями разных идеологий:
— конкурентная борьба в рамках одной отрасли;
— конкурентная борьба между разными отраслями;
— расовые, конфликты;
— соперничество между отдельными народами, которое может проявляться в разных областях, в частности в борьбе за сферы влияния, рынки и т. п.;
— конфликты между различными культурами;
— «холодная война», т. е. война без применения оружия;
— борьба между «Востоком» и «Западом» или «Севером» (развитые капиталистические страны) и «Югом» (развивающиеся страны или страны «третьего мира»).
Одной из разновидностей конфликтов С. Чейз считает конфликты на почве антисемитизма как проявление антагонизмов религиозного, культурного и расового характера.
Американские социологи К. Боулдинг и А. Рапопорт предложили свою типологию социальных конфликтов, выделив в ней следующие категории:
— действительные конфликты, т. е. реально происходящие в конкретной социальной среде;
— случайные конфликты, появление которых зависит от ряда преходящих (второстепенных по сути) факторов и противоречий;
— заместительные конфликты, представляющие собой фиксируемое проявление скрытых конфликтов, т. е. не проявляющихся на поверхности общественной жизни;
— конфликты, возникающие в результате плохого знания существующего положения или неудачного применения принципа «разделяй и властвуй»;
— скрытые (латентные) конфликты или конфликты, развивающиеся исподволь, незаметные сразу. Их участники в силу разных обстоятельств не могут или не хотят заявить о своей открытой борьбе друг с другом;
— фальшивые конфликты, т. е. не имеющие по сути объективных оснований. Они возникают в результате неадекватного отражения в групповом или массовом сознании существующих реальностей. (Это, конечно, не означает, что они не могут трансформироваться в действительные конфликты.)
В особую разновидность конфликтов многие исследователи выделяют те, которые связаны с процессами модернизации. При всем многообразии трактовок западными социологами понятия «модернизация» можно выделить как наиболее приемлемое понимание последней как этапа перехода от традиционного общества к современному (индустриальному). Осуществление последней нередко ставило под угрозу традиционные ценности, а иногда и суверенитет ряда молодых государств. Возникающие в этой связи конфликты носили по сути цивилизационный характер3. Их участники отстаивали разные культурные ценности и ориентировались на разные социальные образцы (модели) и нормы. В этих условиях, как отмечал, например, американский исследователь Дж. Ротшильд, произошла политизация этнокультурных ценностей, проявившаяся в виде столкновения конфликтов, требующих политического согласования и урегулирования, без чего они переходят в насилие4.
В начале 80-х годов в западной социологической и политологической литературе большое внимание было уделено анализу конфликтного потенциала в странах Восточной Европы. Исследователи отмечали, в частности, быстрый рост национального самосознания, стремления к национальному суверенитету, примат национального над классовым5. К такому выводу пришел, например, американский исследователь Ю. Рецлер.
К этому же времени относятся и труды некоторых западных исследователей, в частности Каррер д'Анкос, сумевшей многое предсказать в книге «Взорванная империя».
Конфликты между центральным правительством и периферийными национальными (этническими) группами были выделены в специальную категорию конфликтов авторами концепции «внутреннего колониализма». В ней, в частности, обосновывался вывод, что преобладающая в экономике группа стремится всеми силами сохранить свои преимущества, свой доминирующий статус, вызывая тем самым недовольство менее преуспевающих групп. Хотя один из основателей этой концепции, профессор Вашингтонского университета М. Гектер, строил свои выводы в основном на материалах национальных движений в Великобритании, эта концепция многое объяснила и в других странах, в том числе и в СССР. Например, эмпирически подтвержденное в последнее время стремление титульных наций к получению приоритетных прав, желание сохранить доминирующие позиции в различных сферах фактически сформировались в союзных республиках значительно раньше.
Отдельную категорию конфликтов составляют те, которые условно можно назвать «индуцированные» (от слова «индукция»), т. е. конфликты, возникающие под влиянием примера извне на основе полученной через средства массовой коммуникации информации. Под влиянием, например, этнических конфликтов в Индии, ЮАР активизируются национальные и религиозные общности в других странах. Конфликт на территории бывшей Югославии также оказал определенное влияние на повышение активности мусульман и христиан в ряде стран мира, вовлекая их в протестное движение на стороне своей национальной или конфессиональной группы. Не меньший резонанс вызвали события в югославском крае Косово весной и летом 1999 г.
Значительное место в конфликтологии занимают исследования международных (межгосударственных) конфликтов. Особенно обширная литература по этой тематике (историческая в том числе) появилась в годы «холодной войны». Именно в это время образовались «силовые центры» современного мира, преследовавшие свои геополитические цели и находившиеся длительное время в состоянии перманентного конфликта.
Следует отметить, что если проблемам внутрисистемных социальных конфликтов советские ученые не уделяли должного внимания, исходя из представлений, что социалистической стране они не присущи, то все, что так или иначе относилось к межсистемным конфликтам, привлекало к себе постоянное внимание.
Заметно активизировалась исследовательская работа в этом направлении уже в 70-е годы. В качестве примера можно сослаться на труды Э. А. Позднякова, рассматривавшего международный конфликт как столкновение различных политических, экономических, военно-стратегических и иных интересов государств6.
Изучению международного конфликта как самостоятельного объекта научного анализа были посвящены монография Н. И. Дорониной, труды Л. А. Нечипоренко, С. А. Тюшкевича, Д. М. Проэктора и других исследователей7.
На Западе были разработаны примерно в это же время концепция «стратегии управления конфликтом» и концепция «стратегии деэскалации конфликта», получившие довольно широкое хождение.
В последовавшие после окончания «холодной войны» годы внимание к проблематике международных конфликтов не ослабевало. Для этого имелись (и имеются) серьезные основания. Ликвидация СССР создала новую, весьма сложную геополитическую обстановку, которой не преминули воспользоваться в своих интересах многие страны как на Западе, так и на Востоке. В частности, активизировались их попытки включить в сферу своего влияния бывшие республики СССР, отношения между которыми оказались тоже непростыми (особенно некоторых из них с Россией). Не прекращаются локальные конфликты на Ближнем Востоке и т. д.
Характерной особенностью исследований в 90-е годы является то, что они все больше приобретают комплексный, междисциплинарный характер. Значительное место отводится и попыткам прогнозировать и предупреждать международные конфликты.
Приведенные суждения и выводы не исчерпывают всего многообразия оснований и критериев типологизации конфликтов, но дают достаточно полное представление о возможных в этом плане подходах.

4. Конфликт в сфере политических отношений
В толковых словарях конфликты определяются как состояние политических отношений, в котором их участники ведут борьбу за ценности и определенный статус, власть и ресурсы, борьбу, в которой целями противников являются нейтрализация, нанесение ущерба или уничтожение соперника. Суть конфликта — в несоответствии между тем, что есть, и тем, что должно быть по представлению вовлеченных в конфликт групп и индивидов, субъективно воспринимающих свое место в обществе и свое отношение к другим людям, группам и институтам.
В прикладной политологии различаются три основных типа политических конфликтов — конфликты интересов, конфликты ценностей и конфликт идентификации. Говорят, что конфликты интересов преобладают в экономически развитых странах, устойчивых государствах, где политической нормой является торг вокруг дележа экономического пирога (борьба вокруг размеров налогов, объема социального обеспечения и т. п.). Говорят далее, что этот тип конфликтов наиболее легко поддается урегулированию, так как здесь всегда можно найти компромиссное решение («как это, так и то»).
Конечно же, разрешение конфликта и достижение консенсуса неразрывно связано с учетом противоречивых интересов. Имитируя с помощью методов прикладной политологии развитие конфликта, ход переговоров, эволюцию определенной системы и т. п., исследователь получает возможность либо предвидеть развитие реального процесса, либо найти ключ к объяснению имевших место событий.
В США и других развитых странах функционируют десятки центров по изучению конфликтов — политических, социальных, экономических, межэтнических, духовно-нравственных, межгосударственных (международных) и других. Издаются специальные журналы, посвященные проблемам урегулирования конфликтов, управления ими как важнейшим условиям поддержания социально-политической стабильности внутри страны и на международной арене. Опыт показывает, что урегулирование конфликтов и связанных с ними проблем может происходить на государственном уровне, дипломатическим путем (в том числе с использованием народной дипломатии), с помощью третьих стран, международных организаций, включая ООН.
Для любого современного общества, по мнению американских конфликтологов, характерно более «двух конфликтных интернов». В полиэтнических государствах современные конфликты берут начало в разнице языка, религии, региональных особенностях, перекрещиваются с конфликтами по поводу «разницы в статусе, функциях или вознаграждении»8.
В качестве одной из важнейших причин политических конфликтов американский политолог Р. Даль видит неравенство, подразумевая под этим неравное участие различных групп в принятии решений, поскольку «некоторые люди имеют основания для уверенности в том, что их интересы неравно выражены, организованы и представлены». Он заключает, что политическое неравенство вызвано к жизни действием трех определяющих факторов:
Во-первых, «значительной разницей в политических возможностях различных групп». Естественно, что организации, объединяющие крупных предпринимателей, имеют гораздо больше возможностей для ведения политической борьбы, чем объединения домохозяек или ветеранов.
Во-вторых, тем, что «равное представительство являет собой техническую проблему, которая никогда не была удовлетворительно решена».
Практически невозможно достичь представительства, причем равного, всех слоев и групп общества в органах власти, поскольку процесс усложнения социальной структуры имеет постоянный характер и опережает законодательные решения, регламентирующие электоральный процесс.
В-третьих, неизбежным недостатком полиархических режимов является то, что, «чем более полиархия представляет все разнообразие предпочтений, тем более трудоемкой становится задача их рассмотрения с целью примирения для принятия решений».
Заслуживает в этой связи внимания вывод политологов — авторов книги «Политология на российском фоне». Полемизируя с Т. Шеллингом, американский политолог А. Рапопорт убедительно доказал, что нельзя все конфликты подгонять под единую универсальную схему: есть конфликты типа «схваток», когда противников разделяют непримиримые противоречия и рассчитывать можно только на победу; есть конфликты типа «игр», где обе стороны действуют в рамках одних и тех же правил. Такие конфликты никогда не завершаются разрушением всей структуры отношений. Конфликт остается со всеми присущими ему сторонами: противоположностью и несовместимостью интересов, стремлением к достижению односторонних выгод, невозможностью длительного компромисса. Этот вывод о конфликтах и способах их урегулирования имел принципиальное значение для американской науки. Снимался ореол безысходности и обреченности с каждого из конфликтов, будь то в международных отношениях или внутри общества. Наличие общих интересов противоборствующих сторон в спорах и конфликтах делало необходимым более здравый и взвешенный подход к ним.
Проводимые в России реформы ввергли ее в особое патологическое состояние, называемое расколом. Он характеризуется распадом социальной всеобщности и государственности, разрывом между культурой и социальными отношениями. Раскол стал следствием застойных противоречий между народом и властью, между производительными силами и производственными отношениями9.
И далее, по мере продвижения от тоталитаризма к гражданскому обществу проясняются два варианта: частнопредпринимательская буржуазная демократия и народно-революционная демократия. Если первый вариант закрывает перспективу социалистического выбора, то второй ориентирован на власть трудового народа без эксплуатации трудящихся. Между этими вариантами допустимы как альтернатива, так и комбинация разных подходов.
Многие из переживаемых новой Россией конфликтов стали на каком-то этапе исторически неизбежными — либо как «запрограммированные» ее геополитическим положением, либо как результат политики ее руководства на протяжении длительного периода времени. И пока все эти конфликты не будут разрешены, пока не будет снято порожденное ими и порождающее их напряжение, ситуация будет оставаться нестабильной и взрывоопасной. Наша страна воплощает сегодня не только конфликты вчерашнего, но и позавчерашнего дня.
Своевременное изучение и прогнозирование конфликтных ситуаций позволило бы регулярно составлять прогнозные карты возможных конфликтов, дифференцированных по остроте, форме выражения, сферам проявления в общественной жизни и т. д., и дифференцированных мер управления ими от переговоров до применения силовых санкций или государственных нормативных актов. При этом тщательно различались бы сущность, социальная обусловленность и типология конфликтов.
Особое внимание в такого рода исследованиях целесообразно уделять конфликтам внутри политической системы, механизмам осуществления политической власти, факторам кризиса власти, способам его преодоления, оппозиции властным структурам как конфликтогенным явлениям, типам политических режимов и их влиянию на массовое сознание, методам и способам определения с помощью социологических исследований легитимности и эффективности различных политических режимов, а также официальной политической оппозиции как самостоятельного политического института и необходимого политического противовеса силам, находящимся у власти.
Большую важность в этой связи представляют собой исследования, посвященные анализу социальных условий и механизмов преодоления роли насилия в конфликтных ситуациях и легальных и нелегальных форм политических акций различных социальных групп и международных организаций. Сюда же следует отнести исследования рациональных и иррациональных реакций на комплекс общественных феноменов, политическую символику и кризисные мифы, на средства политической деятельности в аспекте социологии конфликтов и кризиса культурологии, на инструментарий социологических исследований духовно-нравственных отношений.
Заслуживают пристального внимания и проблемы средств массовой информации, роль прессы как возбудителя отдельных конфликтов и как барометра возможностей достижения согласия, роль контент-анализа основных принципиальных документов о конфликтах и его воздействии на нормализацию отношений конфликтующих сторон.
Кроме того, следует иметь в виду, как отмечают многие исследователи, что развитие политической жизни в нашем обществе, включающее в себя многопартийность, обусловливает нормальность конфликтов (равно как и союзов) во взаимоотношениях между политическими партиями. Межпартийная политическая борьба имеет в качестве своего основного объекта государственную власть на том или ином уровне. Межпартийные конфликты в их нормальном виде предполагают идеологическую борьбу за свои программы и платформы и стремление доказать порочность и несостоятельность программ и платформ своих противников. Однако опыт анализа межпартийных отношений показывает, что в своей практической деятельности политические партии не ограничиваются идеологическими взаимоотношениями, а для достижения своих целей применяют весь доступный им арсенал, допустимый (а нередко и недопустимый) политической этикой. Повышение политической культуры общества создает предпосылки для повышения уровня культуры и во взаимоотношениях между партиями. Важен и рост политической культуры парламентских групп, поскольку в развитом политическом обществе парламентские группы адекватны тем или иным политическим партиям, и отход парламентариев от принципов партийной политики быстро завершается изгнанием их из рядов той партии, политику которой они предали своими выступлениями или действиями.
Нельзя забывать и о межличностных политических конфликтах. Такого рода конфликты имеют место между как представителями различных политических партий, и тогда они могут быть рассмотрены как частный случай межпартийных отношений, так и представителями какой-либо одной партии. Межличностные политические конфликты многообразны. Они могут иметь место по поводу стремления того или иного политического деятеля занять важный пост в политической системе, по поводу позиции, которую тот или иной деятель занимает по важным политическим вопросам и т. д. Окружающая нас действительность дает нам много примеров политических конфликтов межличностного характера, причем далеко не все они имеют принципиальные позиции, а нередко основываются на политическом бескультурье, на личностных амбициях в борьбе за политическую власть. В то же время специалисты отмечают, что личная политическая культура предполагает достаточно высокий уровень информированности по вопросам, являющимся предметом конфликта, в частности, хорошее знание истории вопроса, психологическую терпимость к иной точке зрения (толерантность), готовность пойти на компромисс.
В работе «Политический конфликт» венгерский юрист Кальман Кучар10 напоминает, как немецкий ученый Клаус Бейме типизирует модели конфликта:
— либеральная модель, которая противопоставляла групповые интересы, возможность и реальность конфликта между ними государственной метафизике и функции единой власти;
— авторитарно-консервативная модель, суть которой заключается в критике либеральной парламентской демократии и противопоставлении руководящей элиты и масс;
— социалистическая модель, которая от противопоставления государства и общества доходит до классовых конфликтов11.
«Либеральная модель», содержанием которой является партийный плюрализм, основанный на групповых интересах, в современной западной политологии рассматривается как основа демократии.
По определению Липсета, групповые конфликты есть жизнь и кровь демократии, которая, однако, постоянно несет в себе угрожающую опасность дезинтеграции общества. Другая опасность (которую сознавал уже Токвиль) заключается в том, что социальные конфликты «исчезают», если доминирующей становится такая централизованная государственная власть, противостоять которой не может ни одна из групп. Эта двусторонняя опасность, а точнее ее интерпретация, свидетельствует о том, что конфликт в «либеральной модели» проявляется как конфликт, решаемый политически, по типу «сделки». Ибо очевидно, что социальные конфликты формируются и в условиях самой централизованной государственной власти, хотя их решение — результат не столько сделки, сколько односторонних директив.
Авторитарно-консервативная модель, которая характеризовалась конфликтом между правящей элитой и массами и влияние которой существенно усилилось в результате разочарования в либерализме, рассматривает социальные конфликты сегодня, «замаскировавшись» под либеральный плюрализм. Бейме ясно видел, что правление элиты, ее руководящее предназначение стало общепринятым, в первую очередь в обществах, характеризовавшихся запоздалым развитием, а именно в тех странах Запада, демократические традиции которых были наиболее слабыми. Философию господства элиты в нацистской Германии и фашистских странах мы также можем считать следствием «империалистической модернизации», однако несомненно, что модернизация, происходящая в XX в., повсюду вынесла на поверхность те или иные «элитные» группировки. Почти органическим следствием модернизации обществ, запоздавших в развитии или выбравших другой путь развития, является формирование элитной группы, определяющей цели и организующей их достижение. В господствующем положении этой группы черты авторитарно-консервативной модели распознаются постольку, поскольку в стремлении группы к формированию общества проявляется высокомерие «просвещенных» и привилегированное положение тех, кто владеет централизованной властью, в сочетании с методами абсолютного господства. Конфликты, однако, возникают также между различными элитными группами (бюрократическая, политическая или военная элита и т. д.).
В политической социологии появляется все больше работ, авторы которых стремятся проанализировать проблему конфликтов отличным от упомянутых моделей способом.
Что же касается третьего варианта типизации по Бейме, основанного на так называемой модели классового конфликта, смысл его заключается в том, что политическое значение в обществе имеют, в первую очередь, конфликты между противостоящими классами и тем самым вся история — это история классовой борьбы. По мнению Бейме, такое толкование ч есть специфически суженное толкование, которое имело место как в марксистской, так и в буржуазной теории. С одной стороны, существование конфликтов связывалось только с классами, с другой стороны, одновременно с введением бесклассового общества это означало бесконфликтность. Такой упрощенный подход к Марксовой теории в конечном итоге привел к тому, что вначале в подходе Сталина доминировала доктрина постоянного обострения классовой борьбы, а затем, позднее отрицание возможности конфликтов.
Бейме исходит из того, что конфликт — это нормальное состояние общества. Его формы, уровни, содержание могут изменяться, но нельзя утверждать, что с развитием общества та или иная форма окончательно исчезает.
Одним из типов политических конфликтов являются ценностные конфликты, которые характерны более для развивающихся государств с неустойчивым государственным строем. Ценностные конфликты требуют больших усилий для их урегулирования, поскольку трудно поддаются компромиссам (действует правило «или — или»). Ценностные конфликты — это борьба вокруг неосознанно принятых понятий о том, что является правильным или важным. Приоритетные ценности, которые являются основой политических конфликтов, — это «свобода», «равенство», «справедливость», «автономия», «терпимость» и т. д.
Вряд ли можно назвать Россию сегодня в целом развивающейся страной. Но что касается определения ее как развивающегося государства с неустойчивым государственным строем, то ряд элементов такового здесь, несомненно, присутствует. Поэтому многие конфликты вполне могут рассматриваться в России как ценностные и по форме, и по содержанию12.
Как отмечал известный американский социолог С. Липсет в книге «Консенсус и конфликт», вышедшей в 1985 г. в США, теоретики конфликтной школы отвергают мысль о существовании каких бы то ни было общенациональных ценностных систем. Они выступают также против тезиса функционалистов о том, что системы неравенства и социальной стратификации основываются большей частью на согласии между различными компонентами общества по поводу «относительной значимости позиций, статусов или ролей». Признание общих ценностных систем, пишет Липсет, еще не означает снижения уровня внутренних конфликтов. Даже ценности, принятые во всем обществе, могут на практике порождать острую борьбу, «революционное и отклоняющееся поведение». Например, общая приверженность американцев ценностным ориентациям на успех и продвижение вперед по социальной лестнице соседствует с высоким уровнем преступности и недовольства. Функциональный анализ конфликтов, внутренне присущих стратификационным системам, предполагает фундаментальное противоречие, возникающее в результате ограниченности имеющихся в обществе средств для достижения общепризнанных целей. М. Вебер и К. Мангейм, каждый по-своему, пришли к выводу о существовании базового социального конфликта между ориентациями на две формы рациональности: «ценностную рациональность», касающуюся сознательной оценки целей или основных ценностей, и «целевую рациональность», относящуюся к средствам достижения поставленных целей.
Тесная взаимосвязь между двумя формами рациональности внутренне присуща всей структуре социального действия. Общество может достичь рационального соотношения между целями и средствами «лишь в контексте комплекса абсолютных ценностей, которыми фиксируется и направляется поиск средств».
По Веберу, современный капитализм опирается на «ценности эффективности и производительности», которые, однако, противоречат некоторым важным ценностям Запада, таким, как ориентация на индивидуальное творчество и независимую деятельность. В этом смысле можно сказать, что западное общество основывается на внутренне присущей ему антиномии между «целевой» и «ценностной» рациональностью, которую, согласно Веберу, нельзя разрушить. Т. Парсонс, опираясь на веберовский анализ, пришел к выводу о неизбежности конфликта между теми, кто привержен «плюрализму легитимных путей достижения ценностей» и считал, что действия детерминируются интересами, и теми, кто ориентирует свою деятельность на какую-либо специфическую область (например, спасение души), которая носит абсолютный характер в том смысле, что все другие потенциальные ценности рассматриваются лишь как средства ее достижения. Связанная с первой ориентацией «целевая рациональность» предполагает упор на «этику ответственности», на признание того, что «используемые средства определяют достигаемые цели». И, наоборот, связанная со второй ориентацией «ценностная рациональность» предполагает приверженность «этике абсолютных» целей. Обе эти ориентации в их чистой форме внутренне присущи структурам различных групп, мировоззрения которых коренным образом различаются и противостоят друг другу.
Далее С. Липсет подчеркивает, что основные противоречия между восхвалением свободного, эгалитарного общества как идеала и ограничениями, связанными с бюрократической иерархической организацией в области средств их достижения, внутренне присущи экономическому росту современного индустриального общества. Этот конфликт порождает острое чувство фрустрации, особенно у образованной молодежи, которой приходится сталкиваться с харизматической «ценностной рациональностью» социального порядка. И не случайно именно университет стал символом социального конфликта.
По словам Липсета, конфликт между «ценностной» и «целевой» рациональностью лежит в основе анализа Д. Беллом главных противоречий постиндустриального общества. По мнению Белла, «конфликтные установки» часто проявляются среди творческой интеллигенции и работников культуры, отражая их желание сократить или устранить ограничения, мешающие реализации их творческих устремлений. Как таковые, они находятся в резкой оппозиции к потребностям повседневного мира, экономике, технологии, системам занятости, которые «коренятся в целевой рациональности и эффективности» основанных на «принципах расчета, рационализации труда и времени и идее прямолинейного развития прогресса».
Контркультура интеллектуалов, их оппозиция по отношению к основным ценностям и институтам, обслуживающим собственников и руководителей промышленности и политики в капиталистическом и посткапиталистическом обществе, коренятся в самом характере их труда с его ориентацией на творчество, оригинальность и открытия.
Как считает Липсет, падение уровня «ценностной рациональности» в экономике и политике явилось источником напряжения и нестабильности; влияние тех, кто связан с институтами, касающимися интеллектуальной сферы, резко возрастало по мере того, как система оказывалась во все большей степени зависимой от знаний и уровня подготовки работников умственного труда, способных обращаться со сложной технологией и выдвигать новые идеи в области научных исследований и разработок. И хотя, как отмечает Белл, контркультурные стили жизни, вырабатываемые интеллигенцией и студентами, и поглощаются рыночной экономикой западного общества, шик культурного «модернизма... сохраняет свой подрывной запал, несмотря на то, что значительная доля его абсорбируется обществом»13.
О масштабах, в которых противоречия в области культуры служат источником социальных изменений в обществе, можно судить по факту изменения прежних позиций различных классов с точки зрения их приверженности к протесту. Согласно традиционной теории классов, характерной прежде всего для марксизма, оппозиция существующему положению вещей должна прежде всего исходить из среды непривилегированных слоев населения, поскольку именно они находятся в положении эксплуатируемых. До тех пор, пока в центре внимания стоял вопрос о существующей системе распределения привилегий и благ, эгалитарные движения, выступающие за перераспределение этих благ и привилегий, пользовались поддержкой бедных и дискриминируемых слоев населения.
Теперь же наиболее критически и оппозиционно настроенные к статус-кво элементы составляют преуспевающие представители интеллигенции, работники умственного труда. В академических кругах приверженцами критического мышления являются прежде всею лица, наиболее активно вовлеченные в исследования, часто публикующиеся и работающие в самых престижных университетах. Что касается, например, преподавателей и других «передатчиков культуры», то хотя они и получают меньше, работают в менее престижных университетах и в худших условиях труда, они более консервативно настроены. Научные работники, занятые фундаментальными исследованиями, и деятели искусства в значительно большей степени, чем лица, занятые прикладными исследованиями, склонны благожелательно воспринимать «конфликтную культуру».
Анализ результатов опроса 110 наиболее крупных американских интеллектуалов показывает, что в идейно-политическом плане они занимают позиции левее основной массы академической элиты, которая в свою очередь в академической среде наиболее критически оценивает существующее положение вещей. Подобное же исследование было проведено среди работников средств массовой коммуникации. Обнаружилось, что чем престижнее положение той или иной газеты или теле- и радиостанции, тем более либеральных убеждений придерживаются ее редакторы, критики, репортеры, журналисты.
Опрос более 500 наиболее крупных представителей американского бизнеса, профсоюзов, политики, добровольных ассоциаций и средств массовой коммуникации, проведенный в 1971—1972 гг., показал, что издатели, редакторы, журналисты, репортеры были более либерально, чем все остальные группы, ориентированы по внешнеполитическим и социальным проблемам. Значительное большинство работников средств массовой коммуникации поддерживало выступления студентов и испытывало недоверие к важнейшим общественно-политическим институтам в целом. По другим данным, группы специалистов с доходом 15 и более тыс. долл. в год более склонны поддерживать изменения, чем те, которые имеют годовой доход ниже 15 тыс. долл.
Аналогичное положение наблюдается и в других капиталистических странах. Как показали, например, исследования Э. Шойха, «синеворотничковые» работники, ориентированные на материальные ценности, с конца 60-х годов стали более позитивно оценивать существующую систему. Более образованные категории населения, принадлежащие к высшей прослойке «беловоротничковых» работников, проявляли тенденцию недоверия к существующим институтам и в своих политических симпатиях оказывались более левыми. Усиление веса левых в социал-демократической партии в тот период объяснялось вступлением в нее высокообразованных представителей в основном состоятельных слоев населения.
Все отмеченные ценностные конфликты, согласно Липсету, коренятся, во-первых, в неуклонном расширении бюрократии с ее упором на иерархию и ограничения и, во-вторых, в росте стремлений к расширению участия в политической жизни, к свободе выбора, равенству, материальной обеспеченности и т. д.
При этом Липсет считает примечательным то, что изложенные им выше позиции во многих отношениях разделяются и представителями марксизма. Так, суммируя взгляды большого числа неомарксистских исследователей, леворадикальный социолог Р. Флэкс пришел к выводу, что оппозиция в отношении постиндустриального общества в значительной степени исходит от тех, чье социальное положение уже носит постиндустриальный характер, т. е. от тех групп населения, которые заняты производством и распространением знания культурных ценностей и услуг и чьи материальные потребности удовлетворены существующей системой. Другими словами, Флэкс подчеркивает неизбежность преобладания «ценностной рациональности» над «функциональной» или победы «конфликтных ценностей». Причем он, как и другие неомарксисты, находит эти тенденции среди тех же самых свободных привилегированных элементов постиндустриального общества, что и либеральные исследователи.
Однако отличие неомарксистов от других ученых состоит в том, что они считают ключевым элементом революции, приведшей к постиндустриальному обществу, «новый рабочий класс», который, по их мнению, поддерживает изменения, так как является объектом экономических и бюрократических притеснений. В действительности, утверждает Липсет, как это признает и сам Флэкс, основная масса приверженцев «конфликтной культуры» рекрутируется все же из среды наиболее удачливых и привилегированных элементов «нового класса». Другими словами, в оценке социальных изменений в постиндустриальном обществе различия между буржуазными и неомарксистскими исследователями минимальны.
Согласно Липсету, подходы к социальному неравенству различны в зависимости от того, делается ли ударение на изменениях или стабильности в социальной системе. Он считает, что различия в теоретической ориентации в значительной степени отражают политические различия. Реформисты и радикалы рассматривают реакции против социального неравенства и социально-классовых различий в качестве источников социального изменения, теоретически с более консервативными политическими взглядами оправдывают все аспекты существующего порядка, подчеркивая значение функций, которые осуществляются иерархической системой во всех обществах. Озабоченность социальными переменами, как правило, связывается с проблемой социальных классов, т. е. групп, входящих в состав более крупных стратифицированных образований, которые, как предполагается, действуют политически в качестве факторов изменений14.
Югославский ученый, автор монографии «Югославский политический класс и федерализм» З. Леротич, рассматривая проблемы возникновения и основные характеристики политического класса, подразумевает под ним господствующий в стране слой, обладающий политической монополией. Анализируя результативность деятельности политического класса, Леротич приходит к выводу, что вследствие своей неэффективности политический класс не может ни воплотить в жизнь ценностей социализма, ни находиться в русле цивилизованного развития современных обществ. Политический класс был одинаково немощен и в построении самоуправления, и в установлении господства права и закона, и в установлении консенсуса как высшей формы демократии в отношениях республик и краев15.
Если говорить о России, то возрождение и обновление общественной и государственной жизни ее народов является неотъемлемой частью общего процесса формирования гражданского общества и становления правового государства. Оно происходит в условиях непрерывной цепи конфликтов, нередко перерастающих в кризисы. Самое короткое и точное определение нашей нынешней ситуации — это многогранный конфликт. А консенсус — то, без чего наше общество просто не выживет — к нему еще предстоит прийти.

Цитируемая литература
1 См.: Человек и агрессия // Общественные науки и современность. 1992. № 2. С. 96—97.
2 Фишер Р. и Юри У. Путь к согласию. М., 1990. С. 38.
3 Несомненный научный интерес представляет в этой связи анализ подобных конфликтов, данный в книге «Межэтнические конфликты в странах зарубежного Востока». М., 1991.
4 Rothschild I. Ethnopolitics: A conceptual framework. N. Y., 1981. P. 247.
5 См.: Котанджян Г. С. Этнополитология консенсуса-конфликта. М, 1992.
6 См.: Поздняков Э.А. Системный подход и международные отношения. М., 1976. С. 89.
7 См.: Доронина К И. Международный конфликт. О буржуазных теориях конфликта: критический анализ методологии исследований. М. 1981; Тюшкевич С. А. Война и современность. М., 1986; Проэктор Д. М. Мировые войны и судьбы человечества. М., 1986.
8 Dabl Robert A. Regimes opposition. 1973. P. 22.
9 См.: Политология на российском фоне. М., 1993. С..204.
10 Kulcsar К. Politikai es Fogsrociologis. Kossuth Konyvkisdo. 1987. С. 397?409.
11 Beyme К. von. Die politischen Theorien der Gegenwart. Miinchen, 1980. C. 213 —216
12 См.: Иванов В. П., Смолянский В. Г. Конфликты и конфликтология. М., 1994. С. 33.
13 Bell D. The coming of postindustrial society. N. Y., 1979. P. 477—478.
14 См.: Иванов В. Н., Смолянский В. Г. Указ. соч. С. 35 — 37.
15 См. там же. С. 37.

Глава десятая

ЭЛЕКТОРАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ
Одним из важнейших направлений исследований, привлекающих постоянное внимание политологов и социологов, является электоральное поведение разных групп населения.
Отечественная политическая социология за короткие сроки (с момента появления реальной многопартийности и действительно свободных выборов) накопила значительный опыт. Что, конечно, не умаляет значения для нынешней исследовательской практики опыта ученых зарубежных стран.

1. Детерминация электорального поведения
Анализируя получившие значительное распространение концепции (модели) электорального поведения, целесообразно обратить внимание на следующие.
Одной из первых в этом ряду является концепция (модель) так называемого «зависимого избирателя». В рамках данного подхода эмпирически обосновано, что одним из важнейших факторов, детерминирующих электоральное решение, является идентификация избирателя с той или иной политической партией. Партийная идентификация в свою очередь связана с процессами социализации, и прежде всего юношеской социализации (точнее, партийных предпочтений родителей, семьи в целом). Здесь же существенное влияние оказывает референтная группа, а также складывающаяся традиция голосования за представителей определенной партии. При этом анализ программ, позиций кандидатов по конкретным вопросам играет существенно меньшую роль, а собственно процедура выбора не воспринимается строго рационально. Политические представления и опыт «зависимого» избирателя зачастую ограниченны и отрывочны. Характеристики происхождения и социально-экономического статуса не являются в данном случае определяющими для электорального решения. Партийная идентификация выполняет как бы двойную функцию — облегчает решение о выборе и является лакмусом, определяющим, какой из предлагаемых политик отдавать предпочтение.
В основе другой модели, получившей название модели «рационального избирателя», лежат подходы, широко распространенные в экономике. Использование идеи максимизации полезности при оценке различных вариантов решения позволяет ее сторонникам проводить параллели (хотя и весьма условные) между избирателем и потребителем; между оппозиционными партиями или лидерами и фирмами, конкурирующими за рынок товаров и услуг. По сравнению с предыдущей моделью здесь ориентации избирателя не рассматриваются как стабильные и жестко связанные с партийной идентификацией. Среди факторов, детерминирующих электоральное решение, предпочтение отдается социально-экономической ситуации, текущим политическим событиям, позициям кандидатов по конкретным вопросам. В одном из ее вариантов модель дополняется за счет роли партийного кандидата или лидера. Причем, следуя общей методологической посылке подхода, делается это, исходя из аналогии между избирателями и, например, вкладчиком, лидером и владельцем предприятий, в которые осуществляются инвестиции. В этой связи важны и история кандидата, и уровень доверия к нему, и его общая привлекательность. Обосновывается, что избиратель, принимая решение о поддержке лидера или партии, в большей мере основывается на оценке результатов их прошлой деятельности, нежели на анализе обещаний относительно будущего.
Развитием перечисленного выше является так называемая «когнитивная модель избирателя». Суть ее состоит в том, что наряду с модификацией предложенного ранее делается попытка дополнения совокупности исследуемых факторов. К ним, в первую очередь, относятся как социальный контекст, в котором происходят выборы, социокультурные традиции общества, особенности политической культуры, так и индивидуальные системы ценностей избирателей. В рамках данного подхода факторы, детерминирующие электоральное поведение, представлены следующим радом показателей:
— возраст и пол избирателей, образование родителей, влияние традиций семьи;
— электоральные предпочтения родителей в юношеский период жизни избирателя;
— уровень образования, тип занятости, социальный статус избирателя;
— текущие социальные изменения, события в политической и экономической сфере, роль используемых информационных источников;
— влияние супруга, друзей, членство в различных общественных организациях;
— прошлый опыт голосования;
— ценностные ориентации, место политики в системе интересов личности;
— видение избирателем прошлого и будущего;
— партийная идентификация, оценки партий и лидеров, мнения по конкретным вопросам политики.
Представляется, что не все из приведенных показателей правомерно использовать для характеристики электорального поведения в российской ситуации. Относительная непродолжительность качественно нового состояния института выборов не позволяет говорить о сложившихся традициях голосования, наличии электоральных предпочтений в юношеский период социализации, существует серьезная региональная специфика. Вместе с тем уже сегодня важными моментами выступают интерес к политике, политические ориентации, отчасти партийная идентификация. Немаловажными являются характеристики текущей экономической ситуации, социально-политический контекст выбора, отношение к образу конкретных политиков. Исследователями зафиксированы определенные различия в поведении избирателей, связанные с социально-демографическими и профессиональными особенностями. Видимо, динамика процессов в классово-групповой структуре будет все более сказываться на содержании этих зависимостей.
Если говорить о наиболее общих чертах выборов в СССР/России 1990—1991 гг., то они во многом определялись «протестной составляющей» существовавшей на тот период политической культуры. Кроме того, немаловажной была принадлежность кандидата и соответственно общая направленность предпочтений избирателя того или иного блока политических сил, партий, организаций. Сошлемся в этой связи на наблюдения и выводы исследователей выборов последних лет.
Так, характеризуя содержание программ кандидатов на выборах 1989 г. (которые в известной мере предполагали и формировали определенный тип восприятия избирателей), зачастую отмечается их поразительная схожесть. Большинство из них сводилось к «стандартному набору лозунгов, почерпнутых из перестроенных газет: «Вся власть Советам!», «Долой начальников, аппаратчиков и их привилегии!», «Накормим страну!», «Масло вместо пушек!», «Экология», плюс несколько призывов местного значения. Чрезмерно большую роль играли личностные характеристики кандидатов, а то и вовсе случайные обстоятельства». Как показал опыт первых опросов, можно выделить четыре основных фактора, определяющих выбор избирателей. Среди них: социально-профессиональный статус кандидата, его политическая декларация (программа), партийность и, наконец, его личностные качества (точнее, тот личностный образ, который кандидат создает в сознании избирателя). Судя по некоторым исследованиям, существенную роль играл именно личностный фактор.
На основе эмпирических данных исследователи выделили фазы принятия решения о голосовании: решение созрело после того, как избиратель узнал, кто будет кандидатом (кандидатами) в округе, и познакомился с биографией (20%); после знакомства с программами депутатов (22%); после знакомства с материалами о кандидате в прессе, репортажах радио и телевидения (15%); после встречи с кандидатом (10%); после знакомства с агитационными листовками, плакатами (7%); решение пришло непосредственно на избирательном участке (20%)1.
Интересными, на наш взгляд, являются эмпирические закономерности, выявленные в ходе повторных голосований. В целом повторное голосование вносило в результаты немало хаоса, в котором проглядывалось все же усиление позиций победителя первого тура: он наращивал преимущество, отвоевывал у соперника участок за участком. По-видимому, голосовавшие за соперника зачастую оставались в разочаровании дома, а сторонники остальных соперников отдавали голоса победителю первого тура, следуя инстинктивной привычке идти за лидером. При слабости идеологических размежевании кандидатов такое поведение избирателей выглядит вполне понятным2.
Анализируя выборы-89 и -90 на массиве Москвы, исследователи сделали следующий вывод. «Весной 1990 г. предпочтения москвичей относительно кандидатов в народные депутаты были те же, что и весной 1989 г. Однако критерий социальной справедливости, неподкупности, некоррумпированности кандидата, оставаясь крайне важным для избирателей, переместился на второе место, уступив компетентности. Еще одним новым и важным моментом избирательной кампании в 1990 г. по сравнению с весной 1989 г. стало появление предвыборных блоков. Если еще в начале кампании москвичи не обращали особого внимания на принадлежность кандидатов к той или иной официальной или неофициальной политической организации, то после опубликования «Демократической Россией» избирательных списков ситуация изменилась. Принадлежность к тому или иному блоку стала определять выбор избирателей. Значительно упали шансы независимых кандидатов»3.
На политический выбор москвичей серьезное влияние оказали информационные источники, определявшие среди прочего электоральное решение. Респонденты называли следующие основные источники информации о кандидатах: 1) пресса, радио, телевидение; 2) листовки, плакаты, другие агитационные материалы; 3) выступления самих кандидатов; 4) рассказы друзей, знакомых4.
Важным фактором оказалось местожительство кандидата. Около 70% московских избирателей предпочли видеть депутатом жителя своего района. Причем это относилось не только к выборам в райсовет, но и в Моссовет и даже в парламент России. Люди предпочитали кандидатов, которых они знают лучше, что называется, в лицо. Это должен был быть если уж не житель, то по крайней мере работающий в районе; знакомиться с кандидатом избиратели также предпочитали лично: на встречах или хотя бы в теледебатах. Газетные публикации или листовки оказывали значительно меньшее воздействие, поскольку люди не верят в беспристрастность прессы. Мужчины-кандидаты пользовались предпочтением по сравнению с женщинами5.
В ряде избирательных округов при множестве зарегистрированных претендентов населению трудно было определить свои предпочтения. Особые сложности возникали там, где среди кандидатов не нашлось известных, популярных либо «сенсационных» личностей. В этой ситуации особое значение приобретало предпочтение предвыборных программ. Выборочные исследования показывали, что позитивное отношение к предвыборной платформе — потенциально сильный фактор, способный привлечь внимание даже к непопулярному кандидату. Развитие демократического процесса выдвигает в качестве субъектов политической борьбы политические партии, движения, блоки. Эмпирические данные свидетельствуют о не конкурентоспособности индивидуальных программ по сравнению с платформой определенного политического течения. По мнению специалистов, в дальнейшем возрастет значение не столько программы конкретного лица, претендующего на депутатское кресло, сколько его умение обосновать и защитить позицию определенного политического течения6.
В заключение несколько подробнее следует сказать об уже отмечавшемся важном факторе электорального поведения — личностных качествах кандидата.
Для того чтобы предсказать, кто из кандидатов в депутаты будет популярен у населения, необходимо выявить порожденный массовым сознанием специфический «образ предпочтительного депутата», раскрыть содержание личностных стереотипов, определить ту систему значений, категориальную сетку, при помощи которой избиратели вычленяют в политике значимые для себя признаки. Сравнивая результаты разных экспериментов, проведенных в преддверии избирательной кампании в Москве в 1990 г., исследователи пришли к следующим выводам7.
В случае, когда конкретный народный депутат (или кандидат в депутаты) еще не известен избирателю, наиболее важными (информативными) для последнего являются «внешние» характеристики депутата, такие, как «личное обаяние», «коммуникативные свойства», «понятность» («простота»), определенная (небольшая) «оригинальность».
При восприятии депутатов (кандидатов), которые в той или иной степени уже известны респондентам, главную роль играют морально-нравственный фактор, объединяющий такие личностные качества, как «критичность», «принципиальность», «ответственность», «властность» (последнее чаще выступает как негативный признак), и профессионально-деловой фактор, включающий «конструктивность» «рациональность», «новаторство», «профессиональные знания». При этом значение профессионально-деловых качеств все-таки несколько уступает значению качеств морально-нравственных.

2. Электоральная активность
Электоральная база политических партий и движений 1993—1995 гг. К началу 90-х годов выборы приобретают новые черты. Одной из них является многопартийность. Безусловно, что несформированность и неосознанность социальных интересов как главной основы существования партий не дает возможности говорить о развитой системе партий в современной России. Тем не менее тенденция постепенного складывания партийной политики в нашей стране налицо. Одним из проявлений этого были выборы 1993—1995 гг., которые проходили по партийным спискам.
Следует заметить, что отношение населения к деятельности политических партий может проявляться в связи с двумя различными состояниями последних. Во-первых, можно говорить об информированности и поддержке партий вообще; во-вторых, можно рассматривать партийные предпочтения в связи с поведением электората на очередных выборах. Остановимся на каждом из этих моментов подробнее.
В последнее время уровень информированности населения о политических партиях, движениях был невысоким. Об этом свидетельствуют данные табл. 1.
На фоне невысокой в целом информированности обращает на себя внимание рост этого показателя во всех регионах в течение 1992—1994 гг. Вероятно, это может быть связано с постепенным развитием партийных структур и определенным (хотя и весьма различным по объему) информационным обеспечением, которое наиболее влиятельные партии и движения получили в ходе кампании по подготовке и проведению выборов в Думу в 1993 г.
Невысоким оказался уровень поддержки наиболее известных на период исследований партий и движений (см. табл. 2).

Таблица 1. Распределение ответов на вопрос: «Знакомы ли Вы
с программами политических партий и общественных движений,
действующих в Вашем городе?»
(в % от числа опрошенных)




Информированность о программах политических партий
Да
Нет
Москва

1992
1993
1994
1995
13
26
34
30
87
71
64
67
Петрозаводск

1992
1994
12
22
86
76
Ставрополь

1992
1993
1994
9
20
21
89
78
76
Якутск

1992
1994
14
23
83
71


Таблица 2. Распределение ответов на вопрос:
«Какие из перечисленных ниже партий, общественно-политических
движений Вы поддерживаете?*
(в % от числа опрошенных)

Партии и движения:

Либерально-демократической ориентации (движение «Демократическая Россия», «Движение Демократических реформ», «Московская трибуна» и др.)
15%

Социалистической и коммунистической ориентации (движение «Трудовая Россия», Социалистическая партия трудящихся, РКПР, Движение «Единство» и др.)
6%

Патриотической ориентации (Российское народное собрание. Российский общенародный союз, РХДД, движение «Отечество», партия «Возрождения» и др.)
3%

Никого не поддерживали
72%

* Данные для Москвы на май — июнь 1992 г. В отличие от столицы в регионах России уровень поддержки либеральных сил оказался в 1,5 — 2 раза ниже. К середине 1993 г. положение существенно не изменилось: уровень поддержки партий остался примерно прежним, а не поддержали ни одну из партий 73% опрошенных.
Необходимо отметить, что такие показатели политического участия, как интерес к политике, уровень информированности и степень поддержки тех или иных, партий и движений, оказываются весьма тесно взаимосвязанными в статистическом плане.
Рассмотрим особенности электоральной базы поддержки наиболее известных политических блоков и движений. В этой связи обратимся к массиву данных исследования городского населения РФ, проведенного научно-исследовательским центром «V-Ratio» в июле — августе 1995 г. (автор был научным руководителем данного проекта). Исследование было представительным для городов с населением более 500 тыс. человек всех территориально-экономических зон РФ: Санкт-Петербург (Северо-Запад), Москва (Центральный регион), Нижний Новгород (Волго-Вятский регион), Воронеж (Центральное Черноземье), Волгоград (Поволжье), Ростов-на-Дону (Северный Кавказ), Екатеринбург (Урал), Новосибирск (Западная Сибирь), Красноярск (Восточная Сибирь), Владивосток (Дальний Восток). Далее анализировался агрегированный массив городского населения с числом опрошенных N=7994. В табл. 3 приводятся социально-демографические характеристики избирателей, собиравшихся поддержать те или иные партии на очередных парламентских выборах. Перечень партий мы ограничиваем избирательными блоками и объединениями, преодолевшими на выборах в Думу в 1995 г. 5%-ный барьер.
Применительно к перечисленным в таблице партиям и движениям можно говорить об их как общих, так и особенных чертах. С одной стороны, общим является наличие среди их электората представителей всех без исключения социально-демографических групп, т. е. партийно-политические предпочтения являются признаком глубокой внутригрупповой дифференциации. С другой стороны, можно выделить несколько наиболее ярких социально-демографических особенностей электората отдельных партий и движений.
Для электората Либерально-демократической партии очевидно большее преобладание по сравнению с другими партиями мужчин, лиц со средним образованием, рабочих, а также респондентов из «молодых» возрастных групп. Среди избирателей «Яблока» больший удельный вес занимает молодежь. Двумя наиболее яркими чертами электората этого движения были: существенное преобладание по сравнению с другими партиями и движениями лиц с высшим и неполным высшим образованием, а также женщин. Состав избирателей «Яблока», так же как и сторонников «Нашего дома — России», характеризуется относительно высокой долей среди них руководителей. Электорат этих движений оказывается несколько более обеспеченным в материальном плане по сравнению с двумя другими партиями. Среди поддерживающих КПРФ больший удельный вес старших возрастных групп.
Качественно новое измерение политического пространства, которое связано с перестройкой и последующими реформами, не может не влиять на процессы политической социализации граждан — того, как люди оказываются включенными в политическую систему. Однако относительная непродолжительность этого периода позволяет говорить пока о том, что только для меньшей части из ныне живущих граждан их политическая социализация приходилась целиком на пореформенный период. Вместе с тем каждое поколение несет на себе отпечаток специфических исторических условий, в которых происходило их становление. Возникает вопрос, каким образом отличия политических поколений современной России сказываются на электоральной поддержке партий и движений?

Таблица 3. Социально-демографическая структура электората
политических партий и движений
(в % от числа опрошенных в отдельной
социально-демографической группе)



«Наш дом — Россия»
ЛДПР

«Яблоко»

КПРФ

По полу:
мужчины
женщины

42,1
57,9

62,8
37,2

38,2
61,8

43,6
56,4
По возрасту:
до 29 лет включительно
30-49 лет
50 лет и старше

18,6
34,5
46,9

23,2
38,2
38,6

21,3
40,8
38,0

6,9
28,4
64,6
По образованию: среднее
среднее специальное н/высшее, высшее

26,1
25,1
48,8

36,8
29,1
34,1

17,7
23,0
59,2

30,4
26,8
42,8
По роду занятий: руководители (предприятий, подразделений) специалисты (с высшим или сред. спец. образованием) служащие (из числа технич. или обслуж. персонала)
рабочие
учащиеся, студенты пенсионеры

11,7


24,4


10,4


15,0
7,1
31,4

6,7


24,7


11,9


23,3
9,7
23,6

12,6


35,2


10,6


13,1
8,1
20,4

8,3


23,7


7,1


15,1
3,3
42,6
По уровню дохода: очень высокий
высокий
средний
ниже среднего
очень низкий

2,4
16,3
39,8
28,4
10,5

3,4
12,3
36,0
32,1
11,1

2,7
16,2
42,7
27,6
8,4

1,4
7,6
30,6
39,1
19,2

По мнению авторов, занимающихся политической: психологией, среди разных возрастных групп, участвующих в политическом процессе в России сегодня, можно выделить несколько когортных групп8. При этом первичная социализация так или иначе сказывается на особенностях политического сознания и поведения их членов. На основе наших данных мы постарались выявить отличия когорт в связи с отношением к партиям и движениям. Данные об этом содержатся в табл. 4.

Таблица 4. Возрастные когорты в электорате политических партий и движений*
(в % от числа опрошенных в отдельной
социально-демографической группе)



Наш дом — Россия»
ЛДПР

«Яблоко»

КПРФ

16?18-летние (1977?1982) ? «дети перестройки»
2,5

4,9

2,0

0,8

18?25-летние (1969?1977) ? поколение позднего застоя
13,7

15,5

15,3

5,3

25?35-летние (1959?19б9) ? брежневская эпоха
16,8

19,4

20,0

8,2

35?45-летние (1949? (1959) ? дети хрущевской оттепели
16,8

19,2

21,1

17,6

45?55-летние (1939?1949) ? послевоенное поколение
15,5

16,3

16,3

21,1

55?65-летние (1929?1939) ? дети войны, шестидесятники»
15,1

14,3

14,2

22,7

65?85-летние (1909?1929) ? ровесники революции и гражданской войны
19,5

10,4

11,0

24,0


* Поскольку в исследовании принимали участие респонденты в возрасте от 16 лет и старше, то не были включены в рассмотрение представители когорты 1 — 12-летних (1982 —1995) — «постсоветских детей», а также лишь часть когорты 13—18-летних (1977 —1982) — «детей перестройки». Возрастные границы когорт приводятся в предложенной психологами авторской редакции9. Для соблюдения правил расчетов первая цифра границы увеличивалась на единицу.

Приведенные данные позволяют уточнить возрастные особенности электоральной поддержки. Так, ЛДПР поддерживала самая молодая когорта избирателей. Активность поддержки «Нашего дома — России», ЛДПР, «Яблока» в возрастных когортах 25—65-летних была практически идентичной. Рост поддержки КПРФ начинается с когорты 35—45-летних. Обращает на себя внимание активная поддержка движения «Наш дом — Россия» в самой старшей возрастной когорте.
Наряду с рассмотренными выше обстоятельствами на решение избирателей серьезное влияние оказывают индивидуально-личностные черты кандидата. Результаты наших исследований в Москве позволяют сделать несколько замечаний по этому вопросу.
Анализ настроений избирателей в связи с построением идеального образа кандидата в 1993 г. показал, что наиболее предпочтительным для большинства был возраст депутата до 50 лет. Среди занятий кандидата, которые при прочих равных условиях были бы предпочтительными для избирателей, чаще всего называли профессию юриста. Второе место по предпочтительности занимали несколько видов деятельности — «политический деятель», «ученый» (чаще всего «экономист»), «предприниматель, бизнесмен». Другие виды деятельности оказались значительно менее популярными. Большая часть электората склонялась в сторону среднего или высокого материального достатка депутата. При прочих равных условиях две трети избирателей отдавали предпочтение кандидату со средним достатком или выше среднего.
Результаты исследования 1995 г. позволили уточнить те характеристики кандидатов в депутаты, которые учитывались москвичами в первую очередь. Первое место в ранжированном ряду занимала такая категория, как честность (57,6%). Затем следовали: образование (35,2%), политические ориентации (24,6%), опыт работы во властных структурах (17,9%), возраст (16,4%), национальность (13,5%), широкая известность (8,556). Показательно, что такая личностная черта, как честность кандидата, занимала устойчивое лидирующее положение и ранее.
В этом плане показательными будут результаты исследования, задающие структуру восприятия образа желательного кандидата на личностном уровне. В качестве эмпирических индикаторов использовались категории обыденного сознания. Последние фиксировались при ответах на открытый вопрос: «Какие личные качества кандидата для Вас особенно важны? (Назовите не более трех)». (Данные 1993 г.)
После объединения сходных по своему содержанию вербальных оценок в соответствующие базовые категории их ранжированный ряд выглядит следующим образом:
(49%) честность: неподкупность, чистая совесть, «чистые руки», бескорыстие;
(30%) интеллигентность: культурность, порядочность, «не наглость», сдержанность;
(22%) компетентность: профессионализм, опыт в делах, «не словоблудие»;
(17%) человечность: гуманизм, любовь к людям, способность к состраданию, сочувствие;
(17%) интеллект: ум, образованность, знания;
(11%) энергичность: деятельность, напористость, решительность, деловая хватка;
(8%) принципиальность: умение отстаивать свою точку зрения, твердость, последовательность, верность своим убеждениям;
(8%) верность своим избирателям;
(5%) справедливость;
(4%) патриотизм;
(4%) предсказуемость: старание, исполнительность, дисциплинированность;
(4%) рациональность: рассудительность, взвешенность, здравый смысл;
(2%) коммуникабельность: контактность.
Перечисленные качества респонденты называли в определенных сочетаниях. Возникает вопрос, какие типы сочетаний качеств депутата являются наиболее распространенными? Другими словами, какой тип восприятия качеств депутата доминирует среди электората, или существует несколько таковых?
Результаты многомерной классификации с помощью процедуры кластерного анализа свидетельствуют о существовании типов восприятия личных качеств депутата. Их правомерно объединить в несколько основных групп:
Группа 1 (36—40%). Ведущее качество — честность в вариантах сочетаний с принципиальностью, компетентностью, интеллигентностью.
Группа 2 (15—18%). Ведущее качество — человечность в вариантах сочетаний с честностью, интеллектом.
Группа 3 (7%). Ведущее качество — преданность избирателям.
Группа 4 (12—15%). Ведущее качество — компетентность в вариантах сочетаний с энергичностью.
Группа 5 (10—14%). Ведущее качество — интеллигентность в вариантах сочетаний с интеллектом.
Поскольку в ходе анализа мы опирались на исследования городского населения, то, естественно, из поля зрения выпал вопрос об особенностях голосования в зависимости от места жительства. Дополнить картину мы сможем, опираясь на результаты репрезентативного исследования как городского, так и сельского населения10. Исследование проводилось в 35 субъектах РФ в 1993 г. При этом обращает на себя внимание беспрецедентно большое для мировой и отечественной практики число опрошенных N = 35090.
По мнению исследователей, представители различных групп политических ориентации находятся в соизмеримом соотношении во всех типах поселенческой структуры. Политической пропасти между этими структурными типами не существует. Представительство всех без исключения кластеров «крыла реформ» нарастает в направлении от села к крупному городу. Основной кластер оппозиционного крыла, как и крыло в целом, заметно расширяется в обратном направлении — от крупного города к селу. Аналогичная тенденция прослеживается и в отношении «болота».
Электоральная активность населения. Перейдем теперь к рассмотрению такой поведенческой составляющей политической культуры, как участие в выборах и референдумах. В табл. 5 приводятся данные об активности участия избирателей в подобных мероприятиях в России в целом и в Москве за период 1989?1995 г.11
Таким образом, для российского населения в целом характерен достаточно высокий уровень участия. Для определения специфики проявления активности в различных социально-профессиональных и демографических группах населения рассмотрим результаты исследования городского электората РФ. В табл. б содержатся распределения ответов на вопрос о готовности респондентов участвовать в декабрьских 1995 г. выборах в Думу и Совет Федерации в различных социально-демографических группах. Напомним, что исследование проводилось в июле — августе 1995 г. среди городского населения РФ.
Различия в установках на участие в голосовании прежде всего связаны с таким индикатором, как возраст. Более молодые потенциальные избиратели оказываются более пассивными. В возрастных группах до 35 лет собирались участвовать в выборах в 1,3?1,5 раза меньше респондентов, чем в более старших возрастных группах. Несколько более активными в своих электоральных намерениях оказались лица с высшим образованием, а также мужчины. Дифференциации активности в участии в выборах в связи с доходом не наблюдается. Заметим, что нарастание избирательной активности с возрастом отмечалось и в других наших исследованиях. На эту тенденцию указывали специалисты и других научных центров12.

Таблица 5. Активность избирателей РФ
(в % от числа имеющих право голосовать)








1989
1990
1991
1991
1993
1993
1995
1996
Выборы ВС
СССР

Выборы ВС России



Референдум о сохранении
СССР

Президентские выборы
Референдум о доверии Президенту и ВС



Выборы и референдум о Конституции РФ

Выборы в Законодательное собрание


з If
ec 5 '-*
CO

Президентские выборы


S *5


Российская
Федерация в целом
















83,47
64,2

67,95

66,79

63,74

53,48

64,2

69,7
Москва
87
77
75,2
76,66
64,08
54,34

52,44

68,9

Существуют ли особенности принятия решений об электоральной поддержке? По всей видимости, есть смысл говорить как минимум о двух качественно различных группах электората, каждой из которых присущи свои механизмы электоральных решений. Первую группу условно назовем «активными» избирателями. Ее составляют люди с достаточно выраженными политическими предпочтениями, знакомые в той или иной мере с программами политических партий и движений. По данным различных исследований, проведенных в Москве в 1993—1995 гг., доля ориентирующихся в сфере политики людей составляет от 20 до 30% от всего потенциального электората.
Вместе с тем репрезентативные исследования в Москве в июле —августе 1995 г. показывали, что уже тогда собирались принять участие в декабрьских выборах в Государственную Думу 47% респондентов. По мере приближения выборов число потенциальных участников голосования возрастало. Таким образом, правомерно говорить о второй значительной группе избирателей, политические предпочтения которых выражены менее явно. Назовем их условно «пассивными» избирателями.
Механизмы электоральных решений представителей первой и второй групп избирателей являются, по всей видимости, различными. «Активные» избиратели оказываются в этом смысле более прогнозируемыми, их решения скорее всего определяются конкретными идеологическими ориентациями и рациональной реакцией на текущие события в политической и социально-экономической жизни. Вторая группа, т. е. «пассивные» избиратели, видимо, более подвержены влиянию широкого спектра факторов самого различного порядка, начиная от эффективности пропагандистских компаний до ситуации голосования на конкретном избирательном участке.

Таблица 6. Ориентации на участие в декабрьских 1995 г.
выборах в Думу и Совет Федерации
(данные в % от числа опрошенных в группе)



Готовность участия в выборах
«Да, собираюсь»
«Нет, не собираюсь»
«Еще не решил», затрудняюсь ответить
Возраст:
16?24 лет
25?34 лет
35?44 лет
45—54 лет
55—64 лет
65 лет и старше

34,9
32,9
39,3
52,2
56,4
62,8

25,5
25,0
23,0
10,4
12,8
11,6

39,6
42,1
37,8
37,4
30,9
25,6
Пол:
мужской
женский

53,3
42,9

16,6
19,0

30,1
38,1
Образование:
среднее
среднее специальное высшее

39,2
40,2
54,9

24,8
19,1
13,5

36,0
40,7
31,6
Уровень дохода: высокий
средний
низкий

45,3
46,6
48,6

25,0
14,9
17,3

29,7
38,6
34,1

В заключение остановимся кратко на временных характеристиках принятия электоральных решений. Показательными в этом плане являются следующие данные, зафиксированные на репрезентативной российской выборке в декабре 1993 г.13
Вопрос: «Вспомните, пожалуйста, когда Вы приняли решение, за какую партию Вы будете голосовать?» Ответы: «как только был объявлен список партий, участвующих в выборах» (17%); «как только началась рекламная компания по телевидению» (16%); «примерно за неделю до выборов» (16%); «в день выборов» (10%); «затрудняюсь ответить» (10%); «не принимал участия в голосовании» (31%).
По мнению других авторов, общая тенденция здесь такова: за неделю до выборов от трети до половины всех типологических по политическим предпочтениям групп избирателей еще не решили для себя, за кого они будут голосовать14. Итак, даже эти ограниченные данные показывают, что временные рамки принятия электоральных, решений оказываются для различных избирателей не одинаковыми. Это свидетельствует о необходимости учета самого широкого спектра факторов при изучении механизмов электоральных решений.

Цитируемая литература
1 См.Комаровский В.С. .Типология избирателей //Социс. 1990. № 1.
2 См.: Весна 89. География и анатомия парламентских выборов. М., 1990. С. 234.
3 Демидов А. Москвичи о выборах // Социс. 1990. № 10.
4 См.: Демидов А. Секреты избирателей // Социс. 1989. № 5.
5 См.: Демидов А. Москвичи о выборах // Социс. 1990. № 10.
6 См.: Назарчук Е.Я. Методы социологического анализа предвыборных программ // Демократические институты в СССР: проблемы и методы исследований. М., 1990.
7 См.: Кочанов Ю. Д., Задорин И. В. Структура личностного образа народного депутата в сознании избирателей г. Москвы // (Там же.)
8 Гозман Л. Я., Шестопал Е. Б. Политическая психология. Ростов н/Д, 1996. С. 169.
9 Там же.
10 Туманов С. В., Бурыкин И. Г. Электорат России в 1993 г. // Социс. 1995. № 9.
11 Российские регионы накануне выборов-95. М., 1995
12 См., напр.: Горшков М. В чем оказались правы социологи // Независимая газета. 1996. 20 июня.
13 Ослон А., Петренко Е. Факторы электорального поведения: от опросов к моделям // Вопросы социологии. 1994. Вып. 5.
14 Туманов С.А., Бурыкин Я.Г. Указ. соч. С. 18.

Глава одиннадцатая

СОЦИАЛЬНОЕ ПАРТНЕРСТВО
Проблема социального партнерства длительное время не привлекала к себе большого внимания. В советское время работы западных исследователей, содержавшие ее теоретическое обоснование, рассматривались главным образом как попытки «апологетов капитализма» и разного рода соглашателей в рабочем движении девальвировать марксистскую теорию классов и классовой борьбы и заменить ее концепцией сотрудничества труда и капитала. При этом последняя оценивалась как реакционно-утопическая, разрабатываемая по социальному заказу буржуазии.
Как общественный феномен социальное партнерство сравнительно молодо. В качестве эффективного средства регулирования отношений между большими группами и слоями населения, в частности между предпринимателями (работодателями), наемными работниками и государством, оно стало использоваться на Западе лишь в последние десятилетия, в России и того позднее — с начала 90-х годов. Правда, отдельные идеи и положения, связанные с согласием, сотрудничеством и гармонией в обществе, высказывались и значительно раньше как западными, так и отечественными учеными и общественными деятелями. Однако реализовать их на практике не представлялось возможным ввиду неготовности общества к их восприятию и использованию.

1. Труд и капитал: возможно ли партнерство
Термин «социальное партнерство» происходит от латинского socialis — товарищеский, общественный и французского partenaire — компаньон. Он представляет собой неконфронтационный способ регулирования общественных, социально-трудовых отношений между большими группами и слоями населения, в частности между предпринимателями (работодателями), наемными работниками и государством.
Согласно западной концепции, социальное партнерство в идеологическом аспекте призвано способствовать смягчению противоречий между работодателями и наемными работниками на основе равноправного сотрудничества, интегрировать трудящихся в систему рыночных отношений. В политическом аспекте социальное партнерство направлено на одобрение трудящимися политической власти данного общества. В экономическом плане социальное партнерство предполагает материальное и моральное стимулирование заинтересованности наемных работников в росте темпов производства, производительности труда во имя обеспечения условий дальнейшего роста прибыли работодателей, государства, а также повышения жизненного уровня самих трудящихся. Многомерность процесса социального партнерства предполагает оптимизацию отношений между действующими в стране общественными силами.
Чтобы наиболее развитым в экономическом, политическом и социальном отношениях странам прийти к отказу от использования в качестве регулятора совместной деятельности людей отношений жесткого господства и экономического принуждения, потребовалась целая эпоха исторического развития. Во-первых, потому что такого рода отказ и утверждение социальных партнерских отношений невозможны без демократизации всех сторон жизни общества, без господства закона и соблюдения на практике прав человека. Во-вторых, при авторитарных режимах не могут устанавливаться действительно равноправные партнерские отношения в обществе.
В новой и новейшей истории отношения между капиталистом (работодателем) и наемным рабочим в основе своей определялись противоположностью их коренных интересов в условиях и оплате труда, уровне жизни в целом. При этом классовая борьба была не придуманной, а объективно-естественной формой разрешения возникающих между ними противоречий.
Еще каких-нибудь 30—35 лет назад Запад буквально содрогался под ударами мощного забастовочного движения рабочего класса, выдвигавшего перед работодателями и правительствами серьезнейшие социально-экономические требования.
В настоящее время классовая борьба в ее крайних проявлениях на Западе перестала быть эффективным средством разрешения возникающих в обществе противоречий. Во всем мире наблюдается тенденция к снижению забастовочного движения.
Собственно, термин «социальное партнерство» появился в период первой мировой войны. Рождение теории социальных реформ было вызвано обострением противоречий между трудом и капиталом. Она должна была стать противовесом теории классовой борьбы, претендовавшей с середины ХIX в. на роль главного регулятора исторического процесса. Изначально концепция социального партнерства, как наиболее приемлемая форма социального взаимодействия ib индустриальном обществе, опиралась на этику Л. Фейербаха, на концепцию «гармонизации отношений» Л. Блана и П. Прудона, на идеи Ф. Лассаля и др. 3 теоретиков социал-демократического пути развития. Эти идеи были солидарны со взглядами Э. Бернштейна и таких представителей либерального реформизма, как М. Вирт, О. Михаэлис и др. Начиная с 60-х годов XIX в. поиски основы для хотя бы частичного примирения классовых интересов осуществлялись и в среде марксистов. К примеру, Ф. Лассаль включил в 1863 г. в устав Всеобщего германского рабочего союза положение об уничтожении всех существующих в обществе классовых противоречий на основе всеобщего избирательного права.
Ленинскую концепцию НЭПа как программу, рассчитанную на «долгое развитие» российского общества, вполне можно рассматривать в качестве экономической основы эволюции на базе сотрудничества различных социальных слоев. В. И. Ленин, столкнувшись с трудностями социалистического переустройства общества, представлявшего собой нагромождение оставшихся от прежней власти отношений, искал пути к консолидации общества, исходя из необходимости его переустройства на новых, социалистических началах. Базу такой консолидации он видел в первую очередь в преобразованиях в сфере экономики, в развитии современного индустриального производства и сельскохозяйственной кооперации.
Всякий предприниматель, владелец или руководитель предприятия всегда был и остается заинтересованным в том, чтобы на его фабрике или предприятии коллективы работали в условиях социального мира, без конфликтов и забастовок. Еще в прошлом веке работодатель как на Западе, так и в России, часто не имея возможности удовлетворить требования всех рабочих, шел, дабы не снижать массу прибыли, на договоренность и создание некоторых привилегий для части из них. Именно так среди наемных рабочих возник слой, который стал называться «рабочей аристократией».
В настоящее время цивилизованное достижение успеха в социальной и политической сферах мыслится в контексте продолжения и расширения масштабов партнерства. В основу партнерства в узком смысле закладывается принцип сотрудничества в каких-то отдельных областях производства, сферах деятельности. Идеи партнерства в широком смысле пронизывают всю систему общественных отношений, и главным образом в реализации власти.
Задолго до разработки теории социального партнерства было замечено, что в обыденном сознании людей превалируют принципы компромисса, сотрудничества и партнерства, а не конфронтации.
На смену антагонистическому принципу все больше приходит консенсусный принцип. Он предусматривает не только необходимость понимания и признания обоснованности интересов противоположной стороны, но и ее восприятие в качестве реалии общественного развития, с которой нужно считаться. Консенсус — это не просто уступка, это компромисс на основе приемлемого для большинства сторон развития сотрудничества ради достижения общей цели.
Семантически консенсус означает «согласие». Необходимо иметь в виду, что культура достижения согласия формируется постепенно. Вначале на основе выработки норм сосуществования несогласных, несогласных в частном, но принципиально согласных в главном. Так, например, стороны могут иметь единую цель, но придерживаться разной тактики ее достижения.
Нередко компромисс ошибочно отождествляется с соглашательством и бесхребетностью. На самом деле политика, как любое серьезное дело, невозможна без компромисса. Задача компромисса не в установлении «гармонии», а в выработке посредством демократических процедур и диалога взаимоприемлемых для большинства решений. Этому служит политика социального партнерства, стремящаяся вводить существующие и возникающие противоречия и конфликты в русло цивилизованных, гуманных и справедливых отношений.
На протяжении семи десятилетий универсальный принцип «единства человеческого рода» перечеркивался традиционной социалистической концепцией антагонистических классовых интересов, а отношения социальных групп рассматривались с позиций классовой борьбы. Считалось, в частности, что выигрыш одного класса автоматически вел к проигрышу другого.
Консенсусный принцип не предусматривает отказа от борьбы или от кардинальной смены собственных взглядов и позиций. Он объективно обусловливает признание необходимости существования и наличия другой стороны, законности ее интересов, взглядов, позиций и целей. Такое понимание консенсуса предполагает, что каждая из беспокоящихся о собственных интересах сторон должна помнить о существовании и правомерности интересов противоположной стороны. Без этого трудно достичь согласия и взаимопонимания в разрешении проблем взаимодействующих сторон. Вот почему консенсус — это компромисс, предполагающий необходимость поступиться частью собственных интересов и предпочтений в пользу другой стороны ради достижения общего согласия и мира в коллективе, регионе, обществе в целом.
На важность консенсусного подхода к решению острых социальных проблем указывали многие ученые и политические мыслители еще во второй половине XIX в. Так, Ч. Дарвин, К. Кесслер, П. Кропоткин связывали развитие общества не столько с борьбой, сколько со взаимопомощью. По их мнению, человек и человечество смогли выжить и развиваться благодаря взаимопониманию, согласию и взаимной поддержке, а не потому, что «зубами и когтями» вырывали последний кусок у своего ближнего. «Закон взаимной помощи имеет гораздо большее значение, чем закон взаимной борьбы»1. Иными словами, взаимопомощь обеспечила выживание и развитие не только человека, но и общества в целом.
Ценность консенсусного принципа, в том числе и в системе социального партнерства, в том и состоит, что он предполагает разрешение социальных и политических конфликтов путем согласия, компромисса и взаимопомощи. Такая возможность существенно расширилась благодаря достижениям научно-технической революции. Консенсусный принцип открыл новые позитивные возможности для реализации социальных партнерских отношений в Западной Европе, Америке и Японии.
Многомерность процесса социального партнерства предполагает оптимизацию отношений между действующими в обществе силами. Механизм консенсуса в рамках этого общественно-политического явления следует рассматривать как универсальный демократический путь. При этом, как предполагает Дж. Сартори, возможно выделение основного консенсуса, или консенсуса по основополагающим моментам, который является стимулирующим, хотя и необязательным, условием демократии2. Это консенсус, который демократия может приобрести в качестве целевого результата. Напротив, процедурный консенсус, и прежде всего консенсус в отношении правил разрешения конфликтов, является необходимым условием, фактической предпосылкой демократии. Этот консенсус — начало консенсуса социального, начало демократии, начало социального партнерства.
Сохранение «социального консенсуса» и разрешение конфликтных ситуаций путем согласований и соглашений служат необходимыми предпосылками социального партнерства.
В последнее десятилетие социальное партнерство нередко приобретает форму «конфронтирующего партнерства». Это связано с тем, что вызванный научно-технической революцией процесс модернизации, как правило, сопровождается кризисами, затрагивающими экономику, финансы и духовную сферу. На этом витке развития происходит обострение социальных противоречий, наблюдается усиление политической конфронтации и социальной активности различных социальных слоев общества. Концепция социального партнерства должна учитывать эти изменения.
Ряд политологов предполагают даже «переориентировать» эту концепцию на активную часть общества. Так, французский политолог Р. Дарендорф предлагает дополнить партнерство признанием активности масс в качестве конструктивной силы, обеспечивающей «обновление», «оживление», «модернизацию» общества. Именно конфликт, по Дарендорфу, составляет творческое ядро общественной жизни. Каждый социальный конфликт есть вызов, требующий рационального регулирования во всех сферах общественной жизни и установления контроля над общественными явлениями. Однако как основатели идеи партнерства, так и ее нынешние исследователи отрицают классовый характер социальной конфликтности. В настоящее время, считает Р. Дарендорф, остались только следы классовых противоречий3.

2. Модели социального партнерства
Социальное партнерство обусловлено взаимоотношениями партнеров в процессе преодоления возникающих противоречий и конфликтов в сфере труда и производства, экономических, социальных, политических интересов сторон. Особую значимость и ценность социальное партнерство приобретает как эффективный механизм достижения согласованного взаимодействия между классами, группами, слоями общества и властными структурами. Чаще всего эти взаимоотношения носят политический характер.
Различные модели социального партнерства интересуют общественную мысль России в настоящее время, в переходный период, больше, чем когда бы то ни было, как в теоретическом, так и в практическом плане. Наше социальное мышление слишком долго было сковано штампами и догмами, не допускавшими других представлений возможного общественного развития с благоприятными условиями для человека, высоким уровнем и качеством жизни, правовой и социальной защищенностью — этими важными слагаемыми социального партнерства.
Социальное партнерство — этот многоплановый общественный феномен — связано не только с многовариантностью форм общественного устройства, но и с определенными этапами развития, в частности рабочего движения, его зрелостью. Эти процессы отражают не только реакцию господствующих классов на «социальный вызов» масс, но и новые закономерности в развитии современной цивилизации.
Современное социальное партнерство — это:
— новый тип мышления, социальной психологии, в центре которых стоит человек, общечеловеческие ценности;
— реально складывающаяся и сложившаяся система отношений между классами, социальными группами и слоями, в которой приоритет принадлежит общенациональному согласию, недопущению того, чтобы разные социальные группы общества истощали себя во взаимной борьбе;
— способ, форма общежития людей, позволяющие разрешать возникшие между людьми противоречия, реализовывать и отстаивать их специфические интересы не на путях разрушающего противостояния, а при помощи созидательного консенсуса, взаимного учета интересов, поиска и нахождения цивилизованных методов их реализации;
— важнейшее направление социальной политики государства;
— совокупность органов, организаций, создаваемых из представителей работников наемного труда, работодателей и государства для регулирования социально-трудовых отношений.
Социальное партнерство — это взаимообусловленность, взаимоувязка интересов различных групп социально разделенного общества в целях достижения политической стабильности. Как общественное явление социальное партнерство тесно связано с осуществлением власти.
В этой связи в современных условиях возникла необходимость в корне пересмотреть саму философию власти, перейти от власти как гегемонии к власти как партнерству. Речь идет о сотрудничестве людей, имеющих разные интересы и строящих свои отношения на принципах взаимности на межличностном, межгрупповом, межгосударственном уровнях. В этом случае для всех партнеров расширяется поле взаимного хозяйствования, усиливается совместная власть над обстоятельствами.
Социальное партнерство в современном варианте начало свое становление в Западной Европе во второй половине 60-х годов нынешнего столетия, когда западноевропейские страны поразил тяжелый экономический кризис, который затронул не только мелкие и средние предприятия, но и крупные концерны. Кризис проявился в росте цен, остро поставил проблему безработицы. Начали широко применяться сокращенная рабочая неделя, вводиться так называемые праздничные смены. Резко снизилась в связи с этим заработная плата. Сократились государственные расходы на социальные нужды. Борьба трудящихся в защиту своих интересов обострилась, вызывая тревогу крупного капитала и объективную необходимость менять стратегию и тактику сотрудничества.
Современная идея социального партнерства на Западе совпадает по своему содержанию с идеей классового сотрудничества и воплощает мысль о возможном бесконфликтном развитии отношений между трудом и капиталом. Социальное партнерство — не только идеологическая доктрина, но и определенная политика современного капитала. Эта политика проводится на различных уровнях: во взаимоотношениях между работодателем и отдельными трудящимися, между предпринимательскими и профсоюзными организациями на микроуровне, политическими партиями, профсоюзами и государством, предпринимательскими и профессиональными союзами и правительством на макроуровне.
Действенная, эффективная политика социального партнерства, на каком бы уровне она ни проводилась, не означает, однако, стремления работодателя к разделению своих функций и прерогатив с трудящимися, но объективно ведет к приобщению работополучателей через своих представителей, главным образом через профсоюзы, к руководству экономикой и государством в целом.
Эволюция социального партнерства в последнее десятилетие демонстрируется в процессе приспособления данной доктрины к новым условиям развития общества с рыночной экономикой от социальных партнерских отношений через «классовый» и «социальный» мир, «активное» и «солидарное» общество к «конфронтирующему партнерству». Характерно стремление усовершенствовать идеологию и политику социального партнерства, дополнив ее новыми теориями и доктринами, делающими упор на изменение социально-классовой структуры, повышение политической активности трудящихся, формирование нового мировоззрения и осознание личности в рамках рыночных отношений. Примером этому может служить концепция «активного общества» Р. Дарендорфа.
Теория «активного общества» выступает актуализацией современных идей социального партнерства, гармонии интересов труда и капитала. Метод политических реформ в этой теории является главным. Он дополняется «активизацией» масс с целью «обновления», «оживления», «модернизации» общественной системы путем реформистской деятельности. Отказ от классовой борьбы в пользу социального партнерства, «классового мира» служит одним из главных условий решения социальных проблем. По замыслу создателей, концепция «активного общества» должна создать решающее влияние на сознание масс, заставить их путем «социальной активности» на практике осуществлять политику социального партнерства.
Идеологи новых теорий социального партнерства не отрицают факта острых социальных конфликтов. По мнению Р. Дарендорфа, социальная жизнь в целом есть конфликт, поскольку она связана с эволюцией4. Именно конфликт, по Дарендорфу, составляет творческое ядро общественной жизни. Каждый социальный конфликт есть вызов, требующий рационального регулирования во всех сферах общественной жизни и установления контроля над общественными явлениями.
Одновременно с этим идеологи новых доктрин считают, что наступила «новая эра» развития общества, которая характеризуется тем, что социальные конфликты предшествующего, «индустриального общества» якобы утрачивают свою остроту, и общество становится стабильным и устойчивым. Так, Р. Дарендорф считает, что классовый конфликт ранее доминировал на политической сцене. Он был движущей силой развития. В настоящее время, по его мнению, остались только следы этого конфликта, но в целом движущая сила конфликта, кажется, исчерпана. Движущей силой становится проявление политики индустриального мира, обусловленной социально-демократическим единством.
Утверждение о том, что в современном обществе реже возникают конфликты, исчезают антагонизмы, уравниваются социально-экономические интересы труда и капитала, является еще одним отличительным моментом концепции «активного общества». По Дарендорфу, сегодня, как никогда, происходит активное растворение границ, определяющих принадлежность индивида к тому или иному классу. Эта принадлежность якобы исчезает.
Таким образом, концепция «активного общества» представляет собой модернизированный вариант концепции «социального партнерства», создающий мнение о возможности решения социально-политических конфликтов не революционным путем, а исключительно путем реформирования.
На мирное урегулирование социальных конфликтов направлена и концепция «солидарного общества». Она получила распространение в 70-е годы и заменила собой на некоторое время понятие «социальное партнерство». К примеру, в общей политико-экономической программе СДПГ на 1976—1985 гг. содержалось требование социального мира, что подразумевало разрешение социальных конфликтов на основе солидарности как основном принципе западногерманского общества, в котором нет антагонистических противоречий между трудом и капиталом.
Подобные взгляды нашли отражение и в теории так называемого «конфронтирующего партнерства». Такое партнерство, по мнению некоторых западных политологов, не теряет из виду общее, не избегает конфликтов, но стремится к сбалансированию интересов и превращает общественную интеграцию в свободный строй с рыночным хозяйством.
Идеология и политика социального партнерства в различных современных модификациях ставит в первую очередь задачи ослабления противоречий между трудом и капиталом, согласовывая интересы наемных работников и предпринимателей, добиваясь на этой основе достижения социального мира и политической стабильности в обществе.
В 80-е годы технический прогресс, приведший к переменам в структуре рабочего класса, изменил его положение на производстве, покончил с отчуждением, создал социальную симметрию. С этим вряд ли можно согласиться и в наше время. Безусловно, НТП привел к определенному культурному прогрессу, сделав рабочий класс более образованным, изменил его положение в обществе. В результате выпуска мелких акций и инвестиционных бумаг произошло некоторое распыление собственности, сделав некоторую часть рабочих в определенной мере «партнером» предпринимателей. В целом это не привело к интеграции рабочего класса в индустриальное общество настолько, чтобы можно было говорить о снятии острых противоречий между трудом и капиталом и о бесконфликтном в этом плане обществе. Безусловно, в пропаганде «справедливости», «гуманности», «демократизма» социального партнерства все участники партнерских отношений стремятся добиться укрепления своих властных полномочий, бесперебойного, бесконфликтного, политически стабильного функционирования общественной системы.
В определенной мере к партнерству социальному можно отнести партнерство политическое, имея в виду, что многие политические институты относятся к социальным структурам (политические партии, профсоюзы, депутатские объединения и т. д.).
Партнерство политическое — это вид отношений между политическими институтами, общественными организациями и движениями, их лидерами. Цель такого партнерства состоит в учете, согласовании и реализации интересов различных субъектов политики. В качестве партнеров могут выступать однородные участники политической жизни (например, партии, движения, группы интересов и их лидеры) и разнородные (государство и политические организации; государство и группы давления; блоки, союзы, коалиции и др.).
Содержание, формы и методы политического партнерства зависят от национальной специфики, характера политической обстановки, политических отношений в обществе, политических традиций, интересов партнеров, их готовности участвовать в диалоге, идти на компромиссы по вопросам, представляющим общий интерес. Политическое партнерство строится на следующих основных принципах: а) равноправие сторон; б) добровольность принятия обязательств; в) ответственность за исполнение обязательств; г) соблюдение норм законодательства; д) свобода обсуждения проблем, представляющих взаимный интерес; е) уважение позиций, точек зрения партнеров и др.
Среди многообразных форм политического партнерства наиболее распространенными являются переговоры, консультации, «круглые столы», соглашения, деятельность экспертных групп по разработке законопроектов, других политических решений и проч. Как правило, политическое партнерство основывается на договоре сторон. Договор определяет согласованные позиции по основным вопросам политической жизни и совместные действия участников по его исполнению; содержит обязательства сторон, процедуры разрешения разногласий, ответственность партнеров, механизм реализации. Характер партнерских взаимоотношений определяют потребности, интересы и цели сторон. В зависимости от этого политическое партнерство может быть направлено либо на прогрессивное, либо на деструктивное развитие политических процессов. Поэтому принципиально важным является соблюдение партнерами правовых норм, строгое следование закону в своей деятельности. Таким образом, политическое партнерство требует прагматизма в мышлении и действиях. Это становится возможным при использовании таких, в частности, методов партнерства, как диалог (полилог), консенсус. Консенсусное согласие предполагает поиск взаимоприемлемого решения спорных вопросов путем учета преференций от первой до последней.
Степень результативности политического партнерства во многом зависит от заинтересованности сторон в сотрудничестве, взаимодействии и кооперации усилий, в их способности и стремлении идти на определенные уступки, компромиссы. Эффективное политическое партнерство требует обстановки гласности, строгого соблюдения прав и свобод. Это возлагает серьезную ответственность на законодательные, исполнительные, судебные органы власти.
Особую роль в политическом партнерстве играют политические лидеры. От уровня их компетенции, зрелости, ответственности, умения вести конструктивный диалог, ставить общественные, государственные интересы выше собственных политических пристрастий во многом зависит направленность политического партнерства. Партнерами в политической сфере выступают также национальные государства как суверенные субъекты международного права, ООН и ее специализированные организации и учреждения (ЮНЕСКО, ЮНЕП, ЮНИДО, МАГАТЭ, ВТО, МОТ, ВОЗ, MOM и др.). Политическое партнерство между ними осуществляется на временной или постоянной основе. Цель такого партнерства состоит в поддержании мира, стабильности, в развитии международного сотрудничества, всей системы международных отношений.
Во многих странах идеология и политика социального партнерства получила юридическое закрепление главным образом через нормы трудового права. Произошла институционализация социального партнерства как на национальном, так и на региональном и международном уровнях.
С точки зрения развития теории социального партнерства интересен анализ одного из вариантов управления и контроля за общественными процессами, именуемого «фордизмом». Массовое производство для массового потребления — таков коротко лозунг крупнейшего американского предпринимателя, давшего название одной из наиболее распространенных на Западе социальных концепций. Фордизм предполагает наличие трех основ политической и экономической власти в обществе: организованной рабочей силы в форме профессиональных союзов, организованного капитала в форме предпринимательских ассоциаций и государства, приверженного курсу на «всеобщее благосостояние». Следующими элементами единого организма служат социальные регуляторы, такие, как программы помощи малоимущим, система коллективных трудовых соглашений, пенсионное обеспечение, медицинское обслуживание, подготовка кадров.
Если в плане политическом фордизм означает компромисс между главными социальными силами, то в экономическом он базируется на тесной взаимосвязи увеличения производительности труда и роста заработной платы. Будучи смесью идей социал-демократии и кейнсианства, фордизм породил в массовом масштабе веру в реальность всеобщего благосостояния, неограниченные возможности экономического роста и социальный эгалитаризм. Однако фордизм, по мнению специалистов, не способствовал ни преодолению кризиса концепции «государства всеобщего благосостояния», ни эффективному экспорту этой идеи в другие страны.
В контексте теоретических аспектов социального» партнерства правомерно кратко рассмотреть концепцию корпоративизма. Под ней понимается совокупность принципов организации общества на основе оптимального сочетания интересов крупнейших социальных сил: политической элиты, армии, церкви, деловых кругов, профсоюзов, групп интересов, молодежных, женских организаций и др.
Корпоративизм — это составляющая социально-политического процесса. Он предполагает тесное координирование в рамках соответствующих институтов усилий официальных органов власти с ведущими силами, имеющими конституированные социальные интересы. Устранение корпоративной структуры в принятии решений ведет, следовательно, к непосредственному вмешательству государства в автономные от него сферы жизни.
Корпоративизм в западной политологии рассматривается как система посредничества в установлении баланса интересов в обществе, включая как горизонтальные, так и вертикальные механизмы. Можно с полным основанием сказать, что российское социальное партнерство имеет с корпоративизмом в данной интерпретации не только чисто внешнее, но и принципиальное сходство. Во-первых, как корпоративизм, так и социальное партнерство предполагают взаимодействие групп интересов при координирующей роли государства. Во-вторых, обе концепции предполагают деятельность институтов, обеспечивающих баланс интересов в обществе в целях социальной и политической стабильности.
Если говорить о принципиальных различиях, то они заключаются не в концепциях, а в условиях, в которых идет становление социального партнерства. Демократические преобразования за рубежом сопровождались не катастрофическим падением роли государства и повышением автономии различных регионов единого социального пространства, а сохранением надлежащего уровня централизованного государственного воздействия на ключевые сферы Экономики и политики. Практика восточноевропейских стран и России, переживающих период социально-экономического и политического реформирования, показывает, что политическая стабильность впрямую зависит от способности государства координировать, регулировать сложнейшие процессы общественного развития.
Если говорить о России, то утрата государственными институтами своей дееспособности по всем направлениям констатируется как исследователями, так и практиками. Моделируя возможное развитие событий, отечественные и западные политологи сводят его к дилемме: либо страна будет ввергнута в пучину гражданской войны, либо сработает механизм общественного согласия, общественного консенсуса.
Анализ международного опыта показывает, что состояние социального партнерства соответствует уровню развития всех сфер общественной жизни.
В сфере экономики такой основой служат:
— многообразие форм собственности при доминирующей роли, незыблемости и неприкосновенности частной собственности;
— современное состояние производительных сил, базирующихся на передовой технологии;
— насыщение рынка товарами и услугами;
— участие наемных работников в делах фирмы, в распределении доходов через акции и другие ценные бумаги.
Партнерские отношения в обществе возможны лишь при условии социальной ориентации рыночной экономики, когда «бал правит» не жажда прибыли любой ценой, а удовлетворение потребностей общества, обеспечение высокого уровня благосостояния его членов. Другими словами, должен быть достигнут такой



СОДЕРЖАНИЕ