<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

2 Там же, стр. 184.

134
ных кругах. В этом произведении религия была истолкована в духе деизма, в духе только морального фактора, при игнорировании богословского элемента. Это было расценено, как дерзкое выступление против официальной церкви.
Отрицательное отношение к Канту усилилось в связи с опасениями правительства последствий французской революции с ее идеями свободомыслия. В 1794 г. Фридрих-Вильгельм подписывает именной указ, в котором Канту было сделано предупреждение, что дальнейшие его выступления по вопросам религии повлекут за собой серьезные репрессии. Кант дал подписку не выступать впредь по религиозным вопросам.
В развитии литературной деятельности Канта можно выделить два периода: с 1746 по 1770 г. и после 1770 г.
Система трансцендентального идеализма есть идеалистическая система. До того, как она сложилась (а сложилась она сравнительно поздно), Кант несколько догматически относился ко многим положениям философии. Перелом в сторону трансцендентального идеализма произошел во второй период его деятельности. Поэтому есть основания утверждать, что первый период, период докритический, — преимущественно материалистический. О материализме второго периода можно говорить лишь в соответствии с высказываниями Ленина, который называл Канта в период его расцвета дуалистом, указывая на то, что Кант является материалистом постольку, поскольку он признавал существование вещи в себе. Но поскольку он настаивал на непознаваемости вещи в себе, то он был агностиком, а агностицизм в данной системе является признаком идеализма.
В докритический период материализм Канта проявлялся главным образом в решении вопросов космологии. Сюда прежде всего относится его выдающееся произведение, в котором он проводил новые идеи о мироздании — «Всеобщая естественная история и теория неба» (1755). Интересно, что в этом произведении Кант выступает против агностицизма. Он пишет: «Я чувствую всю силу противопоставляемых препятствий и, однако, не унываю... Дайте мне материю, и я построю из нее мир; это значит, дайте мне материю, и я покажу вам, как из нее должен образоваться мир»3.
Первым научным опытом Канта, имевшим большое прогрессивное значение, является его теория происхождения и развития мира. Эта теория носит также название канто-лапласовской теории, так как подобные предпосылки были выдвинуты и французским астрономом Лапласом.

3 I. Kant. Werke, sorgfдltig revidirte Gesamtausgabe in zehn Bдnden. Bd. VIII. Leipzig, 1838, S. 232.

135
Классическую характеристику этой стороны деятельности Канта мы находим у Энгельса: «Первая брешь в этом окаменелом воззрении на природу была пробита не естествоиспытателем, а философом. В 1755 году появилась «Всеобщая естественная история и теория неба» Канта. Вопрос о первом толчке был устранен; земля и вся солнечная система предстали как нечто ставшее во времени... В открытии Канта заключалась отправная точка всего дальнейшего движения вперед» 4.
Подобную же характеристику мы находим в «Анти-Дюринге»: «Кантовская теория возникновения всех теперешних небесных тел из вращающихся туманных масс была величайшим завоеванием астрономии со времен Коперника. Впервые было поколеблено представление, что природа не имеет никакой истории во времени» 5.
Следует упомянуть работу Канта о приливном трении (1754). В этой работе речь идет о задерживающем влиянии морских приливов и отливов на движение Земли около оси. Произведение это написано в материалистическом плане.
Из работ, имеющих отношение к вопросам логики и гносеологии, нужно назвать небольшое произведение Канта «Ложные ухищрения в четырех фигурах силлогизма» (1762), в которой Кант хочет преодолеть схоластицизм, упростить силлогистическое учение. Несмотря на узость темы, высказанные в этом этюде логические взгляды получили свое развитие в трудах Канта второго периода.
Для изучения теоретико-познавательных и логических взглядов Канта имеет также значение его работа «Опыт введения в философию понятия отрицательных величин» (1763). В ней Кант исходит из того, что реальное отрицание содержит в себе не только одно исключение, но и утверждение известного положительного признака или определения.
В другом месте этой работы Кант утверждает, что изучение явлений внешнего мира нельзя ставить в зависимость от чисто умозрительных выкладок. Нельзя дедуцировать природу. По этому поводу он пишет: «...реальное основание никогда не может быть логическим основанием, и дождь обусловливается ветром не в силу закона тождества» 6.
В этой работе в связи с определением реального основания Кант выдвигает приоритет логического понятия над суждением: «...отношение реального основания к чему-либо, что им полагается или уничтожается, совсем не может быть вы-

4 Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 8.
5 Ф. Энгельс. Анти-Дюринг, стр. 54.
6 И. Кант. Соч., т. II. Соцэкгиз, М., 1940, стр. 170.

136
ражено посредством суждения, но единственно только посредством понятия, которое путем его разложения можно привести к более простым понятиям о реальных основаниях, однако лишь таким образом, что в конце концов все наши познания об этом отношении сведутся к некоторым простым и дальше уже неразложимым понятиям о реальных основаниях, коих отношение к следствию уже никак не может быть сделано понятным» 7.


Кант как преподаватель логики

Нашей задачей является специальное изучение логических взглядов Канта. Кант был основателем так называемой трансцендентальной логики, учения, имеющего особое значение в развитии гносеологических взглядов Канта. Этому предшествовало то, что Кант преподавал логику в своем родном университете в Кенигсберге. Кант получил приват-доцентуру в 1756 г. и тогда же, с зимнего семестра, начал читать логику вплоть до летнего семестра 1796 г., в продолжение 41 года.
Кант брал за основу своих лекций ходовые учебники того времени. В течение первых девяти лет он читал логику по Баумейстеру, а с 1765 г. стал читать по Мейеру. У Мейера есть книга по логике, изданная в Галле в 1752 г., — «Vernunftlehre». В том же году Мейер издал «Извлечения» из этой книги в виде краткого пособия.
Кант вначале читал близко к оригиналу Мейера, затем стал все больше и больше отступать от его текста. В личном экземпляре на полях, на вклеенных листах, закладках Кант делал свои замечания. Их накапливалось все больше и больше, и в конце концов маленький учебник Мейера как бы потонул в этих дополнениях Канта.
Влияние Мейера сказалось не только на лекциях Канта по логике, но и на его терминологии, которая характерна уже для собственных сочинений Канта, таких, как «Критика чистого разума».
Например, известно, что Кант различал рассудочное и разумное мышление. Рассудочное знание, по Канту, определяется тем, что категории рассудка могут и должны находиться в соответствии с наглядными представлениями, или интуициями. Это есть плодотворное знание, которое двигает вперед науку и естествознание. Иное дело категории разума, которые, не наполняясь никаким содержанием, в то же время претендуют на то, чтобы служить средством познания по существу непознаваемого. Основные теоретические пробле-

7 И. Кант. Соч., т. И, стр. 171.

137
мы о начале мира, о строении мира, о душе Кант считает неразрешимыми в плоскости теоретической науки.
Это различие рассудка и разума намечается уже у Мейера в плане формальной логики. Мейер называл непосредственные умозаключения умозаключениями рассудка, а опосредствованные умозаключения умозаключениями разума. Это перешло и в логику Канта. Он так и назвал два соответствующих раздела: непосредственные умозаключения и опосредствованные умозаключения, как умозаключения рассудка и умозаключения разума.
Другая идея; выдвинутая Кантом в «Критике чистого разума», заключается в том, что вещи в себе мы познать не можем. Это один из важных тезисов его теории познания. Второй отдел краткого руководства Мейера говорит о границах научного познания. Здесь обсуждаются следующие темы: незнание, горизонты, т. е. предел познания, причем Мейер отличает незнание похвальное и незнание, заслуживающее порицания. Похвальное незнание естественно сопоставить с незнанием, которое, по Канту, вызывается тем, что не может быть оправдано познание на базе категорий чистого разума, не наполненных никаким содержанием. Мне кажется, что тут Мейер хотя и косвенно, но все же оказал влияние на Канта.
К тому времени, когда Кант уже не мог работать, писать что-либо новое, относится издание «Логики» Канта. Выполнил это ученик Канта — Г. Еше. Кант поручил Еше собрать все материалы его лекций. «Логика» Канта была издана в 1800 г. под редакцией Еше. Сам Кант личного участия в этом издании не принимал. Эта книжка переведена и издана на русском языке в 1915 г. Петроградским философским обществом под редакцией Щербины. К этой книжке нужно относиться осторожно, поскольку текст написан не Кантом, а построен на извлечениях из его рукописи.
Долгое время рукописи Канта по вопросам логики не были разобраны, изучены и сгруппированы. Впервые они были изданы в 1924 г. Весь этот материал напечатан чисто механически. Один из современных исследователей Канта, киевлянин Беляев, характеризует их как сырой материал, непригодный для использования.
По характеру материалов мы можем судить о последовательности фрагментов и замечаний, но в связи с тем, что Кант читал курс логики до 50 раз, хронологию возникновения фрагментов установить невозможно.


Замысел «Критики чистого разума»

В истории логических идей большую роль сыграла работа Канта «Критика чистого разума».

138
Кант отличает логику формальную и трансцендентальную. Трансцендентальная логика занимает особое место в его «Критике чистого разума», послужив своего рода рубежом в истории буржуазной философии прошлых веков. Буржуазные историки философии подразделяют всю историю философии на два периода: докантовскую и послекантовскую. «Критика чистого разума» была основой, на которой развились идеалистические системы классической философии в Германии.
Основной вопрос «Критики чистого разума» заключается в том, как возможно научное знание, какие имеются для того гносеологические предпосылки.
Кант исходит из тех наук, которые засвидетельствовали свое значение в истории развития человеческого знания. Он выделяет математику и чистое естествознание. Вопрос ставится им следующим образом: если математика и чистое естествознание являются действительными науками, подлинными достижениями знания, то какие познавательные ресурсы обеспечивают достоверность их положений, т. е. их всеобщность и необходимость, или как потом стали говорить, их общезначимость? Каковы те начала, опирающиеся на познавательные способности человека, которые обеспечивают эту общезначимость? Находится ли в таком же положении метафизика, престиж которой сильно покачнулся ко времени Канта? Каким образом на основании приобретенных знаний в области математики и чистого естествознания можно определить, с одной стороны, гносеологические источники этого знания, а с другой стороны, выяснить, что условия, которые обеспечивают общезначимость положений математики и чистого естествознания, способны также обеспечить достоверность в области метафизики?
На последний вопрос Кант отвечает отрицательно, настаивая на том, что метафизика выходит за пределы тех условий знания, которые обеспечивают общезначимость таких наук, как математика и чистое естествознание.
В одной из основоположных частей «Критики чистого разума», в начале отдела, названного «Трансцендентальная логика», Кант говорит, что существуют два основных источника нашего знания: первый источник — способность получать представления, второй источник — способность познавать через эти представления предмет, что зависит от самодеятельности субъекта. Посредством первой способности предмет нам дается, а посредством второй он мыслится в отношении к представлению.
Таким образом, с одной стороны, наглядные представления, с другой стороны, чисто рассудочные понятия (отнюдь не эмпирические) — таковы элементы любого нашего позна-

139
ния. Ни понятие без соответствующего наглядного представления, ни наглядное представление без понятия не могут дать знания. Но и представления и понятия могут быть чистыми и могут быть эмпирическими.
Кант был противником всякого сенсуализма и всякого эмпиризма; ему представлялось, что эмпирическое понимание знания есть его психологическое истолкование; ни к логике, ни к теории познания эмпирические данные отношения не имеют.
Если в представлениях содержится ощущение; то это эмпирические представления. Чистыми же представления (и тем самым понятия) бывают в том случае, если к ним никакие ощущения не примешиваются. Ощущения можно назвать материалом или содержанием чувственного знания. Таким образом, чистое наглядное представление содержит в себе только форму, под которой что-либо наглядно представляется, а чистое понятие содержит в себе только форму мышления о предмете вообще. И чистые понятия могут и должны быть только априорными. Всякое апостериорное знание, как эмпирическое знание, Кант отвергает.
«Наша природа такова, что наглядные представления, могут быть только чувственными, т. е. содержат в себе лишь способ действия на нас предметов. В свою очередь способность мыслить предмет чувственного наглядного представления есть рассудок. Ни одну из этих способностей нельзя предпочесть другой» (II, S. 75)8. Это — отправное, исходное положение Канта, которое никогда не нужно терять из виду, говоря о системе «Критики чистого разума». «Без чувственности ни один предмет не был бы нам дан, а без рассудка ни один предмет не был бы мыслим. Мысли без содержания пусты, а наглядные представления без понятий слепы» (там же).
Отсюда понятно, как мог Кант, при всей парадоксальности точки зрения субъективного идеализма, которой он придерживается, отличать субъективное познание от познания объективного. Ведь с точки зрения субъективного идеализма нельзя выйти за пределы субъекта. Согласно Канту, если мы имеем ряд каких-либо представлений, данных нашей душе, то

8 I. Kant. Werke, sorgfдltig revidirte Gesamtausgabe in zehn Banden, Bd. II. Leipzig, 1838. Есть русский перевод: И. Кант. Критика чистого разума. Изд. 2 в пер. Лосского. Пг., 1915. Ссылки на «Критику чистого разума» приводятся в тексте по первому (1781) или второму (1787) изданию данного произведения и содержат указание на эти издания и страницу.
В любом современном издании «Критики» по этим двум первым изданиям дается дополнительная пагинация. В русском переводе Лосского по этой дополнительной пагинации можно легко найти любой цитируемый текст.

140
этот субъективный ряд растворяется в психике. Но если мы имеем дело с чистыми наглядными представлениями, с одной стороны, а с другой — с системой категорий, причем наглядные представления подводятся нами под категории рассудка, а категории рассудка наполняются наглядным материалом, то тогда выявляется подлинный предмет знания. При таких условиях эти ряды как бы выходят за пределы познающего субъекта и становятся общезначимыми, существуют как «объективный» предмет для всякого сознания. В этом Кант видит выход за пределы субъективизма.
Данная схема соответствует тому, как Кант конструирует свое понимание двух источников познания.

РАССУДОК ЧУВСТВЕННОСТЬ
(понятие) (наглядное представление)

Чистые наглядные представления (пространство время)
Ощущение; предмет его: явление




Трансцендентальная логика






С одной стороны, существует рассудок, с другой — чувственное знание. Чувственное знание — это наглядное представление и ощущение.
Непосредственный предмет ощущений — это явление; в явлении мы можем отличать две стороны — форму и содержание. Содержание явления составляют ощущения, форму явления — чистые наглядные представления.
Ощущения эмпирические не составляют предмета науки, а чистые наглядные представления, если их соединить с рассудочными категориями, дают подлинное знание. В пределах чистых наглядных представлений возможно априорное знание, а одни лишь ощущения дают только апостериорное знание. Априорные чистые наглядные представления — это для Канта пространство и время. Но, чтобы познать явления в пространстве и времени во всей необходимости, нужно их подвести под категории рассудка. Когда мы достигаем соответствия чистых наглядных представлений рассудочным катего-

141
риям и, в свою очередь, соответствия рассудочных категорий чистым наглядным представлениям, то мы получаем подлинное знание, ибо мысли без содержания пусты, а наглядные представления без понятий слепы. В соответствии одного другому — критерий того, что мы имеем предмет познания; нам важно подлинное, общезначимое постижение этого предмета.
В построении такой искусственной системы Кант проявил много остроумия, доказывая, например, что чистое пространство и время не могут быть результатом простых эмпирических обобщений, а даны априорно. Он хочет показать, что пространство и время вовсе не составляют обобщения из опыта. Самый опыт возможен только в связи с тем, что мы уже владеем формами пространства и времени, т. е. мы эти формы как бы привносим в получаемые нами восприятия и располагаем согласно им хаотическое разнообразие чувств и ощущений.
Кант возражает против мнения, будто первоначально нам даны отдельные отрезки пространства и что при их сопоставлении мы находим в них одинаковое свойство протяженности, благодаря которому получаем якобы общее понятие пространства.
Однако при таком рассуждении, говорит далее Кант, мы вертимся в кругу. Для того чтобы начать рассматривать любой предмет, обладающий качеством протяженности, мы его помещаем вне нас. Но если мы считаем предмет находящимся вне нас, то мы тем самым поместили его уже в пространстве. Не понятие пространства извлекается из наблюдения над явлениями внешнего мира, а сам внешний мир возможен потому, что мы его помещаем в пространство. Следовательно, пространство, как чистое пространство, не выводимо из опыта, а, наоборот, сам опыт возможен только в силу того, что он развертывается в пространстве.
И другой аргумент — доказательство необходимости пространства. То, чем мы обладаем в опыте, не является необходимым. Мы всегда в воображении можем устранить предмет из внешнего мира,: из внешнего опыта. Внешний опыт продолжает быть внешним опытом, хотя отдельных явлений, отдельных предметов и не будет. Кант исходит из того, что мы всегда можем мысленно исключить тот или иной отдельный предмет, а вот пространство мы отбросить не можем. Мы не можем представить себе предмет, находящийся вне пространства. Следовательно, форма пространства есть не результат приобретенного посредством опыта знания, не простое обобщение, а нечто предваряющее опыт. Таким образом, пространство и время для Канта являются формами нашего сознания, при этом формами чистых наглядных представлений.

142
Какое же место занимает в «Критике чистого разума» трансцендентальная логика? Самое важное и центральное в гносеологическом отношении. Трансцендентальная логика учит о том, как категории рассудка должны прилагаться к чистым наглядным представлениям, чтобы составился подлинный предмет науки, подлинный предмет знания.
В разгаре спора вокруг «Критики чистого разума», когда многие критики настаивали на том, что в сущности это есть тот же самый субъективный идеализм Беркли, вышла небольшая книга современника Канта Иоганна Шульце — «Разъясняющее изложение «Критики чистого разума». Шульце сумел коротко и просто обобщить главные мысли Канта, не извращая их и даже не критикуя. Шульце пишет: «Определив формы чувственности, Кант переходит к формам мышления. Наука об этих формах называется трансцендентальной логикой. Общая логика занимается формой мышления вообще, т. е. теми правилами рассудка, которым должны подчиняться все наши познания без различия. Поэтому она отвлекается от всякого содержания или материалов наших познаний и совершенно не обращает внимания на то, каково их происхождение, эмпирические ли это понятия или чистые, и к каким предметам они могли бы относиться. Напротив, трансцендентальная логика имеет дело как раз с содержанием или материей наших познаний и с их происхождением, потому что она и должна именно исследовать, может ли рассудок создавать исключительно априори синтетические суждения и, если да, то как это возможно; каким образом понятия, создаваемые рассудком и, следовательно, представляющие собой нечто чисто субъективное в нас, тем не менее имеют отношение к предметам и потому могут обладать объективной реальностью; и каков, наконец, тот предел, которым ограничено применение наших познаний априори» 9.
Здесь сразу разъясняется вторая часть трансцендентальной логики, где анализируются мнимые достижения разума. Категории рассудка оправдываются тогда, когда им соответствуют наглядные представления в виде пространственных и временных данных. Если же категории выходят за пределы наглядных представлений, они оказываются пустыми. Поскольку у нас есть тенденция раздувать категории рассудка, получается так, что мы эти категории выводим за пределы данного содержания и как бы конструируем мнимые объекты познания. Такова метафизика, таково учение о душе, о происхождении мира, об абсолюте.

9 И. Шульце. Разъясняющее изложение «Критики чистого разума». М., 1910, стр. 16.

143
«Трансцендентальная диалектика» и посвящается вопросу о том, возможна ли метафизика. С точки зрения Канта она оказывается невозможной. В главных частях «Трансцендентальной диалектики» доказывается, почему метафизика невозможна.


Новое издание фрагментов Канта по вопросам логики (1924)

Как уже было сказано выше, учение о формальной логике излагалось Кантом изустно, и только Еше, ученик Канта, собрал все высказывания Канта в одной книге 10. В силу этого мы не имели точных текстов, на которые можно было бы опираться, как на подлинные высказывания самого Канта.
Пока не было известно рукописное наследие Канта, эти сводки, сделанные Еше, вызывали ряд недоумений. Особое недоумение вызывало следующее: то Кант утверждает, что логика изучает мысли и по форме и по содержанию, то он говорит, что логика ограничивается изучением только чистых форм. В русском издании «Логики» Канта11 переводчик Марков и редактор Щербина пытались устранить эту «неувязку» в определениях логики с помощью поправок. Если у Еше сказано «и по форме и по содержанию», то они исправляли на «только по форме» или «только по содержанию». Они не были одиноки. Издатели Канта Гартенштейн и Кинкель тоже вносили подобные поправки.
В 1924 г. появляется поучительный для нас том рукописей Канта 12. В нем все подлинные рукописи по логике опубликованы полностью. Не только в России, но и за границей по-настоящему этот материал не был проанализирован, и не было сделано сопоставления с текстом Еше. Вопрос о правильности или неправильности поправок Кинкеля и Гартенштейна оставался нерешенным. На самом деле они неправильны. Еще можно упрекнуть в том, что он очень сузил горизонт логики Канта, но извращений у него нет. В этом можно убедиться путем точного сопоставления.
В рукописях Канта, ныне опубликованных, в одних случаях сказано, что логика рассматривает только форму, а в других — и форму и содержание. Не только у Еше, но и в

10 См. I. Kant. Logik. Ein Handbuch zu Vorlesungen. Hrsg. von G. B. Jдsche, 1800.
11 См. И. Кант. Логика, под ред. А. М. Щербина. Пг., 1915. Последующие ссылки на русское издание «Логики» приводятся в тексте. и содержат указание на страницу.
12 См. I. Kant. Gesammelte Schriften, Bd. XVI. В., 1924. Последующие ссылки на это издание приводятся в тексте и содержат указание на порядковый номер фрагментов.

144
пределах рукописного наследия самого Канта как будто есть несогласованность между соответствующими фрагментами.
Решение вопроса в следующем: когда Кант говорит о логике, которая рассматривает и форму и содержание, то он имеет в виду логику трансцендентальную, а когда говорит только о формальной правильности, то имеет в виду общую, или формальную, логику, которая изучает исключительно форму.
Есть фрагменты, в которых раскрывается содержание логики с точки зрения чисто формальной логики. Это — фрагменты 1619, 1627 и 2162. Затем есть противоречащие этим фрагментам фрагменты 1612 и 1629. Предстоит доказать, что первые три фрагмента касаются формальной логики, а два последние — трансцендентальной, и что здесь нет несогласованности, потому что Кант строго отличает формальную логику от трансцендентальной.
Начнем изложение этого материала с фрагмента 1629. В нем сказано: «Наименование. Логика. Наука о разуме. Рациональная наука не только по форме, но и по объекту». Здесь имеется в виду логика, объектом которой является разум. У Еше это записано в виде указания, что логика, — это «наука о разуме как по материи, так и по форме, так как ее правила почерпнуты не из опыта и так как, вместе с тем, своим объектом она имеет разум. Поэтому логика есть самопознание рассудка и разума...» 13.
Если открыть русский текст, то найдем следующую поправку: «Наука о разуме не по материи, а лишь по форме» (стр. 4). Можно ли было сносить такую поправку? Нельзя.
В приведенном фрагменте 1629 мы находим мысль, полностью соответствующую 4-му пункту I главы «Введения» «Логики» в издании Еше, который только что цитировался: «...наука о разуме как по материи, так и по форме, так как ее правила почерпнуты не из опыта и так как, вместе с тем, своим объектом она имеет разум».
То, что логика своим объектом имеет разум, в плоскости кантовской постановки вопроса надо понимать следующим образом. Каит в силу своей субъективно-идеалистической концепции не может согласиться со взглядом, будто истинность состоит в согласии знания с предметом. Ведь сравнивать предмет со знанием можно только в том случае, если я познаю предмет. Поскольку же объект находится вне меня, а знание — во мне, то можно лишь судить о том, согласно ли мое знание об объекте с моим же знанием об объекте. Получается круг. Кант считает, что, если попытаться ответить на

13 I. Kant. Logik. Hrsg. von G. В. Jдsche, 1800. Einleitung. I, Punct 4.

145
это обвинение, то неразрешимость проблемы в таком виде станет очевидной.
В самом деле, попробуем отличить то, что составляет материю нашего знания (относящееся к объекту), от того, что касается одной формы. Если фиксировать эту двойственность знания (при необходимости отличать объективную, материальную сторону и субъективную, формальную), то вместо одного всплывут два вопроса: 1) имеется ли всеобщий материальный критерий истины? и 2) имеется ли всеобщий формальный критерий истины?
Всеобщий материальный критерий истинности невозможен. Это Кант доказывает с большим остроумием. Действительно, общезначимый критерий должен был бы оказаться абстрагированным от всех отличий объектов друг от друга; но если это материальный критерий, то он как раз должен был бы касаться этих отличий, потому что каждый материальный предмет, каждая материальная вещь отличается от другой. Ведь материальная истинность должна была бы состоять именно в этом согласии знания с тем определенным объектом, к которому оно относится. Ясно, что такой общий материальный критерий невозможен, иначе нивелировались бы все вещи. Не может быть всеобщего критерия, объясняющего особенности каждой отдельной вещи, взятой именно в ее конкретном своеобразии.
Если же, таким образом, вопрос сводится к всеобщим формальным критериям истины, то решение легко найти, потому что формальная истинность состоит исключительно в согласии знания с самим собой при полной абстракции от всяких объектов вообще и от всех их отличий. Поэтому-то всеобщий формальный критерий истинности — не что иное, как общие логические признаки согласия знания с самим собой или, что то же, — со всеобщими законами рассудка и разума. Таким образом, всеобщие законы рассудка и разума и являются единственным содержанием логики.
Только в одном месте в «Логике» Канта употребляется термин «трансцендентальная логика», о которой сказано, что в ней «самый предмет представляется как предмет одного рассудка; общая же логика, напротив, занимается всеми предметами вообще» (стр. 6).


Задача трансцендентальной логики. Вопрос о форме и содержании

Прежде всего надо учесть отличие трансцендентного от трансцендентального. Трансцендентное — это то, что находится за пределами сознания.

146
Если разные авторы не сходятся с Кантом по многим вопросам, то в вопросе об определении трансцендентального у «их нет разногласий.
В советской «Истории философии» о трансцендентальном учении сказано, что это — «термин, означающий у Канта то, что в сознании относится к априорным формам познания»14.
В. Кинкель, один из издателей «Логики», пишет: «Логика чистого, но предметного мышления есть трансцендентальная логика. Эта логика имеет дело только с законами рассудка и разума, но просто поскольку они относятся к предметам априори» 15.
Если законы рассудка и разума берутся как относящиеся к предмету априори, то мы имеем трансцендентальную логику, которая не просто говорит о понятиях и предметах, а говорит о предметном мышлении, не просто говорит о формах и законах мышления, но о таких формах и законах, применением которых достигается предметное мышление.
Столп неокантианства Герман Коген (Cohen) пишет: «Кант называет трансцендентальным то познание, которое не столько занимается предметами, а скорее «нашими априорными понятиями о вещах вообще». Это фундаментальное определение разъясняется следующим образом: «...но занимается нашим способом познания вещей, поскольку он должен быть априорно возможным» 16.
Наиболее ясное определение того, что такое трансцендентальная форма, трансцендентальное знание по Канту, сводится к следующему: «Трансцендентальным (т. е. исследующим возможность или применение априорного знания), — пишет Кант, — следует называть не всякое априорное знание, а только то, посредством которого мы узнаем, что известные представления (наглядные представления или понятия) применяются и могут существовать исключительно априори, а также знание о том, как это возможно» (II, S. 80).
В «Логике» есть раздел, который носит название «Понятие логики». В этом разделе в пяти пунктах дана характеристика логики. Три первых пункта относятся к логике формальной, 4-й и 5-й пункты относятся к логике трансцендентальной. Мы видим, что фрагмент 1629, который мы разобрали, соответствует тому, что дано с 4-м пункте. Фрагмент 1612 соответствует 5-му пункту.

14 «История философии», т. III. Госполитиздат, 1943, стр. 84.
15 I. Kant. Logik. Hrsg. von W. Kinkel, III Ausgabe, 1920, SS. VI — VII.
16 H. Cohen. Kants Theorie der Erfahrung. 2-te Aufgabe. В., 1885, S. 134.

147
Фрагмент 1612 очень короткий. Он заключает в себе следующую мысль: «Логика есть наука о разуме как по материи, так и по форме». Тут может возникнуть сомнение, как переводить слово «Vernunftwissenschaft» — «наука о разуме» или «рациональная наука». Если «наука о разуме», то значит предметом науки является разум, если «рациональная наука», — то значит сама наука является разумной.
Кант не оставляет сомнения в том, как его понимать. Он пишет: «Логика называется рациональной наукой не потому, что она достигается путем использования разума, но потому, что разум является ее объектом» (фрагмент 1594). Значит, логика есть наука о разуме как по материи, так и по форме. Этому соответствует и 5-й пункт в «Логике» (изд. Еше), в котором сказано: «Логика есть наука о разуме не только по форме, но и по содержанию, — наука a priori о необходимых законах мышления, и не для особых предметов, но для всех предметов вообще; — наука о правильном употреблении рассудка и разума вообще, но не о субъективном употреблении, т. е. не об употреблении по эмпирическим (психологическим) принципам, не о том, как рассудок мыслит, а об объективном употреблении, т. е. об употреблении по принципам a priori, о том, как он должен мыслить»17.
Что же касается пунктов 1, 2, 3, то в них идет речь об общей логике, которая изучает мышление лишь по форме.
Для того чтобы проанализировать, как этот принцип осуществляется в пределах самой логики, мы должны раскрыть его влияние на построение отделов логики у Канта. Рассмотрим сначала отделы о понятиях и суждениях.
В отделе о понятиях есть два специальных параграфа, касающихся этого вопроса: «Материя и форма понятия» (§ 2) и «Эмпирическое и чистое понятие» (§ 3). Под материей понятия Кант имеет в виду предмет, под формой же — всеобщность. Далее устанавливается следующее различие: «Понятие бывает или эмпирическим или чистым. Чистое понятие то, которое не извлечено из опыта, но и по содержанию происходит из рассудка» (стр. 84): Лишь второе (априорное понятие) может быть отнесено к трансцендентальной логике. В этом отношении общая логика шире: она включает в свою орбиту и априорные и эмпирические понятия. С другой стороны, очень отчетливо сказано, что чистое понятие — это такое поня-

17 I. Kan t. Logik. Hrsg. v. G. 6. Jдsche, 1800, Einleitung I, Punct 5.

148
тие, которое и по содержанию происходит из рассудка. Этим объясняется формула, что понятие, как предмет трансцендентальной логики, происходит из рассудка и по форме и по содержанию. Тем самым становится ясным, что трансцендентальная логика изучает подобные понятия и по форме и по содержанию, не отрывает формы от содержания.
Отрыв у Канта происходит совсем в другой плоскости. Он отрывает мышление от бытия. Предмет мысли, по Канту, это вовсе не предмет, не объект внешнего мира. В конечном счете, отрыв вещи в себе от сознания — вот в чем суть системы Канта и основной ее порок. То, что вещи в себе превращаются в вещи для нас, — этого Кант, как субъективный идеалист, никогда не мог понять.
И в отделе суждений (§ 18) Кант отличает форму и содержание (материю). В § 19 содержится наиболее знаменательная характеристика особенностей формальной (общей) логики и логики трансцендентальной: «Так как логика отвлекается от всякого реального или объективного различия познания, то заниматься материей суждений она может столь же мало, как и содержанием понятий» (стр. 93). Здесь идет речь об общей, формальной логике. Трансцендентальная же логика занимается и формой и содержанием, ибо, если предметом формальной логики являются только формы мысли, то трансцендентальная логика изучает рассудочную деятельность и по форме и по содержанию. Вот как отражается этот принцип на отделах «Логики» Канта.
Теперь рассмотрим три фрагмента, которые характеризуют формальную логику — 1627, 1619 и 2162.
Фрагмент 1627 гласит: «Общая логика открывает только форму мышления, но не материю. Она абстрагируется от всякого содержания познания».
В фрагменте 1619 оказано: «Рассудок — способность правил. Общая наука о рассудке выдвигает лишь необходимые правила мышления без различения объектов, т. е. материи, являющейся предметом мысли, таким образом, только форму мышления вообще и правила, без которых нельзя мыслить. Необходимые правила рассудка — общие правила, а общие во всех отношениях правила рассудка представляют собой только формальные правила, т. е. не распространяются ни на какой определенный объект. Общие правила — это необходимые правила: либо со специальной установкой для познания определенных объектов, либо с общей целью, так что без них мышление вообще невозможно».
Наконец, третий фрагмент 2162: «Мы можем указать в логике лишь формальные критерии истины, т. е. условия согласования знания как знания без отношения к объектам (мате-

149
рии); эти критерии отрицательные: правильность формы. Если вообще говорить о познании, то речь может идти не о чем ином, как о форме».
А трансцендентальная логика не абстрагируется от содержания, чем являются категории рассудка и разума в их познавательной функции. Эта функция связана с своеобразием идеализма Канта. В этом сущность его трансцендентализма. Кант — враг эмпиризма. Эмпиризм не может быть базой научного знания. Предмет знания не отыскать в ощущениях и восприятиях.
Как Кант рассуждает? Если взять, например, вино, то его вкус не принадлежит к числу его объективных определений, а зависит от своеобразия чувств того субъекта, который пьет вино. Цвета также не суть свойства тел, в наглядное представление которых они входят, а только модификации чувства зрения. Один может видеть так, другой может видеть иначе. Наоборот, пространство, как условие внешних объектов, необходимым образом принадлежит к явлению или наглядному представлению их.
Вкус и цвета вовсе не суть необходимые условия, благодаря которым предметы могут сделаться для нас объектами чувств. Они связаны с явлением только как случайно присоединяющиеся действия особой организации. Поэтому они также вовсе не суть априорные представления, но основываются на ощущениях, а приятный вкус даже на чувстве (удовольствия или неудовольствия) как результате ощущения. Никто также не может иметь априорное представление о каком-нибудь чувстве; наоборот, пространство относится к одной лишь чистой форме наглядного представления, следовательно, не заключает в себе никакого ощущения (ничего эмпирического).
В предмет познания самые чувства (зрительные, звуковые впечатления) входить не могут, входят лишь такие их качества, как интенсивность (сила звука, сила цвета) или экстенсивность (целое больше части).
Мы всё воспринимаем в пространстве и времени. Таковы две основные, априорные формы чувственного созерцания. Из них нужно исключить случайные ощущения, которые знания не дают: Знание дается суждениями, которые расширяют ранее приобретенное знание. Эти суждения Кант называет синтетическими.
В «Пролегоменах» Кант пишет: «Если разложить все наши синтетические суждения, насколько они объективны, то окажется, что они никогда не состоят из одних созерцаний, связанных, как обыкновенно полагают, в суждение через простое сравнение; они были бы невозможны, если бы к отвлеченным от созерцания понятиям не было присоединено еще

150
чистое рассудочное понятие, под которое те понятия подводятся и только таким образом связываются в суждение, имеющее объективное значение» 18.
С помощью трансцендентального метода мы подводим созерцания под категории, конструируя, таким образом, подлинный предмет познания в противоположность Случайным эмпирическим данностям. Это подведение созерцаний под рассудочные категории и есть сфера трансцендентальной логики, которая имеет дело с предметным знанием в кантовском смысле, в противоположность тому, что дает простая общая логика, не имеющая никакого гносеологического значения. Трансцендентальная же логика — логика теоретико-познавательная — дает подлинное знание, т. е. знание и по форме и по содержанию, опять-таки, разумеется, в кантовском смысле.
Здесь суть всей системы Канта. В «Критике чистого разума» он писал, что высшие законы явлений исходят от рассудка априори. «Рассудок не только способность, отвлекающая общие законы через сравнение явлений. Он есть законодатель природы; без него она (природа) не могла бы существовать, как синтетическое единство многообразных явлений» (I, S. 126). Разумеется1, синтетическое единство многообразных явлений заключает в себе и форму и содержание; с точки зрения трансцендентальной аналитики, это — единственно возможное в плане априоризма решение познавательного вопроса.
Нужно, чтобы априорные формы интуиции — пространство и время — оказались подведенными под рассудочные категории: об этом, как уже было сказано, учит трансцендентальная логика в части трансцендентальной аналитики. Здесь дается синтез формы и содержания, познанный предмет включает и материю и форму. Общая же логика рассматривает только форму, в то время как содержанием ее может быть все: априорное и неаприорное, эмпирическое и неэмпирическое, даже фиктивное.


Сущность формальной (общей) логики

Термин «формальная логика» был введен в науку Гегелем, который противопоставлял диалектической логике логику формальную, видя ее образец в логике Канта. Сам Кант употреблял термин «общая логика», или «элементарная». Термин «формальная логика» Кант использовал только в одном ме-

18 I. Kant. Werke, Bd. Ill, § 20. Leipzig, 1838. Есть русское издание: И. Кант. Пролегомены, изд. 2. Соцэкгиз, М., 1937. Последующие ссылки на это произведение приводятся в тексте и содержат указание на параграф.

151
сте «Критики чистого разума», где он пишет: «Так как эта чисто формальная логика отвлекается от всякого содержания знания (не рассматривая, есть ли оно чистое или эмпирическое знание) и занимается только формой мышления (дискурсивного знания) вообще, то в своей аналитической части она может заключать также канон разума, форма которого подчиняется особым предписаниям, и эти предписания могут быть изучаемы путем простого разложения деятельностей разума на их моменты, без рассмотрения частной природы применяемого при этом знания» (II, S. 170).
С первых же страниц в «Введении» к «Логике», где речь идет об общей, формальной логике, Кант подчеркивает: «...всеобщие и необходимые правила мышления вообще могут касаться только его формы, а отнюдь не материи. Поэтому наука, которая содержала бы эти всеобщие и необходимые правила, была бы наукой только о форме нашего рассудочного познания или мышления» (стр. 3). Кант заключает так: «Такую науку о необходимых законах рассудка и разума или — что одно и то же — об одной форме мышления вообще, мы называем логикой» (там же).
Затем следуют три пункта, характеризующие формальную логику.
Во-первых, это есть основа всех других наук, вместе с тем это есть пропедевтика всякого употребления рассудка. Поэтому она совершенно отвлекается от всяких объектов.
Во-вторых, она не может быть органом наук. Математика — это органон, а логика — канон.
В-третьих, она должна учить нас правильному, т. е. согласному с самим собой, употреблению рассудка.
Что касается второй черты, то как общая, так и трансцендентальная логика являются каноном, а не органоном.
В подтверждение приведем выдержку из «Критики чистого разума», где речь идет о трансцендентальной логике: «Так как трансцендентальная аналитика должна быть собственно только каноном оценки эмпирического применения рассудка, то ею злоупотребляют, если считают ее органоном всеобщего и неограниченного применения рассудка и отваживаются с помощью одного лишь чистого рассудка синтетически судить о предметах вообще, высказывать утверждения и постановлять решения о них» (II, S. 88).
Если бы трансцендентальную логику стали применять не как канон, а как органон, то получился бы выход за пределы дозволенного знания. Поэтому Кант считает, что он высказывается против психологизма за нормативизм. Он пишет в «Логике»: «Но в логике вопрос не о случайных, а о необходимых

152
правилах, не о том, как мы мыслим, а о том, как мы должны мыслить» (стр. 4).
Нельзя, разумеется, закрывать глаза на то, что вопрос о формальной логике Канта и ее особенностях по сравнению с логикой трансцендентальной, включаемой им в свою систему, — сложный вопрос. Формальную логику Кант стал разрабатывать в связи с чтением им университетского курса — задолго до создания трансцендентальной логики. Курс общей логики Кант читал непрерывно, но по его литературному наследию нельзя судить о том, чтобы в определенный момент ясно обозначился разрыв между обеими логиками. Все заметки Канта теперь опубликованы, но пока что мы имеем лишь весьма сырой материал, который нельзя четко хронологизировать. Эти заметки можно в результате тщательного текстологического изучения разместить последовательно, но невозможно установить, какой фрагмент к какому году относится. С какого момента Кант стал больше считаться с трансцендентальной логикой, можно определить только в результате изучения самого текста. Никаких внешних вех мы не имеем.
Мало того, сам Кант нередко смазывал вопрос о том, на чем базировать трансцендентальную логику, в чем ее подлинное, подлежащее точному учету содержание. Кант при всей настоятельной потребности в отчетливом разграничении продолжал говорить просто «логика», не уточняя, идет ли речь об общей или трансцендентальной логике. Особенно обращает на себя внимание следующее место из «Логики» Канта, где после единственного оговариваемого им разграничения формальной и трансцендентальной логики он обобщает: «Соединяя теперь все существенные признаки, принадлежащие полному определению понятия логики, мы должны будем установить ее следующее понятие» (стр. 6). И дальше идет приведенное выше обобщающее определение, которое вызвало сомнение и Гартенштейна, и Кинкеля, и русского переводчика.
Опубликованные в 1924 г. записки самого Канта в настоящее время свидетельствуют о том, что Еше ничего не извратил. Но он был, не в состоянии что-либо уточнить в них. Поэтому и сейчас еще трудно установить в точности, где Кант говорит о трансцендентальной, а где о формальной логике.
Обобщения Канта иногда таковы, что можно думать о попытке такого определения логики у Канта, которое должно было бы охватить особенности и той и другой логики (например, приведенное выше на стр. 148 высказывание из «Логики»).
Есть еще одно место в «Логике», где Кант дифференцирует употребляемое выражение «общая логика». Он пишет: «Так как общая логика отвлекается от всякого содержания позна-

153
ния посредством понятий или — от всякой материи мышления, то она (общая логика) может оценивать понятие лишь в отношении его формы, т. е. лишь субъективно, — не то, как понятие определяет с помощью признака объект, а лишь то, как оно может относиться к многим объектам. Таким образом, общая логика исследует не источник понятий, не то, как понятия возникают в качестве представлений, но единственно то, как данные представления становятся в мышлении понятными, причем эти понятия могут содержать нечто взятое из опыта, или нечто вымышленное, или даже почерпнутое из природы рассудка» (стр. 86).
Этот текст дает следующие уточнения:
1) Именно общая логика (в отличие от трансцендентальной, здесь явно не названной) отвлекается от содержания познания и тем самым от всякой материи мышления.
2) Таким образом, эта общая логика — логика чисто субъективная, она не определяет объект. В обобщающем же определении подчеркнуто, что речь идет не о субъективном употреблении по эмпирическим принципам, а об объективном употреблении по принципам априори.
Итак, общая логика: 1) касается только формы, 2) берет понятия лишь субъективно и 3) притом так, что этими понятиями могут быть и понятия опытные, и вымышленные, и априорные.
Таким образом, специальными априорными понятиями, имеющими гносеологическую ценность, занимается особая (трансцендентальная) логика; общая же логика не обращает внимания на содержание понятий, включает и эмпирические понятия, рассматривая только их форму, т. е. подходя к понятиям субъективно. Трансцендентальная логика по своим задачам уже общей логики. Вместе с тем трансцендентальная логика является гносеологической логикой, в то время как от формальной логики гносеологическая сторона ускользает.
В начале главы было указано, что в научной деятельности Канта можно выделить два периода. Однако по отношению к вопросам логики 1770 год особого рубежа не образует. По имеющимся материалам даже трудно установить, когда у него в курсах логики наметилась необходимость строго отличать формальную логику от трансцендентальной, что связано с установками его главного гносеологического труда. К характеристике перелома его взглядов нужно подходить весьма осторожно: миросозерцание Канта эволюционировало без явных скачков. Так по новому освещается жизненный путь Канта на основания изучения его литературного наследия по вопросам логики.
Глава X. КАНТ


Кант о законах мышления и понятии

Кант предпринял попытку переосмыслить законы мышления и привести их в систему на основании определенных предпосылок. Основной предпосылкой для него является рассмотрение законов мышления в плане модальностей. Один закон соответствует тому, что является основанием возможного или проблематического знания; другой закон в таком же смысле соответствует суждениям действительности; третий закон связан с вопросом о предпосылках суждений долженствования, суждений необходимости.
Тут есть нарочитость и схематизм, которые вообще свойственны Канту как философу и, в частности, Как любителю триад, характерных для его учения о категориях и других разделов «Критики чистого разума». Во имя триад Кант произвольно сводит четыре закона мышления к трем.
Кант делает попытку вывести законы мышления как законы формальной логики.
С точки зрения Канта, в формальной логике можно ставить лишь вопрос о соответствии значения с самим собой, а не с предметом.
Прежде всего он выделяет высказывания, в которых отсутствует противоречие. Конечно, о таких высказываниях нельзя сказать, что они относятся к реальному бытию; это только суждения возможности, которые определяются тем, что внутри них нет противоречий. Но этого недостаточно. Кроме того, нужен критерий истинности высказывания, в который наряду с непротиворечивостью входит требование логической обоснованности.
Логическую обоснованность можно достигнуть двумя спо-

155
собами: первое — это обнаружить основание, второе — избегать ложных следствий.
Что касается предотвращения ложных следствий, то о них можно судить согласно модусу условного силлогизма. На этом строится так называемое апагогическое доказательство, соответствующий вывод из которого всегда достоверен: «если А, то В». Это значит, что если отрицается В, то отрицается А.
Что касается положительных высказываний, то в силу связи истинного следствия с основанием должно быть удовлетворено такое требование: если все следствия знания истинны, то истинно и это исходное знание. Но в данном случае необходимо, чтобы были учтены все следствия, ибо и при ложном основании может быть истинное следствие. Само по себе истинное следствие еще не гарантирует истинности основания. Только в том случае, если взяты все следствия и они оказываются истинными, можно говорить об истинности основания.
Кант пишет в «Логике»: «При втором, положительном и прямом виде заключения имеется та трудность, что нельзя бывает аподиктически познать всех следствий, так что поэтому путем указанного вида заключения приходят лишь к вероятному и гипотетически-истинному знанию (гипотезе), в предположении, что там, где истинны многие следствия, могут быть истинны и все остальные» (стр. 45).
Законы мышления Кант располагает в таком порядке:
1) закон тождества и противоречия соответствует первой ступени модальности — возможности;
2) закон достаточного основания соответствует действительности; он оправдывает ассерторические суждения;
3) закон исключенного третьего опирается на долженствование, или необходимость.
Законом тождества и противоречия устанавливается возможность знания в виде проблематического суждения. Поскольку этим законом определяется внутренняя возможность знания, то мы имеем право сказать, что возможно то, в чем нет внутреннего противоречия. Но это еще не значит, что непротиворечивая установка реально существует. Законом достаточного основания определяется действительность знания, обоснованность его в плане ассерторического суждения. Законом исключенного третьего (Кант его характеризует как «принцип исключенного третьего между двумя противоречащими суждениями») определяется необходимость знания в форме апагогического суждения. Несмотря на искусственный характер построения, в нем есть своя продуманность.
Переходим к тому, как трактует Кант природу понятия. На первом плане стоят три вопроса: 1) образование понятий из представлений, 2) закон, касающийся объема и содержа-

156
ния понятия, 3) выяснение природы понятия как формы чисто абстрактной. Образование понятий, по Канту, опирается на наличие трех операций, соответствующих условиям образования абстрактных продуктов мысли.
Первым исходным актом образования абстрактного понятия является компарация, или сравнение. Затем — рефлексия, т. е. рассмотрение того, как различные представления могут охватываться единым сознанием. И, наконец, третий момент, который обращает на себя внимание уже в плоскости чисто кантовской философии, — это истолкование абстракции как выделения.
Последняя операция требует, специального пояснения. Возможно двоякое понимание абстракции. Одно из них заключается в том, что в составе целого ряда признаков авс в результате абстракции выделяется какой-нибудь отдельный признак, скажем, а, и делается предметом самостоятельного рассмотрения. Так обычно рассуждают, когда объясняют первичную абстракцию; абстракция есть изоляция, отмежевание, извлечение чего-нибудь одного из сложного комплекса. Перед нами, например, каменная стена; она имеет ряд свойств, в том числе желтую окраску. Желтизну я выделяю. Таким образом образуется изолирующая абстракция путем отвлечения одной черты.
Кант не согласен с таким объяснением. По мнению Канта, абстракция происходит не оттого, что а изолируется, а все остальное не мыслится, а оттого, что отбрасываются признаки, а один признак остается. Вот положение из «Логики» Канта: «Мы не должны говорить: абстрагировать нечто, но: абстрагировать от чего-либо» (стр. 87). Таким образом, при абстрагировании мы признаки не берем, а отбрасываем. Я могу оставить в понятии «дерево» ствол, ветви, листья и отвлечься от их конкретной формы, величины и т. д.
Для Канта это различие имеет принципиальное значение, характерное для всего построения его «Критики чистого разума». Исходя из такого понимания он и образует абстракции пространства и времени. Из пространства и времени нужно мысленно исключить все конкретное содержание. Кант поясняет, что при рассмотрении конкретного содержания мира мы можем отвлечься от того, что в этом отрезке пространства находятся такие-то вещи с такими-то признаками. В результате остается исходная абстракция, от которой уже нельзя отвлечься. Это есть чистое пространство и чистое время. Таким образом, учение Канта о пространстве и времени тесно связано с его пониманием процесса абстракции.
Вопрос об объеме и содержании понятий у Канта изложен очень четко. Всякое понятие, по Канту, может нечто содер-

157
жать в себе (in sich enthalten) или нечто содержать под собой (unter sich enthalten). К этому и сводится различие объема и содержания. В самом деле, ведь и объем в каком-то смысле есть содержание, поскольку объем мыслится в том или ином понятии. Когда мы говорим, что понятие нечто содержит в себе, это можно назвать содержанием понятия. Поскольку же понятие нечто содержит под собой, это — объем. Таким образом можно вполне четко выявить закон обратного отношения: чем больше содержит понятие в себе, тем меньше оно содержит под собой и наоборот.
Что касается третьего вопроса, то тут интересна правильная мысль Канта о том, что всякое понятие есть абстрактное понятие, потому что даже индивидуальное понятие образуется в результате сопоставления общих черт. Индивидуальное понятие как понятие существует только в связи с общим понятием.
С точки зрения Канта, всякое понятие есть абстрактное понятие, и только в смысле употребления (Gebrauch) мы говорим, что берем понятие абстрактно или конкретно.


Учение Канта о суждении и категориях

Гораздо более органическую часть логики Канта составляет его учение о суждении, которое Кант анализирует не только в плане формальной логики. О суждении он говорит во многих своих произведениях. Предварительное определение он дал еще в первый период формирования своих взглядов в небольшом трактате «О ложных ухищрениях». Это определение гласит: «Высказать суждение значит сравнить что-либо как признак с какой-либо вещью»1.
Для Канта суждение обладает функцией единства, оно приводит представления, понятия к единству апперцепции. В «Пролегоменах» дается следующее определение: «Соединение представлений в сознании есть суждение» (§ 22). В «Критике чистого разума» сказано: «...суждение есть не что иное, как способ приводить данные знания к объективному единству апперцепции» (II, S. 141). Это значит, что та или иная рассудочная категория обнимает моменты наглядного созерцания. В этом единстве наглядных представлений и заключается познавательная сущность суждений.
Интересно следующее определение суждения в «Критике чистого разума»: «Таким образом, все суждения суть функции единства среди наших представлений, так как в них для познания предмета вместо непосредственного представления применяется более общее представление, содержащее под со-

1 И. Кант. Соч., т. II. М.., 1940, стр. 21.

158
бою и непосредственное представление и многие другие, и таким образом многие возможные знания соединяются вместе» (II, S. 94).
Суждение устанавливает единство многообразия представлений или понятий. В этом и заключается подлинная познавательная функция суждения.
Кант отличает свое понимание суждения от обычного понимания в следующих словах: «Я никогда не удовлетворялся объяснением суждения вообще, даваемым теми учеными, которые говорят, что суждение есть представление отношения между двумя понятиями. Не вступая здесь в споры по поводу недостатка этого объяснения... состоящего в том, что оно во всяком случае относится только к категорическим, но не гипотетическим и разделительным суждениям (так как они содержат в себе не отношение понятий, а отношение суждений), я скажу только, что в этом определении не указано, в чем состоит это отношение» (II, SS. 140 — 141).
Интересно, что когда Канту пришлось в курсе формальной логики объяснять, что такое суждение, то он счел возможным слить свое толкование суждения со старым определением суждения, которое он взял у Мейера. В формальной логике Кант определяет суждение следующим образом: «Суждение есть представление единства сознания различных представлений или представление их отношения, поскольку они образуются понятиями» (Vorstellungen der Einheit des BewuЯtseins verschiedener Vorstellung) (стр. 93). Здесь Кант эклектически объединил свое определение, данное в трансцендентальной логике, с определением Мейера. В «Пролегоменах» он особенна подробно говорит о том, что определение суждения в формальной логике шире, чем в трансцендентальной, ибо в последней мы под суждением можем разуметь только акт, имеющий объективную значимость, для первой же суждение может быть и чисто субъективным. Существуют чисто субъективные суждения восприятия, например «комната тепла», «сахар сладок», «полынь горька» и т. д. Объективные суждения восприятия — это уже суждения опыта.
В «Пролегоменах» читаем: «Эмпирические суждения, насколько они имеют объективное значение, суть суждения опыта; те же, которые имеют только субъективное значение, я называю простыми суждениями восприятия. Последние не нуждаются ни в каком чисто рассудочном понятии, а требуют только логической связи восприятий в мыслящем субъекте. Первые же всегда требуют сверх представлений чувственного созерцания еще особых, первоначально произведенных в рассудке понятий, которые и придают опытному суждению объективное значение» (§ 18).

159
Кант дает пример таких суждений, которые никогда не могут сделаться опытными суждениями, т. е. получить общезначимость, а имеют приложение только в сфере непосредственного опыта индивидуальных субъектов. Таковы суждения восприятия «комната тепла», «сахар сладок», «полынь горька».
В отделе суждений должно быть обращено внимание на аналитические и синтетические суждения, которые были использованы Кантом как краеугольный камень в «Критике чистого разума». Деление zа эти два вида суждений было известно и Лейбницу, но Кант придал ему особое значение, строго размежевав названные суждения друг от друга. Он ставил своей целью показать, что познавательный смысл суждений можно усмотреть лишь у синтетических суждений, в то время как аналитические суждения познавательного значения не имеют.
Аналитические суждения лишь раскрывают содержание того, что уже подразумевается в субъекте; аналитические суждения Кант иначе называет суждениями поясняющими, — они не прибавляют ничего нового к содержанию познания.
Общий принцип аналитических суждений — закон противоречия; по отношению к аналитическим суждениям, кроме закона противоречия и правильности их построения, ничего дополнительного не нужно, ибо предикат полностью извлекается из субъекта.
По своей природе аналитические суждения априорны, хотя бы их понятия и были эмпирическими. Априорность нужно понимать в том смысле, что, если суждение высказано, то оно предопределяет все, что может быть фиксировано в предикате, ибо в последнем дано только то, что уже содержалось в субъекте. Таково суждение «все тела протяженны». Тело необходимо предполагает протяженность. Непротяженные тела даже помыслить невозможно.
Иное дело синтетические, или расширяющие, суждения, которые увеличивают познание. Например, в суждении «некоторые тела имеют тяжесть» понятие тяжести имманентно не содержится в понятии тела. Синтетические суждения могут быть эмпирическими. В этом случае они являются апостериорными, так как извлекаются из опыта, понимаемого как непрерывный синтез восприятий.
Эмпирические суждения в гносеологическом отношении значения не имеют, гносеологическое значение имеют лишь априорные синтетические или опытные суждения в собственном смысле.
Опытные суждения, так же как и математические суждения, всегда синтетичны. Согласно знаменитому примеру Канта, сколько бы мы ни перебирали такие числа, как 7 и 5, мы

160
никогда предиката, раскрывающего то, что 7+5 дают 12, не получим, если не пересчитаем эти числа, т. е. если не будем иметь соответствующего чистого наглядного представления. Тут уже закона противоречия недостаточно. Кроме него, необходимо выйти за пределы понятия и прибегнуть к помощи созерцания, т. е. сделать конструкцию понятия. Только в таком случае мы получим синтетическое суждение.
Кант образует свою классификационную таблицу видов суждений. Он берет из логики, как она сложилась во времена Вольфа, деление суждений по количеству, качеству и по модальности и упраздняет деление их на простые и сложные, заменяя это деление тремя группами, которые истолковываются им, как результат деления суждений по отношению. С легкой руки Канта вплоть до самых последних учебников логики у нас дается деление суждений по отношению.
Суждения отношения делятся у Канта на категорические, условные и разделительные. В действительности это не деление, а смешение простых и сложных суждений. Канту нужно было выделить эти три группы для того, чтобы из них конструировать свои категории. Основными категориями в плане этого деления суждений являются субстанция, причина и взаимодействие. Категорическое суждение соответствует субстанции, условное суждение — причинности и разделительное — взаимодействию.
Во имя своего трансцендентального учения о категориях Кант априорно ввел нововведение. Он исходил из необходимости классифицировать суждения так, чтобы это деление соответствовало его намерениям по установлению таблицы категорий. В результате деления суждений, проведенного Кантом, появляются 12 категорий.

Суждения делятся

1) по количеству — на всеобщие, частные, единичные;
2) по качеству — на утвердительные, отрицательные, бесконечные;
3) по отношению — на категорические, условные, разделительные;
4) по модальности — на проблематические, ассерторические и суждения необходимости, или аподиктические.
Им соответствуют следующие категории:

1) единство, множество, цельность;

2) реальность, отрицание, ограничение;

3) субстанция, причинность, взаимодействие;

4) возможность, действительность, необходимость;

В чем замысел такого выведения категорий? Чтобы открыть принцип образования чистых понятий рассудка, нужно

161
было найти такое рассудочное действие, которое реализовало бы эти понятия. Это действие рассудка состоит в суждении.
Искомые понятия суть только логические функции. Они нуждаются в чувственном созерцании. Нужно, чтобы получались опытные суждения. Система категорий должна исчерпать все моменты рассудка, под которые должно быть подведено всякое наглядное представление. Поскольку на наше чувственное созерцание накладываются эти категории, материал опыта тем самым преобразуется в знание объективной действительности, которая понимается Кантом субъективно-идеалистически. В результате подведения опытных данных под категории образуются общезначимые суждения.


Учение Канта об умозаключении

Нужно отличать, по Канту, умозаключения непосредственные и умозаключения опосредствованные. Первую группу умозаключений Кант называет умозаключениями рассудка; вторую — умозаключениями разума.
С точки зрения Канта, во всяком умозаключении разума нужно сначала исследовать истинность посылок и лишь потом правильность вывода.
Кант, формулируя принцип категорических заключений разума, выдвигает аксиому силлогизма не по объему, а по содержанию. Единую аксиому, распространяющуюся на все модусы категорического силлогизма, он определяет следующим образом: что принадлежит признаку вещи, то принадлежит самой вещи, и что противоречит признаку вещи, то противоречит и самой вещи.
Как в своей ранней работе «Ложные ухищрения», так и в «Логике» Кант настаивает на особом приоритете 1-й фигуры силлогизма, которая, по его мнению, включает в себя не только те четыре модуса, которые непосредственно в ней содержатся, но потенциально и все модусы 2-й, 3-й и 4-й фигур.
В «Логике» Кант пишет: «Категорическое заключение разума является чистым, если в него не примешано непосредственное заключение и не изменен закономерный порядок посылок; в противном случае оно называется нечистым, или смешанным» (стр. 117). Нечистые, или смешанные, заключения — это выводы по 2-й, 3-й и 4-й фигурам.
Кант по-своему решает эту проблему. Если все четыре фигуры — самостоятельны, то нужно так сформулировать аксиому силлогизма, чтобы она могла быть применима ко всем четырем фигурам в отдельности. Возможно другое решение: не считать самостоятельными 2-ю, 3-ю, 4-ю фигуры, исходя из того, что все это — видоизменения модусов 1-й фигуры, и тог-

162
да допустимо выдвигать такую аксиому силлогизма, которая непосредственно относится только к 1-й фигуре, опосредствованно регулируя также движение мысли по всем модусам других фигур. Последнее решение и принимает Кант, тем самым значительно упрощая задачу своего исследования.
Правила 1-й фигуры Кант распространяет на все фигуры, считая «ложным ухищрением» точку зрения признания самостоятельности 2-й, 3-й и 4-й фигур. В этом проявляется недооценка Кантом всех остальных видов дедукции, кроме первой фигуры. На самом деле, движение мысли по 2-й и 3-й фигурам специфично, и сводить эти фигуры к первой фигуре значит механистически объяснять весь процесс.
Наряду с категорическим силлогизмом Кант говорит также и об условных умозаключениях. Рациональный момент здесь заключается в том, что Кант правильно осознает роль меньшей посылки наряду с большей посылкой.
Ставя вопрос о том, не является ли в условном умозаключении «если А есть В, то С есть Д» меньшая посылка «А есть В» частью большей посылки, Кант отвечает на него в «Логике» следующим образом: «Меньшая посылка есть превращение проблематического условия в категорическое положение» (стр. 121).
К вопросу об индукции и аналогии Кант подходит с точки зрения своей своеобразной терминологии. Индукция и аналогия, по его определению, это два вида заключений силы суждения. Кант вводит новый термин: «сила суждения». Тем самым в философии Канта наряду с рассудком и разумом рассматривается еще сила суждения. Отсюда три критики у Канта: «Критика чистого разума», «Критика практического разума» и «Критика способности суждения». Сила суждения — это какая-то промежуточная способность между рассудком и разумом.
В «Критике способности суждения» две части — учение о целесообразности и учение об эстетическом критерии, эстетическом чувстве. Сила суждения бывает двоякая — определяющая и рефлектирующая. Первая направляется от общего к частному, вторая — от частного к общему. Последняя имеет лишь субъективную значимость, ибо общее здесь есть лишь эмпирическая общность, лишь аналог логической общности.
Когда мысль движется согласно чисто рассудочному ходу мыслей, мы можем получить необходимый, вывод. Но общая логика учитывает не только объективные, но и субъективные ходы мышления, которые возникают в связи со способностью силы суждения. Здесь мы имеем общность несовершенную, чисто субъективную, и это только аналог логической общности. В связи с этим на индукцию и аналогию Кант смотрит

163
иначе, чем на силлогизм. Выводы силлогизма, выводы дедуктивные необходимы, а выводы по индукции и по аналогии только вероятны.
В «Логике» Кант следующим образом определяет индукцию: «Нечто во многом, следовательно во всем — это индукция; в одном есть многое (что есть в других), следовательно в нем есть и остальное — аналогия». «Всякое заключение разума должно открывать необходимость. Поэтому индукция и аналогия не суть заключения разума, а лишь логические презумпции или эмпирические заключения...» (стр. 125-).


Трансцендентальная диалектика

Изучение трансцендентальной логики Канта представляет самостоятельный интерес, поскольку в негативной форме Кант подошел к диалектике основных категорий разума, что составляет ядро диалектической логики Гегеля.
Кант считает, что диалектика имеет только субъективное значение и носит иллюзорный характер. По Канту, диалектика дискредитирует метафизику. В последней части «Критики чистого разума» он подвергает сомнению теоретические положения метафизики о бессмертии души, о структуре мира в целом, об абсолюте, о боге. С точки зрения Канта, все эти проблемы неразрешимы, потому что соответствующим категориям мысли недостает необходимого материала и мысль впадает в антиномии, во взаимные противоречия. Словом «антиномии» Кант называет ту часть критики метафизики, которая трактует о мире в целом.
Кант говорит, что сущность мира в целом непознаваема, что можно познать только последовательность явлений. Размышляя о мире, мы приходим к невольным противоречиям, антиномиям. Наш ум обладает особенностью на все относящиеся к миру вопросы давать ответы, противоречащие друг другу, но одинаково вероятные с логической точки зрения. Поэтому в результате рассуждений о мире в целом получаются противоположные взгляды, которые с успехом друг друга опровергают и все-таки не имеют друг перед другом никакого преимущества. На всякий вопрос о вселенной возможен двоякий ответ, и нет действительного логического основания, чтобы один ответ предпочесть другому.
Кант утверждает, что вопросы о том, каков мир по своим границам, конечен он или бесконечен, что представляет собой структура мира, складывается ли она из простых единиц или представляет собой нечто сложное, господствует ли в природе только необходимость или имеется проявление свободы и, на-

164
конец, имеет ли природа начало или не имеет, — все они могут быть разрешены противоположным образом.
Два противоположных взгляда по всем этим вопросам являются антиномиями. Их четыре, и они сводятся к тому, что по отношению к каждому из вопросов могут быть выставлены тезис и антитезис, причем правильность тезиса доказывается абсурдностью антитезиса и наоборот. Такая убедительность чисто отрицательная; она опирается только на то, что обратное приводит к абсурду. Ясно, таким образом, что тезис и антитезис несовместимы — они исключают друг друга. Закон противоречия тут действует. Но не действует закон исключенного, третьего. И тезис и антитезис одинаково ложны, по Канту.
Рассмотрим эти тезисы и антитезисы.
Прежде всего о границе мира. Тезис — «мир имеет начало в пространстве и времени». Антитезис — «мир бесконечен в пространстве и времени».
Допустим, что тезис «мир имеет начало» правилен. Тогда мы должны опровергнуть антитезис «мир во времени и пространстве бесконечен». Прежде всего предположим бесконечность времени. Считать, что мир не имеет никакого начала, это значит предполагать, что до настоящего времени протекла целая вечность, но ведь бесконечность ряда в том только и состоит, что он никогда не может быть окончен и нигде не кончается. А в таком случае абсурдно говорить о бесконечности в пространстве и времени. Если бесконечно пространство, то значит, сколько бы ни присоединять новых частей пространства, никогда нельзя достигнуть бесконечного целого. Поэтому мысль о бесконечном целом как будто опровергается убедительно.
Займем обратную позицию: будем отстаивать правильность антитезиса, опровергая тезис. В самом деле, если мир имеет начало в пространстве и времени, значит существует совсем пустое пространство и вечное время, в одно из мгновений которого возник мир. Но ведь если время есть нечто бесконечное, то тогда нет никаких оснований утверждать, что мир возник -именно в этот момент, а не в -какой-нибудь другой.
Таково же взаимоотношение тезиса и антитезиса в вопросе о структуре мира. Предположим, что тезис «мир должен состоять из простых, неделимых единиц» правилен. Для доказательства этого придется опровергнуть антитезис «в мире все сложно». Если есть нечто сложное, значит существует какая-то структура этого сложного, т. е. имеются части, из которых оно состоит. Между тем антитезис говорит о том, что нет ничего простого. Но откуда же тогда взялось сложное? Ведь сложное из чего-то слагается. Поэтому нужно предположить, что есть

165
что-то простое, пусть относительно простое, из чего складывается это сложное.
Теперь, наоборот, будем доказывать справедливость антитезиса и абсурдность тезиса. Простое, неделимое относится к веществу, к материи. Материя существует только в пространстве и во времени, о внепространственной материи нельзя говорить. Но каждую пространственную величину можно разделить пополам, затем опять пополам и так до бесконечности. Непространственное вдруг в результате сложения становится пространственным. Но это абсурд. Отсюда легко доказать положение, что ничего простого нет. Действительно, если бы было простое, то оно было бы заключено в пространстве и во времени, но так как пространство и время бесконечно делимы, то и предположение существования простого и неделимого логически неприемлемо.
Третий вопрос: существуют ли в мире свободно действующие причины или над всеми существами господствует закон необходимости? С одной стороны, можно доказать, что свободно действующие причины непременно существуют. В мире должно существовать самоопределение, безусловная самодеятельность, потому что иначе все процессы обратится для нас в какой-то ни на что не опирающийся бесконечный ряд причин, каждая из которых будет только вторичной, производной причиной, вызванной предшествующей, и не будет коренной, главной причины, от которой зависела бы реальность всего ряда. Поэтому нельзя предположить полного отсутствия свободы во вселенной. Но, с другой стороны, свобода немыслима, и потому что свободные действия беспричинны (они потому и называются свободными, что у них не предполагается никаких предшествующих побуждений, которые их вызывают). Но причинная связь есть основной закон нашего ума, а через это и всех познаваемых нами вещей. Отказаться от него — значит отказаться от всякой науки и от всякой содержательной мысли. Итак, предположение существования свободных причин и предположение одной только необходимости бессмысленно. И то и другое приводит в тупик. Тезис и антитезис легко разрушаются благодаря аргументации апагогического характера.
В философии Канта мы имеем отрицательную диалектику, антитетику, которая, будучи выявлена сначала Кантом в отрицательном плане, послужила базой для дальнейших рассуждений представителей немецкой философии конца XVIII — начала XIX в.
Такую антитетику признавал Фихте. У него есть диалектика в позитивном смысле, разумеется, субъективно-идеалистическая диалектика.
Антиномии Канта послужили также отправной точкой для

166
всех идеалистических рассуждений Гегеля, который признавал диалектику самой природы, самого бытия, но с той основной оговоркой, что само бытие для Гегеля было понятием духовным. Он стоял на точке зрения объективного идеализма.
Отрицательно эта проблема была решена еще Кантом, и его толкование надо принять во внимание в интересах последующей истории диалектики со всеми ее идеалистическими вывихами.


Критический анализ учения Канта

Иногда при критическом разборе философии Канта ограничиваются анализом отдельных, частных положений его системы. Однако Канту нельзя отказать в продуманной стройности, логической последовательности его взглядов. Поэтому необходима острая и принципиальная критика основных положений и тезисов учения Канта.
При критическом разборе логики Канта надо исходить прежде всего из основного философского положения о коренной противоположности материализма и идеализма. Кант был субъективным идеалистом. Однако по своему направлению и характеру кантовский субъективный идеализм отличается от субъективного идеализма Беркли. Поэтому неправы те авторы и критики Канта, которые говорят, что новая редакция «Критики чистого разума», где Кант отказывается от своей принадлежности к школе Беркли, есть акт неискренний. Кант является представителем особого субъективного идеализма, а именно — трансцендентального. Его философия исходила из того, что законы природы, как их изучает наука, находятся в полной зависимости от рассудка и всех его закономерностей. Природа как объект науки — ничто, если не соотносить ее с познающим умом. Рассудок не только познает мир, но и творит его постольку, поскольку познает. Без разума природа не могла бы существовать как синтетическое единство многообразных явлений.
Итак, самые явления, их синтез — все это создается, конструируется нашей же познавательной способностью. В связи с таким подходом отношение формы и содержания знания истолковывается Кантом совсем иначе, чем нами. Для него содержание знания не есть нечто объективное; оно, как и форма, создается умом; разум и рассудок составляют вместе с тем и содержание знания. Идеализм оказывается в полном, беспросветном тупике. Ему надо опереться на содержание, которое не существует вне пределов рассудка и разума. Приходится подменять природу фактами сознания.
Задачей Канта являлось выявление категорий в том их

167
виде, как они применяются при изучении действительности. Но откуда можно эти категории вывести, где их можно обнаружить, если действительности, независимой от сознания, не существует? Как это ни парадоксально, но трансцендентальной логике, которая ищет своего самостоятельного поприща наряду с областью формальной логики, приходится в решении этих вопросов опираться на ту же формальную логику. Образуется заколдованный круг. С одной стороны, надо отыскать критерий отличия логики трансцендентальной от логики формальной, а с другой — приходится благодаря порочным исходным идеалистическим позициям все содержание трансцендентальной логики черпать из логики формальной. Так, например, учение о суждении и его видах в плане трансцендентальной логики совпадает фактически с формально-логическим учением. Для решения теоретико-познавательной задачи Кант из формальных отличий суждений извлекает категории, имеющие содержательное значение в процессе познания.
Категории, разумеется, были хорошо известны Канту из истории философии. Об этих категориях говорили еще и Платон и Аристотель. Однако Кант совершает как бы априорное переосмысливание учения о суждениях, чтобы из них затем извлечь нужные категории. То самостоятельное, что дает Кант в формально-логическом учении о видах суждений, подсказано необходимостью тех понятий, которые неизбежно должны содержаться в учении о категориях.
Кант ликвидировал существовавшее со времен стоиков деление суждений на простые и сложные и решил втиснуть в целях выведения категорий сложные суждения в деление суждений по отношению между субъектом и предикатом.
Категорические суждения легче всего было связать с категорией субстанции. Вместе с тем необходимо было удержать схему трихотомии — деление на три части. Эту трихотомичность Кант положил в основу своей системы и классификации суждений. В частности, желая сохранить триадичность, Кант оставил дизъюнкцию и ликвидировал конъюнкцию.
Извлечение Кантом категорий из отдельных видов суждений поражает своей искусственностью и нелогичностью: единство извлекается из всеобщих суждений, всеобщность, или цельность — из единичных суждений. Кант признает только строгую дизъюнкцию, хотя по существу это ошибочно, если пытаться связать категорию взаимодействия с дизъюнктивностью.
М. И. Каринский по этому поводу писал: «Вывод категории взаимодействия из дизъюнктивного суждения до того изумителен, что Кант счел необходимым особо его мотивировать. Он при разъяснении отношения между видами понятий упо-

168
требляет то же самое выражение «взаимно определяют друг друга», которое очень подходит к определению отношения между предметами, стоящими во взаимодействии, хотя смысл этого выражения в обоих случаях существенно различен, именно в последнем случае оно выражает реальную зависимость явлений в одном предмете от другого предмета и наоборот, а в первом должно выражать мысль об исключении одним понятием другого понятия... Сближение идей взаимодействия с связью понятий в дизъюнктивном суждении попадает мимо цели, так как трудно придумать такое дизъюнктивное суждение, которое говорило бы о взаимодействии между предметами, а кантово дизъюнктивное суждение, раздробляющее понятие на виды, о реальном взаимодействии между предметами говорить вовсе не может»2.
Получается удручающий вывод и, вместе с тем, логический круг. Нужны категории, а их неоткуда взять, кроме как из формальной логики, несколько подправленной. Само собой понятно, что связь в логике между формой и содержанием сводится к тавтологии: формы мысли составляют единство с содержанием, которое опять-таки выводится из форм мысли.
Отсюда полная неясность в разграничении между трансцендентальной и формальной логикой. Не успеет Кант хотя бы одной чертой разграничить обе сферы, как они, в силу принципиальных идеалистических предпосылок, тотчас же смыкаются. Поэтому ни Гартенштейн, ни Еше, ни русский переводчик Марков, ни новые издатели рукописного наследия Канта по логике не виновны в том, что приходится часто гадать, где, собственно, Кант видел компетенцию трансцендентальной логики, а где сферу формальной.
Особое значение в истории диалектики имели антиномии Канта. Положительного решения этих антиномий, даже в плане идеализма, Кант не дает. Он был агностиком в полном смысле этого слова — и с точки зрения материализма и с точки зрения идеализма. Он не говорил об объективной природе, о реальной действительности, но он не говорил о природе и в плане объективного идеализма. В книге Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» дан глубокий анализ этой самой важной стороны гносеологии Канта.
Однако Кант показал, что закон исключенного третьего по отношению к космологическим тезисам неприменим. Отсюда, правда лишь в отрицательном плане, открывались перспективы для диалектической обработки антиномий. Эту задачу взял на себя Гегель, создав диалектическую систему объективного идеализма.

2 И. Карийский. Об истинах самоочевидных. СПб., 1893, стр. 53.

169
Глава V. ГЕГЕЛЬ


Общественно-политические взгляды Гегеля

Вопрос об общественно-политических взглядах Гегеля нас особенно интересует в связи с различными оценками, которые давались Гегелю многими философами как у нас, так и за рубежом.
Гегель родился в Штутгарте в 1770 г. Получил философское и богословское образование в Тюбингенском университете. Долгое время находился под влиянием Шеллинга, с которым впоследствии разошелся навсегда. Несколько лет Гегель был домашним учителем. В 1807 г. выходит его первое произведение «Феноменология духа». В 1812 — 1816 гг. Гегель издает свою знаменитую «Науку логики». Перед самой смертью он стал готовить новое издание, но успел пересмотреть только первую часть, куда внес ряд очень важных поправок. Осуществить редактирование 2-го и 3-го отделов он не смог.
Кроме «Науки логики», которая обычно называется «большой» логикой, Гегель издал «Логику» в составе «Энциклопедии». Она более разработана, потому что «Энциклопедия» несколько раз переиздавалась при его жизни.
В 1818 г. Гегель был приглашен в Берлин, где и прожил весь остаток своей жизни. Его лекции получили всемирную известность, а авторитет как философа достигает своего апогея. Скончался Гегель в расцвете своих сил на 61-м году жизни, в 1831 г. в Берлине.
Философия Гегеля со стороны ее общественно-политического значения характеризовалась у нас одно время как аристократическая реакция на французскую революцию. Нам необходимо самостоятельно разобраться в социально-политиче-

170
ских установках Гегеля, которые наложили свою печать и на его понимание задач логики, как основного ядра философии.
Острота споров по поводу Гегеля не сгладилась до сих пор. С точки зрения некоторых философов Гегель был промозглым реакционером. По мнению этих толкователей, Гегель даже в молодые годы был далек от сочувствия событиям французской революции. Это особенно ярко сказалось в выступлении проф. Светлова на философской дискуссии 1947 г, по книге Г. Ф. Александрова1. По мнению других авторов, реакционность Гегеля усиливалась с годами. При этом выделяется то обстоятельство, что в молодости Гегель написал работу, посвященную разбору конституции одного швейцарского кантона (будучи домашним учителем в Берне, он хорошо ознакомился с общественно-политическим положением швейцарских кантонов), а затем другую работу, посвященную критике Вюртембергской конституции. С этой точкой зрения на дискуссии выступил проф. Серебряков. Он говорил: «Случилось, однако, так, что чем старше становился Гегель, тем больше увеличивалась его реакционность» 2. Но тогда необъяснимым становится тот факт, что Гегель буквально за год до смерти, в своей последней официальной лекции по философии истории, пусть иносказательно, но все же достаточно ясно выразил свой восторг перед революцией 1830 г. Правда, высказался он очень осторожно; иначе он не мог поступить, находясь под контролем антиреволюционно настроенных высших кругов монархической Германии. Июльскую революцию он приветствовал в следующих словах: «Наконец, после сорока лет войн и бесконечной путаницы старое сердце могло порадоваться, видя, что пришел конец этому положению и наступило состояние удовлетворения»3. Реставрацию во Франции после свержения Наполеона Гегель считал фарсом, своего рода опереттой. Это означает, что и в конце жизни Гегель проявлял такой же положительный интерес и внимание к идеям революции, как и в юные годы.
Дробление всей деятельности Гегеля на два периода — прогрессивный и реакционный — не есть решение проблемы. «Философию права» он написал в Берлине, там же читал курс философии истории. Весь процесс развития его идей происходил в условиях прусской монархии. И соответствующая этим условиям реакционная идеология Гегеля связывается у него с

1 См. «Вопросы философии», 1947, № 1, стр. 59.
2 Там же, стр. 101.
3 Г. В. Гегель. Соч., т. VIII. Философия истории. Соцэкгиз, 1935, стр. 417 — 418. Последующие ссылки на это издание приводятся в тексте и содержат указание на том, страницу или параграф соответствующего произведения.

171
положительным отношением к французской революции. Как же это понять?
Для Гегеля старый порядок является царством неправды, которая при появившемся сознании своей неправды стала бесстыдной неправдой. В последний год чтения своих лекций по философии истории он высказывался об исторических судьбах Франции второй половины XVIII в. следующим образом: «Новый дух стал действенным: гнет побуждал к исследованию. Выяснилось, что выжатые из народа суммы не расходовались для государственных целей, а самым бессмысленным образом расточались. Вся государственная система казалась несправедливостью. Перемена неизбежно была насильственной, так как преобразование было осуществлено не правительством» (VIII, стр. 413).
«С тех пор, как солнце находится на месте и планеты обращаются вокруг него, — пишет Гегель далее, — не было видано, чтобы человек стал на голову, т. е. опирался на свои мысли и строил действительность соответственно им... Только теперь человек признал, что мысль должна управлять действительностью. Таким образом это был великолепный восход солнца. Все мыслящие существа праздновали эту эпоху, в то время господствовало возвышенное, трогательное чувство, мир был охвачен энтузиазмом, как будто лишь теперь наступило действительное примирение божественного с миром» (VIII, стр. 413 — 414).
Вот как характеризовалась Гегелем Великая французская революция в последние годы его жизни. Нельзя просто заявлять, что он клеймил ее как источник всяческого зла. Вопрос может быть разрешен только тем, что в реакционности Гегеля необходимо усматривать реакционность особого типа. Только таким образом можно объяснить, почему гегелевская философия оказала столь заметное влияние на развитие социально-политических и философских идей в Германии и других странах. Такого влияния не могла оказать реакционная система, которая тянет только назад. Реакционные идеи могут ужиться и оказать влияние лишь в том случае, если они хотя бы неполноценным, даже мнимым образом, но идут вровень с новыми потребностями жизни. Поэтому политически значимая реакция должна уметь ориентироваться и соответствовать реальным потребностям жизни, и только тогда она способна удерживать свои позиции. Если реакция не перестраивается согласно условиям времени, то она никогда не может получить общественного размаха, а гегельянство развилось в широком масштабе и в самых разнообразных ответвлениях. Мы знаем, что при формировании марксистской мысли гегельянство также сыграло положительную роль.

172
Реакционная система получает силу в той степени, в какой она решает какую-нибудь современную, назревшую проблему и тем самым втягивается в эффективное разрешение этой проблемы.
Философская система Гегеля соответствовала условиям своего времени. Она впитала в себя революционные волны современности, которые бушевали в эпоху Великой французской революции. Неуклюжий, топорный идеализм, неуклюжая, отжившая свой век реакционная система никогда не могла бы иметь успеха. Учение Гегеля отличалось актуальностью и жизненностью. Поэтому прогрессивные элементы миросозерцания Гегеля требуют внимательного изучения.
По окончании Тюбингенского университета Гегель попадает в Швейцарию, в атмосферу, преисполненную идеями французской революции. Он тщательно изучает экономическую и политическую жизнь Швейцарии, остро критикует аристократические учреждения швейцарских кантонов.
Аристократические тенденции Гегеля заставляли его тщательно вскрывать изъяны иных аристократических организаций. Великий совет, деятельность которого наблюдал Гегель в Швейцарии, его возмущал. Он красноречиво писал: «Я не в силах описать всего, что только здесь проделывается, до какой степени все интриги при княжеских дворах с помощью двоюродных братьев и сестриц бледнеют в сравнении с комбинациями, практикующимися здесь... Чтобы иметь понятие об аристократическом правлении, нужно провести здесь одну зиму перед пасхой, когда происходят выборы в совет» 4.
В связи с дальнейшим ходом политических событий позиция Гегеля невольно приобрела сугубо националистический и расистский уклон. В годы наступавшей внешней политической реакции Гегель писал: «Общая масса германской нации с ее провинциальными государствами, которые не знают ничего, кроме разделения отдельных разветвлений своей расы, и смотрят на их единение, как на нечто странное и чудовищное, должны быть собраны воедино насилием завоевателя; он должен принудить их смотреть на себя, как на принадлежащее единой Германии. Такой Тезей должен иметь достаточно великодушия, чтобы даровать нации, образованной им из рассеянных народов, участие в общем интересе. Он должен иметь достаточно характера, если не на то, чтобы подобно Тезею испытать награду неблагодарности, то для того, чтобы, держа в руках своих бразды правления, быть готовым смело противостать ненависти, которую навлекли на себя Ришелье и дру-

4 „Briefe von und an Hegel“. Hrsg. von Karl Hegel. In zwei Teilen. Leipzig, 1887, I, S. 14.

173
гие великие люди, когда они сокрушили все частные воли и интересы фракций, чтобы обеспечить общее благо»5. Таковы слова неоконченного памфлета Гегеля, который был написан в 1801 г., вскоре после подписания Люневильского трактата.
Гегель понимал, что революция, благодаря которой старый строй феодальных привилегий превращается в государство, соответствующее условиям времени, требует особых средств. Совместимо ли это с увлечением идеями французской революции, с требованием ликвидации при помощи их уклада аристократической монархии? Нет, конечно. Гегель хотел сохранить и реформировать аристократический уклад не путем революции, а путем его радикальной перестройки, с тем чтобы силы революции не смогли его стереть и чтобы он был популярен. Гегель стремился к воскрешению греческого аристократического социализма на немецкой почве. 16 декабря 1794 г. Гегель писал Шеллингу: «Что Каррье гильотинирован — это должно быть известно... Этот процесс имеет очень важное значение и обнаруживает всю мерзость приверженцев Робеспьера» 6.
Такой же характер носят взгляды Гегеля в области философии религии. После тех успехов, которые сделала наука, старому теологическому богу уже нельзя было обеспечить места в системе идей современности. Это понимал еще Кант. К его времени астрофизика и естествознание опрокинули всякое теологическое истолкование явлений природы. Приверженцам религии пришлось искать для идеи бога более скромное пристанище. Исключив божественный принцип из области науки, Кант передвинул его в сферу деятельности практического разума.
Гегель преобразовал теизм в пантеизм, включив в идею бога ход развития всей вселенной и общественно-политической жизни. Весь всемирно-исторический процесс оказался вовлеченным в недра абсолюта. Гегель, развертывая свои религиозные идеи, выдвинул принцип развития, становления, принцип развивающегося бытия. Конечно, идея развивающегося абсолюта чужда библейскому богу. Это новая идеология, которую нельзя растворить в обычном лютеранском богословии. Она считалась с тем фактом, что теизм в ту пору был давно изжит.
Только в таком преобразованном виде религиозная система была приемлема для умов XIX в. Идеологией Вольфа или системой блаженного Августина и Фомы Аквинского уже нельзя было заинтересовать сознание человека нового време-

5 См. Э. Кэрд. Гегель. Пер. с англ. М., 1898, сто. 96 — 97,
6 „Briefe von und an Hegel”, I, S. 6.

174
ни. Без своей прогрессивной одежды реакционные идеи Гегеля не зажили бы такой интенсивной жизнью и не наложили бы своей печати на строй философских мыслей начала XIX в.
В 1807 г. Гегель писал: «Французский народ купелью своей революции был освобожден от множества учреждений, которые человеческий дух оставил за собой, как свою детскую обувь, и которые поэтому отягощали его и еще отягощают других как безжизненные цепи» 7.
Гегель хотел скинуть эти безжизненные цепи с аристократического строя Германии. Особые надежды при этом он возлагал на науку. Он понимал, что это будет наиболее сильное орудие в его руках. Он писал: «Наука есть единственная теодицея; она одна может помочь нам относиться к событиям без тупого удивления животного и без той близорукости, которая приписывает их временным случайностям или талантам личности и полагает, что судьба государства зависит от того, занят ли солдатами тот или другой холм или нет» 8.
Испытания французской революции интересны для Гегеля потому, что они дали французам преобладающую силу, которая позволила им восторжествовать над другими нациями. Именно это, по мнению Гегеля, дало французам «превосходство над туманным и неразвитым духом германцев, которые, однако же, будут вынуждены отбросить свою косность, восстанут для действия и, сохраняя в своем соприкосновении с внешними обстоятельствами силу напряжения своей внутренней жизни, может быть, превзойдут своих учителей»9. Использовать опыт французской, революции, чтобы дать преобладание своей нации, своему государству — такова была установка Гегеля.
Реформы Штейна, Шарнгорста и Гарденберга должны были обновить устои королевства Фридриха Великого и влить в них новые силы. Этому должна была содействовать и идеология Гегеля.
Все это сказалось и в чисто философской деятельности Гегеля. Философию Гегель считал особым призванием германской нации. Гегель пытался преобразовать философию с помощью диалектического метода. Гениально «нащупав», по словам Ленина, новые приемы для оформления своей философской реакционной системы, нащупав диалектический метод, Гегель попытался сделать его основным стержнем своей системы. Здесь и заключено то рациональное зерно, то прогрессивное начало, которое так ценили у Гегеля классики марксиз-

7 G. W. F. Hegel. Werke. Bd. XVII. В., 1836, S. 628.
8 Ibid, S. 627.
9 Ibid.

175
ма. Энгельс в 1843 г. писал о системе Гегеля, что в ней «все сведено было к одному принципу» 10. В этом смысле надо понимать как прогрессивные, так и реакционные стороны философии Гегеля.


Гегель о формальной логике

Гегель был первым, кто поставил вопрос об отношении формальной логики к логике диалектической.
Известно, что в 20 — 30-х годах у нас нигилистически отбрасывалась формальная логика, как нечто по существу враждебное диалектике. В этом сказалось огромное влияние Гегеля. В формальной логике усматривалось безусловное проявление чисто метафизических установок мысли. Диалектический метод должен был сменить метод метафизический. Представление о мире и развитии мысли с точки зрения диалектики противопоставлялось тому, как понимались рассудочные категории в плане метафизического их использования. Формальная логика всецело отождествлялась с логикой метафизической. А так как диалектическая логика по своему методу противостоит методу метафизическому, то культивируемой метафизикой формальной логике не остается никакого места в системе наук. Мысль об отмене диалектикой рассудочных форм метафизической логики является продолжением традиций гегельянства.
Гегель видел в диалектике опровержение логики здравого смысла. Эта гелелевская установка тесно связана с его толкованием триады, которая является выражением именно идеалистической диалектики в противоположность пониманию борьбы противоречий в учении диалектического материализма.
В параграфах первого тома «Энциклопедии» Гегель пишет: «Логическое по своей форме имеет три стороны: а) абстрактную, или рассудочную, б) диалектическую, или отрицательно-разумную, и в) спекулятивную, или положительно-разумную... Мышление, как рассудок, не идет дальше неподвижной определенности и отличия последней от других определенностей...» (I, § 79-80).
На первой стадии логическое проявляется как чисто рассудочное. Понятие «рассудочного» употребляется Гегелем в том смысле, в каком мы теперь говорим о метафизическом истолковании категорий. Этот этап преодолевается отрицательно-разумной ступенью, на которой приводятся в движение те или иные связи между категориями. Здесь еще нет положитель-

10 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 537.

176
ного выражения этих связей, диалектики категорий в объективно-идеалистическом понимании. Этого мы достигаем, по мнению Гегеля, только на третьей ступени — спекулятивной, или положительно-разумной.
Формальную логику Гегель полностью относит к первой, абстрактно-рассудочной стадии. Мышление на этой стадии негибко, односторонне. Такое мышление схватывает наличные предметы в их определенных различиях. Рассудочное мышление опирается на основной принцип тождества, который Гегель трактует как чисто метафизический принцип.
Отрицательно-рассудочное мышление Гегель клеймит не меньше, чем эмпирическое знание. Как объективный идеалист, он был противником эмпиризма, он считал, что эмпиризм не может дать правильных установок в философии. Но часто недостаточно подчеркивается, что столь же отрицательно Гегель относился и к рассудку, если иметь в виду рассудочные категории в чисто метафизическом истолковании.
Все абстрактно-формальное есть нечто твердое (fest), фиксированное (fixirt), неподвижное (unbewegt), засохшее (trocken), холодное (kalt), мертвенное (todt), оторванное (getrennt), разорванное (zerrissen), отторгнутое (geschieden) и распадшееся (zerlegt). Перед нами целая трагедия рассудочных категорий ума.
Логика первой ступени есть сфера рефлектирующего рассудка. Под ним вообще следует понимать «абстрагирующий и, следовательно, разделяющий рассудок, который упорствует в своих разделениях. Обращенный против разума, он ведет себя как обыкновенный здравый смысл и выдвигает свой взгляд, согласно которому мысли суть только мысли...» (V, стр. 22).
Воплощением формально-логической, рассудочной мысли, по Гегелю, является закон тождества. В известном месте, цитируемом Лениным, Гегель говорит: «Простым основным определением или общим определением формы собрания таких форм служит тождество, которое в логике этого собрания форм признается законом как А=А, как закон противоречия. Здравый смысл в такой мере потерял свое почтительное отношение к школе, которая обладает такими законами истины и в которой их продолжают разрабатывать, что он из-за этих законов насмехается «ад нею и считает невыносимым человеком, который, руководясь такими законами, умеет высказывать такого рода истины: растение есть растение, наука есть наука и т. д. до бесконечности» (V, стр. «13 — 14).
В специальном примечании, трактующем о принципе тождества в «Большой логике», Гегель говорит: «Я рассмотрю ближе в этом примечании тождество, как предложение о тож-

177
дестве, которое обыкновенно приводится, как первый закон мышления. Это предложение в его положительном выражении А — А есть прежде всего не более, как выражение пустой тавтологии. Поэтому было правильно замечено, что этот закон мышления бессодержателен и никуда далее не ведет. Такова то пустое тождество, за которое продолжают крепко держаться те, кто принимает его, как таковое, за нечто истинное, и всегда поучительно сообщают: тождество не есть разность, тождество и разность разны» (V, стр. 484 — 485).
В другом месте того же тома Гегель говорит: «Бессодержательность логических форм получается единственно только вследствие способа их рассмотрения и трактовки. Так как они в качестве застывших определений лишены связи друг с другом и не удерживаются вместе в органическом единстве, то они представляют собою мертвые формы...» (V, стр. 25).
Старая, или, как любит выражаться Гегель, обыкновенная или естественная, логика никуда не годится и подлежит отмене при помощи его, гегелевской, диалектической логики. Во втором томе «Науки логики» Гегель писал: «Логические законы сами по себе (если вычесть все то, что не имеет к ним отношения, — прикладную логику и прочий психологический и антропологический материал) сводятся обыкновенно, кроме предложения о противоречии, еще к нескольким скудным предложениям об обращении суждений и о формах умозаключений» (VI, стр. 26).
Внешняя рефлексия, воплощающая в себе черты рассудочно-негативного мышления, сводится по существу к силлогизму. «Эта внешняя рефлексия есть силлогизм» (V, стр. 472).
Итак, первый рассудочный момент, когда отдельное понятие утверждается в своей ограниченности, подлежит радикальной отмене. Обычная формальная логика игнорируется Гегелем до такой степени, что он, поскольку для него все определяется логикой и развитие бытия вытекает из царства мысли, свою собственную диалектическую логику-онтологию называет подлинной формальной логикой. Он пишет: «По сравнению с этими конкретными науками, имеющими и сохраняющими, однако, в себе логическое или понятие в качестве внутреннего стимула, точно так же, как оно (логическое) было их подготовительным началом и прообразом, сама логика есть, конечно, формальная наука, но наука об абсолютной форме, которая есть внутри себя полнота и содержит в себе чистую идею самой истины. Эта абсолютная форма имеет в себе самой свое содержание или свою реальность; так как понятие не есть тривиальное, пустое тождество, то оно имеет различные определения; содержание есть вообще не что иное, как такие определения абсолютной формы, есть положенное са-

178
мой этой формой и потому адекватное ей содержание. Эта форма имеет поэтому совершенно иную природу, чем обычно приписываемая логической форме» (VI, стр. 23 — 24).
Итак, согласно существу идеалистической диалектики Гегеля, получается обратное тому, что выдвигается диалектическим материализмом. Нельзя увлекаться тем, что Гегель отбросил формальную логику и трактовал о логике, в которой тесно слиты между собой форма и содержание. Его понимание всецело идеалистическое; для него содержание определяется формой; содержание вытекает из формы, а не обратно, ибо в конечном счете идея (или мысль) творит мир, бытие.
Логику, согласно Гегелю, «следует понимать как систему чистого разума, как царство чистой мысли»; «изображение бога, каков он есть в своей вечной сущности» (V, стр. 28).

Глава XII. ГЕГЕЛЬ


Основные диалектические категории Гегеля. Понятие

Мы уже видели, что для Гегеля объективная логика должна занять место прежней метафизики, которая претендовала на то, чтобы быть научным построением картины мира, осуществляемым только через мысль. По мнению Гегеля, при более глубоком знакомстве с другими науками логика возвышается для субъективного духа до того общего, которое включает в себя богатство частностей. Без такой постановки вопроса объективный идеализм того времени не мог обойтись, ибо нужно было извлечь весь конкретный мир из мысли.
В этом отношении логика для Гегеля оказывается также и онтологией. Логика — главная часть, сердцевина и вместе с тем вершина системы объективного идеализма. Действительно, если мышление, идеи определяют бытие, и самый мир есть не что иное, как воплощение идей, то логика и решает основные проблемы философии.
Обе «Логики», по которым мы изучаем логические взгляды Гегеля, — как «большая», так и «энциклопедическая», написанная позднее, в 1817 г., — распадаются на три части: «Учение о бытия», «Учение о сущности» и «Учение о понятии». Последний отдел содержит логику в нашем смысле с характерным для Гегеля заглавием: «Субъективная логика, или учение о понятии»; эта субъективная логика охватывает теорию понятия, как такового, теорию суждения и умозаключения.
Замысел логики Гегеля в целом сводится к тому, чтобы показать, как из самых отвлеченных идей в силу их внутреннего саморазвития постепенно вырастают более конкретные

180
понятия, как из непосредственных определений возникает опосредствованное знание. Для этого надо отыскать начало логики, начало логического процесса. Это начало должно удовлетворять следующим требованиям: во-первых, оно должно быть безусловным, т. е. не должно быть ничем опосредствовано; во-вторых, оно ничего не должно подразумевать в качестве своего основания, оно само должно быть основой всей науки. Это начало, таким образом, должно быть лишено всякого содержания, ибо при наличии содержания в нем должны иметься различия и отношения между ними, а в таком случае начало уже потеряет свою непосредственность. Такое начало должно свестись чистому бытию. Чистое бытие есть основная исходная категория всей логики Гегеля. Вместе с тем через это бытие просвечивают и моменты субъективной логики.
Идея чистого бытия возникает не в результате отвлечения; если бы оно отвлекалось от чего-нибудь, оно предполагало бы свое начало до себя и, следовательно, не было бы исходным началом. Начало должно быть чистым, беспредметным мышлением, ибо, если бы мышление было предметным, тогда бы оно оперировало этими предметами и не представляло бы собой исходную точку для всего развития.
Это чистое бытие есть абсолютная неопределенность и пустота, ничего под собой не подразумевающая. Бытие есть лишь пустое мышление и ничего больше. Бытие неопределенно, непосредственно, оно не может быть ничем опосредствовано, поэтому оно переходит в ничто.
Но ничто в свою очередь есть нечто, а, стало быть, это отсутствие определений есть то же, что и чистое бытие. Следовательно, ничто есть. Итак, чистое бытие и чистое ничто — это одно и то же. Но истина не в бытии и не в ничто, а в переходе от одного в другое — в становлении. Бытие и ничто уравновешиваются.
Такова первая гегелевская триада: чистое бытие, ничто, становление, или бывание. Характерно, что каждое из них исчезает в своей противоположности. Таким образом, их истинность сводится к этому движению непосредственного исчезновения одного в другом.
Становление в свою очередь может быть двояким: или ничто переходит в бытие, и в таком случае перед нами возникновение, или бытие переходит в ничто, тогда это — у ничтожение. Но опять-таки возникновение и уничтожение, по Гегелю, не существуют изолированно, они взаимодействуют. Эти два движения не упраздняют друг друга. Становление в результате этих нейтрализующих друг друга процессов оседает в спокойном единстве. Становление, будучи неустойчивым беспокойством, переходит в некоторый спокойный результат.

181
Результат, в котором объединяются возникновение и уничтожение, есть то, что носит название знаменитой гегелевской категории «Dasein». Эту категорию переводили на русский язык различно: переводили как «конечное бытие», В. Соловьев придумал неестественное русское слово «тубытие». По-моему, самый простой перевод: «наличное бытие».
В дальнейшем развитии логическая мысль идет подобными фазами-триадами. Основная триада первой части логики Гегеля: качество (или определенность), количество и мера. Основная триада второй книги: сущность, явление и действительность. Наконец, действительость переходит в понятие.
Диалектический процесс в области бытия происходит в форме переходов — бытие переходит в ничто, ничто в бытие; становление переходит в наличное бытие; качество переходит в количество и т. д. Диалектический процесс в сфере сущности происходит путем рефлексии, взаимного отражения, через отображение одного в другом. Сущность отражается в явлении, явление отражается в сущности; содержание отражаетcя в форме, форма отражается в содержании. Здесь наблюдается парность категорий. Гегель стремится показать, что тезис и антитезис дают в результате синтез. Движение понятия сводится к развитию, посредством которого полагается лишь то, что уже имеется в себе. Значит, в первом отделе мы имеем переходы, во втором — рефлексию, а в субъективной логике — развитие (I, § 161).
Для Гегеля понятие не просто категория мысли, а прежде всего — категория бытия, потому что понятие вырастает из бытия. В «Энциклопедической логике» Гегель писал: «Было бы превратно принимать, что сначала предметы образуют содержание наших представлений и что уже затем привходит наша субъективная деятельность, которая посредством операции абстрагирования и соединения того, что обще предметам, образует их понятия. Понятие, наоборот, есть истинно первое, и вещи суть то, что они суть, благодаря деятельности присущего им и открывающегося в них понятия. В нашем религиозном сознании мы это выражаем, говоря, что бог сотворил мир...» (I, § 163). Это высказывание Гегеля — замечательная иллюстрация к положению Ленина о том, что всякий идеализм в конце концов есть религиозное учение. «Этим мы признаем, — продолжает Гегель, — что мысль или, говоря точнее, понятие есть та бесконечная форма, или свободная творческая деятельность, которая для своей реализации не нуждается в находящемся вне ее материале» (там же).
В понятии, по Гегелю, есть три очень важных момента:

182
1) момент всеобщности, как свободного равенства с самим собой; 2) момент особенности, определенности, в которой всеобщее остается незамутненно равным самому себе; 3) момент единичности, как рефлексии внутрь себя определенностей всеобщности и особенности (там же).
По Гегелю, понятие есть не отражение, а нечто самостоятельно живущее, т. е. субъект в широком смысле этого слова. Это — единство, нечто свободное, безусловное, первоначальное, которое все в себе охватывает. Вместе с тем это — производящая конкретная всеобщность, а не произведенная. Всеобщее, понимаемое в его истинном и полном значении, составляет мысль, о которой можно сказать, что нужны были тысячи лет, чтобы привести ее к сознанию людей. Понятие постепенно осознается, пока не переходит к идее. Идея есть последняя стадия логики.
Между подлинно всеобщим и абстрактно общим — громадная разница. Всеобщее понятие имеет как раз не абстрактный, а конкретный характер. Здесь Гегель нащупал подлинно диалектическую категорию. Если всеобщее имеет конкретный характер, то оно нуждается в особенном. В самом деле, всеобщее понятие различает себя и тем самым определяет себя. Таким образом, всеобщее понятие в своей определенности становится понятием особенным, оказывается определенным родом или видом. Частное есть также всеобщее, и вид есть тоже род; возникновение видов должно простираться до такого момента, который далее не допускает новых видовых отличий. Законченность видовых отличий приводят к индивидуализации. Индивидуальное изолированное понятие — это и есть единичное.
Перед нами образец того, как дедуцирует Гегель. Здесь он получает знаменитую триаду, которая сыграла большую роль в развитии как материализма, так и идеализма. Это — всеобщее, особенное и единичное. Маркс и Энгельс употребляют именно эти термины. Когда Ленин в своем фрагменте «К вопросу о диалектике» говорит об общем и отдельном, то под отдельным подразумевается индивидуальное, или единичное. Не следует смешивать особенное и отдельное.
В «Энциклопедии» Гегель писал: «Всеобщность, особенность и единичность, взятые абстрактно, суть то же самое, что и тождество, различие и основание. Но всеобщее есть тождественное с собою, с явно выраженной характеристикой, что в нем, вместе с тем, содержится также и особенное и единичное. Особенное есть различенное, или определенность... Единичное точно так же должно пониматься так, что оно субъект, основа, содержащая внутри себя род и вид, есть само субстанциальное» (I, § 164).

183
Учение Гегеля о суждении

По Гегелю, понятие не есть нечто в себе замкнутое и неподвижное; понятие есть процесс раскрытия самого себя. Выражаясь гегелевским языком, понятие должно быть положена полагание понятия и есть суждение.
Суждение Гегель называет «ближайшей реализацией понятия, поскольку слово «реальность» вообще обозначает вступление в наличное бытие, как в определенное бытие (VI, стр. 58). Гегель настойчиво отмечает свойство суждения, заключающееся в коренном делении первоначального единого. Термин «Urtheil» (суждение) обозначает, по Гегелю, буквальный смысл этого слова — «Ur-Teil» (первоначальное деление). Так как всякое суждение объективно, т. е. обозначает согласие понятия и реальности, то оно есть истина (Wahrheit). Но первоначальное суждение не таково; первоначально оно непосредственно [толкование Гегеля (Ur-Teil) этимологически неприемлемо].
В «Энциклопедической логике» Гегель прежде всего выявляет коренной недостаток формальной логики. С его точки зрения, нельзя рассматривать суждение как соединение частей, ибо соединяемое можно мыслить существующим и без этих связей. На самом деле связи, которыми оперирует суждение, имеют вполне предметный смысл. Когда мы говорим «эта роза красная» или «эта картина красивая», то это вовсе не мы делаем розу красной или картину красивой. Эти определения относятся к самим предметам (I, § 166).
Другим недостатком формальной логики, по мнению Гегеля, является то обстоятельство, что суждение в ней понимается как нечто случайное, между тем к суждению имеется определенный переход от понятия. Понятие, по Гегелю, не есть нечто косное, оно, как бесконечная форма, процессуально, деятельно, есть живое средоточие (punctum saliens) всяческой жизни и носитель своих отличий в самом себе. Тут и вступает в свои права суждение, как саморазличие понятий; хотя эти различия заключены в самом понятии, но они еще в нем не положены. Это полагание есть превращение понятия в суждение. Так зародыш растения включает в себя свои отличительные части в виде корня, ветвей, листьев и т. п. Но все это выявляется лишь тогда, когда семя произрастает. Это произрастание, это раскрытие можно рассматривать в качестве своего рода «суждения растения». Движение понятия и есть развитие, посредством которого выявляется то, что в себе уже налично. Согласно гипотезе предсуществования зародышей, все части растения реально уже содержались в зерне в миниатюре. Правильное в этой гипотезе то, что понятие в своем про-

184
цессе остается в самом себе и что этот процесс не вводит в содержание ничего нового, а лишь изменяет форму. Суждение для Гегеля есть саморазвитие этого первоначально данного.
По Гегелю, следует строго отличать суждения от предложений. Уже было указано, что любое понятие в сущности есть некое общее образование, общее понятие. Насилуя природу суждений, Гегель признает в формально-логическом смысле лишь общие суждения или такие суждения, где предикат есть некое общее понятие.
Прежде всего, приказания совсем не являются суждениями. Об этом учил еще Аристотель. Гегель еще более сужает область суждений, отказывая многим высказываниям в праве называться суждениями, хотя они и обладают признаком истинности; суждения, по Гегелю, должны носить общий характер, иначе они не будут проявлениями мысли в точном смысле. Вот соответствующее место из Гегеля: «...хотя предложение и имеет субъект и предикат в грамматическом смысле, это еще не значит, что оно обязательно есть суждение. Для суждения требуется, чтобы предикат относился к субъекту по типу отношения определений понятия, следовательно, как некоторое всеобщее к некоторому особенному или единичному. Если то, что высказывается о единичном субъекте, само есть лишь нечто единичное, то это — простое предложение» (VI, стр. 61).
Следовательно, мы можем иметь субъект и предикат и тем не менее суждения может не быть. Например, «этот студент — Петров», «это здание есть здание филологического факультета». Если субъект и предикат не выходят из сферы единичности, то нет понятия, как чего-то общего, следовательно нет и суждения: здесь мы имеем только предложение, но не суждение. Например, «Аристотель умер на 73 году своей жизни в четвертом году 115 Олимпиады» (тут у Гегеля небрежность, Аристотель умер на 63 году жизни. — П. П.) — есть простое предложение, а не суждение. В нем было бы нечто от суждения только в том случае, если бы одно из обстоятельств — время ли смерти или возраст этого философа — подвергалось сомнению, но по какому-либо основанию отстаивалась приведенная дата. Ибо в таком случае их брали бы как нечто всеобщее, как существующее и без выявленного определенного содержания — смерти Аристотеля, наполненное другим содержанием, или же как пустое время. Подобным же образом известие «мой друг N умер» есть предложение; оно было бы суждением лишь в том случае, если бы вопрос шел о том, действительно ли он умер или здесь имеется лишь кажущаяся смерть» (VI, стр. 61).

185
Поясним эту мысль Гегеля. Если я имею суждение «S есть Р», причем S есть нечто единичное и Р — нечто единичное, то, по Гегелю, здесь имеется предложение, а суждения еще нет. Другое дело, если моя мысль скользит в силу сомнения и недостаточности данных по ряду лет: этот человек родился тогда-то или умер тогда-то, причем эти даты сопоставляются между собой — Р1, Р2, Р3 — и в результате этого сопоставления оказывается, что подлинным предикатом является Р2, то это значит, что Р2 выделено из других Р, скажем Р1, Р3; таким образом, мысль скользнула по всей области Р, т. е. предикат выявился в результате какого-то обобщения.
Это, конечно, такое сужение сферы суждений, с которым нельзя согласиться. Тем не менее подобное соображение, основанное на том, что если суждение есть понятие, то это мысль, а мысль есть нечто обобщенное, конечно, сохраняет свою ценность и силу.
Переходим теперь к знаменитой классификации суждений Гегеля, о которой в «Диалектике природы» Энгельс пишет: «Какой сухостью ни веет здесь от этого и какой произвольной ни кажется на первый взгляд эта классификация суждений в тех или иных пунктах, тем не менее внутренняя истинность и необходимость этой группировки станет ясной всякому, кто проштудирует гениальное развертывание этой темы в «Большой логике» Гегеля»1.
Гегель намечает четыре группы суждений: 1) суждения наличного бытия; 2) суждения рефлексии; 3) суждения необходимости; 4) суждения понятия. В этой группировке Гегель идет путем градации от простого к сложному, от поверхностного к более глубокому, от являющегося к сущности.
Самое простое суждение — суждение наличного бытия, или суждение качества. Сюда, по Гегелю, относятся суждения утвердительное, отрицательное и бесконечное.
Пусть это отчасти идеалистическое выведение, но Гегель берет суждение в движении. Он берет типы и формы суждений, противопоставляя их, извлекая одну форму из другой и выделяя переход от одного к другому.
Чтобы выявить, что «роза красна», «стена бела», необходимо минимальное — достаточно восприятия чувственных качеств.
Возьмем утвердительное суждение «Е = В» (единичное есть всеобщее) — «роза красна». Это есть утверждение. Но ведь и другие вещи, кроме розы, бывают красные. Чтобы ве-

1 Ф. Энгельс. Диалектика природы, 1953, стр. 177.

186
щи не смешивались, субъект подлежит более точному определению. Для этого ряд предикатов должен быть исключен. Это может быть осуществлено только путем отрицательного суждения: единичная вещь не есть тот или иной вид (Е не=О). Ведь единичное в конце концов «равно только самому себе, т. е. Е = Е; поэтому должно быть исключено все то, что не есть Е (Е = не В), а это уже есть бесконечное суждение. Таким образом, здесь мы имеем утверждение, отрицание и бесконечность.
Вторая ступень — суждение рефлексии. В суждениях наличного бытия предикат сводится к принадлежности субъекта. В суждениях же рефлексии предикат есть род или вид, поэтому он подчиняет себе субъект. Мы имеем здесь суждения единичное, частное и общее. Общее, или всеобщее, завершает данную ступень суждений.
Наиболее интересен переход от суждений рефлексии к суждениям необходимости. Вот как высказывается по этому поводу Гегель: «И это всеобщее есть не только нечто, находящееся вне и наряду с другими абстрактными качествами или лишь рефлексивными определениями, а, наоборот, представляет собою то, что проникает собою и заключает внутри себя все особенное» (I, § 176).
И все же общее на этой ступени является лишь общей связью, охватывающей единичные вещи — вещи продолжают существовать для себя и равнодушны ко всеобщему. Ведь одно дело сказать: «все люди — свободные существа», а другое дело сказать: «человек свободен». Здесь всеобщность переходит в необходимость. Необходимость сильнее всеобщности. Что необходимо, то по существу — всеобще. На этой, третьей, ступени мы имеем суждения необходимости: категорические, гипотетические разделительные.
Соответственно тому, как Кант разделяет суждения по отношению, разделительные суждения переходят в суждения понятий. Таковы суждения ассерторические, проблематические, аподиктические.
Суждения понятия — это высшие суждения. В них о субъекте уже высказывается, в какой мере он соответствует своему понятию. Энгельс, раскрывая эту группу, выделяет такие примеры из Гегеля: «этот дом плох» — суждение ассерторическое; «если дом устроен так-то и так-то, то он хорош» — суждение проблематическое; «дом, устроенный так-то и так-то, — хорош» — суждение аподиктическое.
Что можно сказать об этой классификации? Гегель, конечно, ошибался, положив в основу такие четыре ступени, которые механически соответствуют делению суждений формальной логики по качеству, количеству, отношению и модально-

187
сти. Энгельс положил в основу другие признаки. Для него суждение наличного бытия — это суждение единичности не в смысле квантификации, а в смысле существа природы этого суждения. Суждение рефлексии, а также необходимости — для него суждение особенное, а суждение понятия — суждение всеобщее. Получается такая схема: 1) суждения единичности; 2) суждения особенности; 3) суждения всеобщности.


Классификация умозаключений Гегеля

Когда Гегель перешел к классификации умозаключений, он сам убедился в том, что нет основания образовывать четыре ступени. В его классификации умозаключений только три ступени.
Если классификация суждений Гегеля ценна для нас в связи с теми соображениями, которые высказал Энгельс, то классификация умозаключений, особенно первой ступени — категорического силлогизма, — ценна постольку, поскольку Маркс использовал одну из форм этого силлогизма ib своих рассуждениях относительно взаимоотношений товара и денег.
Гегель делит умозаключения на умозаключения наличного бытия, умозаключения рефлексии и умозаключения необходимости. В умозаключениях наличного бытия с внешней стороны происходит отождествление крайних терминов и среднего термина с диалектическими категориями единичного, особого и всеобщего, что позволило, например, М. И. Каринскому в его курсе «История философии» для объяснения гегелевской классификации умозаключений прибегнуть к этим основным понятиям категорического силлогизма.
Разумеется, вполне допустимо меньший термин приравнивать к единичному понятию, средний термин — к особому м крайний термин — к всеобщему. Тут нет оснований говорить о том, что диалектики нет. Родо-видовое отношение по существу диалектично. Когда я говорю, лошадь — млекопитающее, то тут имеется диалектика суждения, но сказать обратное, что понятия единичного, особого и всеобщего могут быть полностью сведены к родо-видовым отношениям, нельзя.
С такой оговоркой мы должны положительно принять попытку Гегеля изобразить фигуры следующим образом.
В первой фигуре М находится в Р, S находится в М, следовательно S содержится в P. S соответствует единичному, М — особому, а Р — всеобщему.
Тут важно то, что особое как средний термин занимает среднее место. Крайние термины в этой формуле Гегель толкует различно. В «Большой логике» формулы иные, чем в

188
«Энциклопедической логике», но так как Маркс основывается на последней, то и мы будем пользоваться обозначениями, содержащимися в ней. Формула первой фигуры: Е — О — В, «Ртуть — металл, металл есть нечто электропроводное, ртуть есть нечто электропроводное».
Схема первой фигуры:

P

M

S





E = S
O = M
B = P

Вторая фигура соответствует, по Гегелю, третьей фигуре традиционной логики: «Ртуть жидкая; ртуть — металл; следовательно, некоторые металлы жидкие». Тут Гегель произвел перестановку. Формула второй фигуры: В — Е — О. Тут самое важное, что Е стоит на втором месте.
В третьей фигуре среднее место занимает В. Самый большой интерес с точки зрения использования Марксом логических формул Гегеля представляет третья фигура, она же вторая фигура традиционной логики. Здесь средний термин есть всеобщее: О — В — Е. Маркс приравнивает эту формулу к своей формуле: Т — Д — Т.
Формула Маркса Т — Д — Т такова, что меновая стоимость (первое Т) приравнивается к деньгам, а деньги могут быть истрачены на покупаемый товар. Таким образом, мы получаем потребительную стоимость.
Почему Т приравнивается к О и к Е? Потому что промышленник или торговец продает не тот товар, который ему нужен, а тот, который имеет меновую стоимость, покупается же какой-то определенный товар, который нужен для покупающего. Первое Т надо приравнять к особому, а второе Т — к единичному.
Т — Д символизируют продажу. Как результат первого процесса обращения — продажи, появляется исходный пункт второго процесса — деньги. На место товара в его первоначальной форме вступил его золотой эквивалент.
Д — Т — это покупка. Это есть движение, обратное Т — Д,

189
и вместе с тем вторая, или Заключительная, метаморфоза товара.
«Здесь же следует лишь заметить, что в Т — Д — Т оба крайние члены Т находятся, по своей форме, не в одинаковом отношении к Д. Первый Т относится к деньгам как особенный товар к всеобщему товару, между тем как деньги относятся ко второму Т, как всеобщий товар к единичному товару. Следовательно, абстрактно-логически Т — Д — Т может быть сведено к форме силлогизма О — В — Е, где особенность образует первый крайний член, всеобщность — связывающий средний член и единичность — последний крайний член»2.
Переходим к четвертой фигуре. Оригинальность Гегеля заключается в том, что он заменил старое формально-логическое понимание четвертой фигуры очень глубоким ее истолкованием, предвосхищающим несиллогистические выводы математического умозаключения.
Средний термин, как мы видели, может занимать место или среднего по объему, или одного крайнего, или другого крайнего, т. е. всеобщего. Но возможен и четвертый случай. С абстрактной точки зрения объем может оказаться одинаковым и у среднего термина и у обоих крайних терминов.
Изображение будет таково:


EOB EOB EOB


Следовательно, мы от всеобщего через всеобщее переходим к всеобщему же, или от особого к особому, или от единичного к единичному. Ступень абстракции остается одинаковой.
Гегель по этому поводу говорит: «Так как каждый момент занимал место середины и крайностей, то их определенное отличие друг от друга снимается и умозаключение имеет своим соотносящим, связующим звеном — равенство. Это — количественное, или математическое, умозаключение. Если две вещи равны третьей, они равны между собой» (I, § 188).
Четвертая фигура Гегеля подводит нас к так называемым несиллогистическим выводам. Это те выводы, которые в математике выражаются аксиомами: «Если к величинам равным приложить равное, то получатся суммы равные» и «если от равных отнять равное, то и остатки будут равные».
Тут нет ни индукции, ни дедукции, нет перехода более ши-

2 К. Маркс. К критике политической экономии, 1952, стр. 87

190
рокого понятия к менее широкому или менее широкого к более широкому, а есть переход от равного к равному по объему.
Кроме этой первой ступени, которая представляется наиболее интересной, имеются умозаключения рефлексии и необходимости.
Умозаключения рефлексии будут трояки: 1) умозаключения всякости (или всячества); 2) индуктивные умозаключения; 3) умозаключения аналогии.
Умозаключение всякости, или полноты, соответствует полной индукции. Это есть вывод обо всех случаях или видах. Возьмем силлогизм «все металлы электропроводны, следовательно электропроводка и медь». Чтобы иметь право высказать эту большую посылку, нужно исходить из того, что слово «все» должно обозначать непосредственные единичные вещи; таким образом, большая посылка должна быть положением эмпирическим и тем самым до процесса вывода проконстатированным. В этом предварительном знании мы имеем восполнение того, чего нет в категорическом силлогизме. Но само по себе умозаключение полноты не оперативно, оно отсылает к умозаключению индукции, в котором субъекты образуют, по выражению Гегеля, смыкающую середину.
Единичности в индукции никогда не могут быть исчерпаны. Когда говорят «все растения», то это только означает: все растения, с которыми мы до сих пор ознакомились. Всякая индукция поэтому неполна. Мы, предположим, сделали очень много наблюдений, но мы все же не смогли пронаблюдать все случаи, все отдельные экземпляры. Этот присущий индукции недостаток приводит к аналогии. В умозаключении аналогии мы, исходя из того, что вещи известного рода обладают тем или иным свойством, умозаключаем, что и другие вещи этого рода также обладают этим свойством. Например, до сих пор у всех планет находили данный закон движения, это позволяет по аналогии заключить, что и вновь открытая планета, вероятно, движется по тому же закону.
Данное высказывание Гегеля сочувственно цитируется Лениным в «Философских тетрадях», который так перефразировал соответствующее место из «Большой логики»: «Самая простая истина, самым простым, индуктивным путем полученная, всегда неполна, ибо опыт всегда незакончен. Ergo: связь индукции с аналогией — с догадкой...» 3.
И ниже Ленин формулирует следующее общее заключение из текста Гегеля, рассмотренного нами выше: «Переход заключения по аналогии (об аналогии) к заключению о необходимости, — заключения по индукции — в заключение по

3 В. И. Ленин. Соч., т. 38, стр. 171.

191
аналогии, — заключения от общего к частному, — заключение «т частного к общему, — изложение связи и переходов (связь и есть переходы), — вот задача Гегеля. Гегель действительно доказал, что логические формы и законы не пустая оболочка, а отражение объективного мира. Вернее, не доказал, а гениально угадал»4.
Вместе с тем в начале своего конспекта отдела умозаключений по Гегелю Ленин пометил: «Или это все же дань старой формальной логике? Да! и еще дань — дань мистицизму = идеализму» 5.
Эта дань старой логике особенно дает себя чувствовать в. последней триаде выводов необходимости. Здесь мы сначала имеем преобразованное категорическое умозаключение, далее гипотетическое (условное) и разделительное. Отличие категорического умозаключения в этой высшей инстанции от категорического силлогизма в пределах выводов наличного бытия коренится в природе среднего термина. В обычном силлогизме средним термином может быть любое понятие, здесь же средний термин есть уже существенная природа единичного. Значит, если мы имеем некоторое количество средних терминов, мы выбираем тот, который, удовлетворяя формальным признакам, вместе с тем является отражением сущности. Здесь фиксируется «существенное специфическое различие субстанции».
В гипотетическом умозаключении всеобщее, или род, есть основание, которое порождает особенности. Разделительное умозаключение есть высшая форма умозаключения, поскольку в нем понятие получает свое адекватное определение. Гегель писал: «Разные же роды умозаключений представляют ступени наполнения или конкретизации среднего термина... В умозаключении необходимости он определил себя так, что стал столь же развернутым и целостным, сколь и простым единством, и этим форма умозаключения, состоявшего в отличии среднего термина от его крайних терминов, сняла себя. Тем самым понятие вообще реализовалось; выражаясь определеннее, оно приобрело такую реальность, которая есть объективность» (VI, стр. 154).
Умозаключениями необходимости завершается весь отдел «субъективной логики», который открывается категорией понятия. К понятию Гегель возвращается в заключительном, третьем, отделе последней части «Науки логики», который озаглавлен «Идея». В «идею» в отличие от «понятия» включается у Гегеля категория жизни. Конспектируя эту часть

4 В. И. Ленин. Соч., т. 38, стр. 171.
5 Там же, стр. 168.

192
«Логики» Гегеля, Ленин замечает: «Мысль включить жизнь в логику понятна — и гениальна — с точки зрения процесса отражения в сознании (сначала индивидуальном) человека объективного мира и проверки этого сознания (отражения) практикой»6. Практику в этой части логики Гегель оценивает выше теоретического познания, ибо «она имеет не только достоинство всеобщности, но и непосредственной действительности»7.
Закончим изложение этого последнего отдела характеристикой Гегелем диалектического метода, о которой Ленин писал: «Этот отрывок очень недурно подводит своего рода итог тому, что такое диалектика»8.
«...познание движется от содержания к содержанию. Прежде всего это поступательное движение характеризуется тем, что оно начинается от простых определенностей и что следующие за ними становятся все богаче и конкретнее. Ибо результат содержит в себе свое начало, и движение последнего обогатило его некоторой новой определенностью. Всеобщее составляет основу; поэтому поступательное движение не должно быть принимаемо за некоторое течение от некоторого другого к некоторому другому. Понятие в абсолютном методе сохраняется в своем инобытии, всеобщее — в своем обособлении, в суждении и реальности; «а каждой ступени дальнейшего определения всеобщее поднимает выше всю массу его предшествующего содержания и не только ничего не теряет вследствие своего диалектического поступательного движения и не оставляет ничего позади себя, но несет с собой все приобретенное и обогащается и уплотняется внутри себя» (VI, стр. 315).
После всего вышеизложенного нам становятся понятными слова Маркса, который писал Энгельсу в своем письме от 14 января 1858 г.: «В методе обработки материала мне очень пригодилось то, что я вновь перелистал «Логику» Гегеля. Если бы когда-нибудь снова пришло время для подобных работ, я охотно изложил бы на двух или трех печатных листах в доступной обыкновенному человеческому рассудку форме то рациональное, что есть в методе, который Гегель открыл, но в то же время подверг мистификации...»9.

6 В. И. Ленин. Соч., т. 38, стр. 193.
7 Там же, стр. 205.
8 Там же, стр. 224.
9 К. Маркс, Ф. Энгельс. Избранные письма. Госполитиздат, 1953, стр. 95.

Глава XIII. Д. С. МИЛЛЬ И ЕГО СИСТЕМА ЛОГИКИ


В середине XIX в. в буржуазных кругах Западной Европы быстро спавшее увлечение Гегелем сменилось увлечением позитивизмом. Свидетельством этой перемены могут служить книги Гайма «Гегель и его время» (1857) и Ноака «Шеллинг и философия романтики» (1859), в которых дается резкая критика философии Шеллинга и Гегеля с позитивистских позиций.
Представителями позитивизма были Огюст Конт во Франции и Джон Стюарт Милль в Англии. Карл Маркс писал о Милле: «Ему столь же свойственны плоские противоречия, сколь чуждо гегелевское «противоречие», источник всякой диалектики»1. В том же «Капитале» Маркс дает Миллю следующую характеристику: «Континентальная революция 1848 — 1849 гг. отразилась и на Англии. Люди, все еще претендовавшие на научное значение и не довольствовавшиеся ролью простых софистов и сикофантов господствующих классов, старались согласовать политическую экономию капиталистов с притязаниями пролетариата, которые уже нельзя было более игнорировать. Отсюда тот плоский синкретизм, лучшим представителем которого является Джон Стюарт Милль. Это — банкротство «буржуазной» политической экономии, как мастерски выяснил уже в своих «Очерках политической экономии по Миллю» великий русский ученый и критик Н. Чернышевский»2.
Милль считает, что капитализм можно подправить либеральными реформами. Для Милля право частной собственности — нравственное право; оно неотчуждаемо и священно. Но эпоха либеральных преобразований в Англии, эпоха парла-

1 К. Маркс. Капитал, т. I. Госполитиздат, 1953, стр. 602.
2 Там же, стр. 13

194
ментских реформ, отмена хлебных пошлин, демократизация самоуправления наложили свою печать на социальные и философские взгляды Милля. Он считает, что отрицательные стороны капиталистического строя следует смягчать законодательным порядком. В этом отношении важное значение могут иметь кооперативные союзы и тред-юнионы.
Милль родился в 1806 г., умер в 1873 г. Его отец был тоже выдающимся философом. В конце жизни Джон Стюарт Милль был членом нижней палаты английского парламента. К работам Милля по вопросам теории познания и логики прежде всего относится капитальный труд «Система логики силлогистической и индуктивной» (1843). Это произведение служит отправным началом для всех работ по логике школы индуктивистов XIX в. Другим важным философским произведением Милля, характеризующим его гносеологические взгляды, является «Обзор философии сэра Вильяма Гамильтона» (1865). Кропотливый разбор положений представителя шотландской школы «здравого человеческого рассудка» сопровождается в этой работе выявлением собственной позиции Милля.
Согласно характеристике Ленина, Милль должен быть отнесен к юмистско-берклеанской группе идеалистов3.
Общие принципы миллевского эмпиризма характерны для эмпиризма и индуктивизма вообще. Познание внешнего мира ограничено исключительно кругом явлений, но и последние мы знаем не абсолютно, а весьма относительно. Нельзя познать ни сущности явлений, ни внутренней причины их происхождения. Они нам даны, и только. Все содержание познания сводится к установлению отношений последовательности, сосуществования и сходства между ними. Эти отношения суть законы явлений, которые выявляются в результате обобщений, получаемых людьми при наблюдении частных случаев последовательности и подобия. Индукция и есть умственный процесс, при помощи которого мы от частных случаев переходим к общим положениям. Индукция — последний и единственный источник всякой достоверности, доступной человеку. Любой вид познания, в том числе и математический, приобретается путем индукции. Поэтому достоверности всеобщих научных положений Милль придает лишь относительный характер.
Закон причинности определяется Миллем следующим образом: «Единообразие в последовательности событий, иначе называемое законом связи причины со следствием, должно признавать законом не вселенной, а лишь той части, которая до-

3 См. В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 96.

195
ступна нашим средствам наблюдения с обоснованною степенью распространения на смежные случаи. Распространять это единообразие дальше — значит строить предположение уже бездоказательное, и за отсутствием всякого опытного основания для измерения правдоподобия этого предположения мы тщетно пытались бы приписать ему какую-нибудь вероятность»4.
Вне мира явлений, по Миллю, мы ничего знать не можем. Поэтому для нас одинаково непостижима как внутренняя сущность духа, так и внутренняя сущность материи. Милль даже думает, что под независимым от нас миром материальных вещей мы просто разумеем сумму возможных опытов, единообразно связанных между собой. Это опытное постижение становится нам доступным в силу тех или иных благоприятных обстоятельств.
Существование комнаты, из которой я вышел, вне зависимости от моего сознания означает только то, что если я вернусь к исходной ситуации, то я вновь увижу, чувственно восприму эту комнату, как я воспринимаю ее сейчас. Ничего большего под реальностью мыслить нельзя. Реальность есть не что иное, как возможность получения соответствующих ощущений и восприятий. Так что об объективном мире, существующем независимо от нас, говорить не приходится.
Никакого априорного или интуитивного знания Милль не признает. В основе всякого знания лежит опыт, понимаемый субъективно-идеалистически. Критерием истины, получаемой опытным путем, для Милля является сам опыт. Согласно выражению Милля, необходимо опыт сделать мерилом опыта, т. е. никоим образом не выходить за пределы опыта (make experience its own test).
На данных гносеологических основаниях Милль и строит свою систему логики. Он считает, что логику следует понимать как учение, изолированное от всякой метафизики, от всякой философии. Логика должна быть нейтральной, так сказать, неидеологической наукой. «Логика, — по словам Милля, — представляет собою нейтральную почву, на которой могут встретиться и подать друг другу руку последователи как Гартли, так и Рида, как Локка, так и Канта» (стр. II).
В логике Милля наибольший интерес представляют три раздела: учение о суждении (Милль впервые дал точное по-

4 J. S. Mill. A system of logic ratiocinative and inductive. People's editon, 189З. Русский перевод: Д. С. Милль. Система логики силлогистической и индуктивной, изд. 2. М., 1914, стр. 462. Последующие ссылки на это произведение приводятся в тексте и содержат указание на страницу русского перевода.

196
нятие суждения, как суждения атрибутивного), критика силлогизма и учение об индукции.
Классификацию суждений Милль дает в отличие от логики Канта, Вольфа и т. д. Самый же акт суждения сводится к выявлению атрибутов-предикатов у тех или иных вещей.
Предметом критики у Милля является концептуализм — попытка сведения суждений к простой связи идей. Он критикует Гамильтона, считавшего, что составлять суждение — значит усматривать отношения согласия или несогласия между двумя понятиями.
Милль готов признать, что в суждении «золото желто» имеется сопоставление представлений; мы прежде всего должны уметь связать две идеи. Но обратного сказать нельзя. Связи двух идей вовсе недостаточно для того, чтобы определить сущность суждения. Эта связь может иметь место без всякой уверенности в ее истинности. Когда мы, например, воображаем с помощью понятий и представлений золотую гору или говорим, что Магомет считался апостолом божьим, здесь нет никаких объективных суждений. Сопоставление представлений — это еще не суждение. В более элементарном примере «черная доска» связь представлений «цвет» и «доска» налицо, но тут также нет никакого суждения.
Когда говорят, что огонь производит теплоту, то это не значит, будто идея огня производит идею теплоты. Здесь имеется в виду, что одно естественное явление — огонь — производит другое естественное явление — теплоту. Моя уверенность в правильности данной связи, согласно Миллю, относится не к идеям, а к предметам. Итак, суждение есть установление отношений между предметами или явлениями.
Соответственно этим отношениям Милль дает классификацию суждений. Последовательность и сосуществование прежде всего утверждаются относительно явлений. Поэтому суждения сосуществования и суждения последовательности должны быть названы в первую очередь. Вместе с тем имеются суждения относительно скрытых причин явлений. Отсюда третья и четвертая группы суждений с отношениями существования и причинной зависимости. Кроме того, существует еще отношение сходства между явлениями. Таковы пять групп, на которые распадаются все суждения, по Миллю.
Но в чем заключается самый акт суждения, по Миллю? В суждении «все люди смертны» (Милль употребляет термин «предложение» — такова обычная терминология английских индуктивистов) утверждается, что предметы, означаемые подлежащим «люди», обладают свойством, атрибутом, означаемым сказуемым «смертны». В отношении же отдельных

197
индивидуальностей утверждается, что те или иные признаки присущи всем и каждому из индивидов, обладающих некоторыми другими признаками, что всякий предмет, отмеченный признаками, соозначаемыми подлежащим, имеет также и признаки, соозначаемые сказуемым.
«Соозначением» (трудно переводимый с английского языка термин «connotation») называется связь признаков. Когда тот или иной признак берется по содержанию, этому соответствует термин «соозначение», если же признак берется по объему, это выражается термином «означение» (denotation).
Милль примыкает (с известными оговорками) к тому мнению, что подлежащее суждения мы истолковываем по его объему, а сказуемое — по содержанию. Иначе говоря, сказуемое является признаком, атрибутом.
Милль подчеркивает, что его определение суждения признает обычное различие предмета и атрибута (признака). Согласно этому определению, всякое предложение (суждение) утверждает, что тот или другой предмет обладает или не обладает тем или другим признаком.
У Милля в объяснении им природы суждений есть мысль, которая на первый взгляд кажется материалистической. Милль говорит о том, что простая связь идей «не имеет ничего общего с содержанием предложений (суждений. — Авт.), так как предложения... утверждают что бы то ни было не относительно наших идей о вещах, но относительно самих вещей» (стр. 77).
Здесь Милль как будто разумно апеллирует к отношениям между предметами, постоянно повторяя ту мысль, что суждение имеет дело не с сопоставлением идей, а с самими предметами, обладающими теми или иными признаками.
Но вещи, по Миллю, это — простые явления, а явления — это ощущения, состояния нашего духа. И самый атрибут, как свойство явления, есть не что иное, как признак, определяемый воздействием предмета на нас в виде ощущения. Таким образом, все состоит из ощущений, различно относящихся друг к другу. Милль в этом отношении откровенный субъективный идеалист. Очень показательно в связи с этим следующее его утверждение: «Итак, все те признаки внешних предметов, которые мы относим к качествам и количествам, основываются на получаемых нами от этих предметов ощущениях и могут быть определены, как «способности предметов возбуждать эти ощущения» (стр. 63).
По Миллю, то же самое объяснение приложимо и к большинству признаков, обычно включаемых в группу отношений. Все они опираются также на какой-нибудь факт, на какое-нибудь явление, в которое составными частями входят находя-

198
щиеся между собою в том или другом отношении предметы. Эти факты имеют для нас содержание (существуют для нас) только в виде тех рядов ощущений или других состояний сознания, благодаря которым мы их познаем. Отношения же представляют собой способность того или другого предмета сочетаться с соотнесенными с ним предметами посредством вызова этих рядов ощущений или состояний сознания. Таким образом, теория суждения Милля, несмотря на то что она апеллирует к отношениям между вещами, является по своему существу субъективно-идеалистической теорией.
Милль и его последователи — это классическая школа, наряду с такими школами, как школа Лейбница или школа Канта. В настоящее время эта школа имеет своих скрытых и явных продолжателей среди неопозитивистов. Она и называется неопозитивистской именно потому, что в новых условиях развития науки воспроизводит в основном принципы старого позитивизма Огюста Конта и Джона Стюарта Милля.
В особенности эта связь обнаруживается в отношении к силлогизму, к дедукции. Критика Миллем силлогизма носит нигилистический, можно сказать агностический, характер. Он считает, что всякий силлогизм содержит предвосхищение основания (petitio principii), своего рода круг в доказательстве, и не является методом получения нового знания.
Аргументацию Милля в настоящее время повторяет Рассел. Рассел в генерализации не усматривает ничего познавательно ценного. Под генерализацией, без которой не может быть образована большая посылка, кроются всего-навсего простые предложения (единичные суждения). Генерализация — это фикция. Дедукция для Рассела никогда не является средством открытия новых истин; она лишь выявляет то, что содержится в истинах уже открытых. На эту сторону учения Рассела обратил внимание М. Корнфорт5.
Наиболее остро это понимание силлогизма было раскрыто Миллем. До Милля такое же отношение к силлогизму было у Секста Эмпирика, который находил в нем «обоюдную», или «двойную», доказуемость.
Согласно рассуждению Милля, предложение «герцог Веллингтон смертен» — несомненно истинно. Однако получено оно не из опыта. В то время, когда Милль писал свою логику, Веллингтон еще здравствовал. Следовательно, приходится признать, что положение «Веллингтон смертен» мы узнали путем умозаключения. Но ведь большая посылка будет иметь значение лишь в том случае, если уже наперед известно, что

5 См. М. Корнфорт. Наука против идеализма. ИЛ, М., 1948, стр. 170.

199
Веллингтон смертен; значит нельзя говорить об общей посылке, покуда не исчерпаны все отдельные случаи, в том числе и смерть Веллингтона. Если мы допустим, будто предложение «герцог Веллингтон смертен» непосредственно выводится из предложения «все люди смертны», то откуда же мы получили знание этой общей истины? Ее можно получить лишь из наблюдения. Но наблюдению доступны лишь индивидуальные случаи. Общие истины представляют собой только совокупность частных, сокращенные выражения известного числа индивидуальных фактов. Нельзя быть уверенным в смертности всех людей, пока не установлена смертность каждого отдельного человека. Общее положение не только не может доказывать частного случая, но и само не может быть признано истинным до тех пор, пока не будет рассеяна всякая тень сомнения относительно каждого частного случая данного рода.
Итак, умозаключение от общего к частному ничего не дает, поскольку из общего положения можно вывести только те частности, которые это положение уже предполагает известными.
О выводе в этом случае можно говорить лишь в определенном смысле. Если вывод получен на основании нашего достоверного знания из опыта относительно Джона, Томаса и других людей, что они когда-то жили, а теперь умерли, то без всякой логической несообразности можно также заключить, что и герцог Веллингтон смертен. Смертность Джона, Томаса и других людей представляет собой единственное имеющееся у нас доказательство смертности герцога Веллингтона. Включение общего предложения есть фикция.
Итак, согласно Миллю, «мы не только можем умозаключить от частного к частному, не переходя через общее, но и постоянно так умозаключаем. Мы начинаем умозаключать с момента пробуждения в нас умственной деятельности общими терминами. Но проходят целые годы, прежде чем мы научимся пользоваться общими терминами. Ребенок, который, раз обжегши себе пальцы, не решается опять сунуть их в огонь, сделал умозаключение, хотя он, быть может, никогда не думал об общем положении: «огонь жжет»... Он не обобщает: он умозаключает от частного к частному. Таким же образом умозаключают и животные» (стр. 168).
Аргументация Милля типична для чистых эмпириков. Так рассуждали старые позитивисты, так же рассуждают и современные неопозитивисты, сводящие все к перечисленной сумме отдельных атомарных предложений. Действительно, если видеть в генерализации лишь фикцию, то силлогизм заведомо представляет собой круг: из общего положения можно извлечь лишь то, что в нем до этого было заложено.

200
Реальное значение силлогизма требует совсем иного подхода, иного анализа. Анализ, который производится в положительных науках, вовсе не соответствует этим спекуляциям.
Мы, конечно, убеждены в истинности исходной, большей посылки, например в положении «все люди смертны». Но при каком подходе это положение представляется безусловно истинным? Если к этому вопросу подойдут анатом, физиолог или антрополог, то они в основу общего высказывания положат анализ человеческого организма, а вовсе не перечисление отдельных случаев смертности людей. Все органы, составляющие анатомо-физиологическое целое у человека, обладают изнашиваемостью. Они постоянно обновляются и воссоздаются, но при этом также незаметно разрушаются. Это — научный факт, определяемый законами. В старческом возрасте равновесие обмена веществ начинает нарушаться, и процесс диссимиляции начинает преобладать над ассимиляцией.
Постепенное изнашивание человеческого организма при отсутствии восстановления его деятельности означает, что когда-нибудь жизни человека наступит конец. Следовательно, общее положение антрополога о смертности всякого человека будет базироваться не на том, что до сих пор так обстояло дело с Томасом, Джоном и другими, а на строении и функционировании человеческого организма; для этого достаточно тщательно изучить несколько организмов.
Итак, в большой посылке о смертности всех людей на первый план выступает необходимость, которая определяет общеутвердительный характер суждения необходимости. Данное суждение — всеобщее, и это доказано уже Гегелем.
Суть нашей общей посылки в необходимой связи между строением человеческого организма и его изнашиваемостью, т. е. в конечном счете смертностью, а не в повальном перечислении всех умерших людей. Мысль о смертности какого-нибудь конкретного человека, ныне здравствующего, будет новым выводом из ранее установленного обобщения на основании других данных. Тут вовсе нет круга. Ведь мы наше общее знание об изнашиваемости человеческого организма получили вне зависимости от существования какого-нибудь определенного человека или определенных людей. Но раз мы данный организм причисляем к группе человеческих организмов, то тем самым мы распространяем на этот экземпляр и необходимый признак смертности. Таков подлинный ход мысли в силлогизме типа первой фигуры. Этот процесс распространения общих закономерностей на новые явления, подходящие под данный род, под данную группу, нисколько не упраздняется, и его не затушевать никакими блужданиями неопозитивистской мысли.

201
Чтобы оценить положительное значение силлогизма, следует обратить внимание на то, что общие положения могут служить исходным пунктом для дедуктивных выкладок не потому, что они нумерически (перечислительно) включают в себя все частные случаи, а поскольку всеобщность вытекает из необходимости связи двух признаков изучаемого явления по их содержанию. Таковы признаки: «человек» и «смертность».
Эти признаки так связаны, что один признак необходимо влечет за собой другой. Если мы установим необходимую связь между признаками, это и будет подлинным содержанием всякой большой посылки, имеющей познавательное значение. В этом отношении суждение необходимости сильнее суждения всеобщности, особенно если последнее берется в перечислительном смысле. Гегель показал, что это есть новая ступень познания. «Все люди смертны» — это слабее логической необходимости, которую мы имеем в положении «человек смертен». Человек необходимо смертен — уже из этого будет вытекать, что все отдельно взятые люди смертны. Это сильнее, чем обычное всеобщее суждение. Истолкование общего понятия «все люди» как полного перечисления всех индивидов, бывших и ныне живущих на земле, совершенно искусственно и не соответствует практике науки.
Но у Милля есть и иное, более правильное истолкование силлогизма, которое он не доводит до конца. Милль вплотную подошел к тому, чтобы рассматривать большую посылку, как суждение, утверждающее необходимую связь между признаками.
Никто из историков логики не обратил внимания на то, что между второй и третьей главами II книги «Системы логики», посвященной умозаключению, имеется явный разрыв. Если в третьей главе силлогизм истолковывается объемно, то в предшествующей главе Милль как раз протестует против объемного понимания. Во второй главе для Милля большая посылка есть не простое «обобщение», объединение «известного числа наблюдавшихся единичных фактов» (стр. 167), а утверждение о том, что «два ряда признаков сосуществуют друг с другом» (стр. 169), что «рядом с одной из этих двух совокупностей признаков мы всегда найдем и другую» (стр. 159 — 160). В соответствии с этим положением автор предлагает заменить объемное понимание силлогизма: «оказанное обо всем и ни об одном» аксиомой: «признак признака есть признак вещи» или, говоря словами Милля: «все, что служит показателем того или иного признака, доказывает и наличность того, показателем чего служит этот признак» (стр. 162 — 163). В таком случае большая посылка легко истолковывается, как

202
необходимая связь признаков, а вовсе не как перечислительное общее суждение.
Критика силлогизма, проведенная Миллем в третьей главе, несогласуема с пониманием силлогизма во второй главе, Где большая посылка вовсе не сводится к механической совокупности атомарных предложений.
Логики не смогли подметить противоречия во взглядах Милля возможно и потому, что они не обращались к другому труду Милля, в котором он критикует философа Вильяма Гамильтона. В этой книге Милль с большой отчетливостью противопоставляет свою точку зрения точке зрения Гамильтона. Для Гамильтона характерно смешение концептуализма и объемного понимания. Хотя сам Гамильтон считал, что стоит на позициях логики содержания, он часто сбивается в сторону логики объема. Парадоксально то, что критика Миллем Гамильтона основана на положении, которое расходится с точкой зрения, лежащей в основе его собственной критики силлогизма.
Ярче всего понимание большей посылки как связи признаков сказалось в XIX главе книги Милля, направленной против Гамильтона. Последний утверждал, что «умозаключение есть способ установления того, что известное понятие есть часть другого понятия» 6. Гамильтон рассуждает здесь с чисто концептуалистических и объемных позиций. Если М есть часть понятия Р, a S есть часть М, то S есть часть понятия Р.
Против такого понимания резко выступает Милль. Он возражает с точки зрения положения «признак признака есть признак вещи», благодаря которому вывод означает, что «две вещи, неизменно сосуществующие с третьей, сосуществуют друг с другом; вещи, о которых здесь идет речь, не концепты, а факты опыта». И далее: «Эта теория умозаключений не может вызвать возражений, под которые подпадает концептуалистическая теория. Мы не можем доказать, что А есть часть С тем, что обнаружим ее в качестве части В, ибо, если это действительно так, то любая из этих истин есть такой же прямо осознаваемый факт, как и другая. Но мы можем доказать, что А связано с С, раскрывая то, что оно связано с В, ибо наше знание связи с В может быть результатом ряда наблюдений, в которых нельзя было бы прямо обнаружить С» 7.
Но если понимать силлогизм так, то рушится миллево возражение, будто большая посылка есть простой набор отдельно взятых фактов, вне всякой их связи.
Все сказанное можно обобщить следующим образом:

6 J. S. Mill. An examination of S. W. Hamilton's philosophy. L., 1872, p. 438.
7 Ibid., p. 442.

203
в III главе 2-й книги, посвященной умозаключению, содержится понимание большей посылки как перечислительного суждения, включающего все отдельные факты и случаи, на которых базируется это общее суждение. Тогда, разумеется, выводить одну из частей из целого значило бы просто извлекать то, что заведомо там находится. Никакого прогрессивного значения силлогизм тем самым иметь не будет. Будет лишь то, что Секст Эмпирик назвал двойной доказуемостью к чем, к сожалению, увлекаются некоторые современные представители математической логики: для них первоочередной задачей дедукции является извлечение всех (и обязательно всех) следствий, которые якобы заранее содержатся в исходных положениях, как будто бы основная цель дедуктивного знания заключается в этом, а не в том, чтобы получить новое знание, которое вовсе не заключено потенциально в посылках, взятых как таковые без сопоставления и взаимной связи.
Наряду с этим Милль, критикуя объемную точку зрения Гамильтона, высказывает другую мысль о том, что связь между посылками имеет не объемный характер, так же как и большая посылка представляет собой раскрытие необходимой связи основных признаков. Если большая посылка есть раскрытие необходимой связи между признаками, то исчезает объемное истолкование и тогда, конечно, нельзя видеть в силлогизме бесплодную игрушку. Но тем не менее критика силлогизма Миллем в III главе сыграла свою роль.
Интересна та часть «Системы логики», согласно которой Милль считается основоположником индуктивизма.
В этой части находят свое выражение сильная и слабая стороны учения Милля. Сильная сторона заключается в том, что теперь метод индукции прочно завоевал свое место в логике, как бы ни старались представители математической логики свести этот метод к простому эпизоду теории вероятности, к применению так называемой модальной логики.
Для Милля индукция является коренным методом получения знания. Он дает ей следующее определение: «...индукция есть такой умственный процесс, при помощи которого мы заключаем, что то, что нам известно за истинное в одном частном случае или в нескольких случаях, будет истинным и во всех случаях, сходных с первым в некоторых определенных отношениях класса...» (стр. 260). И ниже: «Индукция... — это переход от известного к неизвестному» (там же).
Эта точка зрения, согласно которой мы должны в индукции усматривать реальный ход познания, переход от известного к неизвестному, весьма плодотворна. Она находит подтверждение в высказывании Ленина, подчеркивающем правильность истолкования Дицгеном сущности научного позна-

204
вия. Ленин приводит следующий текст из И. Дицгена: «Объективное научное познание... ищет причин не в вере, не в спекуляции, а в опыте, в индукции, не a priori, a a posteriori»8.
Четыре метода индуктивного исследования, сформулированные Миллем, имеют прочные корни потому, что они являются применением основных законов мышления как методов получения нового знания. Закон тождества лежит в основе метода согласия, закон противоречия — в основе метода различия, закон исключенного третьего — в основе метода остатков, закон достаточного основания — в основе метода сопутствующих изменений.
Метод сходства говорит о том, что если мы имеем ряд предшествующих ABC и ряд последующих авс, то при известных условиях мы можем получить индуктивный вывод о причине. Если нас интересует, какова причина явления а, то мы, согласно методу сходства, должны фиксировать из предшествующих явлений то явление, которое является общим для всех случаев, т. е. найти общее, тождественное. Отыскивание тождества происходит согласно первому методу индуктивного доказательства. Этот метод базируется на тождестве.
Если мы оперируем методом разницы, то логическая процедура будет сводиться к тому, что при наличии ряда предшествующих АВС и авс, с одной стороны, к ВС и вс — с другой, причиной с является то обстоятельство из предшествующих, которым различаются первый и второй ряды предшествующих явлений. Первый и второй ряды в корне отличны в отношении явления а, причину которого мы ищем. Когда мы эту разницу выявляем, то опираемся на приложение закона противоречия.
Метод остатков применяется в том случае, когда учтены уже известные нам ранее условия, вызвавшие данное явление, которые, однако, оказываются недостаточными для полного объяснения последнего. Поэтому необходимо найти такое условие, которое должно быть дополнительно учтено, чтобы раскрыть все стороны изучаемого явления.
Но если мы уловим это новое условие, то, поскольку должна быть раскрыта остаточная причина, мы исходим из того, что ничего третьего не может быть. Здесь имеет место реализация закона исключенного третьего.
Наконец, закон достаточного основания позволяет нам применять метод сопутствующих изменений: АВСD — авсd; А1ВСD — a1всd. Поскольку во втором ряду а оказывается в измененном виде и этому соответствует измененное А, то значит, всякому изменению соответствует причина, которую мы отыскиваем, опираясь на требование закона доста-

8 В. И. Ленин. Соч., т. 14, стр. 144.

205
точного основания. Должно произойти какое-то изменение А, чтобы обнаружить в нем причину изменения а. Значение этой таблицы заключается в том, что здесь действительно раскрывается необходимое применение законов мышления к четырем индуктивным методам получения нового знания из опыта.
Однако не Милль был основоположником методов индуктивного исследования. Начиная с Бэкона ученые стали постепенно выявлять основные методы индукции. Мы не можем: найти всех методов у Бэкона, но непосредственный предшественник Милля Гершель исчерпывающе раскрывает операции всех четырех методов индуктивного исследования. В сравнении с Гершелем Милль не дает, по существу, ничего нового.
Коренным, принципиальным дефектом учения Милля является то, что оно воздвигалось на основе субъективно-идеалистических предпосылок.
Но прежде всего рассмотрим несколько подробнее положительную сторону дела. Милль расчищает себе почву, отметая те заключения, которые не являются подлинной индукцией. Сюда относится суммирование (под суммированием подразумевается полная индукция), индукция на основании сходства рассуждений, описание и т. п.
Милль не удовлетворяется этими видами индукции, потому что они не дают ничего нового. Для создания научной теории индукции Милль предлагает сравнить несколько случаев неправильной индукции с законной. Предложение «все лебеди белы» не может быть правильной индукцией, так как были обнаружены и черные лебеди. Не будет ли такой же ошибкой заключение «у всех людей головы выше плеч и никогда не бывают ниже», несмотря на противоречащее этому положению свидетельство Плиния? Ясно, что имеются такие случаи, когда мы с самой непреложной уверенностью рассчитываем на единообразие в отличие от тех, когда мы совсем не надеемся найти его.
Если ученый заявляет о существовании и свойствах какого-либо вновь открытого вещества, то мы уверены в том, что его выводы будут иметь силу везде, хотя бы полученное им индуктивное умозаключение было основано на единичном примере. Дело здесь не в количестве случаев, а в том, чтобы один; случай был проанализирован со всей полнотой и установлена необходимая связь явлений 9.

9 Здесь не дается подробного изложения четырех методов индуктивного исследования Милля, поскольку их содержание общеизвестно и может быть найдено во многих общераспространенных пособиях по логике, — см., например, Г. И. Челпанов. Учебник логики. Госполитиздат, М., 1946, гл. 20 — 21

206
Характерной для Милля является его теория множественности причин. Миллю кажется неверным, будто всякое единичное следствие должно быть связано только с одной причиной, с одним рядом условий. Часто существует несколько независимых друг от друга способов, при помощи которых можно вызвать одно и то же явление.
С другой стороны, истинная причина какого-либо явления есть вся совокупность предыдущих явлений. Мысль о том, что существует более тесная, непосредственная связь между следствием и одним из предыдущих явлений, есть ложное представление. Милль пишет: «Все условия одинаково необходимы для возникновения последующего и наше понятие о его причинах будет неполно, пока мы в той или другой форме не перечислим их все» (стр. 296).
С позиции диалектического материализма ближе к истине стоит учение о множественности причин, нежели положение об однозначности причины и действия. Однако в том виде, в каком это учение разработано Миллем, оно не может служить образцом для решения данной проблемы. Милль считает, что отдельные факторы можно легко размежевать и изолировать друг от друга. Подобное механистическое понимание вопроса приводит к отрицанию подлинной диалектической связи между явлениями.
Факторы, которыми в действительности определяются те или иные действия, нельзя искусственно обособлять. Поэтому, если какое-нибудь условие среди предшествующих обстоятельств и является единственным общим условием, то это, вовсе не значит, что оно всецело определяет то или иное действие. Вполне законно будет предположить, что это условие вызывает изучаемое явление, функционируя не изолированно, а сочетаясь с другими условиями, без которых общее условие вовсе не является исчерпывающей причиной изучаемого явления. Это усложняет применение индуктивных методов, например метод разницы. Поэтому приходится всесторонне дорабатывать наблюдения и изучение факторов в их взаимодействии, прежде чем окажется возможным применить тот или иной метод индуктивного доказательства.
Метод согласия вообще не может быть применен самостоятельно я должен получить опору лишь в методе разницы, — таково, как известно, сочетание метода согласия с методом разницы.
С другой стороны, между методом согласия и методом разницы есть принципиальное различие, которое не сумел выявить Милль. Дело в том, что исключение предшествующих обстоятельств, которые при применении индукции откидываются для нахождения подлинной причины явлений, совершенно иное в

207
первом и втором случае, и это различие нельзя затушевывать применением к двум операциям одного термина «элиминации», как это делает Милль.
При применении метода согласия это исключение (элиминация) производится лишь путем умственного анализа рассматриваемых явлений (Милль употребляет английское выражение subduct) и их теоретического расчленения, между тем как при методе разницы эта элиминация есть фактическое исключение (в данном случае Милль употребляет выражение exclusion), проводимое опытным путем. При чисто умственном анализе ряда предшествующих явлений всегда остается невыясненным, не окажется ли теоретически отбрасываемое нами обстоятельство дополнительным условием возникновения исследуемого явления. Метод разницы посредством эксперимента доказывает, что явление а вызывается явлением А и без наличия BCD. Таким образом, метод согласия и родственный ему метод сопутствующих изменений представляются наиболее шаткими.
Но и в тех случаях, когда метод согласия доставляет лишь предположительное знание, он имеет существенное значение в научном познании. Природа оставалась бы неисследованной, если бы для изучения той или иной группы фактов мы не учитывали различных способов их объяснения. Энгельс говорит: «Если бы захотели ждать, пока материал будет готов в чистом виде, то это значило бы приостановить до тех пор мыслящее исследование, и уже по одному этому мы никогда не получили бы закона»10.
Итак, главным пороком логического учения Милля является то, что он рассматривает свои методы исходя из позиций гносеологического идеализма. Кроме того, он механистически истолковывает факторы, обусловливающие то или иное явление. Милль не считается с тем, что если по методу сходства мы выявляем причину в виде А, то это лишь одностороннее абсолютизирование этого А, ибо а может в одном случае вызываться А с В, а в другом случае А с К, и хотя К и В различны, но, функционируя совместно с другими факторами, они могут вызывать один и тот же эффект.
Милль оставил след в истории философии и логики своей попыткой дать закономерную систему индуктивной логики. Он — отец всеиндуктивистов XIX в. К нему со всем правом можно отнести критику всеиндуктивистов в «Диалектике природы» Энгельса.

10 Ф. Энгельс. Диалектика природы, 1953, стр. 191.

208
Глава XIV. ЛОГИКА XIX в.


Английские логики XIX в. (Гершель, Гамильтон, Буль, Джевонс, де-Морган, Спенсер, Лэдд Франклин)

Из современников Милля, работавших в области логики и неоднократно упоминаемых им в «Системе логики», надо выделить Джона Гершеля и Уильяма Гамильтона.
Джон Гершель (1792 — 11871) — крупнейший английский астроном, работал также в области физики и математики. Для логики имеет значение его труд «Введение в изучение естествознания», опубликованный в 1832 г. В 1868 г. этот труд вышел в русском переводе под заглавием «Философия естествознания».
Для теории индукции Милля трактат Гершеля имеет большое значение. Совершенно правильно говорит В. Минто о методах Милля, основанных на эксперименте: «Главное содержание их Милль заимствовал из практики научных лабораторных исследований, в том виде, в каком их обобщил Гершель. В сущности Милль только констатировал еще раз практические приемы и привел их в систематический вид»1.
По существу для формулировки четырех методов индуктивного исследования Гершель, будучи натуралистом и тем самым — стихийным материалистом, дал нечто более ценное, чем Милль. Милль же, не имевший никакого отношения к естествознанию, сформулировал лишь то, что было выдвинуто Гершелем. При этом Милль перевел всю трактовку вопроса в план субъективного идеализма.
Гершель исходил из опыта. Он писал: «Мы принимаем опыт за великий, единственный и конечный источник нашего

1 В. Минто. Дедуктивная и индуктивная логика. Пер. с англ. М., 1896, стр. 368.

209
знания природы и ее законов. Под опытом мы разумеем опыт не отдельного лица или поколения, но опыт всего человечества, накопившийся во все времена... Опыт можно приобретать двумя способам: во-первых, отмечая факты так, как они случаются, без всякой попытки повлиять на частоту их появления или изменить обстоятельства, при которых они случаются, — это есть наблюдение; во-вторых, приводя в действие причины и орудия, которыми мы располагаем, и изменяя преднамеренно их сочетания с целью заметить происходящие от этого явления; это значит производить эксперименты. На эти два источника мы должны смотреть как на родники всего естествознания» 2.
Наибольшее значение для истории логики имеет VI глава «Введения». Здесь Гершель выдвинул девять правил получения индуктивных выводов. В этой главе за 15 лет до выхода «Логики» Милля дано все, что охватывается известными четырьмя методами индуктивного доказательства.
Со времени Бэкона в истории логики можно считать известными три метода индуктивных доказательств: согласия, разницы и сопутствующих изменений. В дополнение к ним Гершель подчеркнул значение метода остатков.
Формулируя свое девятое правило, в котором содержится определение метода остатков, Гершель писал: «Сложные явления, в, которых различные причины действуют согласно или в противоположных направлениях или, наконец, совершенно независимо одна от другой, но так, что производят сложный результат, могут быть упрощены исключением результата всех известных причин, насколько то позволяет природа случая. Это может быть сделано или путем дедукции или при помощи опыта, и, таким образом, получается остаточное явление, подлежащее объяснению. При помощи этого способа и развивается наука в ее настоящем состоянии. Большая часть явлений, производимых природой, весьма сложна. Если же действия всех известных причин определены с точностью и исключены, то остаточные результаты представляются в виде совершенно новых явлений и сведут к весьма важным заключениям» (§ 158).
Гершель приводит пример из области химии. Так, литий был открыт в связи с тем, что исследователь обратил внимание на избыток веса сернокислой соли, зависевший от того вещества, которое принималось за магнезию в анализируемом минерале. Благодаря тому же принципу удалось выявить, что в незначительных концентрированных остатках от больших операций в технике скрываются неизвестные химические ингредиенты — йод, бром и др.

2 Д. Гершель. Философия естествознания. Пер. с англ. СПб.,. 1868, § 67. Последующие ссылки на это произведение приводятся в тексте и содержат указание на параграф.

210
Естественнонаучная база у Гершеля в положительном смысле отличает его методологический подход по сравнению с Миллем, не владевшим практическими приемами экспериментального исследования. Другое важное преимущество Гершеля, уже чисто теоретическое, заключается в том, что он учитывал взаимодействие факторов. Это есть черта диалектического подхода к изучению действительности — не изолировать, не разобщать явления, а исследовать их в связи.
Согласно Гершелю, одно из предшествующих явлений, фиксируемое по методу сходства как одинаковое во всех случаях, далеко не всегда может быть названо исчерпывающей причиной и в свою очередь может оказаться следствием более первоначального явления, от которого оно зависит.
Свое второе правило, где дана формулировка метода согласия, или сходства, Гершель сформулировал следующим образом: «Всякое обстоятельство, в котором сходны все без исключения факты этой группы, может быть искомой причиной, а если нет, то побочным следствием той же причины. Если окажется только один пункт такого общего сходства, то эта возможность становится достоверностью; с другой же стороны, если таких пунктов будет несколько, то они могут оказаться попутными причинами» (§ 147).
Понятие попутных (или совместно действующих) причин или условий выгодно отличает формулировку Гершеля от формулировки Милля. Последний примитивно истолковывает изолированно взятое сходное условие ряда явлений, абсолютизируя его в качестве исчерпывающей причины.
Тем самым Гершель занимает почетное место среди ученых, исследовавших индукцию. Его нельзя смешивать с поколением всеиндуктивистов. Уже до Милля он исчерпывающе выявил все приемы индуктивного доказательства, ее обнаруживая в то же время недостатка большинства индуктивистов-англичан XIX в. В его взглядах не было субъективно-идеалистических тенденций, свойственных всем позитивистам-индуктивистам вроде Милля или его последователя А. Бэна (1818 — 1903), который также много занимался в области индуктивной логики.
Совсем иного типа по своему философскому складу был другой современник Милля — Уильям Гамильтон (1788 — 1856), которому Милль посвятил целую книгу.
Но, прежде чем излагать логические взгляды Гамильтона, рассмотрим вклад в логику его современника, французского математика и астронома Жергонна (I. D. Gergonne; 1771 — 1859).
Английские логики Гамильтон и в особенности Буль могут быть названы как авторы, которые с помощью объемной интерпретации логических форм заложили основы будущей ал-

211
гебры логики. При этом операция включения является ключом для интерпретации объемных отношений в духе алгебры логики. Чрезвычайно отчетливое выявление форм, связанных с ьключением (или исключением) одного объема из другого, дал Жергонн в своем этюде «Опыт рациональной диалектики» («Essai de dialectique rationelle), напечатанной в «Annales de Mathematiques» (1817, № 7) за 44 года до появления основного труда Буля по алгебре логики.
Выдвигая вопрос о понятии включения и соответствующих знаках, Жергонн рассуждает так: чтобы обозначить эти отношения, мы подобрали наиболее подходящие символы для выявления связи между знаком и обозначаемым. Может быть это будет примитивным, но нам представляется это не лишенным значения. Буква Н является начальной для слова «Hors» (вне), она может обозначать систему двух идей, из которых каждая находится за пределами другой, — таковы обе вертикальные линии этой буквы. Обе эти линии можно представить крестообразно, как образующие букву X, которая обозначит систему двух идей, находящихся в отношении перекрещивания. Наконец, эти линии могут быть изображены как совпадающие, и тогда мы получим букву I, чтобы изобразить систему двух равнозначащих идей; эта буква — начальная для слова Identite (равенство). Три эти буквы (Н, X, I) таковы,что они, если их перевернуть, не меняют в силу симметричности своей формы. Иначе обстоит дело с буквой С, когда мы ее переворачиваем (э)- Этой буквой можно обозначить отношение, когда обе идеи начинают играть другую роль при обращении. Буква эта является начальной для двух слов: contenante (содержащее) и contenue (содержимое).
Если обозначить идеи буквами а и в, мы получаем следующие пять схем:
III и IV схемы соответствуют и частноутвердительным, и частноот-рицательным суждениям?




212


Общеутвердительное (А), общеотрицательное (Е), частно-утвердительное (I) и частноотрицательное (О) суждения сведутся в смысле объемного истолкования к следующему использованию пяти вышеприведенных случаев:

A = I U II
E = V
I = III U IV
О = Ш U IV

Жергонн замечает, что нет такого языка, в котором бы высказывание выражалось со всей точностью и отмежеванностью от других в соответствии с нашими пятью случаями взаимоотношения обоих терминов; такой язык имел бы пять видов высказываний, и диалектика этого языка была бы отличной от того, что дают наши существующие языки.
Бохеньский по поводу приведенного тезиса отмечает, что Жергонн сформулировал мысль, которая имеет значение для логико-математической символики.
После сказанного обратимся к Гамильтону.
Гамильтон был последователем Рида, принадлежавшего к шотландской школе философии здравого смысла. Гамильтон исходил из положений «естественного реализма», которые он формулировал как веру в то, что внешний мир существует, поскольку каждый человек его непосредственно знает, чувствует и воспринимает, как существующий. Тут, конечно, есть верная мысль по сравнению с последователями Юма, которые противопоставляют себя шотландской школе философии здравого смысла. Эти заявления, однако, совмещались у Гамильтона с целым рядом агностических и идеалистических предпосылок, которые сделали из него типичного представителя английской буржуазной философии.
Согласно Гамильтону, в суждении подлежащее подводится под сказуемое или сказуемое является одним из элементов подлежащего. В первом случае мы идем по линии объема, во втором — содержания. Соответственно этому и категорический силлогизм может строиться двояко. Если взаимное отношение

213
терминов в посылках рассматривается с точки зрения объема, то возникает «экстенсивная» форма силлогизма. Если взаимоотношения терминов рассматривается с точки зрения содержания, то получается «интенсивная» форма силлогизма. Терминология Гамильтона получила развитие в современной логике (ср. главу «Метод экстенсионала и интенсионала» в книге Р. Карнапа «Meaning and necessity», 1956.)
Гамильтон говорит: «Если силлогизм развертывается в сторону количества, объема (только эта форма и была обследована логиками), то предикат вывода оказывается наиболее общим целым (greatest whole) и, таким образом, большим термином; субъект вывода составляет наименьший элемент (smallest part) я соответствующим образом оказывается меньшим термином. Если силлогизм развертывается в сторону количества содержания, субъект вывода начинает составлять общее целое и соответствующим образом — больший термин» 3.

Форма экстенсивного силлогизма:

В есть А Все люди смертны
С есть В. Кай — человек
———— ——————
С есть А Кай смертен

Форма интенсивного силлогизма:

С есть В Кай — человек
В есть А Все люди смертны
———— ———————
С есть А Кай смертен

В чистом виде интенсивный силлогизм нельзя обнаружить среди групп классических выводов силлогизма. Последовательность и структура посылок основного интенсивного силлогизма соответствуют модусам четвертой фигуры. Вывод же строится по схеме Barbara (1 фигура). Форма основного интенсивного силлогизма отличается всеми преимуществами естественного хода мысли по сравнению с формами классического силлогизма.
Преимущество толкования суждения с точки зрения содержания и заключается в том, что оно соответствует фактическому развитию познавательной мысли. Когда я утверждаю, что этот поступок справедлив, разве я держу перед своим умственным взором всю сумму справедливых поступков? Не сводится ли здесь ход мысли к тому, что я вскрываю и выявляю одну из характерных черт оцениваемого мною поступка?

3 W. Hamilton. Lectures on logic, ed. 3, vol. I, p. 295.

214
Гамильтон иронизирует по поводу классической четвертой фигуры силлогизма: «Это чудовище, не заслуживающее снисхождения, — вместо того, чтобы держаться одной из двух точек зрения — объема или содержания, эта фигура строит умозаключение, перескакивая от одного к другому»4. Преимущество интенсивного силлогизма в том, что ход мысли в нем соответствует ходу событий, течению и развитию процессов внешнего материального мира.
В самом деле, ведь естественнее рассуждать: «я — человек, а люди смертны, следовательно и я смертен», а не «все люди смертны, я — человек, следовательно я смертен». Отправной пункт рассуждения — я, мой признак — человечность, человечность в свою очередь подразумевает смертность, следовательно смертность приписывается и мне.
Когда говорят «человек — животное», то разумеют, хотя явно этого не выражают, суждение «всякий человек есть животное». Но под животным имеют в виду не всех, а лишь некоторых животных. Из этого явствует, что суждение есть отождествление, приведение в согласие двух понятий в отношении их объема.
Объемно нам дан субъект любого суждения, которым мы оперируем. Предикат же со стороны объема остается неопределенным до тех пор, пока мы не подвергаем его анализу.
Так как обычная классификация суждений учитывает только объем субъекта, то при учете и предиката мы будем иметь четыре вида в пределах только утвердительных суждений, не считая отрицательных.
В утвердительном суждении субъект и предикат могут совпадать по объему. Это будет соответствовать определению «прямая есть кратчайшее расстояние между двумя точками», или «кратчайшее расстояние между двумя точками — это и есть прямая». Но может быть всеобщее суждение иного типа. Например, в суждении «все параллелограммы — четырехугольники» понятие «четырехугольника» шире понятия «.параллелограмм». Затем идут частные суждения, которые могут быть также двух видов в зависимости от объема предиката. Если я говорю: «некоторые змеи имеют ядовитые зубы», то, так как из всех животных только у змеи зубы являются носителями яда, здесь содержится распределенный предикат. А если я скажу «некоторые студенты шахматисты», то объем шахматистов будет шире, чем объем некоторых студентов, которые играют в шахматы, ибо в шахматы играют не одни студенты. По Гамильтону получается не два вида утвердительных суждений, как в традиционной логике, а четыре:

4 W. Hamilton. Lectures on logic, vol. I, pp. 425 — 428.

215
I. toto — totale (обще-общее) — здесь и субъект и предикат взяты в полном объеме;
II. toto-partiale (обще-частное) — субъект взят во всем объеме, предикат взят частично;
III. parti-totale (частно-общее);
IV. parti-partiale (частно-частное).
Таким образом квантифицируется не только субъект, но и предикат. Это учение носит наименование «квантификации предиката».
Можно привести следующие примеры четырех видов утвердительных суждений по Гамильтону: «все равносторонние треугольники суть равноугольные»; «все треугольники суть фигуры»; «некоторые фигуры суть треугольники»; «некоторые треугольники суть нечто равностороннее».
Что представляет собой приведенная классификация? Сам Гамильтон открыто заявляет о выдвинутой им теории тождества, как проводимой в отношении основных типов суждений «с точки зрения их объема». Это говорит автор, который в новой логике со всей отчетливостью противопоставил интенсивную форму суждения экстенсивной. Наметив самостоятельное значение интенсивной формы силлогизма, интенсивного понимания суждения, он сворачивает с этого пути и приходит в конце концов опять к объемной логике. Деление утвердительных суждений на четыре группы учитывает только объем.
Есть у Гамильтона рассуждение, которое имеет очень старомодный характер, что характерно для него как представителя религиозной философии.
Положим, рассуждает Гамильтон, нам дано суждение «бог всемилостив». Согласно теории включения объема, оно будет иметь такой смысл: бог есть одно из всемилостивейших существ, или содержится в числе всемилостивейших существ. Но бог не может быть одним из всемилостивейших существ так как невозможно существование целой группы всемилостивейших существ. Наиболее милостивым может быть только одно существо — именно бог. Естественнее истолковать это суждение так: понятие «бог» содержит в себе понятие «милостивый». Это соответствует непосредственному смыслу высказывания. Иначе говоря, если по объему подлежащее суждения составляет часть сказуемого, то по содержанию, наоборот, сказуемое составляет часть подлежащего5. Смысл суждения в том, что в понятии абсолюта содержится признак «быть всемилостивейшим».
Возьмем более близкий нам пример: суждение «материя протяженна». Искусственным истолкованием этого положения

5 См. W. Hamilton. Lectures on logic, vol. I, p. 274.

216
будет суждение «материя есть одна из различных протяженных вещей». На самом деле естественный ход мысли будет здесь заключаться в том, что в понятии материи выделяется один из признаков, один из существенных ингредиентов.
Игнорируя эту сторону дела, которую он сам же так тонко подметил, Гамильтон строит свою теорию квантификации предиката, т. е. математизирования высказываний. Суждение должно сводиться к уравнению. Гамильтон отличает тождество содержания и тождество объема. Если я утверждаю, что «все люди — смертные существа», то точный смысл этого суждения заключается в том, что все люди — часть смертных, именно та часть, которая состоит из людей. Отсюда тождество объема: сколько людей, столько и смертных существ, называемых людьми. Но можно отождествить эти понятия и по содержанию: если у субъекта (людей) будут признаки a, b, c, d, e, кончая п, то такое же количество признаков будет и у предиката (части смертных существ, называемых людьми). Здесь тождество содержания будет зависеть от тождества объема и по существу совпадать с ним. В результате теория квантификации предиката будет теорией, базирующейся на основе тождества объемов. С этой точки зрения Гамильтона даже формально нельзя причислять к представителям логики содержания.
У Гамильтона есть классификация силлогизмов, в которой он выявляет новые модусы на основе логической формы уравнения. Вместо 14 модусов трех фигур у него получается 108 модусов. Эта система имеет своих сторонников. Так Бенно Эрдман считает, что в основу развития всех побочных форм силлогизма надо положить теорию квантификации Гамильтона. Сочувственный отзыв по адресу классификации Гамильтона мы находим также у неогегельянца Брэдли.
Однако интенсивный вывод в своем специфическом виде стоит у Гамильтона особняком при разработке им форм умозаключений. Если даже ставить себе целью параллельный учет форм объемной логики и логики содержания, считая при этом, что формы первого и второго видов имеют равноправное значение при разработке классификации вывода в целом, то для второго вида Гамильтон не сделал почти ничего, кроме четкого определения его специфики. Свою теорию суждения он построил так, что принцип этого вида выводов оказался им не учтенным, а классификация суждений осуществлена лишь в сфере логики объема.
Мысль Гамильтона о том, что суждение при квантификации сказуемого есть уравнение подлежащего сказуемому, послужила отправным пунктом для учения Джоржа Буля (1815 — 1864) три создании им системы алгебры логики XIX в. с попыткой обобщить задачу дедуктивных умозаключений во-

217
обще. Поэтому Буля следует назвать основоположником современной математической и символической логики. Из ряда его работ по алгебре логики можно в первую очередь назвать «An investigation of the laws of thought» (1854) — «Исследование законов мышления».
Один из его современников, работавший также над проблемами математической логики, де-Морган (о нем речь впереди) рассуждал так: если логика до сих пор не сделала ни одного шага вперед и продолжает пользоваться лишь тем ограниченным запасом символов, который был уже известен Аристотелю, то первая задача логики для ее расширения и упрочения добытых результатов будет в том, чтобы ввести в круг исследования систему искусственных символов, которые бы закрепили необходимые логические понятия в их однозначности с исключением всех лишних психологических оттенков.
С этой целью Буль и вводит логическое исчисление, которое является для «его частью алгебраического исчисления или приложением последнего. Алгебраическое исчисление в логике определяется в системе Буля сведением всех количественных значений к двум: 0 и 1. Он заявляет, что фактически мы можем пренебречь логической интерпретацией символов в логическом уравнении, превратив их в количественные знаки, допускающие лишь значения 0 и 1.
В отношении всей области сущего можно сказать: или в ней нечто есть, или его нет, поэтому то, в чем обязательно нечто есть или не есть, это 1, полнота бытия; Х+Х — 1. С другой стороны, к ничто можно отнести все, что содержит собственное отрицание. Итак, если где имеется собственное отрицание, значит — это 0. Нулевой класс вмещает в себе все, что не существует; X·X = 0.
X и X — это классы, друг друга дополняющие, чтобы образовать универсум. Таким образом, мы получаем возможность логически оперировать классами вещей. Чтобы реализовать подобные операции, надо, по Булю, ввести три группы знаков в логическое исчисление.
1. Сюда относятся прежде всего знаки X, У, Z и т. п. Они обозначают вещи как предметы наших понятий. Таким образом, мы начинаем оперировать всеми мыслимыми понятиями, т. е. классами. Этим символам грамматически соответствуют общие имена и прилагательные.
2. Вторую группу составляют знаки операции; таковыми являются (?), (+), (–) Грамматически эти символы значат (?) — союз «и» (конъюнкция), (+) — «или» (строгая дизъюнкция); (–) — «кроме» или «за исключением».
3. Наконец, главный символ у Буля — это знак тождества (=). Сюда, если учитывать грамматические части речи, отно-

218
сятся все глаголы, но с целью формализации надо их унифицировать, обработав так, чтобы свести к настоящему времени глагола «быть», а содержание переключить в соответствующие понятия. Например, предложение «эти животные жуют жвачку» получает форму: «эти существа = ХУ» (под X разумеются животные, под У — жвачные; вместо знака (?) можно ничего не ставить по принятому в алгебре написанию).
Если X будет значить «мужчина», а У — «женщина», то все люди могут быть обозначены через Х+У («мужчины» + «женщииы»). Буль во главу угла поставил формализацию строгой дизъюнкции; поэтому ослабленную дизъюнкцию, например, «поэты» или «прозаики», не исключающую того, чтобы некоторые поэты являлись и прозаиками, можно символизировать, по Булю, так: X (поэты) + У (прозаики) – (за исключением) ХУ (т. е. тех поэтов, которые одновременно являются прозаиками)
Отличие логики от алгебры логики сводится не только к тому, чтобы количественные знаки имели значение лишь 0 и 1; важное отличие также в том, что для алгебры ХХ=Х2 в логике же XX = X: «синева», уточненная «синевой», останется «синевой». Это правило в свою очередь вытекает из того, что логика есть алгебра, сведенная к значению символов 1 и 0: ведь 1·1=1, так же как 0·0=0. Таким образом, значение того, что современная математическая логика разумеет под идемпотентностью, было установлено системой Буля. Что касается тождества нулю, то такие формулы Буль просто откидывает — он не признавал пустых множеств, т. е. классов, равных 0, и не умел ими оперировать.
С помощью знака (– ) мы, по Булю, образуем отрицательные классы. «Все люди (X), кроме европейцев (У)» мы формализуем так: X – У. «Не люди» формализуются следующим образом: 1 (универсум) минус X: итак, 1 – X будет значить «не люди». Если под X будем разуметь «светила», под У — «солнца» (центральные небесные тела всех систем, в том числе и нашей солнечной системы), под Z — планеты, то мы можем получить X = У + Z (светила — это солнца или планеты); X – Z = У (светила, кроме планет, — это солнца); Z = X — У (планеты — это все светила, кроме солнца).
Буль своей системой достигает возможности расширения обычной силлогистики. Для алгебры логики Буля силлогизм — простейший Случай некоторой общей задачи выведения всего, что можно извлечь из суждения по отношению к тому или иному классу. В этом суть опосредствованных умозаключений путем элиминации, с помощью которой мы исключаем из уравнений те или иные логические термины, подобно тому как исключают средний термин из посылок силлогизма.

219
В самом деле, мы можем составить уравнение: «кандидаты наук — это лица, защитившие кандидатскую диссертацию»; X = У, в таком случае X – У = 0; кандидатов наук, которые не оказались бы лицами, защитившими кандидатскую диссертацию, нет.
Но может быть и такое уравнение: «окончившие аспирантуру, — это те, кто сдал кандидатский минимум и представил готовую диссертацию», X = УZ; в таком случае мы будем иметь X – УZ = 0. Тут мы элиминируем два множества.
В первом случае мы имеем функцию от X и У (от двух терминов), во втором случае- — от трех (X, У, Z). Простой случай — обычный силлогизм: исключение одного термина из системы трех терминов. Буль идет дальше: согласно его толкованию, проблема исключения средних терминов ставит себе гораздо более широкие цели. Она имеет в виду не только исключение одного термина из двух предложений, но вообще исключение средних терминов из предложений, каково бы ни было число тех и других я каковы бы ни были их связи.
Таким образом, Буль достигает больших обобщений при решении задач выводной деятельности ума по сравнению с традиционной логикой.
Узость алгебры логики Буля в том, что он все сводит к эквивалентности: Х – У или Х ? У и т. д. Формулы Х ? У или У ? X он не употреблял и в свою логическую систему не вводил. Такими формулами стали пользоваться уже продолжатели его дела.
Рядом с Гамильтоном следует поставить логика Стенли Джевонса (1835 — 1882), подвизавшегося также в качестве экономиста. Как логик он примыкал к Булю. Джевонс считал, что хотя сложные математические формулы Буля и не имеют особого значения, но он (Джевонс) использует элементарные методы исчисления. Джевонс является изобретателем первой логической машины. Его перу принадлежат «Элементарный учебник логики» (1870) и «Основы науки» (1874). Обе эти книги переведены на русский язык философом и революционным демократом М. А. Антоновичем. Джевонс отвергает теорию квантификации сказуемого Гамильтона и выдвигает свою теорию спецификации сказуемого. Он считает, что слово «некоторые», которым пользуется Гамильтон, слишком неопределенно. Оно указывает лишь на то, что какая-то часть объема сказуемого в суждении совпадает с объемом подлежащего, причем остается совершенно неясным, какая точно часть имеется в виду. Между тем легко найти нужный прием. Если ивантифицировать сказуемое, то мы будем иметь, например, предложение «все млекопитающие суть некоторые позвоночные». В отношении понятия «некото-

220
рые» следует добиться уточнения, и тогда мы определим его так: «те самые позвоночные, которые вместе с тем являются млекопитающими». Под сказуемым будут тем самым иметься в виду млекопитающие позвоночные. Итак, суждение «млекопитающие — позвоночные», выраженное в символе «А суть В», будет выявлено следующим образом: «А суть АВ», т. е. «все млекопитающие суть млекопитающие позвоночные».
В дедукции необходимо иметь одно суждение равенства, ибо, по учению Джевонса, неравенство никак не может служить подливным основанием для умозаключения. Если мы знаем, что собор Павла в Лондоне и Вестминстерское аббатство порознь не равны по высоте собору Петра в Риме, то заключения получить нельзя; необходимо тождество в направлении двух различий.
Таким образом, общее и единственное правило дедукции будет опираться на возможность замещения одного термина другим, поскольку мы будем иметь посылку о том, что один термин тождествен другому. Поэтому, если будет иметься посылка о полном тождестве, например «высочайшая гора в Европе — Монблан», и другая, например «Монблан покрыт снегом» (в истолковании Джевонса это будет «Монблан-Монблан, покрытый снегом», А = АВ), то путем замещения мы получаем вывод: «высочайшая гора в Европе покрыта снегом». Это будет суждение тождества:

А = В
В = ВС
———
А = ВС

Теорией замещения Джевонса воспользовался русский логик М. И. Каринский, построив на принципе тождества свою «классификацию выводов».
К середине прошлого века следует отнести появление новой теории в логике — логики отношений. Пионером в этом направлении выступил английский логик де-Морган (1806 — 1878). Морган сосредоточил свое внимание на природе связки в суждении. В своем сочинении «Формальная логика» (1847) он обращает внимание на то, что связка есть отношение. Морган не согласен с тем, что связка представляет собой нечто единообразное. Если связка есть отношение, то она может оказаться носителем любого отношения, а их — необозримое множество. Связка, как отношение, может обозначать тождество, равенство, включение; употребляться в смысле «быть больше», «быть меньше», «быть братом» и т. д. Исчерпывающе анализировать все виды связок, которые являются отношениями, невозможно, — в таком случае составилась бы

221
целая энциклопедия, «да еще с ежегодными добавлениями»6. Свести значение всех отношений к одному смыслу связки было бы насилием над логикой и ни к чему бы не привело. Нужно выявить общие условия связок (copular conditions). Таких условий Морган находит несколько.
Первое условие — обратимость или симметричность: ARB>BRA. Если непосредственно связка необратима, то следует найти соответствующую соотносительную связку, например: «если А есть отец В, то В — сын А».
Второе условие — переходность, или транзитивность. Свойство переходности состоит в том, что, если какой-нибудь предмет находится порознь в известном отношении к двум другим предметам, то и эти последние находятся в том же отношении между собою7.
Формальная логика, согласно Моргану, имеет дело не с предметами и не с понятиями, а с именами. Отсюда Морган определяет силлогизм как умозаключение об отношении между двумя именами на основании отношения каждого из этих имен порознь к какому-либо третьему8
Отдельные связки в суждениях, по мнению Моргана, имеют материальный характер, ибо они отличаются друг от друга особенностями, присущими материалу: то отношение означает тождество, то — причинную зависимость, то — быть сыном или дочерью, быть выше, быть ниже, быть больше, быть меньше и т. д.
Но считая, что логика должна быть формальной логикой, Морган стремится оставить в стороне все эти «материальные» особенности и рассматривать связку как отношение вообще. Он начинает подыскивать символы, обозначает общее отношение буквой L и т. п. Так было положено начало символической, логики в собственном смысле слова (отдельные символические обозначения вроде А, Е, J, О были приняты и в традиционной логике).
Многие правила, выдвинутые Морганом, так прочно вошли в состав математической логики, что называются правилами Моргана. Таковы две основные закономерности, устанавливающие связь между дизъюнкцией и конъюнкцией.
1) Отрицание конъюнкции двух членов (высказываний) равнозначно дизъюнкции этих членов, взятых с отрицательным знаком:



6 de-Morgan. Formal logic or the calculus of inferense necessary and probable. L., 1847, pp. 49 — 50.
7 Ibid., p. 57.
8 Ibid., p. 76.

222
2) Отрицание дизъюнкции двух членов (высказываний) равнозначно конъюнкций этих членов, взятых каждый в отдельности с отрицательным знаком:



Морган впервые ввел утвердившееся в математической логике выражение «универсум рассуждения» (universe of discourse)
К Моргану примыкал Герберт Спенсер (1820 — 1903). Оригинальность его позиции заключается в том, что с его точки зрения логика должна заниматься не именами и мыслями, а самими вещами.
Для Спенсера предмет логики — наиболее общие законы отношений между разными вещами; отсюда его понимание логики как объективной науки. Поэтому, согласно Спенсеру, логика противоположна теории познания, которая анализирует общие законы отношений между представлениями, соответствующими объективным вещам. Спенсер твердо убежден в существовании таких внепсихических вещей.
Рядом с определенным сознанием, законы которого формулирует логика, существует неопределенное сознание, не поддающееся никаким формулировкам. Мышление сводится лишь к установлению отношений между представлениями. Для Спенсера, разделявшего биологическую точку зрения, только такое мышление является полезным.
Логика, по Спенсеру, имеет дело не с фактами сознания, не с представлениями и понятиями, не с отражением вещей в мышлении, а с самими вещами. Такую точку зрения можно было бы назвать вульгарным материализмом в логике.
Исходным пунктом логических рассуждений Спенсера, который мы находим в его «Психологии» (переведена на русский язык в 1898 г.), является утверждение о том, что логика есть наука не о словах и не о мыслях, а наука о формах, в которых нам даны явления.
За основной тип суждений Спенсер берет определенный вид частных суждений, вскрытых Морганом. Если имеется понятие большинства: «большинство В суть С» и «большинство В суть А», то из таких двух частных посылок можно сделать вывод: «некоторые А суть С»
Приведем рассуждение самого Спенсера: «Чтобы показать, что утверждения логики относятся к связям между предметами, рассматриваемыми как существующие отдельно от нашего сознания, а не к соотносительным связям между нашими соотносительными состояниями сознания, достаточно будет рассмотреть какой-либо числовой пример логического предложения из системы проф. Моргана. На основании посылок «боль-

223
шинство В суть С» и «большинство В суть А» — можно с уверенностью заключить, что «некоторые А суть С», — ведь два отдела класса В, захватывающие каждый более половины всего класса, должны необходимым образом состоять отчасти из тех же самых индивидов. Так, если 60% В суть С и 70% В суть А, то по крайней мере 30% будут общими для А и С. Если мы возьмем силлогизм, который будет представлять не одну только числовую определенность, но в котором на месте символических терминов будут поставлены термины, выражающие реальность, то объективный характер рассматриваемых нами отношений выступит с еще большей ясностью» 9.
Спенсер приводит следующий пример: класс В — число животных на ферме. Он состоит из двух частей — часть коров и часть овец. Класс С — овцы, 60%. Класс А — больные животные, 70%. Вывод: «во всяком случае некоторые больные животные суть овцы». Таких будет 30%. Здесь имеются в виду необходимые объективные отношения. Это силлогизм, в котором фигурируют не мысли об овцах, а сами овцы и стадо.
Английский логик Карвет Рид в 1878 г. выпустил книгу «О теории логики» («On the theory of logic. An essay»), в предисловии которой указывал на то, что в основу его опыта построения логики положено спенсеровское понимание логики как науки об отношениях самих вещей.
Точка зрения Спенсера является ошибочной, так как он смешивает законы природы с законами логики. Законы логики являются лишь отражением наиболее общих отношений между вещами, т. е. законов самой действительности. Логика вовсе не отличается три конкретностью, которую мы находим в любой науке, устанавливающей закономерности природы. Логика есть наука абстрактная, и в этом отношении она действительно выделяет наиболее простые отношения между мыслями, но такие, которые являются лишь отражением объективной закономерности.
Правильно замечает Циген, автор «Lehrbuch der Logik» (1920), что этот взгляд нужен был Карвету Риду только для того, чтобы написать такое широковещательное предисловие. Фактически же, когда он переходит к изучению отдельных форм мышления, отдельных фигур, он об этом забывает и трактует их иначе.
Особую роль в развитии алгебры логики сыграла Xристина Лэдд Франклин (1847 — 1930), американский психолог и логик. Еще в логике Аристотеля содержалось учение о связи трех фигур силлогизма, которое развил Лейбниц своим указанием на возможность выведения модусов второй и треть-

9 Н. Spencer, The principles of psychology, vol. II, 1872, pp. 88 — 89

224
ей фигур из первой средствами закона противоречия. В «Новых опытах» он пишет: «Для этого надо предположить, что модусы первой фигуры правильны и что, следовательно, если признать заключение ложным (или противоречащее ему суждение истинным) и принять за истинную также одну из посылок, то суждение, противоречащее другой посылке, будет истинным» (стр. 320). Это учение в конце XIX в. получило название антилогизма. Оно было выдвинуто Христиной Франклин первоначально в виде следующего лаконичного предписания: «Возьми предложение, противоречащее выводу, и смотри, чтобы общие суждения были выражены отрицательно, а частное положительно. Если два предложения — общие, третье — частное, и если термин, одинаковый у двух общих предложений, имеет в них различный знак, то в этом и только в этом случае силлогизм состоятелен» 10.
По принципу антилогизма модусы трех первых фигур распадаются на четыре триады:
Barbara, Baroco, Bocardo
Celarent, Festino, Disarms
Darii, Camestres, Ferison
Ferio, Cesare, Datisi.
Система силлогизмов в алгебре логики исключительно проста. Соответствующие три правила служат одновременно приемом, заменяющим аксиому силлогизма, средством, определяющим различие фигур и модусов, а также критерием, в соответствии с которым легко отсеять все ложные силлогизмы. Правила эти при определении триад антилогизмов получили в современной логике следующую формулировку:
1) должно быть два общих суждения (= 0) и одно частное ( ? 0);
2) два общих суждения должны иметь один совпадающий термин, который один раз должен быть положительным, а другой раз — отрицательным;
3) частное суждение соединяет через неравенство ( ? 0) остальные два термина, которыми различаются два общие суждения11.

10 «Studies in logic», ed. by Ch. Peirce, 1883, p. 41.
11 См. R. Eaton. General logic, 1931, p. 137.
Глава XV. ЛОГИКА XIX в.


Источник идей гуссерлианства и феноменологической науки в германской логике XIX в.

В истории логики XIX в. важную роль сыграл Герман Лотце (1817 — 1881), в настоящее время полузабытый мыслитель. Его учение представляет интерес в двояком отношении. Прежде всего — для нас, русских, изучающих историю развития логики в России. Когда в середине прошлого века начинающие русские ученые направлялись на Запад в заграничные командировки, то, готовясь стать преподавателями философии и логики, они слушали лекции Лотце: сюда относятся и М. И. Каринский, и М. М. Троицкий, и М. И. Владиславлев. «Логика» последнего написана под явным влиянием Лотце.
Каринский, вернувшись из заграничной командировки, во время которой он в 1871 г. слушал Лотце, засвидетельствовал: «Лотце всеми признается одним из самых замечательных (если не самым замечательным) мыслителей нашего времени в Германии; он и поныне состоит профессором Геттингенского университета и собирает в своей аудитории едва ли не столько же слушателей, сколько имеет в Иене Куно Фишер, хотя Лотце и не отличается теми особенностями таланта преподавания, которые производят такой сильный эффект при чтении Куно Фишера»1.
Интересен Лотце и в том отношении, что нм открывается новое идеалистическое направление в теории познания и логике, которое вылилось в начале XX в. в особую школу с Э. Гуссерлем во главе.

1 М. И. Каринский. Критический обзор последнего периода германской философии. Пб., 1873, стр. 194

226
В основе учения Гуссерля лежит идея об особой науке или особом способе умозрительного знания — феноменологического постижения сущностей. С феноменологической точки зрения сущности могут адекватно познаваться при помощи своеобразного интенционального акта интуиции. Интуиция противоположна чувственному восприятию. Так, например, различные цвета, краски познаются эмпирически, а понятие «цвета» постигается в результате особой феноменологической установки. Науки, занимающиеся такими сущностями, Гуссерль называет эйдетическими науками. Сюда относятся чистая логика и математика. Чтобы получить доступ к такому познанию, нужно редуцировать, т. е. изъять, устранить все эмпирические суждения и проанализировать «поле трансцендентального чистого сознания». Такое постижение будет обладать подлинной значимостью в отличие от субъективных, преходящих актов сознания.
Гносеологическими предпосылками своей логики Лотце подготовил почву для идеалистического учения Гуссерля и всех его последователей, ныне широко распространенного во многих странах, главным образом в Америке. В настоящее время в США выходит гуссерлиансиий философский журнал «Философия и феноменологические исследования», являющийся продолжением ежегодников под тем же заглавием: «Jahrbuch fьr Philosophie und phдnomenologische Wissenschaft», выходивших в Галле и прекративших свое существование в связи с агрессией фашистов.
С материалистической точки зрения наиболее характерной стороной учения Лотце было то, что это учение решительно отмежевывает понятие «вещи в себе» от понятия предметов мысли и усматривает в различии этих двух понятий важное гносеологическое открытие. То, что окружает нас, — действительный мир, — не представляет материала для философа; эта эмпирическая наличность только пестрит перед умозрительным взором своей калейдоскопичностью. Дело же философа — это вечные предметы мысли. Мы должны как бы закрыть глаза на этот реальный мир и ввериться умозрительному созерцанию, подобно тому как математик не ищет опоры мысли в окружающем, а устремлен в своем умозрении на некоторые идеальные сущности. Эти предметы мысли якобы и составляют настоящий объект познания.
По мнению Лотце, мерой, при помощи которой мы учитываем непосредственно очевидную или нуждающуюся в разъяснении истинность других мыслей, является всегда одна из наших собственных мыслей, ибо не реальность предположенного внешнего мира выступает между нашими представлениями, как масштаб, которым бы измерялась истинность этих пред-

227
ставлений: таким масштабом для нас всегда является представление2. «Не вещи же это, которые бы вдруг стали тесниться между нашими мыслями и вскрыли их лживость. Если бы мир вещей сложился иначе, чем мы его привыкли понимать, то это противоречие стало бы для нас заметным только потому, что воздействие этих вещей на нас вызвало бы теперь представления, связь которых не следовала бы больше правилам, принятым для них ранее. Ошибка может стать заметной только благодаря внутреннему противоречию в нашем собственном мире представлений» (S. 495). Нам возразят, продолжает Лотце, значит мы остаемся запертыми в охватывающем заблуждении нашего в самом себе запутавшегося представления? Вполне вероятно, что все нам представятся иным, нежели теперь. Но это под одним условием. Если бы неожиданное прозрение соответствовало совсем новому миру, который бы сейчас возник перед нами, без связи с той вселенной, в которой мы раньше жили, то мы бы и не заметили, что все обстоит иначе, нежели мы думали. Совсем новая картина, которая бы не допускала никакого сравнения с предыдущей, не вызвала бы в нас ни радостного изумления, ни страха — ведь удивиться мы могли бы только через противоположное; т. е. через отношение к содержанию нашего прежнего заблуждения. И прозревши, мы должны были бы остаться по существу теми же, какими были в состоянии слепоты.
В чем же заключаются средства к истинному познанию? Его истинность измеряется тем, что отдельные части познания, обсуждаемые согласно с общими законами нашего мышления, находятся в соответствии с остальными частями того же познания. Мир нашего представления в отношении к его истинности мы не можем, обсуждая, сравнивать с реальностью, — ведь эта реальность, покуда она не познана, для нас не налицо; как только же эта реальность будет дана в представлении, она будет подлежать тому же сомнению, которое имеет отношение ко всем другим представлениям.
Ведь просто нелепость считать, что высшее прозрение дает самоё вещь, как она есть. Как бы ни усиливать проницательность, поскольку мы под этой проницательностью мыслим нечто понятное, она всегда будет подпадать под понятие знания, воззрения или понимания, т. е. она никогда не будет самой вещью, но всегда некоторой совокупностью представлений о вещи. Ведь совершенно ясно, что всякий познающий дух может увидеть все так, как оно выглядит для него, когда он созерцает, а не так, как оно выглядит, когда его никто не со-

2 Q. Lotze. Logik, 2-te Auflage. Leipzig, 1880, S. 494. Последующие ссылки на это произведение приводятся в тексте и содержат указание на страницу данного издания.

228
зерцает; кто требует познания, которое было бы больше, нежели полная, в себе связанная совокупность представлений, кто требует познания, которое скорее исчерпывало бы самое вещь, тот требует уже не познания, а чего-то совершенно непонятного. Нельзя было бы даже сказать, что он хочет не познать вещи, а стать самому ими — таким способом он не достиг бы своей цели; если бы даже он смог достигнуть того, чтобы стать металлом, он стал бы металлом, во не познал бы себя, как металл. Если бы его тут одухотворила еще более высокая сила, то все же он себя познал бы в качестве металла лишь постольку, поскольку это ему казалось по его представлениям, а не так, каким бы он был металлом без сознания своей металличности (S. 498).
Отсюда Лотце делает вывод, что всякое знание безусловно идеально, т. е. не выходит за пределы субъекта. С точки зрения самого знания не может быть различия между реальным и идеальным. Все, что мы знаем о внешней природе, покоится на представлениях о ней, которые находятся в нас. При этом совершенно безразлично, отрицаем ли мы с позиций идеализма наличность этого мира и рассматриваем, как истинное, только наши представления о мире, или, как реалисты, держимся за бытие вещей вне нас и предполагаем, что они действуют на нас; в любом случае вещи не переходят сами в сознание, а только возбуждают в нас представления, которые не являются вещами (S. 493).
В нашем восприятии чувственные вещи меняют свои свойства. Но когда черное становится белым и сладкое — кислым, то не чернота переходит в белизну и не сладость становится кислой, а каждое из этих свойств, оставаясь вечно тождественным себе, уступает свое место другому, в то время как понятия, посредством которых мы мыслим вещи, не принимают участия в изменчивости. Поэтому, заключает Лотце, может существовать познание, истинность которого стоит вне зависимости от скептического вопроса об его соответствии внешней ему сущности вещей (S. 508).
Здесь Лотце скатывается к идеализму. Предел, которым Лотце отграничивает познание от внешнего мира, является мнимым, фикцией, ибо, если бы человеческое познание действительно было ограничено известной сферой, то человек и не подозревал бы этой своей ограниченности. Чтобы осознать состав нашего мышления, как всецело ограниченный кругом идей, мы должны обладать возможностью занять место вне этого круга, стать над ним (это хорошо выявил английский логик Иствуд, специально занимавшийся Лотце)3. Граница

3 См. «Mind», 1892, № 3 — 4, стр. 477.

229
может отграничивать от чего-либо, но, если этого второго нет, то и самой границы быть не может. Если же это второе есть, то есть объективная реальность, постигаемая нашей мыслью. Сознание себя ограниченным указывает «а возможность преодоления этой границы путем выхода за ее пределы. Значит, если мы только заговорили о законах реального мира, то это уже доказывает, что мир доступен сфере нашей мысли, не отторгнут от нее.
Лотце рассуждает так: познание никогда не может быть самими вещами, а только представлением их. Конечно, это верно — познание не может быть вещами, так как вещи — это совокупность отдельных предметов; познание же предполагает общность, связь отдельных элементов, единство многообразия, которое не может быть простым многообразием. Но это же рассуждение ясно показывает, что познание не может быть и просто представлением вещей по себе. Единство многообразного есть нечто целое, единое и неделимое. Но целое, как целое, не может представлять только некоторые части, так же как не может быть ими.
Только рассматривая познание как отражение, можно решить, что такое представления, понятия, которыми мы оперируем. Самодовлеющего царства мыслей нет и не может быть: мысли вызываются чем-то извне, а не изнутри. Если бы Лотце держался этого единственно правильного понимания природы мысли, то он не пошел бы по пути, который неминуемо привел его к идеализму.
Таковы логические взгляды Лотце.
Хотя принятые Лотце гносеологические предпосылки оказываются несостоятельными, несомненный интерес вызывает его построение логики, представляющее собой определенную систему. В отличие от Гуссерля, давшего лишь развернутые предпосылки к систематическому переосмыслению всех разделов логики, но не оставившего развитого логического учения, Лотце, самостоятельно выявив предпосылки, дал вместе с тем свое решение логических вопросов по отдельным разделам логики.
Разработка Лотце вопросов логики продолжалась всю его жизнь. Одно из ранних произведений Лотце — его первая «Логика» (1843). Затем он работает над своей системой философии и в 1874 г. выпускает первую часть ее также под заглавием «Логика. Три книги о мышлении, исследовании и познании». Эта книга была переиздана в 1880 г. После смерти Лотце вышли, кроме того, его записи лекций «Основы логики и энциклопедии философии» (1883). При дальнейшем изложении будут использованы два последних труда Лотце (на русский язык они не были переведены).

230
Логическое учение Лотце. Фреге

Прежде всего следует обратить внимание на одну новую категорию мысли, которую ввел Лотце и которую на все лады стали использовать и представители феноменологии (Гуссерль, примыкающий к нему Мейнонг), и такие логики, как Бенно Эрдман, и, наконец, субъективные идеалисты, а равно представители трансцендентализма — Зигварт, с одной стороны, Коген и Наторп — с другой. Имеется в виду категория значимости, или общезначимости (Gьltigkeit).
Еще Кант выдвигал различие между объективным значением, которым обладают опытные суждения, и субъективным значением, за пределы которого не выходят суждения восприятия (см. «Пролегомены», § 18). Разработка, широкое применение и использование этого термина содержатся уже в «Критике чистого разума».
Согласно рассуждению Лотце, в мыслях надо отличать две стороны — субъективную и объективную. Мышление, связь представлений протекает во времени, оно различно у разных людей. Содержание же представлений является сферой совсем иного порядка. Представление желтого, например, есть нечто изменчивое, хотя сама желтизна — нечто объективное, в том смысле, что содержание понятия желтизны всегда остается неизменным. Иначе мы не могли бы рассуждать о перемене цвета, о переходе желтого цвета в какой-нибудь другой и т. д. Желтая окраска может переходить в другие тона и цвета и смешиваться с ними, но желтизна всегда будет мыслиться с одним определенным содержанием.
Если смешивать субъективную сторону с объективной или смешивать ступени абстракции, выражаясь терминологией Рассела, то пришлось бы утверждать, что представление желтого — желто, представление треугольника — треугольно, а это — бессмыслица. Содержание представления не зависит от особенностей индивида. Оно одинаково необходимо навязывается всем индивидам.
Существенная черта содержания в том, что оно обладает значимостью, термин, впервые введенный в логику Лотце. Значимость есть нечто объективное. Значимость суждений и понятий и заключается в этом объективном характере их содержания. Эту линию Лотце проводит в своем учении о понятиях, суждениях, умозаключениях (SS. 553 — 554, ср. также S. 512 и всю вторую главу «Мир идей»).
Формулировка Лотце такова: «Действительность значимости, представляющей собой особый вид действительности, остается независимой от смены всего происходящего» (S. 514).

231
Этой основной мысли Лотце будет пятнадцать лет спустя вторить Гуссерль в своих «Логических исследованиях» (1900). В этой работе он писал, что, если истина была существенным образом связана с мыслящими умами, то она менялась бы, возникая и исчезая вместе с ними. «Это значило бы, что истина совсем не истина, ибо по своей природе истина находится вне сферы понятий возникновения и исчезновения, вне сферы времени; она значима (gilt), являя собою некоторое единство значимости в безвременном и абсолютном царстве идей»4.
В основе логических взглядов Лотце лежит одно различие, которое представляется по существу весьма важным, поскольку смешение этих двух категорий наблюдается в современной математической логике, в результате чего последняя часто скатывается к идеализму. Такова в сущности теория предметности, на которой базируются такие представители математической логики XIX в., как Фреге.
Для Лотце характерна следующая основная дистинкция, которую он уточняет в своих лекциях по логике. Он говорит, что каждое понятие, с одной стороны, может быть подведено под высшее родовое понятие. Он изображает это так:


Металлы


Золото Медь


Свинец



Здесь мы имеем малые круги — в пределах одного большого круга.
Золото может быть подведено под понятие металла. Это отношение, когда вид входит в род, называется субординацией.
Другое дело, когда понятие золота подпадает под любой признак понятия металла. Например, золото может быть подведено под признак плавкости. Металл — это род, а плавкость — его признак.

4 Е. Husserl. Logische Urtersuchungen, 1900, Bd. I, S. 129

232
Схема здесь будет иная:




Плавкость Золото


Сахар


Смола


Это отношение он называет субсумпцией.
Золото входит в общее понятие М — металл. Это значит, что в золоте не оказывается никакого признака и никакой связи признаков, которые не определялись бы общим понятием М — металл. Так, например, желтый цвет есть желтизна, которая свойственна металлам, а не находится вне сферы металлов. В пределах М золото оказывается координированным со своими естественными соседями — медью, свинцом, серебром, которые находятся в совершенно аналогичном отношении к понятию М. Это есть подчинение по линии субординации.
Совсем другую форму подчинения мы находим, когда обращаемся к субсумпции. Здесь золото лишь частью своего содержания касается общего понятия плавкости, остальные его части находятся вне пределов плавкости и этим понятием не определяются. Сверх того, здесь золото в отношении к плавкости координируется не только с родственными ему элементами (медь, свинец, серебро), но и с чужеродными, которые тоже могут быть подчинены единому признаку плавкости. Сюда относятся такие вещества, как, например, сахар, смола, сера и т. п., которые нельзя рассматривать в качестве видов, входящих в родовое понятие — металл.
Это интересное наблюдение приближает нас к реальному познанию действительности, поскольку роды сущего включают свои виды в отличие от чисто умственной операции, при помощи которой мы можем образовать произвольное «множество» с помощью любого признака (плавкости и т. п.).
Сам Лотце не дал законченной системы логики содержания. Но он очень остро и метко переосмысливает некоторые пункты традиционного учения. Так, например, он убедительно опровергает учение старой формальной логики о взаимо-

233
отношении содержания и объема понятия при обобщениях. Без этой реформы невозможно дальнейшее движение диалектической мысли в вопросе об обобщении.
В вопросе об обобщении Лотце рассуждает следующим образом: понятие цвета считается по содержанию более скудным, чем понятие синего и красного, ибо только синее или красное имеет признак определенного цвета, который отпадает, когда при обобщении восходят к цвету вообще. Здесь обнаруживается негибкость мысли, которая не отличает конкретного признака, взятого в его однозначности, от признака, взятого дизъюнктивно: с одной стороны — цвет, например синий, с другой стороны — цвет во всем многообразии его возможных хроматических оттенков. Следовательно, признаки не отпадают в процессе обобщения, а преобразуются. Мы начинаем их мыслить не конкретно, а разделительно, фиксируя правило, которое объединяет все многообразия, все возможности.
Новаторство Лотце в области логики содержания сказалось не только в его учении о субсумпции и переосмыслении теории обратного отношения процессов ограничения и обобщения, но и в его отношении к силлогизму.
Лотце очень метко критикует формальный силлогизм, державшийся за всеобщность большой посылки, усматривая силу силлогизма с позиций логики содержания.
Лотце говорит, что, если взять, например, модус «все люди смертны, Кай — человек, Кай смертен», то к чему сведется истинность большей посылки «все люди смертны», если еще относительно Кая неизвестно, свойственно ли ему это качество? С другой стороны, как можно признать истинной меньшую посылку «Кай — человек», если еще сомнительно, обладает ли он важнейшим признаком человека — свойством смертности? Посылки в силлогизме сами опираются на истинность вывода.
Выдвинутая критика силлогизма с точки зрения Лотце верна, если под большей посылкой понимать аналитическое суждение. Иначе обстоит дело, если большая посылка МР будет истолкована как синтетическое суждение. При таком истолковании содержание понятия М могло бы быть целиком усвоено без того, чтобы наряду с этим мыслилось Р; в ином свете предстала бы большая посылка, если ее интерпретировать, подчеркивая ту мысль, что повсюду с М связывается Р. Согласно этому, меньшая посылка должна была бы только обнаружить у S признаки, посредством которых S является М. Тогда вывод присоединил бы еще не мыслившийся наряду с субъектом предикат, который свойствен S, благодаря тому что S подчинено М.

234
Так это постоянно и происходит. Говоря о смертности людей, мы исходим из того, что естественно-родовой характер человека целиком определяется прочими чертами его организации, а смертность есть лишь признак, неустранимое следствие этой организации, которая поэтому не выдвигается нами открыто при характеристике человека. Достаточно в меньшей посылке приписать Каю эту существенную организацию, чтобы в заключении присвоить ему ее неустранимое следствие. Большую посылку следует понимать гипотетически; в таком случае под Р мы будем разуметь не твердый, пребывающий, а подвижный признак М, Р будет следствием (Folge), которое определяется через М благодаря известному условию X; это будет признак, который М принимает или теряет под этим условием, состояние, в которое М попадает, или действие, которое оно выявляет. В таком случае достаточно меньшей посылке подчинить S понятию М, чтобы вывести заключение, что и S, если будет действовать то же условие X, должно обнаружить признак Р. Почти все разновидности силлогизма служат раскрытию того, что S в качестве вида М, под условием X, обнаруживает то действие Р, которое мы засвидетельствовали у М.
Однако возникает вопрос: на каком основании мы называем посылку МР общезначимой? Если смертность должна присоединиться как новый необходимый признак к остальной организации человека, то эта общезначимость может быть налицо только при предположении истинности заключения, т. е. при предположении того, что не найдется ни одного упрямого Кая, который не был бы смертен.
Ответ ясен: всякая большая посылка ошибочна, если она не подтверждается хотя бы одним из подходящих сюда случаев, а это имеет место везде, где эта общая посылка сложилась через неправомерное обобщение многих наблюденных случаев. Если же необходимая связь МР сама по себе доказуема, то она является гарантией невозможности существования хотя бы одного упрямого случая, который бы противоречил ее общезначимости. Для физиолога смертность человека — явный и неизбежный признак человеческой организации (SS. 123 — 124).
Если вспомнить аргументацию Милля, то ясно, что Лотце как бы отвечает на все выдвинутые им сомнения. Истолкование признака Р, как неустранимого следствия М, в силу условия X, которое находится в М, является установкой логики содержания, подлинно реформирующей силлогизм. Тем не менее целостной новой системы Лотце не создал.
Выделим в заключение отдельные замечания Лотце, которые и сейчас сохраняют свою силу, несмотря на идеалистический характер учения.

235
Хорошо известно правило силлогистики, согласно которому из двух отрицательных посылок нельзя сделать вывода. Лотце это правило кажется предрассудком. В самом деле, если С не есть А и В не есть А, то во всяком случае С и В не суть понятия контрадикторные. В таком случае мы всегда из двух отрицательных посылок можем сделать вывод.
Лотце приводит пример: «Справедливого человека не ценят, справедливый человек не есть несчастный человек, следовательно тот, кого не ценят, в силу этого вовсе еще не может быть назван несчастным человеком». Довод Лотце вполне оправдывается с точки зрения логики содержания. В и С являются признаками, которые отталкиваются друг от друга, не следуют друг из друга. Отсутствие одного из них не значит присутствие другого; между ними нет внутренней связи, одно просто противостоит другому.
Возьмем более наглядный пример и покажем, что Лотце прав. Если у меня будут два отрицательных суждения — «мой знакомый Н не живет в Москве», «мой знакомый Н не живет и в пригороде Москвы», то из этого следует, что не жить в Москве — еще не значит жить в пригороде.

М не есть Р
_______М не есть S_________
не быть S не значит быть Р

S и Р — это разные признаки. Не жить в Москве — вовсе не значит жить в пригороде. Так как формальная логика оперировала с объемом, а не с признаками, то она не могла учесть их взаимоотношения, поскольку в количественную интерпретацию такие признаки не укладываются.
Между тем наблюдение Лотце имеет большой смысл. Мы получаем три мыслительные установки, три хода мысли:
1) где вы имеете S, рассчитывайте на то, чтобы найти Р;
2) где вы имеете S, не думайте найти Р;
3) где вы наблюдаете S, остерегайтесь заключать, что тем самым вы найдете здесь Р. Часто, когда из отсутствия наличности одного качества заключают о необходимости другого, приходится обращать внимание на те случаи, где нет ни первого, ни второго качества (S. 113).
Мы знаем, что современная математическая логика дает весьма четкие формулировки транзитивности, нетранзитивности и антитранзитивности, но все эти формулы не раскрывают гносеологической стороны дела. Только что выявленные три хода мысли у Лотце вскрывают познавательную значимость транзитивности (первый ход мысли), антитранзитивности (второй ход мысли) и нетранзитивности (третий ход мысли).
Математическая логика приносит нам сейчас очень много

236
пользы, но она дальше одних формул не идет, а мы с марксистской точки зрения должны овладеть логикой гносеологически, изучать познавательный ход мысли.
Однако мелкие наблюдения Лотце в духе новой теории еще не есть здание самой этой новой теории. Когда же Лотце начинает подводить старые схемы под новую интерпретацию, то нас ждет разочарование.
Часто становится непонятным, каким образом он, так хорошо показав односторонность объемной логики, вместе с тем постоянно скатывается обратно на ее позиции.
Согласно рассуждению Лотце, в суждении «некоторые люди — черные» под «некоторыми» мы разумеем не каких-нибудь, а определенных «черных людей». Следовательно, суждение собственно означает: «черные люди суть черные люди». Получается бесспорная тавтология. Здесь Лотце опять приходит к принципу тождества, скатывается в плоскость объемных категорий, да еще обуженных. Кроме тождества, или, иначе говоря, разнозначащих понятий, ничего не остается. Простора для нового построения системы выводов не оказывается. Лотце ограничивается лишь добавлением к обычной схеме математических умозаключений, обосновываемых теорией замещения и пропорциональности.
Лотце особенно нравится латинская формула суждения — «некоторые люди черные» — «nonnulli homines sunt nigri». По-латыни фраза построена так, что вы невольно прибавляете в предикате слово «homines», что по-русски является ненужным повторением слова: «некоторые люди суть черные люди». Эти рассуждения получают весьма странный оборот у Лотце. Одно дело сказать: «некоторые люди суть черные люди (негры и т. п.)», другое — «некоторым людям свойствен признак черноты».
Здесь Лотце упускает из виду свое же собственное отличие субординации от субсумпции. Всякое понятие можно либо подчинить более широкому понятию, либо наделить признаком, который связывает его с другим понятием, имеющим тот же признак. Это две разных операции. Теория объема, как роковая тень, преследует в общем интересный замысел логики Лотце.
Другим предшественником Гуссерля и вообще идей феноменологии наряду с Лотце был Готтлоб Фреге (1848 — 1925), видный представитель математической логики конца XIX в.
Предметная теория (Gegenstandstheorie) Гуссерля с основной тенденцией выделить в противоположность неокантианству объективный слой познания (истолковываемый в плане объективного идеализма) базируется на таких терминах, как «пред-

237
мет познания», «значение» или «смысл», «выражение» и «знак». Знак лишь указывает на предмет знания, выражение нечто разумеет и через это разумение, через это «мнение» относится к чему-то предметному. К природе выражения принадлежит то, что оно имеет значение. При этом каждое выражение не только обозначает нечто, но оно говорит о чем-то: оно имеет не только свое значение, но сверх того относится к некоторым предметам. Само собой разумеется, что теория предметности есть идеалистическая теория. Для нее предметный мир есть мир идеальных предметов, хотя в качестве примеров могут служить и явления материальной действительности.
Когда мы говорим «победитель при Иене» или «побежденный при Ватерлоо», то имеется в виду одно лицо — Наполеон. Этими двумя наименованиями называется нечто тождественное, но значение их при этом неодинаково, различается в отношении того же предмета.
Впервые установил для познания эти различные моменты (смысла, значения, предмета и т. п.) Фреге в статье «О смысле и значении» (1892). Он исходит из следующего примера. Если взять в треугольнике три стороны, разделить каждую пополам и соединить прямыми линиями с противолежащими углами, то мы получим три прямых: а, в, с; точки их пересечения совпадут. Значение выражений «точка пересечения а и в» и «точка пересечения в и с» будет одинаковое, но способ данности этого значения будет различным. В первом случае точка пересечения выявится в результате скрещения а и в, во втором случае — скрещением в и с. Фреге приводит другой пример: «вечерняя звезда» и «утренняя звезда» — значение тут одно, смысл различный. Итак, следует отличать значение и смысл.
У представителей феноменологической логики сохраняется то же принципиальное различие, выдвинутое впервые Фреге, но под другими терминами. То, что Фреге выделил как значение, Гуссерль называет предметом. Смысл, по Фреге, то же, что значение для Гуссерля. В этих вопросах родоначальник феноменологии сам признает свою зависимость от Фреге5.
Как правило, всякое высказывание, по Фреге, содержит значение и смысл. Например, высказывание о равностороннем треугольнике имеет значение (треугольник) и смысл (равносторонность его); высказывание о равноугольном треугольнике будет иметь то же значение (всякий равносторонний треугольник равноуголен, и обратно), но вместе с тем это высказывание будет иметь иной смысл — тот же самый треугольник бу-

5 См. Е. Нussеrl. Logische Untersuchungen, Bd. II, Н. 1, 1913, S. 53.

238
дет мыслиться уже не как равносторонний, а как равноугольный.
Смысл занимает, по истолкованию Фреге, среднее место — среднее между представлением и значением. Представление есть нечто субъективное, смысл есть нечто одинаковое, обязательное для всех; «о это еще не самый предмет, каковым является значение.
Что касается значения, то мы можем подставлять равнозначащие термины один вместо другого; высказывание сохранит свою истинность.
Иначе обстоит дело в косвенной речи. Фреге пишет: «Если употреблять слова, как ими обычно пользуются, в таком случае то, о чем хотят сказать, представляет собой значение. Но может случиться и так, что хотят высказаться о самих словах или их смысле. Это происходит, например, когда приводят слова другого человека, но в прямой речи. Собственные слова в таком случае обозначают прежде всего слова другого человека; и только эти последние имеют обычное значение. При таком обороте дела мы имеем знаки знаков. В таком случае в письменной речи словесные обозначения ставят в кавычки. Поэтому начертанное слово, стоящее в кавычках, нельзя брать в обычном значении»6. Таким образом, если взять косвенную речь, то в ней сохраняется только смысл, значение же подставить нельзя. Это связано с тем, что при обороте с косвенной речью на истинность претендует только исходное высказывание, а не содержание косвенной речи. В примере, который дает Фреге, «в связи с шарообразностью земли Колумб заключил, что, направившись на Запад, он достигнет Индии», придаточное предложение вовсе не содержит истины. Приемлемым здесь будет лишь смысл высказывания.
Таким образом, отличие значения от смысла дает возможность разбираться в логической стороне простой и косвенной речи. Различие этих оборотов показательно в целях отмежевания тех мыслей, когда мы только понимаем высказываемое, от тех, когда наряду с пониманием утверждаем также мысль, как истинное суждение.
Для Фреге не всякая мысль есть суждение. Суждение для него не простое схватывание мысли, но признание ее истинности. Мысль есть только смысл предложения, которое может ничего не утверждать. Мы понимаем такую мысль, но истины в ней может и не быть. Таковы мысли, приводимые в косвенной речи. Таковы же вопросительные и побудительные предложения, которые имеют смысл, но не имеют значения.

6 „Zeitschrift fьr Philosophie und philosophische Kritik”, red. von R. Falkenberg, Bd. 100, H. 1, 1892, S. 28.

239
В результате анализа значения и смысла высказывания, опираясь на положение Лейбница: «То, что можно заменять одно другим, это одно я то же, не нарушая верности», Фреге приходит к следующему принципиальному выводу: «Если правильно наше предположение, что значение предложения есть его значимость в смысле верности, то эта верность остается неизменной, если одна часть предложения будет заменена выражением с тем же значением, но другим смыслом» 7.
Итак, с точки зрения Фреге выражения «победитель при Иене» и «побежденный при Ватерлоо» имеют разный смысл, но значение у них одно и то же: Наполеон. Поэтому в высказываниях о Наполеоне эти выражения можно всегда заменять одно другим без нарушения их истинности.

7 „Zeitschrift fьr Philosophie und philosophische Kritik”, red. von R. Falkenberg, Bd. 100, H. 1, 1892, S. 35.
Глава XVI. Логика XIX в.


Конциннисты

Еще до того, как был завершен капитальный труд Лотце по логике, стала выходить приобретшая особую популярность «Логика» Христофа Зигварта (1830 — 1904) — неокантианца, профессора Тюбингенского университета. Зигварт, как логик, в конце прошлого и начале нынешнего века пользовался особой популярностью, в частности и у нас в России. Его обширный труд вышел в виде трех выпусков в русском переводе в 1908 — 1909 гг. Циген в своей фундаментальной книге «Учебник логики» (1920) называет «Логику» Зигварта одним из значительнейших трудов всей логической литературы. Автор специальной монографии «Функция суждения» В. Иерузалем пишет: «Истолкование Зигвартом проблемы суждения неизменно кажется мне наиболее глубоким среди всех учений, посвященных этой теме»1.
Предпосылки классификации суждений, предложенной Зигвартом, продиктованы своеобразным кантианством на психологической основе. Но к кантовской классификации суждений Зигварт не примыкал, будучи не удовлетворен тем, что выдвигаемые в ней различия между суждениями сводятся к различиям (предиката и субъекта и не выявляют различия функций. Функцию суждения Зигварт и кладет в основу своего деления суждений.
Суждения у Зигварта делятся на две большие категории: суждения простые и суждения множественные (то же самое, что сложные). Простые суждения в свою очередь составляют две группы — суждения описательные и

1 W. Ierusalem. Die Urteilsfunction, 1895, S. 73.

241
суждения объяснительные. Схематически классификация Зигварта выглядит следующим образом:

Суждения

простые множественные

описательные объяснительные






В основе суждения, по Зигварту, лежит синтез или несколько синтезов. Это и составляет классификационный стержень при делении суждений.
Самое простое суждение то, которое содержит лишь один синтез. Таково суждение наименования. Первичный синтез заключается в объединении, слиянии непосредственного образа со старым, воспроизводимым представлением. «Это — снег», «это — кровь» — суждение наименования. В этом отдельном предмете я узнаю то, что мне известно. Мы, с одной стороны, имеем нечто только что воспринятое, но по своему содержанию оно оказывается совпадающим с тем, что я сохранил в памяти в качестве представления снега или крови. Единство суждения наименования создается мыслью, в которой воспринимаемая вещь совпадает с представлением, оставшимся в памяти.
Далее идут суждения с двумя синтезами — к синтезу наименования прибавляется другой синтез. Суждения с двумя синтезами — это суждения о деятельности и суждения о свойствах. Первый синтез в них — это объединение предмета с действием или со свойством; второе — это наименование вещи с признаком теми словами, которые служат предикатом. В суждении «облако красное» признак красноты нужно объединить с облаком (первый синтез) и обозначить это восприятие словами: «это — красное облако» (второй синтез — наименование).
К этому разделу суждений относятся и безличные суждения, имперсоналии. В них называются не вещи, а только свойство или деятельность (состояние). Например, «тепло», «тревожно». Если мысль движется от вещи к деятельности или свойству, то получается обычное суждение с двумя синтезами:

242
если же она движется от свойства или деятельности к вещи, то этому ходу мысли соответствуют имперсоналии.
В суждениях, выражающих отношение, имеем троякий синтез. Возьмем суждение «дом находится на улице». Здесь сложный образ служит исходным пунктом. Вначале я обращаю внимание на здание и называю его домом, далее я взором перехожу на то, что находится рядом и называется улицей; здесь опять — наименование и второй синтез. Наконец, я соотношу составные части своего образа и обозначаю данное отношение предлогом «на»; здесь получает свое наименование вид пространственного сосуществования — таков третий синтез. Сюда, по Зигварту, относятся и экзистенциальные суждения.
В суждениях отношения мы имеем три мыслимых пункта (предмета) отношения. Когда я говорю «дом существует», то здесь один предмет — дом. Другой пункт образую я сам, воспринимая этот дом. Третьим пунктом является воздействие, которому может подвергаться воспринимающий субъект.
Таковы описательные суждения. Наряду с ними существуют суждения объяснительные. В них связь между субъектом и предикатом не имеет отношения ко времени. В суждениях «треугольник — геометрическая фигура», «железо — металл» не говорится, что какой-то железный предмет существует или что треугольник как геометрическое понятие является реальностью. Здесь просто выясняется, что мы разумеем под известным отвлеченным названием. В объяснительных суждениях сказуемое объясняет лишь смысл подлежащего.
Отрицательные, или негативные, суждения, по мнению Зигварта, не параллельны утвердительным суждениям, а принципиально неравноправны с ними. Всякое отрицательное суждение обусловлено предварительным наличием утвердительного суждения, т. е. наличием синтеза или ряда синтезов. Негативные суждения представляют собой сознание ложности устанавливаемой связи. Если утвердительное суждение выражает связи, существующие в действительности, то отрицательное суждение объективного значения не имеет; оно лишь отвергает наметившийся синтез.
С точки зрения Зигварта связь в суждении может быть только одна — утвердительная. Отрицательной связки в суждении не бывает, есть только связка, которая отрицается. Таким образом, если в утвердительных суждениях имеются три элемента — подлежащее, сказуемое и связка, то в отрицательных суждениях к этим элементам прибавляется четвертый элемент — отрицание, которое объявляет наметившийся синтез несостоявшимся.
С точки зрения учета синтезов Зигвартом рассматриваются

243
и множественные суждения. Если в простых суждениях мы имеем одно подлежащее и одно сказуемое, то в множественных суждениях при одном сказуемом мы имеем несколько подлежащих.
Как бы изобретательна ни была классификация суждений Зигварта, она не вскрывает как раз основной функции суждения. Дело не в количестве синтезов, а в обнаружении того, какой именно синтез создает суждение, выявляет мысль как суждение.
Субъективно-психологическая подоплека учения Зигварта не позволила ему выявить логической природы функции суждения, а повлекла за собой смешение всех синтезов в кучу: как чисто логических, так и психологических, не имеющих гносеологического значения.
Из остальных логических учений Зигварта выделим его истолкование логического объема понятия. По учению Зигварта, мы применяем две основные операции: абстрагирование и детерминирование. Средствами абстракции — путем опущения признаков — мы восходим к понятию более общему. Путем же детерминации мы приходим к понятию более узкому по объему. Но объем выявляется лишь сочетанием признаков, количество же вещей, предметов или явлений в пределах выявленного объема, эмпирический охват понятия — дело случая, и к логике этот подсчет отношения не имеет. Сочетанием признаков — «быть деревом» и «обладать листвой» — мы определяем объем понятия лиственного дерева. Но логически этот объем не меняется оттого, что, пока мы оформляем свою операцию, может выявиться несколько новых лиственных деревьев. Таким образом, мы должны строго отличать логический и эмпирический объем понятия. Понятие, которое не может быть далее детерминировано, уже не имеет никакого объема. Оно представляет собой предел ограничения объема понятия, хотя бы даже соответствующий ему эмпирический состав выражался в миллионах экземпляров.
По своим философско-логическим взглядам Зигварт является прежде всего неокантианцем особого типа. Вместе с тем он нормативист, определяющий логику как технику мышления. Кроме того, в его учении явственно выражен психологизм, о чем свидетельствует психологическое понимание им природы синтеза суждения. Историки логики не называют его эклектиком, потому что у него все-таки есть самостоятельная позиция.
По отношению ко многим современникам Зигварта, таким, как Вильгельм Вундт (1832 — 1920), Бенно Эрдман (1851 — 1921), отчасти Теодор Липпс (1851 — 1914), в логике выработался особый термин. Их называют конциннистами. Соответствующий латинский глагол (concinnare) означает правильное

244
соединение в надлежащей пропорций. В логике конциннистов слиты вместе формальная логика и психология. Теория же познания включается сюда лишь в минимальной части, только в меру требований логики. Таким образом, есть характерное отличие между логиками, примыкавшими к Канту в начале и середине XIX в., и логиками, нашедшими свою опору в неокантианстве.
Первые культивировали логику в плане формальной логики, как ее понимал Кант; к ним принадлежат Дробиш, Линднер, автор «Учебника формальной логики», который был скопирован Светилиным, составителем наиболее распространенного в царской Россия руководства по логике. В том же плане выдержал свою логику и русский кантианец — проф. Введенский.
Наоборот, неокантианцы типа Шуппе, Когена, Наторпа держались принципов логики трансцендентальной.
Вильгельм Вундт в своем обширном труде «Логика» различает три направления в логике: традиционное, или аристотелевское, — ему соответствует формальная логика; диалектическое, или метафизическое, — логика Гегеля; и теоретико-познавательное — научная логика.
Формальную логику Вундт считает бесплодной. Диалектическая логика Гегеля претендует на то, чтобы из логики стать философией, таким образом логика превращается в метафизику. Третье направление, по Вундту, является единственно правильным.
В свою логику Вундт включает элементы математической логики.
«Логика» Вундта состоит из трех томов. Наиболее важная часть — первый том, впервые изданный в 1880 г. Мышление, по Вундту, в интересах логики должно изучаться с точки зрения его значимости. Значимость сводится к трем основным чертам — спонтанности (независимости, самопроизвольности), очевидности и общеобязательности.
Отвергая традиционное истолкование суждений, Вундт выдвигает их новую классификацию, в которой особо нужно выделить деление суждений со стороны предиката и со стороны отношения между субъектом и предикатом. Со стороны предиката в зависимости от того, что он выражает, суждения делятся на следующие виды: суждения повествовательные, если предикат выражает состояние; суждения описательные, если предикат выражает свойство; суждения объяснительные, если предикат выявляет субстанцию.
Со стороны отношения между субъектом и предикатом суждения делятся на суждения тождества, суждения подчинения, суждения соподчинения и суждения зашей мости, или сужде-

245
ния отношения. Мы видим, Вундт хочет объединить объемное истолкование суждения с логикой отношений.
Попытка Вундта классифицировать суждения со стороны предиката представляет интерес в связи с марксистским учением о единстве языка и мышления.
Другой конциннист, Бенно Эрдман, отличает три теории связи подлежащего со сказуемым. Во-первых, теория субсумпции (под субсумпцией Эрдман разумеет как раз то, что Лотце называет субординацией). С точки зрения этой теории предикат есть охватывающее понятие, субъект — охватываемое; смысл связки в том, что субъект, как менее общее понятие, подводится под предикат, как более общее.
В данной теории с точки зрения Эрдмана извращается предикативная форма сказуемого. Ведь если я говорю: «тела — субстанции», то предикат не будет представлять «субстанции», а лишь свойство субстанциальности.
Другим недостатком этой теории Эрдман считает, что она основана на ошибке — «сначала последующее и лишь затем — предшествующее». Объем предиката подлежит выведению из соответствующего содержания, а не наоборот. На любом суждении легко показать, что его значимость зависит от содержания субъекта, а не от объема предиката. Например, суждение «речная вода после сильных ливней заключает в себе в растворенном виде многие частицы земли» верно не потому, что речная вода при известных условиях относится к тем жидкостям, в которых растворены частицы земли, а потому, что при данных условиях вода обнаруживает именно такие особенности. Поскольку эти особенности обнаружены, постольку вода может быть отнесена к общей категории подобных жидкостей, включающих в себя элементы земли в растворенном виде.
Затем Эрдман переходит к теории тождества объема. Эта теория уже не утверждает, что предикат шире субъекта, но что оба элемента по объему совпадают. Еще в логике Пор-Рояля было выдвинуто истолкование, согласно которому, поскольку утверждение выявляет идею атрибута в субъекте, постольку именно субъект определяет степень охвата сказуемого в утвердительном суждении; фиксируемое субъектом тождество рассматривает атрибут как нечто ограничиваемое соответствующим охватом субъекта, атрибут не берется во всей его общности, если охват его шире охвата субъекта.
Лейбницианец Готфрид Плуке (1716 — 1790) так и определяет: «Усмотрение тождества субъекта и предиката есть утверждение» 2.
Бенно Эрдман считает, что излагаемая точка зрения — зна-

2 G. Ploucquet. Sammlung der Schriften. Hrsg. von. A. F. Bцck, Tьbingen, 1773. SS. 47-48, 50, 52; 105, 175.

246
чительный шаг вперед в области теории суждения и умозаключения. Преимущество ее в том, что предикат берется не в том смысле, который присущ предикату независимо от соответствующего высказывания, а в том, который присущ предикату в соответствии с его отношением к субъекту высказывания. Таким образом, предикат в каждом высказывании определяется его отношением к субъекту. Тем не менее эта теория не разъясняет природы суждения, игнорируя его основные составные части. Если, согласно этой теории, суждение «львы — животные» обозначает: «все львы суть некоторые животные», то это значит: «некоторые животные суть львы». И правильно в таком случае цитируемое Эрдманом замечание Гамильтона, что «мы можем с безразличием оперировать то с субъектом, то с предикатом. Мы говорим — «некоторые животные — люди», и обратно: «все люди суть некоторые животные»3. Эта теория упраздняет своеобразие элементов суждения.
Наконец, Эрдман выдвигает третью теорию — теорию тождества содержания, к которой примыкает и сам. Согласно этой теории, логическая связь обозначает: «быть тождественным по содержанию». Представителями этой теории Эрдман с оговорками считает Джевонса и Лотце. Такова же и его теория, которую он называет теорией размещения. Согласно этой теории, всякое суждение имеет значимость тогда, когда предикат выдвигается в виде составной части содержания субъекта. О каждом субъекте могут быть высказаны лишь составные части его содержания и только они. С этой точки зрения имеет место тождество между субъектом я предикатом. Полным равенство бывает лишь в пограничных случаях, например в определениях и в математических формах суждения. Поэтому оправдание суждения коренится в условиях, которые опосредствуют равенство субъекта и предиката.
Когда, например, высказывается суждение: «это пятно желтое», то это значит, что в субъекте усматривается цвет, определяемый как желтый, и отождествляется с признаком желтизны.
Пусть в суждении «S есть Р» субъект S есть совокупность признаков — а, в, с,... р. Р есть а. Отсюда может следовать суждение: а (из группы, образующей S) есть а (Р).
Но так ли это? В сущности Эрдман не выявляет своеобразия суждения «это пятно желтое», ибо оно не значит, что один из признаков этого пятна, именно желтизна, равен тому, что мы разумеем под понятием желтой краски — ведь мы и не думаем о двух представлениях желтизны, когда произ-

3 В. Erdmann. Logik, Bd. I, 1892, S. 257.

247
носим суждение «это пятно желтое». Это возражение нельзя отводить указанием на то, что такая критика психологична. Дело не в психологических ингредиентах. Психологически может и не быть двух представлений желтизны, но два соответствующих термина должны иметься для оправдания суждения с точки зрения тождества содержания. Как же быть, по Эрдману, с суждением «эта роза похожа на фарфоровое украшение»? Разве здесь признак фарфорового украшения подводится под содержание розы?
Нельзя не обратить также внимания на то, что в ряде случаев теория тождества содержания сливается с теорией объемного тождества. На самом деле само понятие тождества, как оно принимается Эрдманом, дефектно. Тождество есть термин объемный, и специфика качественности, как признака субъекта, им не улавливается. Эта теория смотрит на субъект как на механический конгломерат признаков. С точки зрения теории тождества субъект можно рассматривать по аналогии с мешком картошки. Мешок — вместилище картошки, подобно ему субъект — вместилище и совокупность признаков. Выделяется один признак и приписывается субъекту. Этот отдельно взятый признак и есть предикат субъекта, т. е. в самом субъекте действительно имеется признак, совпадающий с признаком, взятым изолированно. Приписывание определенного признака аналогично извлечению определенного предмета из мешка. Субъект как раз не есть такой мешок. Признаки в субъекте взаимно координированы, взаимно предполагают и обусловливают друг друга. Один признак связан с другим. Признаки в органическом целом, каковым является подлинный субъект, диалектически сопряжены между собой. Можно ли думать, чтобы в, извлеченное из субъекта, было действительно тождественно в, органически связанному с а, с и всей массой признаков? Говорить здесь о тождестве очень рискованно. Тождество по существу — это лишь количественная, внешняя, условная функция. Значит ли, что в суждении «этот лист зелен» действительная зелень листа отождествляется с признаком зелености, взятым абстрактно? Заведомо можно сказать, что тождество здесь — фиктивное, ибо никакой художник не подберет того колера, который бы соответствовал всем органическим оттенкам зелени данного листа. Здесь будет лишь приближение к тождеству. Поэтому логики не удовлетворяются идеей тождества, а переходят к тождеству объемному. В результате исчезает все своеобразие логики содержания и вновь обнаруживается объемная концепция в том ее односторонне-количественном виде, в котором она намечается в идее тождества.

248
Пытаясь реформировать систему умозаключений, Эрдман наряду с основными формами обычного силлогизма выдвигает еще многочисленные «побочные» формы. Эти побочные формы базируются на так называемых суждениях второго порядка (Beurteilungen), например «то, что пространственные отношения выводимы данным способом, — верно». Для Эрдмана здесь раскрывается прием подведения математических выводов под умозаключение типа «А=В, В=С, следовательно А=С». Согласно классическому силлогизму, подобное подведение является сложной проблемой, так как здесь отсутствует средний термин. Если же ввести «суждение о суждении», то искомая форма получается. Дополнив же процесс утверждением «верно, что две величины, порознь равные третьей, равны между собой», получаем, что А есть С. Но тем самым подобная теория вместо того, чтобы понять тождество как одно из многих отношений и ввести в систему умозаключений другие отношения, наоборот, пытается всю совокупность отношений подвести под тождество, что дает весьма искусственный и неприемлемый результат.


Шуппе

Особое значение для развития идеологии буржуазных кругов в Европе в конце XIX в. имела имманентная школа с Вильгельмом Шуппе во главе (1836 — 1913). С 1895 г. стал выходить «Журнал имманентной философии», где печатались статьи представителей этой школы.
Принципиальную критику общетеоретических и идеологических основ имманентной философии дал В. И. Ленин в своем классическом произведении «Материализм и эмпириокритицизм».
Нас интересует Шуппе как логик. Его капитальный труд «Гносеологическая логика» (1878) означает перелом в истории логики. К этому времени формальная логика в духе Канта изжила свой век. На смену ей появилась так называемая теоретико-познавательная логика. Впервые это новое направление получило свое выражение именно в труде Шуппе.
Гносеологические взгляды Шуппе в вопросе о природе мышления сводятся к следующему. Если устранить вещи, которые мыслятся, и тем самым устранить содержание познания, то мышление без содержания не только окажется фактически невозможным, но и совершенно непонятным. С другой стороны, если устранить познающую мысль, то, согласно реалистической теории, признается несомненным существование никем не мыслимых вещей, но лишь при том непременном условии, что о них все же думают как о никем не мы-

249
слимых. Таким образом, основная черта мышления заключается в том, что оно может обладать содержанием или объектом лишь при наличии убеждения в его подлинном существовании. Отсюда ясно, что невозможно построить логику, которая была бы учением о чистом мышлении и интересовалась бы одной лишь формальной стороной. Всякая логика есть материальная логика, т. е. одновременно и онтология.
В определении мышления Шуппе пытается прибегнуть к наглядному образу. Мышление есть схватывание, разумеется духовное, овладение окружающим миром, равно как и суждение есть связывание, или соединение. Схватывание, как сущность мышления, находит свое выражение в суждении. От схватывания пальцами мышление отличается тем, что движение руки и пальцев может совершаться без наличия предмета, а мысль всегда направлена, на предмет. Без предмета мысли не может быть и мышления. Отсюда ясно, что для Шуппе основной формой мысли является суждение, К области данного должно нечто присоединиться, чтобы данное могло быть осознано.
Одним из условий осознания имеющихся данных является отличие их друг от друга. Различие же всегда должно быть там, где имеется отождествление, т. е. фиксирование объектов, которые представляют собой нечто определенное. Для осознания каких бы то ни было данных необходим принцип тождества. Как самый принцип, так и зависящие от него предикаты составляют область логики. Но мышление нельзя свести только к принципу тождества и к процессам отождествления и различения. Только те данные можно отождествлять и различать, которым свойственна сопринадлежность. Всякую необходимую связь каких-либо двух явлений естественно назвать причинной связью. Отождествление и различение возможны лишь там, где имеется причинная связь.
Условия осознания предметов являются категориями. Категории сочетают данности в единство. Таким образом акт мышления всегда является актом суждения, объединения.
В собственном логическом смысле субъект складывается из данных действительности, предикат же составляет те понятия, которые ставят в известные отношения данные, фиксируемые субъектом. Тем самым предикат выявляет отношение, характеризующее способ захвата, усвоения. Понятия и умозаключения — это те же суждения. Понятия раскрывают связь вещи и признака или признаков между собой и поэтому немыслимы без связи субъекта и предиката. Таким образом, понятие не только возникает из суждений, но и состоит из суждений, само есть суждение или совокупность суждений. Мы мыслим не понятиями, а суждениями с поня-

250
тиями. Умозаключение же есть сложное суждение, или обратно — суждение есть простейшее умозаключение.
В связи с той ролью, которую играет содержание во всяком акте мысли, Шуппе считает, что обычно логика включает в специфическую природу суждения, как акта мысли, то, что на самом деле принадлежит сфере содержания мысли, а не самой мысли. Так, по мнению Шуппе, деление суждений по количеству не имеет отношения к суждению как таковому. Выявление количества относится к содержанию. Обычно игнорируемое различие в том, что если суждение получается не в результате перечисления, то предикат оказывается связанным с понятием субъекта как такового, в то время как в частном суждении предикат не может быть связан с ним, поскольку в таком случае он должен был бы иметься налицо у всех S, а не только у некоторых. Ведь ничего не говорится, представляют ли «некоторые» определенный вид, с существенными признаками которых связан предикат или же они лишь случайно совпадают с предикатом. Так же обстоит дело с индивидуальными суждениями.
Для пояснения мысли Шуппе возьмем наглядный пример. Мы говорили в 1943 г.: «Некоторые люди на территории, оккупированной фашистами, сотрудничая с ними, оказались изменниками Родины» — суждение частное. Но вскоре стали применять термин, выработавшийся во Франции: «коллаборационисты». Поэтому ту же мысль можно оформить уже общим суждением: «коллаборационисты — изменники родины».
Принципиально ничто не изменилось, выявился лишь новый термин, а суждение по существу осталось тем же. Из анализа приведенного примера ясно, почему различие между общим и частным суждением, с точки зрения Шуппе, весьма условная вещь.
Еще до Шуппе Лотце заметил, что в квантитативных формах «это S есть Р», «некоторые S суть Р», «все S суть Р» связь между S и Р оказывается совершенно одинаковой. Различно лишь количество субъектов, т. е. различен лишь материал, на который распространяется одинаковая связь.
Шуппе отвергает обычное деление суждений с чисто логической точки зрения, как он ее понимает. Он считает деление суждений по модальности плодом психологического подхода к делу и игнорирует его. Этой же точки зрения придерживались Лотце и Зигварт. Так, первый из них, не признавая самостоятельного значения проблематических суждений, интерпретировал их как частные суждения. Для него суждение «по-видимому, зима будет снежная» равносильно суждению «некоторые зимы в нашем климате — снежные».

251
Шуппе презрительно относится к логическому учению об индукции. Он писал: «Надеюсь, что я могу воздержаться от изложения пустого содержания совершенной и несовершенной индукции» 4.
Что касается методов индуктивного доказательства, то в другом своем труде по логике Шуппе писал, что индуктивный процесс со стороны своей формальной доказательной силы представляет собой силлогизм с разделительной большой посылкой.
Большую посылку можно сформулировать следующим образом: «причина X есть либо а, либо b, либо с»; если же мы имеем второе суждение: «ни b, ни с не могут быть причинами X», то получается вывод, что причиной X является а. Из связи а, b, с с X и связи a, d, е с X мы заключаем, что ни b, ни с не могут оказаться причинами X, ибо иначе X не мог бы иметь места во втором случае, — таково приложение метода согласия.
Таким же способом можно интерпретировать и другие методы индуктивного доказательства по Шуппе.
При всей неправильности общей концепции Шуппе отдельные его наблюдения в области логики заслуживают внимания.


Основные установки Марбургской школы

В качестве наиболее извращенных форм идеализма в конце XIX в. складывается течение неокантианства, которое в самом начале XX столетия явилось доминирующим учением в философских буржуазных кругах. И в настоящее время теория познания и логика одного из наиболее типичных неокантианцев Германа Когена (1842 — 1918) оказывают влияние на «физических» идеалистов, таких, как Гейзенберг, Шредингер и др.
В лице Г. Когена и П. Наторпа, являющихся представителями Марбургской школы, старое кантианство стало вырождаться, теряя последние черты материализма, которые вскрыл в учении Канта Ленин.
Основной тенденцией неокантианства было раз навсегда покончить с вещами в себе, не только объявив их фикциями, но утверждая также, что и кантовское понятие «данности», связанное с мыслью и воздействием вещей на нас, должно быть ликвидировано. Вообще нет ничего, что лежало бы за пределами мышления. «Мышление не должно иметь никакого источника помимо самого себя»5. Для мысли

4 W. Schupре. Erkenntnistheoretische Logik. Bonn, 1878, S. 310.
5 H. Cohen. Logik der reinen Erkenntnis. В., 1902, S 11.

252
в качестве данного действительно только то, что найдено ею самой. Чистая мысль сама по себе должна продуцировать чистое познание. Не требуется никакого взаимодействия наглядного содержания и мышления. Логика имеет дело с единством мышления, как мышлением познания. «Бытие покоится не на самом себе; оно возникает лишь благодаря мысли. Этот источник, это первоначало, лежащее за пределами бытия, где бы оно могло находиться, как не в мышлении? Мысль может и должна вскрыть бытие» 6.
Мышлению дано только то, что оно само может отыскать. Если А является законом простейшего содержания, то важно исследовать правомерность его возникновения. Если обозначить мыслительный элемент буквой А, то нельзя не обратить внимания на возможность раскрытия его источника. Под этим знаком подразумевается вопрос о возникновении этого знака. Самый знак есть симптом возникшей потребности.
Математика употребляет знак X. Этот знак обозначает не неопределенность, а, наоборот, определенность. В X заложен вопрос: откуда он проистекает? X в логике есть настоящий символ для элемента чистой мысли. Употребление такого X свойственно преимущественно сфере математики 7.
Все эти рассуждения Когена, воспроизводящие его мысли о предмете знания и о способах его познания, поражают своей загадочностью, нарочитыми трудностями, туманностью рассуждений. Это объясняется тем, что автору приходится всячески выкручиваться, чтобы доказать недоказуемый тезис, будто сама мысль может породить предмет своего познания и вообще породить само бытие.
Другой представитель трансцендентального идеализма, соратник Когена — Поль Наторп (1854 — 1924). Наторп также пользуется символами X и А, но они у него означают нечто иное по сравнению с X и А у Когена. У Когена оба символа обозначают первые акты знания. Отличие X от А только в том, что X — символ математической науки. У Наторпа X — первичное, неопределенное многообразие, подлежащее оформлению, А — первый акт мысли по определению этого многообразного, еще не дифференцированного нечто.
Говоря об основном отношении между единством и многообразием, Наторп предлагает следующую схему:

X1
X1
X1 А




6 Н. Cohen Logik der reinen Erkenntnis. В., 1902, S. 28.
7 Ibid., SS. 68-69.

253
Это значит, что многообразие, остающееся неопределенным по содержанию и числу, объединяется в мысленное единство, в определенное содержание а. Еще не определенное многообразие, подлежащее определению, обозначается через х, у, z по аналогии с употреблением букв в алгебре; определенное мыслью, как нечто уже опознанное, будем обозначать в этом многообразии через а, b, с.
По мнению Наторпа, эта формула при всей своей элементарности выражает вместе с тем и основные свойства понятия и суждения. Понятие прежде всего говорит об определенности содержания мысли (а), как о такой, которая познается в отношении того, что раньше было неопределенным (х). Всякая определенность содержания указывает на границы известного объема или области, для которой она имеет значение, т. е., неопределенная в остальном, она все же отграничивает от х известное определенное многообразие. Таким образом, в символе находят свое выражение и «содержание» и «объем» понятия. Символ выражает также и логическую структуру простейшего суждения: «х есть а».
Связка «есть», сводится не к логическому равенству, но прежде всего фиксирует отношение между единством понятия и подразумеваемым под ним многообразием. Предикат соответствует содержанию понятия, субъект — объему или той области х, в которой познается а. В связи с этим в суждении следует различать количественный и качественный моменты, однако не в том смысле, что к суждению лишь прилагаются готовые категории количества и качества, но в том, что самый логический метод количества, равно как и метод качества, коренятся в основном отношении единства и многообразия. Это основное отношение лишь развивается в различных направлениях 8.
Этим кратким очерком логики Марбургской школы мы заканчиваем обзор явлений логической мысли на Западе с эпохи Ф. Бэкона до конца XIX в. Неокантианство достигает своего апогея в начале XX в., который уже не входит в хронологические рамки настоящей работы.

8 См. P. Natorp. Logik. (Grundlegung und logischer Aufbau der Mathematik und mathematische Naturwissenschaft). In Leitsдtzen zu akademischen Vorlesungen. Margburg, 1904, § 9. Есть русский перевод: П. Наторп. Логика. (Сжатое пособие к лекциям). Пер. с нем. СПб., 1909.

<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ