<<

стр. 2
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Что же произошло с тракторной промышленностью СССР и РФ? Ее стали подрывать уже при Горбачеве и практически ликвидировали после 1992 г. Это видно на рис. 3.



Думаю, идеологи использовали прием искажения меры до уровня несоизмеримости вполне сознательно – но как могли не замечать подлога образованные люди? Потрясает тот факт, что в ответ на странные утверждения Аганбегяна средний интеллигент не протянул руку к полке и не посмотрел в самый элементарный справочник. Когда политизированные журналисты раздувают “нитратный психоз”, готовя общество к полному лишению нашего сельского хозяйства удобрений, это можно понять – “революционная целесообразность”. Но ведь в среде интеллигенции этот психоз создается без всяких затруднений, хотя узнать реальность не составляло никакого труда.
Несоизмеримость бывает и количественная, и качественная. В первом случае несоизмеримость возникает, когда в умозаключении увязывают величины, измеряемые в однозначно понимаемых единицах, но слишком различные, чтобы соответствовать друг другу в контексте умозаключения. Качественно бывают несоизмеримы величины, измеряемые номинально одинаковыми числами, но разные по смыслу. Например, бессмысленны были бы споры ученых с Библией относительно возраста Земли – год как единица измерения времени имеет в Ветхом завете совсем другой смысл, чем в физике, религии “уклоняются от контакта с историческим временем”.
Часто качественная несоизмеримость (и вызванная ею некогерентность рассуждений) создавалась при сравнении цен и уровня жизни в СССР и на Западе. Вот, экономист-либерал В.А.Найшуль пишет в важной перестроечной книге: “Соотношение доходов населения в нашей стране и за рубежом таково, что, по нашим расчетам, на одну зарплату уборщицы в США можно нанять 12 советских инженеров”207.
Казалось бы, полный бред – но ведь это в книге, составленной экономистами и социологами из АН СССР и изданной тиражом 50 000 экз. Давайте “взвесим” утверждение В.А.Найшуля. Понятно, что “нанять” и уборщицу, и инженера, означает выдать работнику в виде зарплаты определенную сумму материальных благ. Деньги, хоть бумажные, хоть электронные – это всего лишь платежное средство, эквивалент этих благ.
Найшуль утверждает, что, “по его расчетам”, сумма материальных благ, получаемых на зарплату уборщицы в США, равна сумме благ, получаемых на 12 зарплат инженера в СССР. Помните у Маяковского: “Все в копеечной цене, съехал сдуру разум. Молвит баба: дайте мне всю программу разом!” А когда она съела всю программу, “завопил хозяин лют: знаешь разницу валют?”
Уборщица в США на свои 1200 долларов в месяц (зарплата 12 инженеров в СССР) жила в трущобе, снимая комнату за 400 долларов, а ее сын-подросток ел плохую пищу, становился одутловатым дебилом и подвизался в уличной банде. В тот же момент 12 инженеров в СССР занимали 12 квартир, ездили летом в Крым или на байдарке по Карелии, водили сына в музыкальную школу или на фигурное катание и т.д. и т.п.
Но эти 12 инженеров верили В.А.Найшулю и завидовали американской уборщице, которая якобы зарабатывает в 12 раз больше, чем каждый из них – вот о чем идет речь. Двенадцать поросят пошли купаться в море…
Особый вид несоизмеримости между реальностью и приложенной к ней мерой возникает в результате иррационального стремления преувеличить , подавить воображение, разрушить систему координат, в которых только и возможно разумное рассуждение. Здесь действует неосознанная вера в магию числа . Но мы видим, что непрерывное повторение подобных заклинаний действительно подчинило многих людей этой магии, подорвало у них способность мысленно взвешивать явления – и образованный человек отходит от норм Просвещения. Вот примеры гротескных утверждений “руководителя сектора Центра демографии Института социально-политических исследований РАН”, принявшего участие в “борьбе за экологию”:
“В Краснодарском крае в районах, где выращивают рис, интенсивное применение пестицидов в такой степени сказалось на здоровье населения, что ни один юноша не может быть призван в армию”.
“В России ежегодное “потребление” вредных веществ на душу населения составляет в среднем 400 кг… Загрязнение воздуха автомобильными выхлопами и пылью составляет, по разным оценкам, от 45% до 90%… Установлено, что в городах, где плотность машин превышает 1 тыс. на 1 кв. км (Москва, Киев, Берлин, Мехико, Нью-Йорк, Токио), среду обитания можно считать разрушенной, что, разумеется, негативно отражается на здоровье человека”208.
Это – пример тоталитарного, абсурдного мышления, в котором количественная мера приобрела характер идола. Впавший в это состояние социолог не приведет таблицу с данными о заболеваемости в разных районах Краснодарского края, а скажет, что там ни один юноша не годен к военной службе. А что значит, что в Киеве воздух загрязнен пылью на 90%? По весу? По объему? По поглощению света? И что значит, что “среду обитания можно считать разрушенной”? В Киеве и Нью-Йорке уже не обитают люди? И ведь это бредовое “исследование” финансировалось Российским фондом фундаментальных исследований (проект 93-06-10014), а результаты его опубликованы в журнале РАН.
Особенно тяжелый ущерб рациональности наносит несоизмеримость в умозаключениях в условиях любого серьезного кризиса. В это время на первый план выходит способность власти, элиты, общества в целом реалистично измерять масштабы возникших перед ними угроз и тех средств, которые они могут применить для того, чтобы эти угрозы устранить или хотя бы оттянуть их воздействие “до лучших времен”.
В том кризисе, который поразил сейчас Россию, произошло совершенно противоположное – эта способность была не мобилизована, а утрачена. Сама эта утрата является сейчас одним из факторов углубления кризиса. Нагляднее всего эта сторона деградации мышления проявляется в декларациях и действиях власти. Однако эти проявления следует считать лишь внешним выражением тех процессов, что происходят в сознании нашей интеллигенции.
Так уж получилось, что вся наша властная верхушка (а также, что немаловажно, практически вся верхушка “бизнес-сообщества”) является частью интеллигенции209. Если уж не о делах, то о декларациях власти точно можно сказать, что они по своей структуре “подгоняются” под структуру мышления образованного слоя. Поэтому декларации ведущих политиков могут служить представительным “макротекстом” для анализа состояния умов российской интеллигенции.
В этом состоянии одной из выдающихся аномалий следует считать утрату способности увидеть или хотя бы почувствовать несоизмеримость величин, которые в высказывании представлены как вполне соизмеримые и адекватные. Иными словами, автор высказывания, вынужденный высказывать внутренне противоречивые суждения, как это часто приходится делать политикам, вполне мог бы “развести” эти величины, умолчать об одной из них и т.д., – чтобы не делать несоизмеримость скандально очевидной – но не выполняет эту простую операцию. Сам он этой скандальной несоизмеримости не ощущает . И, судя по всему, ее не ощущает и его аудитория (во всяком случае ее влиятельная часть).
Яркий пример – рассуждения о проблеме ЖКХ. Вообще, видение проблемы ЖКХ у нашей властной элиты и верховной власти представляет собой мозаику величин, совершенно несоизмеримых между собой. Как будто все инструменты меры испорчены. На головы обывателей льется непрерывный ручеек утверждений, в которых концы одних количественно представляемых величин никак не вяжутся с концами других. И ничего! Никто этого как будто не замечает. Вот тема, которую поднял сам В.В. Путин его «телефонном разговоре с народом» 18 декабря 2003 г.
Не секрет, что перевод ЖКХ на рыночную основу привел к тому, что стала быстро расти доля аварийного и ветхого жилья. В.В.Путина спросили: «Объясните мне, пожалуйста, почему государство так много говорит и так и не решило проблему ветхого жилья?» Ответ В.В.Путина был таков: «Проблема накапливалась десятилетиями и не решалась десятилетиями. Может ли она быть решена немедленно? Наверное, нет… А какой выход? Он в развитии ипотечного кредитования». Он даже назвал величину проблемы – 90 млн. кв. м или 3,1% всего жилого фонда (тут, кстати, помощники информировали его неточно – это данные на конец 2001 г., а на конец 2003 г. аварийного и ветхого жилья уже было около 140 млн. кв. м).
Уточним обстановку: в 1960-1980 гг. проблема ветхого жилья именно решалась, причем самым обычным способом – посредством массового строительства и переселения людей из ветхих жилищ в новые со сносом ветхих домов, а также путем планового капитального ремонта жилого фонда. Так доля ветхого жилья держалась на уровне 1% (в 1990 г. – 1,3%). Но в ходе реформы жилищное строительство было сокращено в три с половиной раза (373 тыс. квартир в 2001 г. против 1312 тыс. в 1987 г.). Кроме того, двенадцать лет почти не вкладывалось денег в капитальный ремонт, так что разрушается и то жилье, которое при нормальном содержании послужило бы еще не один десяток лет. Период обновления жилищного фонда страны сменился периодом его деградации.
Качественный перелом в процессе старения жилого фонда произошел с приходом к власти В.В.Путина, после 1999 г. Не по его вине, конечно, просто без ремонта жилье как раз «дозрело» до аварийного состояния. Этот процесс можно представить по графику на следующем рисунке.210 [1]



Разумеется, деградации жилого фонда многие не замечают. На деле масштабы ее огромны, она идет с ускорением и в настоящий момент представляет угрозу общенационального масштаба. Она требует осмысления и ответа. Что же касается аварийных домов, то проблема срочная, т.к. площадь аварийного жилья в РФ составляет 50 млн. кв. м, (в 1,5 раза больше ввода нового жилья). Из такого жилья власть обязана людей переселить. Каковы же действия власти? Начата программа «Переселение граждан РФ из ветхого и аварийного жилищного фонда». Ее задача – ликвидация до 2010 г. ветхого и аварийного жилого фонда, признанного таковым до 2000 г.
Отметим наивную хитрость – к 2010 г. обещают заменить жилье, учтенное в качестве ветхого до 2000 г. А с тех пор объем ветхого жилья прирастет еще на 250 млн. кв. м, если его прирост удастся остановить на уровне прироста 2003 г. И заметьте – телевидение уже трещит, что в 2010 г. «в РФ не будет ветхого жилья».
Но мы говорим о мере, заложенной в программу и в представления В.В.Путина о проблеме. Итак, на всю программу «Переселение граждан РФ из ветхого и аварийного жилищного фонда выделено 32 млрд. руб., из них 60% бюджетные средства, 40% -внебюджетные.
Вдумайтесь в эти величины – всерьез ли это? Можно ли за 1 млрд. долларов построить 80 млн. кв. м жилья для замены ветхого? По средним ценам в РФ можно построить лишь 2 млн. кв. м, Как это понимать? Ведь масштабы проблемы и выделяемые средства совершенно несоизмеримы. Может, власть будет строить не дома, а бараки? •
9-11 февраля 2004 г. Госстрой России, Министерство жилищного строительства и городского развития США (!) и Всемирный банк провели в г. Дубна международный семинар «Жилищное финансирование, ипотечное жилищное кредитование». Выступали тогдашние вице-премьер В.Яковлев, председатель Госстроя Н.Кошман, замминистра экономики А.Дворкович. Главный доклад сделал зампред Госстроя В.Пономарев. В пресс-релизе высоких организаторов семинара сказано, что в РФ «ветхий и аварийный фонд ежегодно растет на 40%». Рост на 40% в год – прикиньте, сколько это будет в 2010 г.!
И ведь такая несоизмеримость – по всем городам РФ. Вот вести с мест. «Аварийный жилфонд Самары 135,2 тыс. кв. метров. В результате реализации Программы (к концу 2010 года) будет ликвидировано 23,2 тыс. кв. метров аварийного жилфонда». Что же это за программа? Ликвидируют 1/6 часть от уровня 2000 г., а за это время аварийный фонд еще вырастет в несколько раз. Вот Саратов: ветхий и аварийный жилфонд 1,5 млн. кв. м. На программу расселения выделено 7,6 млн. руб. По данным мэрии, «чтобы решить проблему „падающих домов“, необходимо 380-420 млн. руб. в год». Так проблему надо решить или не надо? Ведь выделена 1/50 доля необходимых средств! Разве это можно назвать «государственной программой»?
И что поражает? То, что министры сами называют эти несуразные, несовместимые величины – и хоть бы что! Как будто говорят самые обычные, разумные вещи. А журналисты эти вещи с умным видом записывают в свои блокноты или на видеопленку – и тоже хоть бы что, пускают их в прессу или в эфир, опять же, как разумные вещи! А люди точно так же читают или смотрят – и не замечают этой несуразицы. Да как же может Россия уцелеть при таком состоянии умов!
Известно, что дома требуют ремонта, а без него становятся «ветхими и аварийными». На ремонт денег не выделяют. Пресса бесстрастно сообщает, что 13.11.2003 г. на Всероссийском совещании Председатель Госстроя Н. Кошман отметил, что «при нормативной потребности в капитальном ремонте 4-5% за год в Ульяновской обл. отремонтировано лишь 0,04% государственного И муниципального жилищного фонда, в Удмуртской Республике, Алтайском крае, Кировской и Самарской областях – 0,1%, в Сахалинской и Ярославской областях – 0,2%». На что же рассчитывает государство «Российская Федерация»? Ведь оно явно неспособно управиться с собственным хозяйством – и подвергает риску жизнь миллионов граждан. А что дальше?
Сам Н.Кошман говорит, что «задержка с проведением реконструкции еще на 10-15 лет приведет к сносу в некоторых городах России до 20% существующей жилой застройки». И это нам говорит министр, несущий ответственность за этот самый ремонт! А куда денутся 20% жителей, дома которых будут снесены? Ведь это сценарий техносферной войны, которую правительство ведет против населения.
Очевидно, что эта проблема по-разному ложится на плечи разных социальных групп – здесь идет не такое видимое, но более глубокое расслоение народа, чем по доходам. Приходит в негодность жилой фонд обедневшей части, а новые квартиры покупают исключительно представители зажиточного меньшинства. Это разделение абсолютно.
Как же представляют власти переселение людей из аварийных домов? Вот сообщение прессы: «В Госстрое готовятся предложения, направленные на ускорение темпов переселения. Смысл предложений в том, чтобы очередники, живущие в ветхих домах, получали новое жилье только в обмен на старое и с доплатой. „Доплатить придется разницу между стоимостью старой квартиры и новой“, – пояснил замглавы Госстроя Леонид Чернышев. В Госстрое уверены, что население способно расплатиться за новые квартиры. „В Минтруде посчитали, что у половины семей есть автомобиль и иностранная бытовая техника“, – говорит Чернышов».
Как хотите, но это или издевательство, или идиотизм. Неизвестно, что хуже. Ведь логика бредовая с начала до конца. У моего соседа есть автомобиль – значит, я могу расплатиться за новую квартиру! Если у соседа есть автомобиль и импортный пылесос, из этого не следует, что даже и он сам может заплатить за квартиру, ибо автомобилю его красная цена 500 долларов, а квартире – 50 тысяч, то есть она в 100 раз дороже его «жигуленка».
Вернемся теперь к тому совету, что дал жильцам ветхих домов президент, – использовать ипотечное кредитование, то есть строить жилье за свой счет, взяв в банке кредит под залог квартиры. Адекватный ли это ответ? Нет, он нереалистичен – в нем содержится острая несоизмеримость. Нельзя за счет ипотеки мобилизовать средства, соизмеримые масштабам проблемы. Таких денег и у банков нет.
К тому же в ветхих домах проживают бедняки, которым банки кредита не дают. Вот сводка с совещания, проведенного под руководством В.Яковлева: «Сейчас денег у населения нет, а ипотечные кредиты получить не так просто. Нужен весьма приличный легальный ежемесячный доход (от 800-1000 долларов), от которого; прямо зависит размер предоставляемого кредита. Проценты высоки – 10-15% годовых, и процедура оформления не так-то проста. Банки не дают ипотечные кредиты иа начальной стадии строительства – ведь предмета залога не существует». Доход на члена семьи 800-1000 долл. в месяц – вот кому доступна ипотека. Но такие люди не живут в ветхих домах. А те, кто живет, имеют доход 50 долл. на человека – в лучшем случае! Кому советует В.В.Путин брать ипотечный кредит в банке?
Понимают ли это министры В.В.Путина? Понимают – только ясно выразить боятся. Вчитайтесь в сумбурное и лишенное логики, но в главном верное высказывание Н.Кошмана в бытность председателем Госстроя РФ (08.04.2003): «Что касается социального жилья, то у нас есть программа „Жилище“… Но мы не можем вытянуть всю лавину, потому что идет старение жилья. Например, в этом году в состояние ветхого и аварийного жилья перешло 22 миллиона квадратных метров, то есть 7 миллионов мы как бы компенсировали, а еще 15 осталось… Поэтому вопрос будущего – это ипотечное строительство… Но как быть с самым многочисленным слоем бюджетников – учителями, врачами, пенсионерами, имеющими строго фиксированную ставку, которые не осилят первоначальный взнос в размере 30%?.. В этом году мы должны запустить ипотеку, потому что год не решаем проблему, а за это время стареет котельная, трубы, оборудование, все, что необходимо для развития ипотеки, – поэтому мы усложняем положение, затягивая процесс. А через год-два вообще все может рухнуть, это реальность».
Что здесь главное? Прежде всего ход старения жилья, который Н.Кошман определил словом лавина. Далее мини стр пр изнает, что «самый многочисленный слой» не осилит даже первый взнос. И какой же вывод? Вывод такой, что «мы должны запустить ипотеку» срочно, уже в этом году, потому что «через год-два вообще все может рухнуть». И после этих шизофренических заклинаний министра нам говорят, что экономика РФ находится в расцвете и ВВП вот-вот подскочит вдвое. Что же тогда означает выражение «через год-два вообще все может рухнуть, это реальность»?
Вера в «невидимую руку ипотеки» достигла уровня религиозного фанатизма. Газеты в мае 2004 г. сообщают: «Как минимум Треть граждан России к 2010 году сможет купить квартиру за счет собственных накоплений и с помощью жилищных кредитов»,– сказал в четверг журналистам заместитель руководителя фракции Госдумы «Единая Россия» Пехтин». Как это понимать? Ведь это бессмыслица! Треть граждан РФ с семьями – около 50 млн. человек. В среднем сейчас на душу приходится 20 кв. м жилья. Можно ли представить себе, что в 2010 г. на руках у трети населения РФ будет свободных денег на покупку 1 млрд. кв. м жилплощади? Ведь даже по нынешним ценам это стоит под триллион долларов! Какие накопления, какие кредиты! Человек соображает, что он говорит? Ни в одной стране никогда не было и не будет ситуации, когда «как минимум» (!) треть населения могла бы купить квартиру.
В представлениях о проблеме ветхого и аварийного жилищного фонда В.В.Путина, его министров и депутатов имеет место острая несоизмеримость между масштабом угрозы и теми мерами, которые они собираются ей противопоставить. Но и в предыдущем “телефонном разговоре с народом”, в декабре 2002 г., В.В.Путину тоже были заданы вопросы о положении в ЖКХ. Вот примечательный разговор:
“Вопрос : Здравствуйте. Меня зовут Лисатов Александр. Я из города Асбеста Свердловской области… У меня вопрос по реформе ЖКХ”.
В.В.Путин : Действительно, мы очень много и часто говорим о необходимости проведения реформы в сфере жилищно-коммунального хозяйства, а сдвигов пока нет, и реформа вроде бы не идет. И это тоже правда, и я скажу почему. Потому что невозможно было до сих пор вообще ничего проводить, имея в виду, что федеральные и другие государственные структуры задолжали в систему ЖКХ астрономическую сумму – 25 миллиардов рублей. И что же можно говорить, о какой реформе, если в системе нет денег? Необходимо было расчистить эти финансовые завалы…”.
Рассмотрим это количественное представление о величине проблемы: “Федеральные и другие государственные структуры задолжали в систему ЖКХ астрономическую сумму – 25 миллиардов рублей ”. Вывод таков, что если эти “финансовые завалы” будут расчищены, то дело пойдет, положение в ЖКХ нормализуется.
Это утверждение абсолютно несоизмеримо с масштабами проблемы. Президент как бы походя отметает ту меру, которая зафиксирована специалистами и чиновниками, никем не ставилась под сомнение и является по сути главным предметом обсуждений. Какие 25 млрд. рублей (0,84 млрд. долларов)? Это просто мелочь по сравнению с действительным долгом государства перед жилищно-коммунальным хозяйством страны!
Главный долг – амортизационные отчисления за 12 лет, которые были изъяты из ЖКХ правительствами от Гайдара до Касьянова и которые составляют ту сумму, что надо вложить теперь для приведения ЖКХ в минимально стабильное состояние. Эти деньги “федеральные и другие государственные структуры” должны были все 12 лет регулярно тратить на ремонт и поддержание основных фондов ЖКХ, но они эти деньги забирали для других целей (не будем уж говорить о том, куда эти деньги уплыли). Какова же эта сумма?
1 апреля 2003 г. в прессе прошло сообщение, в котором эта сумма была названа: “Коммунальной катастрофой назвал сегодняшнее положение в жилищно-коммунальном хозяйстве страны заместитель председателя Госстроя России Леонид Чернышев на открытии заседания коллегии Госстроя России… Чтобы как-то исправить ситуацию, пояснил Л. Чернышев, необходимы финансовые вложения в сумме 4,5-5 триллионов рублей”. Вот сколько задолжало государство перед ЖКХ – 5 триллионов рублей (165 млрд. долларов)! Это действительно “астрономическая сумма”, она в 200 раз превышает ту, которую назвал В.В.Путин. Замечу, что термин “как-то исправить ситуацию”, что оценивается в 4,5-5 триллионов рублей, еще вовсе не означает того удовлетворительного стабильного состояния ЖКХ, которое, полагаю, имел в виду Александр Лисатов из города Асбест.
На чьи же плечи возлагает власть задачу отвести от России угрозу краха ЖКХ? В принятом в 2003 г. законе на это дается ясный ответ – на плечи самого населения “при государственной поддержке неимущим”. Смысл закона в том, что вместо государственных дотаций отрасли вводятся адресные субсидии неплатежеспособным гражданам. Как же видятся в правительстве масштабы этой будущей поддержки – учитывая, что “как-то исправить ситуацию” стоит 5 триллионов рублей?
Тот же Л. Чернышов говорит: “По нашим подсчетам, тех средств, которые сейчас выделяются из консолидированного бюджета, с лихвой хватит на то, чтобы модернизировать сетевое оборудование в городах и населенных пунктах… Если мы эти деньги отправим адресно через потребителя, а не безадресно в копилку неизвестно куда”.
Какие же суммы имел в виду Л.Чернышов, говоря, что их “с лихвой хватит”? Сколько рублей пройдет “адресно через потребителя”? С одной стороны это, выражаясь его собственными словами, “те средства, которые сейчас выделяются из консолидированного бюджета” – то есть, 123-127 млрд. руб. в год. Как понимать всю эту галиматью? Сегодня он называет сумму 4,5-5 триллионов рублей, только “чтобы как-то исправить ситуацию”. Завтра говорит, что с лихвой хватит 123 млрд. руб. – хотя известно, что только неотложная замена полностью изношенных участков теплосетей обойдется в 45 млрд. долларов или в 1350 млрд. рублей!
А с другой стороны, оказывается, и это неверно, 123 млрд. руб. отменяются – Л.Чернышев поясняет, что теперь, согласно новому закону о реформе ЖКХ, все субсидии составят 20,5 млрд. руб. – но зато “адресно”. И на эти деньги жители должны организовать “обновление основных фондов”. Давайте вчитаемся в сбивчивое объяснение позиции правительства, данное заместителем председателя Госстроя: “Уже в этом законе и в бюджете 2003 года были предусмотрены 20,5 млрд. рублей как раз на то, чтобы софинансировать низкодоходные категории населения. Причем федеральный бюджет через систему федерального казначейства будет передавать эти деньги гражданам… Тот, кто нуждается, будет получать деньги на персонифицированный счет”.
Далее Л.Чернышов в том же самом интервью говорит: “Я должен сказать, что… в пределах 120-127 млрд. рублей ежегодно из консолидированного бюджета в ЖКХ отправляется денег, и сейчас отправляется. Но эти деньги идут как дотации предприятиям ЖКХ, естественно, не имеют никакой адресности, ничего. В результате они, естественно, используются так, как на душу положит этому предприятию. Т.е. задача реформы в том, чтобы деньги отдать гражданину, тому, кто нуждается в субсидии. Отдать эти деньги человеку, и чтобы он заплатил полным рублем с учетом государственной поддержки”.
Нынешние чиновники высокого ранга изъясняются странно, и за мыслью их уследить непросто. Почему деньги, идущие “как дотации предприятиям ЖКХ, естественно, не имеют никакой адресности, ничего”? Почему это естественно и как деньги могут “не иметь ничего ”, тем более “никакой адресности”? Наше правительство – это коллективный Ванька Жуков, посылающий денежный перевод “на деревню дедушке”? И почему деньги, посланные без адреса, все же попадают предприятию, а уж оно, естественно, тратит их “как на душу положит”? Что за чертовщина, господа реформаторы?
Но это лирика, а суть в том, что, согласно разъяснениям чиновника, население, получив от госбюджета адресные субсидии, должно будет, чтобы “модернизировать сетевое оборудование в городах и населенных пунктах” и вообще обновить основные фонды ЖКХ, расплатиться с долгами и еще внести 4-5 триллионов рублей для приведения всей системы в минимально приемлемое состояние.
Да правительство просто издевается над людьми! В каком-то смысле поделом – ведь все это говорится совершенно открыто, но хоть кто-то вник в эти чудовищные несоответствия? Ведь депутаты “Единой России”, за которых голосовала и будет голосовать масса очарованных граждан, все до единого проголосовали за этот закон и даже не задали ни Касьянову, ни Кошману вопроса.
Одна вещь сказана этим топ-менеджером ясно: дотации предприятиям ЖКХ при новом порядке прекращаются . Эти деньги пойдут теперь прямо гражданам, “чтобы они заплатили полным рублем”. Но почему же эти деньги при этом так чудовищно ужимаются – было 120-127 млрд. рублей ежегодно, а станет около 20 млрд.? Куда вы собираетесь деть остальные 100 млрд. рублей? Скорее всего, рассуждения политиков и приводимые ими цифры плохо вяжутся с реальностью – политики или дурят людей, или сами запутались.
Вот еще момент, связанный с ЖКХ. Отвечая в 2002 г. на вопрос А.Лисатова по телефону, В.В.Путин уделил большое внимание тем льготам, на которые государство тратит деньги. В списке всех проблем ЖКХ Президент поставил число “людей, которые пользуются льготами” на второе место (после долга государства в 25 млрд. руб.). Он сказал: “Вы знаете, что у нас в стране очень большое количество людей, которые пользуются льготами… Вы даже не представляете, сколько людей пользуются льготами и либо совсем не платят, либо платят только 50 процентов от требуемой суммы в систему ЖКХ. Их – 85 миллионов человек”.
В какую копеечку влетают государству эти льготы? Действительно ли 85 миллионов человек в РФ “либо совсем не платят , либо платят только 50% от требуемой суммы в систему ЖКХ”?
По данным Госстроя, в 2003 г. из бюджетов разных уровней на оплату льгот по жилищно-коммунальным услугам было выделено 13,8 миллиарда рублей. Если разделить эту величину действительно на 85 млн. человек, то выйдет по 13 руб. 53 коп. в месяц. Достаточно это, чтобы “ничего не платить или платить половину”? Несоизмеримость налицо.
А соизмеримы ли эти расходы на льготы с той суммой, которую государство “сэкономило” за 12 лет на содержании ЖКХ (5 триллионов руб.)? Нет, расходы на льготы – величина ничтожно малая, и ставить проблему льгот на второе место при обсуждении угрозы общенационального масштаба не стоило бы…
Вообще, все намерения власти в ее борьбе с разрухой ЖКХ излагаются в сюрреалистическом стиле. Все время возникает подозрение, что власть имитирует сумасшествие, как Гамлет или король Лир (скорее второе). Но ведь именно эта власть и нравится большинству образованных людей! Ее рассуждения этим людям понятны и близки.
Вот какую картину рисует тот же вице-губернатор Петербурга А.Смирнов в своем интервью в связи с тем, что в зимние холода 2003 г. жители включали электронагревательные приборы: “В феврале сразу после окончания морозов мы обсуждали эту проблему. И решили, что “Петроэлектросбыт” вместе с жилищниками проведёт инвентаризацию квартир. Там, где потребление электроэнергии соответствует нормативам, – там никаких проблем. Если же потребление выше и мы понимаем, что в доме необходимо менять проводку, придётся сказать гражданам, у которых избыток электроприборов, – платите за излишки по повышенному тарифу. За счёт этих средств и будет меняться проводка. – И что же, будут проинвентаризированы все квартиры? [ это вопрос корреспондента ] – Да, все. Ситуация с отключением электроэнергии, пожарами в домах и на подстанциях на контроле у прокуратуры города. Второй раз номер не пройдёт. Поэтому ситуацию нужно исправить. Требуемые квартирам киловатты есть на станциях, их нужно просто довести до домов” (“СПб Ведомости”, 29.03.2003).
Вот тебе и дожили. Свободный рынок, свободный рынок есть деньги – покупай вволю! В Москве, помнится, нормативы на потребление электрической энергии отменили после войны в 1946 г. Но даже и во время войны никто не ходил по квартирам с инвентаризацией, просто поставили биметаллические предохранители, которые отключались при превышении допустимой нагрузки. А теперь – комиссии будут выявлять избыток электроприборов, обойдут все до одной квартиры Санкт-Петербурга! Белены объелись наши реформаторы? Впав в рыночную шизофрению, они просто не представляют себе масштабы и стоимость подобных “инициатив”. Вместо того, чтобы привести в порядок теплоснабжение, что сразу решило бы проблему перегрузки электросетей, они будут бегать по домам выключать каждый лишний нагреватель и драть за него плату “по повышенному тарифу”. Как хотите, но такой тупой власти в России еще не видывали. Повидал бы ее Салтыков-Щедрин, сжег бы все свои памфлеты о городе Глупове.
Приведу еще пару примеров из совсем других сфер жизни. Все они структурно схожи и говорят об общем характере явления – о разрушении инструментов меры, позволяющих человеку почувствовать (почти “мышечным” сознанием) несоизмеримость величин.
Важным вопросом политики стала в РФ проблема личных сбережений граждан, которые хранились в государственном Сбербанке. Они были незаконно конфискованы правительством Гайдара и превратились в долг государства РФ перед населением (долг, “взятый насильно”, причем без процентов). Этой проблемы обойти никак нельзя, и высказывания по ее поводу В.В.Путина красноречивы. Известно, что начата выплата небольших сумм вкладчикам старших возрастов. В телефонном диалоге с народом 18 декабря 2003 г. был задан прямой вопрос: “Каковы сроки погашения и механизмы?”
Вот как ответил на это В.В.Путин: “Общий объем долга перед населением – я хочу обратить на это ваше внимание – 11,5 триллиона рублей… Теперь хочу обратить ваше внимание на темпы и объемы этих выплат… В 2003 – 20 миллиардов, а в 2004 мы запланировали 25 миллиардов рублей…”.
Итак, долг составляет 11,5 трлн. руб. (это 400 млрд. долл). Делая акцент на колоссальном размере суммы долга, В.В.Путин хочет, видимо, сказать, что не должны граждане требовать вернуть им такую уйму денег, это разорит государство. Казалось, бы естественно было здесь же сказать в двух словах, куда же делись эти деньги. Не обмолвившись об этом ни словом, В.В.Путин сообщает, что в 2004 г. государство вернет гражданам 25 млрд. руб. Прямо о сроках погашения долга, что и является сутью вопроса, В.В.Путин не говорит. Но нетрудно применить арифметику и увидеть, что в 2003 г. правительство вернет населению 1/420 от суммы долга. Одну четырехсотую! Это значит, что возвращение долга рассчитано на 420 лет (если цены на нефть будут держаться на нынешнем высоком уровне).
Ясно, что суммы выплат совершенно несоизмеримы с величиной долга, так зачем же имитировать ответ, сводить вместе несоизмеримые величины? Почему не объяснить людям реальное состояние дел и не обратиться к их разуму и гражданскому чувству? Ведь, заставляя людей глотать подобные ответы как нечто разумное, власть усугубляет и так очень тяжелые повреждения в массовом сознании.
Подобная же картина – в изложении позиции власти по вопросу о контроле за ценами на главные продукты питания. В.В.Путину 18 декабря задали вопрос о росте цен на хлеб: “В хлебном Ставрополье один килограмм хлеба уже стоит почти 12 рублей”. Люди волнуются, и В.В.Путин их успокаивает: “Все-таки мы вынуждены будем пойти на регулирование, во всяком случае, основных цен на основные продукты питания. Что здесь делается? Из федерального бюджета выделяются значительные финансовые ресурсы – 20 миллиардов на поддержку, из республиканских и краевых – 30 миллиардов. Так будем и действовать дальше”.
Итак, в РФ “значительные финансовые ресурсы” для сдерживания цен на основные продукты питания – 27 руб. 80 коп. в месяц на человека. Это составляет около 2,4% средних месячных расходов на питание в РФ (на 2002 г.) – наши люди питаются теперь скромно, на 40 долларов в месяц (это в среднем!). Могут ли бюджетные средства такого масштаба сдержать рост цен? Ни в коей мере, они служат лишь для имитации контроля за ценами. Выделяемые государством средства несоизмеримы масштабам проблемы.
По словам Президента, “так будем и действовать дальше”. Как же поступают на либеральном Западе? Уже в ХVI веке в городах Европы цены жестко контролировала власть, и на это из казны выделялись соответствующие масштабам проблемы средства. Политики ХVI века не применяли туманных определений типа “значительные финансовые ресурсы”, они искали реалистичную меру. Для реалистического сознания выделяемые из бюджета РФ средства являются именно незначительными .
Историк Ф.Бродель пишет о контроле за ценами в ХVI веке: “Все это было чрезвычайно обременительно, но ни один город не мог избежать подобных тяжелых расходов. В Венеции огромные потери списывались со счетов хлебной палаты, которая должна была, с одной стороны, поощрять крупными выплатами купцов, а с другой – продавать приобретенные таким образом хлеб и муку ниже себестоимости”.
Каков же размер государственных дотаций, которые реально воздействуют на ценообразование на рынке продовольствия? В среднем по 20 развитым странам (они входят в ОЭСР) это половина расходов населения на питание . В США в 2000 г. это составило около 100 млрд. долл. А в отдельных странах (например, Японии) дотации в иные годы составляют 80% расходов населения на питание. Только при таком участии государства и рынок может быть свободным, и рост цен под контролем. А в РФ эти дотации составляют 2,4% расходов населения на питание – и президент В.В.Путин считает социальные обязательства государства избыточными!
И вот результативность мер по борьбе с бедностью и государственному регулированию цен в РФ, сообщение из Красноярска в феврале 2004 г.: “Из-за недавнего повышения цен на хлеб в Красноярске в отделах соцзащиты, где продают буханки по льготной цене, выстраиваются огромные очереди. К местам продажи хлеба пенсионеры приходят к половине шестого утра”.
В качестве заключения к этой главе можно указать, что тяжелая неспособность взвешивать явления видна в обычных рассуждениях о нынешнем экономическом кризисе в РФ. Многие не желают видеть фундаментальных ошибок в доктрине реформы и уповают на чудесный эффект мелких уловок. Спорят о собираемости налогов, о ценах на нефть и получении “природной ренты” с олигархов, – и боятся определить порядок величин. Боятся или не могут провести ясное сравнение масштаба этих источников средств с теми потерями, что понесло хозяйство за годы реформы. А ведь эти потери надо возместить. И оказывается, что по сравнению с теми средствами, которые Россия потеряла из-за разрушения производства, все эти источники – крохи.
За 15 лет подорваны основы всей производственной базы страны. Так, в течение целой декады капиталовложения в село были примерно раз в 100 меньше, чем были в 1988 г., а ведь то, что вкладывалось тогда, лишь поддерживало производство с небольшим ростом. Утрачивает плодородие почва без удобрений, добита техника, вырезано более половины скота. За годы реформы село недополучило почти миллион тракторов. Значит, только чтобы восстановить уровень 80-х годов, нужно порядка 20 млрд. долларов. Только на тракторы! И ведь тогда восстановится база, на которой стояли колхозы, а фермерам, по среднеевропейским нормам, тракторов нужно в десять раз больше. Значит, 200 млрд. долларов потребуется только для создания тракторного парка “западного типа”.
А чтобы вернуть удобрения на нашу землю? А восстановить практически ликвидированное высокопородное стадо скота, парк комбайнов и грузовиков? А вновь закупить весь морской флот и возместить обветшавший жилой фонд? А починить трубопроводы, который десять лет не ремонтировались? А вновь построить почти полностью изношенные промышленность и электростанции? Огромные средства надо вложить, чтобы восстановить качество рабочей силы – причем не только обучить большие контингенты молодежи, но и довести питание людей до минимального уровня, которого требует современное производство.
Почему же интеллигентный человек не сделает в уме расчет средств, необходимых для того, чтобы в рамках этой “рыночной экономики” вывести Россию хотя бы на стартовую позицию для экономического роста? На слушаниях в Госдуме в июне 2000 г. обсуждалась возможная стоимость восстановительной программы. Там было сказано: “для создания современной производственной базы запуска производства потребуется не менее 2 триллионов долл.”211. То есть, 2 трлн. долл. нужны еще не для развития, а лишь для повторного запуска хозяйства – как запускают заглохший и заржавевший двигатель. От этой оценки не слишком сильно отличаются и представления правительства. Греф с этой цифрой согласился (лишь маленькую скидку сделал – хватит, мол, 1,5 триллионов).
Экономисты-оптимисты в Госдуме говорят, что хватит 2 трлн. долл. Простой подсчет главных, массивных потерь хозяйства за 10 лет реформы показывает, что такой суммой не обойтись. Так ведь средний интеллигент и оптимистическим расчетам не верит, он впал в оптимизм аутистический , он верит в чудеса, как сама юность. Ура, начался рост экономики, все восстановится само собой!
Так оглянемся вокруг. Жизнь ставит важные эксперименты, надо только глядеть. Была такая маленькая страна – ГДР, с населением 14 млн. человек. Страна очень развитая: хорошие дороги, новый жилой фонд, прекрасные кадры, высокорентабельное сельское хозяйство, сильная промышленность. Жили здесь сытые немцы примерно так же, как в ФРГ (а кое в чем и получше, если не считать автомобилей и электроники), мяса потребляли 102 кг в год на душу.
Вошла ГДР в ФРГ, и стали в ней перестраивать нерыночную экономику в рыночную. Вот уже пятнадцать лет, как в бюджете Германии ежегодно выделяется около 100 млрд. марок на “рыночную реформу в Восточных землях”. Выходит, уже истратили более 1,5 триллиона марок (около 1 триллиона долларов) только на то, чтобы превратить вполне развитое хозяйство в экономику иного типа. И то ничего до сих пор не получилось. Бывшая ГДР осталась огромной депрессивной зоной с высоким уровнем безработицы.
А ведь из ГДР никто не увозил марки на Запад, у них не было пьяницы-канцлера и олигархов, которые утаивают налоги. Во что же обойдется подобная операция в России? К чему кривить душой, эта операция невозможна – просто из-за того, что никаких денег на нее не хватит.
Да и помимо ГДР много красноречивых примеров, которые имеют прямое отношение к оценке перспектив рыночной реформы в России. Приводят нам в пример Венгрию – ведь можно, можно социалистическое хозяйство переделать в благополучную рыночную экономики! Так измерьте цену – можем ли и мы такую же уплатить? К середине 90-х годов внешний долг Венгрии достиг 32 млрд. долларов. На душу населения эта страна имеет самый большой долг в мире212. Это как если бы у РФ внешний долг составлял 600 млрд. долл. – могли бы мы его когда-нибудь выплатить?
Венгрии это позволено только потому, что это маленькая страна и ее из политических соображений приняли в клуб “цивилизованных стран”. А вот Аргентина – самая высокоразвитая страна Латинской Америки, населенная выходцами из Европы, имевшая свою атомную и авиакосмическую промышленность и не знавшая не только голода, но даже легкого недоедания. Ее, выламывая руки, заставили после краха СССР принять программу либеральной реформы по той же схеме “Вашингтонского консенсуса”, что и Россию. Сегодня она осталась вообще без своей промышленности и банков, вынуждена распродавать земельные угодья, половина населения находится на грани голода – и на ней висит внешний долг в 150 млрд. долл.
Господа и товарищи интеллигенты, надо взвешивать явления верными гирями и не уповать на чудо. Ведь ради этого умения нас, как сословие, кормили и поили двести лет!

Глава 18. Качественная мера

Но есть еще одна важная плоскость, в которой наш разум должен взвешивать явления и давать им оценки – не количественные, а качественные. Судить не в понятиях “больше-меньше ”, а в понятиях “лучше-хуже ”. Жизнь наша определяется сложными условиями, и их верно осмыслить без качественной меры, интегрирующей множество показателей, нельзя. И здесь-то удар был нанесен сокрушительный.
Сразу скажу, в чем заключается, в этом плане, временное поражение нашего сознания. Мы утратили те критерии различения хорошего и плохого, добра и зла, которые выводятся, помимо нашей воли, из тех свойств нашей земли и нашей культуры, что даны нам судьбой и изменить мы не можем. Во всяком случае, не можем изменить быстро. Это – тот контекст, вне которого оценка не имеет смысла. Нас соблазнили оценивать явления вне контекста нашей реальной жизни, а взамен нам подсунули критерии или абстрактные, вне времени и пространства, или чужие, выросшие в совсем другой земле. Проще говоря, на вожделенном Западе.
Вот предельно грубый, даже гротескный пример. Спросим, какое транспортное средство лучше – телега с лошадью или “мерседес” последней модели? Конечно, сама резкость сравнения заставит многих задуматься, но боюсь, что даже в этом случае слишком многие ответят с недоумением, что, конечно же, “мерседес” лучше. Опять же огрубляя, скажу, что уже десять лет и интеллигенция, и массы людей в России рассуждают именно так.
На деле сравнение “мерседеса” с телегой просто не имеет смысла , если критерии оценки вырваны из реального контекста, из тех условий, в которых мы будем использовать вещь. Вне этих условий, вне взаимодействия этой вещи с другими вещами нашего природного и искусственного мира, а также с обществом, частицей которого мы являемся, качество (полезность) вещи и оценить нельзя. Можно лишь зафиксировать отдельные его составляющие, но никак не целое, никак не сказать: “это – лучше”. Да, “мерседес” красиво покрашен, а телега нет, но это частности.
Допустим, нам надо ехать, и джинн ждет приказаний – что нам подать. Тут-то разумный человек и решает, что лучше. И решает, встраивая обе вещи в реальный контекст. Если перед ним асфальтированное шоссе, в кармане тугой кошелек и невдалеке виднеется бензоколонка, то “мерседес” лучше. А если он оказался где-то в Вологодской области за сто километров от райцентра и бензоколонки, то лучше телега с лошадью. Находиться на проселочной дороге в вологодской глуши, но применять при выборе критерии, уместные в Калифорнии – это значит, в широком смысле, двигаться к гибели.
Сравнение автомобиля и телеги – метафора. А вот вполне практичный вопрос, который мы должны были решать в уме, когда идеологи перестройки повели агитацию за разгон колхозов. “Что лучше – вологодский колхоз или французская ферма?” – и все в один голос вопят: “Ферма, ферма! Долой колхозы!” Стыдно вспоминать. Ведь эти два уклада сельского хозяйства разнятся, пожалуй, побольше, чем “мерседес” и телега. Просто никакого подобия между ними нет. Климат и почвы разные, никакого сравнения. Тракторов там 120 на 1000 га, а в колхозе достаточно 11, там асфальтовое шоссе к каждому полю подходит, а у нас одно шоссе на всю область. В середине 80-х годов, когда у нас разыгралась антиколхозная кампания, в ЕЭС давали 1099 долларов бюджетных дотаций на гектар сельскохозяйственных угодий – а у нас село субсидировало город.
В 1984– 1986 гг. в РСФСР использовалось 218,4 млн. га сельскохозяйственных угодий. Если бы сельское хозяйство РСФСР дотировалось в той же степени, что и в Западной Европе, расходы на дотации из госбюджета составили бы 240 млрд. долларов. А в масштабах СССР, где в 1989 г. в пользовании сельскохозяйственных предприятий и хозяйств находилось 558 млн. га сельхозугодий? По меркам Западной Европы (ЕЭС) величина госбюджетных дотаций должна была бы составить 613 млрд. долларов! Как могла наша интеллигенция поверить сказкам про “огромные дотации колхозам”? А ведь и сейчас верят, что “аграрное лобби” выбивает в Госдуме дотации для поддержания “нерентабельных колхозов”. Журналисты, которые распространяют эту ложь, просто мерзавцы -но ведь им верят.
И чем же лучше были западные фермы, с точки зрения нашего горожанина, “на выходе”? С 1985 по 1989 г. средняя себестоимость тонны зерна в колхозах была 95 руб., а фермерская цена тонны пшеницы в 1987/88 г. была во Франции 207, в ФРГ 244, в Англии 210, в Финляндии 482 долл. Доллара! Прикинули бы, сколько стоил бы у нас хлеб, если бы колхозы вдруг заменили фермами.
Потому– то правительству РФ, начавшему обвальную реформу, пришлось оказывать протекционизм зарубежным производителям -против отечественных колхозных крестьян! В 1992 г. правительство Гайдара закупило у российского села 26,1 млн. т. зерна по 11,7 тыс. руб. за тонну (что по курсу на 31.12 1992 г. составляло около 28 долларов), а у западных фермеров – 28,9 млн. т. зерна по 143,9 долларов за тонну213.
Подчеркну, что нарушение способности взвешивать явления – общая беда всей нашей интеллигенции, а вовсе не только ее “либеральной” части. Редко-редко удается, с огромным трудом, убедить даже товарищей из оппозиции шаг за шагом ответить на вопрос: чего же мы хотим ? Начинаем загибать пальцы: это хотим, чтобы было так-то, а это так-то. И вскоре оказывается, что люди просто хотят советского строя жизни . Именно строя жизни, в главном, а не отдельных деталей “надстройки” – КПСС, номенклатуры. Это все же вещи второго порядка, исправимые. Кстати, как это ни поразительно, список ненавистных или нежелательных явления и институтов советского строя очень невелик и даже смешон – так ли уж “Единая Россия” приятнее КПСС? Так ли уж нам досаждала советская милиция по сравнению с нынешней, которая стоит на каждом углу с дубинкой или автоматом и выхватывает из толпы молодых людей для проверки документов? Так ли уж нам не нравилась безопасность в метро, в театре, в школе и на рынках, которую обеспечивали райкомы и невидимый КГБ?
Но как только люди сами, с некоторым изумлением, к этому выводу приходят, встает какой-нибудь беззаветный борец с ельцинизмом, чудом уцелевший в Доме Советов, и говорит: “Не желаю!” Как так, почему? Оказывается, он был начальником строительного управления, а инструкции министерства мешали ему выполнить какую-то выгодную работу на стороне. Все правильно, мешали, проклятые. Дверца эта была устроена в нашем доме неудобно. Но ведь дом-то был теплым! Давайте взвесим достоинства и неудобства верными гирями. Нет, невозможно! Пока не восстановим чувство меры, ни о чем договориться не сможем.
В результате в оценке многих общественных явлений наши политики от оппозиции заходят в тупик, испытывают разлад между своими чувствами и “объективной действительностью”. И – молчат (похоже, даже внутри себя). А у людей, которые на этих политиков возлагают надежды, возникает ощущение беспомощности. Почему это происходит? Потому, что утратили навык диалектики, этого чуть изощренного инструмента здравого смысла. Мы перестали мысленно поворачивать проблему и так и эдак, видеть ее в разных условиях, без чего невозможно измерение.
Как уже говорилось выше, типов ущербности меры много, она касается и меры неизмеримых явлений – таких, которые не поддаются выражению в численной форме, хотя мы можем расположить их в ряд “больше-меньше”. Один из часто встречающихся и очень важных типов – абсолютизация добра и зла . Это резко ослабляет способность трезво оценить реальность, потому что в жизни существует есть конфликт интересов, и нам чаще всего приходится выбирать из двух зол меньшее, а тут уж без верной меры не обойтись.
Верное измерение трудно потому, что мы откатились на очень низкий уровень мышления вообще, и нужно сделать большое усилие, чтобы поправить дело. Нас сумели загнать в мир примитивных и даже ложных понятий. Посмотрите: “экономист и политик” Лившиц на всю страну рассуждает с экрана: “Богатые должны делиться с бедными”. И люди это воспринимают в общем нормально. Но это значит опуститься с уровня понятий начала века, доступного тогда для всякого грамотного рабочего, на уровень ребенка-дебила.
Хорошо было сказано в программе Российского телевидения “Вести” 10 февраля 1992 г. после показа жизни бездомной дворняги и холеной борзой: “Только помогая друг другу, элитные – беспородным, богатые – бедным, мы сможем выжить!” Наконец-то интеллектуалы с телевидения после стольких лет тоталитаризма стали истинными демократами!
Из– за того, что у нас кроме понятий добра и зла выпали все реалистичные категории, даже разумные в прошлом люди стали говорить чудовищные вещи -или молчать. Вот, в какой-то момент несколько вечеров подряд телевидение жужжало о том счастье, которое привалило русской культуре – принимался Закон о меценатстве. Все, кого допустили на экран (Н.Михалков, Э.Быстрицкая и т.п.), аплодировали: наконец-то, какая радость. Депутаты, которые этот закон должны были принимать (в том числе от КПРФ), промолчали. Нечего сказать?
Конечно, Н.Михалков за последние годы показал себя человеком очень невысокой морали, даже удивительно это сочетание художественного таланта с глубинной, нутряной пошлостью. Но нельзя же, чтобы люди только и слышали, что меценатство – добро для культуры. Ведь сами же “демократы от культуры” уже затерли этот подленький афоризм: “Кто девушку обедает, тот ее и танцует”. Какую русскую культуру будут “танцевать” Абрамович с Кахой Бендукидзе? За какие идеи и образы будут они “обедать” нашего лейб-патриота Михалкова?
Но значит ли это, что сегодня следует отказаться от крох и объедков со стола Абрамович? Думаю, что нет. Пока что и шерсти клок необходим. Но ведь нельзя же не сказать, что меценатство – зло ! Что это – уродливый способ обеспечения культуры как общественной ценности. Что оно в принципе приемлемо лишь как небольшая добавка к стабильному государственному финансированию. И уже только сказав это, надо бы объяснить гражданам: нынешний политический режим создал в России такую чрезвычайную ситуацию, что Госдума сочла сегодня меценатство меньшим злом . Потому-то депутаты, включая коммунистов, приняли этот закон. Без таких пояснений людям все труднее и труднее понять, что происходит.
Одна из причин беспомощности – как раз общее ослабление способности измерять явления. Все мы размышляем сейчас об экономической разрухе. Есть люди, которые не согласны с тревожными прогнозами. Они спорят со мной, приводят обнадеживающие случаи – там совхоз встал на ноги, там прокатный стан пустили. На личный опыт и “случаи” можно ссылаться, если при этом их “взвешиваешь”. Реально признаков выздоровления хозяйства как целого нет. Больших инвестиций нет и не предвидится, колебания уровня производства происходят в диапазоне быстро сужающихся возможностей, идет массовое выбытие основных производственных фондов, а остатки системы НИОКР уже неспособны сопровождать простое воспроизводство.
Как раз этого общего и не хотят видеть.

Глава 19. Разрушение системы “инструментов меры”

Следующий блок мыслительного аппарата интеллигенции, который был поражен во время перестройки – это соподчинение взаимосвязанных категорий “параметр-показатель-критерий”. Образованные люди, прежде всего научно-техническая интеллигенция, специально обучаются применять эти инструменты и при изучении реальности с количественной мерой, и при решении задач на оптимизацию. В своих областях профессиональной деятельности они эти инструменты применяют умело и строго, но при переходе к рассуждению об общественных процессах и противоречиях они как будто забывают самые элементарные правила.
Любая величина, поддающаяся измерению, является параметром системы. Чаще всего, однако, сама по себе эта внешняя, легко познаваемая величина мало что говорит нам об изучаемом явлении. Вот на гравюре XVIII века толстый китаец, а вот толстый негр-подросток в метро Нью-Йорка. О чем говорит их тучность? Разве одинаков смысл этого параметра в двух разных социальных контекстах?
Параметр становится показателем , то есть величиной, которая посредством своей количественной меры показывает нам какое-то скрытое свойство системы (“латентную величину”), только в том случае, если мы имеем теорию или эмпирически найденное правило, которое связывает параметр с интересующей нас латентной величиной. Например: “Если температура тела выше 37oС, то это значит, что вы больны, поскольку…”.
Имея содержательное знание о социальных системах Китая XVIII века и США ХХI века, мы можем сформулировать простейшее теоретическое утверждение: при массовой и постоянной нехватке продовольствия тучность является символом, который свидетельствует о высоком социальном статусе человека; в “обществе потребления”, где идеей-фикс является отыскание дорогой низкокалорийной пищи, тучность свидетельствует о плохом питании и низком социальном статусе человека. Имея эту теорию, мы можем сказать, что тучность (параметр ) служит для нас одним из показателей социального статуса человека (латентная величина). При этом мы отдаем себе отчет в том, что в обоих случаях одно и то же значение параметра говорит о совершенно разных значениях латентной величины.
В практических руководствах даже подчеркивается, что если исследователь выдает параметр за показатель, не сообщая явно, какую латентную величину он стремится охарактеризовать, и не излагая теорию (или хотя бы гипотезу), которая связывает параметр с латентной величиной, то он нарушает нормы логики. В этом случае рекомендуется не доверять выводам этого исследователя, хотя они случайно и могут оказаться правильными. Принимать такой параметр за показатель нельзя.
Конечно, в некоторых случаях теория или эмпирическое правило стали настолько общеизвестными, что их перестали оговаривать. Благодаря многократному повторению измерений мы верим, что такая теория существует. Многие люди дома измеряют себе и своим близким артериальное кровяное давление, и им уже не важна теория, объясняющая связь между показанием стрелки на шкале манометре и состоянием организма. Они видят стрелку на числе 180 мм – и сразу принимают таблетку и вызывают врача. Но крестьянин из штата Кашмир, который ничего не слышал ни об артериальном давлении, ни о ртутном столбе, никакого вывода из данных измерения сделать не сможет. Никаким показателем для него число 180 не является.
Перестройка привела к тяжелой деградации культуры применения количественной меры для характеристики общественных явлений, процессов, проектов. Всякая связь между измерением и латентной величиной очень часто утрачена, да о ней и не вспоминают. Общей нормой стала подмена показателя параметром без изложения теории соотношения между ними и даже без определения той скрытой величины, которую хотят выразить при помощи параметра. Это определение чаше всего заменялось намеками и инсинуациями. Мол, сами понимаете…
Например, в интеллигентных кругах общепринятым было (и остается!) мнение, что советская экономическая и политическая система уже потому была абсурдна, что в СССР имелось избыточное количество вооружения. 60 тысяч танков, сами понимаете… Попытки узнать, как из этого параметра (60 000 танков) выводится оценка латентной величины «качество советской системы», всегда отвергались сходу. Мол, не придуривайся. А ведь даже на первый взгляд видно, что если этот параметр и является индикатором чего-то, то связь эта очень непростая, ее еще искать и искать. Ну, 60 тысяч танков – по одному танку на 5 тыс. человек или на 400 кв. км. Много это или мало? Сходу не скажешь, требуются дополнительные данные и логические умозаключения. Но само это требование отвергалось начисто.
Нарушения в логике при использовании измерений были и остаются столь вопиющими, что трудно бывает даже предположить, что в этих нарушениях первично – обусловленная политическим интересом недобросовестность или интеллектуальная безответственность. Важно, что и то, и другое ведут к деградации рациональности.
Так, одним из важных, сильно действующих на чувства интеллигенции мотивов в перестройке было обвинение в неэффективности советской науки. Как довод, против которого ничего не могли возразить даже видные ученые (искренне ли?), использовались два параметра – число Нобелевских премий и средняя частота цитирования работ советских ученых в западных журналах. Мол, премий нашим не дают, цитируют их мало, значит, барахло, а не наука. Эти доводы, кстати, были прямо использованы в политической практике, когда с 1992 г. реформаторы приступили к быстрой ликвидации отечественного научного потенциала. Отсюда, конечно, не следует, что доводы эти ошибочны, так что вернемся от политики к методологии.
Оба широко эксплуатируемые параметра никак не могут служить показателем полезности советской науки для СССР – той страны, где эта наука развивалась и действовала. Даже странно, что это надо объяснять, мне это кажется очевидным.
Нобелевская премия это, условно говоря, премия за работы, “блестящие во всех отношениях” (мы отвлекаемся от привходящих моментов вроде политического интереса). Такую премию получают ученые, лидирующие в научном направлении, их работы являются вершиной айсберга усилий большой международной бригады. Нобелевская премия – это “майка чемпиона”. Большинство советских ученых в принципе не имело ресурсов – ни материальных, ни временных, – чтобы становиться лидерами международных бригад (хотя и такое бывало как исключение). Они делали “просто блестящие” работы и обходились без “майки”. Они вообще занимались не гонкой. Решив проблему, они не доводили ее до блеска “во всех отношениях”, а шли дальше.
Советская наука, отставая от западной в оснащенности материальными ресурсами на два порядка, обязана была обеспечить минимально необходимым “количеством” научного знания отечественное хозяйство, социальную сферу и оборону. Фактически, она должна была обеспечить на критических направлениях паритет с Западом . Ориентироваться при этом на получение Нобелевских премий, отшлифовывая результаты до специфических стандартов этих премий, было бы именно постыдным приспособленчеством. Измерять реальную ценность советской науки этими премиями – значит в лучшем случае обнаружить прискорбное непонимание культурного генотипа нашей науки и ее отличия от западной.
Еще больше противоречит знанию о науке и о социодинамике продуктов культуры использование в качестве показателя ценности советской науки сравнительно нового параметра – цитируемости публикаций советских авторов. Никаким показателем эта “измеряемая” величина быть не может, и ее наукообразность и правдоподобность никак не могут извинить верхоглядства тех, кто пытается сделать из этих измерений какие-то многозначительные выводы.
Прежде всего, сравнение цитируемости советских и американских авторов не имеет смысла из-за того, что американцы русского языка не знают, как и “языков народов СССР” – как же они могут цитировать их работы. А “Указатель научных ссылок” – американское издание “Sciencе Citation Index” – охватывал очень мало советских журналов в сравнении с американскими, то есть он на 90% отражает не “цитируемость работ ученых страны Х”, а “цитируемость работ западными учеными”. Но это даже не главное.
Главное в том, что когда некто ссылается в своей статье на работу другого ученого, он действует по принципу “все или ничего”. Он оценивает ту работу, ссылку на которую помещает в библиографию своей статьи, в 1 балл, а все остальные работы, которые использовал в своем исследовании, но не может процитировать, – в 0 баллов. Но ценность тех работ, которые он использовал, вовсе не отличается так скачкообразно – или 0, или 1. И выходит, что работа с ценностью, условно говоря, 0,99 балла все равно оценивается как бесполезная, получает 0 баллов. Точно так же, разумеется, и работы ценностью гораздо выше 1 все равно получают 1 балл.
Таким образом, частое цитирование каких-то работ, конечно, говорит о том, что это важные работы, многие западные исследователи их оценили высоко – в 1 балл (и выше), но обратное утверждение неверно. Работы, которые не были процитированы, могут иметь высокую ценность, лишь чуть-чуть не дотягивая до 1 балла. На основании такого параметра ничего нельзя сказать о ценности таких работ – они оказываются в зоне неопределенности214. А если еще есть дополнительные факторы, которые снижают цитируемость какой-то совокупности авторов, как это и было в отношении советских публикаций, то использование этого параметра в качестве показателя приводит к заведомо ложным оценкам. Причем ошибка будет исключительно грубой. На деле это просто фальсификация, подлог.
Все это, чуть-чуть подумав, разумный человек мог бы понять и сам. Кроме того, уже в конце 70-х годов проблема применимости разных параметров как показателей для оценки научных работ была основательно разобрана в науковедении и довольно широко освещена в популярной литературе. Однако в годы перестройки эти пресловутые “количественные” оценки вновь вытащили наружу – с чисто идеологическими целями. И интеллигенция это проглотила.
Нобелевские премии, цитирование – это, конечно, параметры изощренные, тут, чтобы разобраться, надо хоть немного знать науку и приложить умственное усилие. Но незаконное использование некой “измеримой величины” как показателя охватывало все сферы нашей общественной жизни. Вот пара примеров из важной книги “Проблемы экологии России” (М., 1993). В ней подведены итоги идеологического использования экологической информации в годы перестройки. СССР уже разогнан, но постоянно поминается как “империя экологического зла”. И какой бы параметр ни был приведен, читатель должен его понимать как довод в подтверждение того, что “Карфаген должен быть разрушен”.
Отв. редактор книги – министр в правительстве Ельцина “ученый” В.И.Данилов-Данильян, рецензенты Ю.М.Арский и В.М.Неронов. Ради того, чтобы порадовать западного читателя, на английский язык название книги на титульном листе переведено как “Russia in Environmental Crisis” – такова лояльность российского министра.
Отступая чуть в сторону, замечу, что это, похоже, первая претендующая быть научной книга в России, где на русском языке выражены мальтузианские установки. Авторы пишут: “Проблема выживания [человечества] связана с необходимостью сокращения потребления энергии на порядок, а, следовательно, и соответствующего уменьшения численности живущих на Земле людей. Задача заключается не в снижении прироста и не в стабилизации населения в будущем, а в его значительном сокращении” (c. 312-313). Так что политика нынешнего режима, ведущая к сокращению населения России, отвечает “общечеловеческим интересам” и научно обоснована неолиберальными экологами.
Но это лирика, вернемся к проблеме меры. Вот, на стр. 178 указанной книги говорится: “Эффективность минеральных удобрений при выращивании урожая в СССР и России исключительно низка”. И дается таблица: “Урожай на тонну удобрений в некоторых странах мира в 1986 г.”: США – 18, Китай – 18, Индия – 16, СССР – 8. Не буду спорить с тезисом, он здесь для нас не важен. Важно, что параметр , который якобы служит показателем, на котором авторы основывают свой тезис, никаким показателем не является. Авторы здесь прибегли к мелкому научному подлогу.
Подумайте сами о структуре параметра “урожай на тонну удобрений”. Это дробь от деления веса урожая (скажем, зерна), собранного с одного гектара, на вес внесенных удобрений. Вот, сейчас в РФ удобрений вносится в 10 раз меньше, чем в РСФСР, а урожайность составляет 0,6 от прежней. Выходит, ура!, эффективность применения удобрений выросла в 6 раз? Вовсе нет, просто расходуется накопленное за советское время плодородие почвы. А в 1913 г. какая была эффективность? Тогда удобрений вносили в 100 раз меньше, а урожай был только в три раза меньше – значит ли это, что эффективность была в 33 раза выше, чем в 1986 г.?
Нелепо все это. Сама структура параметра такова (удобрение в знаменателе), что он не годится быть показателем эффективности , а служит для построения временных рядов в целях определения оптимального количества удобрений в данных почвенно-климатических условиях. Специалист по применению удобрений Б.А.Черняков пишет: “По мере увеличения расхода питательных веществ на 1 кг зерна снижается показатель выхода его в расчете на единицу действующего вещества минеральных удобрений. Это явление, парадоксальное лишь на первый взгляд, отмечается в большинстве стран, где применение удобрений росло быстрее, чем урожайность”215. С 1966 по 1976 г. использование удобрений выросло в мире на 88%, а общий сбор зерна на 35,5%.
То же самое о числителе – разве урожай зависит только от удобрений? При прочих равных условиях информативным параметром был бы прирост урожая, полученный в результате внесения удобрений. Эффективность удобрений велика, если в данной зоне прирост урожая значительно превышает затраты на удобрения – даже если этот урожай ниже, чем в Индии. При таком подходе тезис о низкой эффективности применения удобрений в СССР становится весьма сомнительным – урожайность при переходе к агротехнике с удобрениями выросла в СССР в 3 раза. И даже после этого, при относительно высоком базовом уровне урожайности, эффективность использования удобрений в СССР была по сравнению с Индией очень хорошей: отношение “прирост сбора зерна/прирост внесения удобрений” в 1985-87 гг. по сравнению с 1974-76 гг. был равен в СССР 0,15, а в Индии 0,18.
Что же касается Индии, США и т.д., то их сравнения с СССР здесь вообще абсурдны. Почвенно-климатические условия несоизмеримы, а удобрения – лишь один из многих факторов плодородия. Удивляться приходится авторам книги.
А вот, на с. 180 те же авторы предлагают другой тезис и в доказательство – количественный “показатель”. Они пишут о “крайней неэффективности” лесной промышленности в СССР: “О высоких потерях при переработке древесины свидетельствуют следующие данные: из 1 тыс. м3 древесины в бывшем СССР получали 6,1 т фанеры, 18,9 т древесно-стружечных плит и 28 т бумаги и картона, а в Финляндии, соответственно, 13,5; 13,5 и 190 т”. Это будет покруче логики Н.П.Шмелева!
Вчитайтесь в этот образец экологической мысли. О чем “свидетельствуют эти данные”? На мой взгляд, о деградации рационального мышления. Где логика, эта “полиция нравов интеллигенции”? Ведь если следовать авторам, то в Финляндии “потери при переработке древесины” составляют более 2/3 (если принять удельный вес древесины за 0,7 т/м3). Что за чушь! Куда девалось остальное у рачительных финнов? И при чем здесь фанера? В Швеции из 1 тыс. м3 древесины получают всего 1,5 т фанеры – так что, там немедленно надо перестройку проводить?
И ведь какая невинная подтасовка – авторы просто взяли список изделий из древесины и выкинули из него главное по объему производство – пиломатериалы . В СССР их из 1 тыс. м3 делали 281 м3, а в Финляндии только 150 м3. О чем это говорит? Только о том, что финны специализировались на производстве бумаги. Можно спорить о том, нужно ли нам было столько досок, но это совершенно другой вопрос, авторы же вели речь о потерях при переработке древесины. Но разве доски являются “потерями”? Чтобы не искать адекватных данных, служащих разумным показателем этих потерь (если эти потери действительно велики), авторы просто идут на подлог – интеллигентный читатель проглотит. Об этом у нас и речь идет – если бы интеллигентный читатель такие вещи не глотал, то процесс деградации мышления был бы остановлен. А так, показатели вроде “фанеры” – на каждом шагу, причем в академических изданиях.
Наконец, третий элемент триады категорий, необходимых для разумной постановки задачи по достижению любой цели – критерий . Он, подчиняясь цели более высокого порядка, отражает представления о добре и зле, исходя из которых ставится задача. В общем случае, можно сказать, что критерий достижения цели есть инструмент, позволяющий при выполнении программы изменений зафиксировать то состояние дел, когда реформатор может сказать “это – хорошо!”. Когда Фауст, преобразуя местность и видя плоды трудов, воскликнул “Мгновенье, ты прекрасно, остановись, постой!”, то это значило, что состояние изменяемой системы соответствовало тому критерию прекрасного, что сформулировал для себя Фауст. Не имея критериев оценки, в принципе невозможно рационально программировать свою целенаправленную деятельность.
Неверный критерий означает, как правило, неверную постановку цели, что обычно обнаруживается поздно и нередко с самыми печальными результатами. Во всех культурах этому посвящены многочисленные притчи, сказки и пословицы. В большинстве типичных ситуаций ошибка в выборе критерия оказывается связанной и с ошибочным определением показателя и параметра. Классическим является миф о царе Мидасе, который в награду за услугу попросил для себя у богов чудесного свойства – превращать в золото все то, к чему он прикоснется. Цель была сформулирована неверно, т.к. неверным был критерий достижения цели – превращение в золото всего , к чему прикоснешься. Мидасу пришлось умолять богов лишить его этой чудесной способности – в золото превращалась и вода, и пища.
А исходная ошибка крылась в ложной теории связи между параметром и показателем. Параметр “количество вещества, превращенного в золото” не мог быть показателем достижения разумной цели, таким показателем могло бы быть “количество превращенных в золото некоторых веществ, отобранных Мидасом”. С таким показателем в качестве критерия мог бы служить максимум – “как можно больше”.
Культура определения критериев и их взаимосвязи с параметрами и индикаторами была подорвана во время перестройки столь грубо, что и до сих пор не видно признаков ее восстановления. Вернемся к мифу об избыточной вооруженности СССР, который нисколько не поколеблен и сегодня. Считалось, что иметь 60 тыс. танков для СССР – настолько плохо, что этот факт можно принять за показатель очевидного абсурда советской системы. При этом добиться, каким критерием пользуется человек, уверенный в такой оценке, практически никогда не удавалось и не удается. Но ведь из чего-то должен исходить разумный человек, отличая добро и зло. 60 тысяч танков плохо – а сколько хорошо? Интересно, что попытки военных объяснить, исходя из каких критериев исходило советское военное планирование, никакого интереса у интеллигенции не вызывали и не вызывают. Сама категория критерия едва ли не большинству кажется ненужной, надуманной.
Давайте все же вспомним эти объяснения. Генерал-полковник А.Данилевич, бывший заместитель начальника Генерального штаба и один из военачальников, отвечавших за военное планирование, пишет в большой статье в журнале «Проблемы прогнозирования» (1996 г., № 2): «Спрашивают, зачем нам было нужно почти 64 тысячи танков? Мы исходили из того, какой может быть новая война, рассчитывали возможный объем потерь, которые оказались бы несравнимыми с потерями во второй мировой войне: в 2-4 раза, а то и в десятки раз больше. Сравнивали потенциалы восполнения потерь, с одной стороны – США и НАТО, и с другой – СССР и ОВД. Оказывалось, что американцы во время войны могли бы не только восполнять потери, но и наращивать состав вооруженных сил. К концу первого года войны они имели бы возможность выпускать вдвое больше танков. Наша же промышленность, как показывают расчеты возможных потерь (вычислялись с помощью ЭВМ, проверялись на полигонах), не только не могла бы наращивать состав вооружения, но была бы не в состоянии даже поддерживать существовавший уровень. И через год войны соотношение составило бы 1:5 не в нашу пользу. При краткосрочной войне мы успели бы решить задачи, стоящие перед нами. А если долгосрочная война? Мы же не хотели повторения ситуации 1941 года. Как можно было выйти из сложившегося положения? Создавая повышенные запасы вооружения, т.е. такие, которые превосходили бы их количество, требуемое в начале войны, и позволяли бы в ходе ее продолжать снабжать ими армию в необходимых размерах».
Это объяснение на случай войны, которая с очень большой вероятностью велась бы без применения ядерного оружия. Однако бронетанковые силы служили и фактором устрашения, сдерживания НАТО. Иными словами, были средством предотвращения войны. А.Данилевич поясняет: «Американцы считали, что благодаря танкам мы способны пройти всю Европу до Ла-Манша за десять дней, и это сдерживало их”. На мой взгляд, оба эти суждения являются разумными. Возможно, они ошибочны, но эта ошибка отнюдь не очевидна. Чтобы ее выявить, требуется привлечь фактические данные и логические аргументы как минимум такой же силы. Но ведь никто этих данных не привлекал и на дефекты в логике военных не указывал.
Устранение самой категории критерия из рассуждений на политические и экономические темы стало характерно как для элиты наших реформаторов, так и для широких кругов интеллигенции. В результате применение меры потеряло всякие разумные очертания.
Во время перестройки социологи вели в разных слоях населения исследования с целью выяснить их представления о том, что они принимают за критерий поворота к лучшему. В среде интеллигенции на первом месте стоял критерий “прилавки, полные продуктов”216. Точнее, критерием было “максимальное наполнение прилавков продуктами”, а количество продуктов на прилавках – параметром и показателем. Неадекватность критерия настолько очевидна, что этот выбор поражает, воспринимается как анекдот. Теоретические построения, связывающие параметр и показатель, достойны Буратино.
Причем Буратино очень злого, ведь “прилавки, полные продуктов” в любой, самой богатой стране могут существовать только в том случае, если для значительной части населения продукты становятся недоступными – люди не могут переместить их с прилавков на свой обеденный стол. Только потому эти продукты и остаются на прилавках. Но в СССР, где, как считала интеллигенция, колхозы производили слишком мало продуктов, изобилие на прилавках отодвигало бы от продуктов слишком уж большую часть населения. Более того, при этом был риск запустить и процесс разрушения производства. Так оно и получилось – и катастрофы мы не видим только потому, что 80% продуктов на тех прилавках, около которых трется основная масса интеллигенции, импортируется в РФ за нефть и газ.
Утрата “чувства вектора”, то есть понимания фундаментальной важности выбора направления по сравнению со скалярными параметрами движения (быстрее , экономичнее и т.п.), привела к удивительно поверхностному выбору критериев. Например, по отношению к политикам едва ли не главной похвалой стало – компетентный ! Разве это может быть критерием? Компетентность – скалярная величина, это способность хорошо делать порученное дело, а уж какое это дело (вектор), в чьих оно интересах – совсем другой вопрос.
Больше скажу: если дело нам во вред, то желательно, чтобы исполнитель его был некомпетентным. Если, например, меня преследует убийца, я бы предпочел, чтобы это был косорукий балбес, а не профессионал. Так что признак компетентности надо брать со знаком “плюс” только после того, как мы убедились, что политик будет действовать на пользу именно нам, а не тем, кто потрошит наши карманы и высасывает кровь. Вообще, на вопрос о том, кому можно вверять власть, вряд ли есть лучший ответ, чем дал Сталин: “Тому, кто очень сильно любит свой народ”. Это фундаментальный показатель, а все остальное – вторично, менее важно, будет дополнено помощниками.
Та мысль верна и сегодня. Просто народ разделился, образовались какие-то маленькие временные народцы (например, “новые русские”). И задача каждого из нас на выборах – понять, к какому народу ты принадлежишь сам и любит ли кандидат именно этот “твой” народ. Вот тут и требуется ответить на главные вопросы (кто мы? откуда? куда идем?).
Но еще более красноречивым признаком дерационализации сознания интеллигенции, нежели выбор ложных критериев, стал демонстративный отказ от определения каких бы то ни было критериев. Спрашивать о показателях и критериях считалось почти неприличным. Вот, например, Н.Шмелев и В. Попов пишут в не раз уже цитированной книге о советском сельском хозяйстве: “Второй по численности в мире парк тракторов используется хуже, чем где-либо: из почти 3 млн. тракторов только по причине технической неисправности не эксплуатируется 250 тысяч” (с. 158).
Ну и что? Что здесь является показателем, какой критерий? Да, 8% тракторов находятся в ремонте – много это или мало, хорошо это или плохо? Авторы намекают, что это плохо (много или мало, непонятно). Откуда это следует? Сколько должно находиться в ремонте в идеальном случае? Почему? Сам выбор параметра, который служит неявным доводом, смысла не имеет. Он никак не связан с той функцией, о которой идет речь – функцией, которую выполняет трактор в системе сельского хозяйства. Почему авторы выбирают такой странный параметр? Потому, что если бы они взяли разумный показатель – число гектаров пашни, которую в СССР обрабатывал один трактор, то эффективность его использования пришлось бы оценить как поразительно высокую. Ибо в СССР один трактор обрабатывал площадь, в 10 раз большую, чем в Западной Европе. Хотя такая высокая эффективность использования тракторного парка, возможно, приводила к снижению эффективности других подсистем, так что число тракторов выгоднее было бы увеличить – но это уже совсем другой вопрос.
Того же типа махинацию с критериями производят Н.Шмелев и В. Попов в другом пассаже: “В сельском хозяйстве тракторов и комбайнов на целую треть больше, чем трактористов и комбайнеров, а грузовиков – на 20% больше, чем водителей” (с. 187).
Смысл этого обвинения ясен – в колхозах и совхозах якобы был большой избыток машин, которыми завалила без надобности село тупая плановая система. Но сначала взглянем на фактическую сторону дела. В действительности в 1986 г. в сельском хозяйстве СССР работало 1,6 млн. водителей, а парк грузовых автомобилей составлял 1,3 млн. штук. Персональных легковых машин в колхозах было немного, так что водителей было заведомо больше, чем грузовиков (из которых к тому же некоторая часть находилась в ремонте). Никакого 20%-ного избытка грузовиков не было, а была их нехватка по отношению к числу водителей.
Трактористов и комбайнеров в 1986 г. было занято в сельском хозяйстве 3 млн., а парк тракторов и комбайнов составлял 3,6 млн. Поскольку около 10% этих машин находилось в нерабочем состоянии (в ремонте и др.), то между парком и составом персонала был баланс – ни о каком излишке в миллион тракторов и комбайнов (“на треть больше”) и речи не могло быть.
Таким образом, утверждение, будто в сельском хозяйстве СССР главных машин было на треть больше, чем соответствующих работников-механизаторов, является ложным фактически. Теперь по сути. Даже если бы машин было больше, чем трактористов, комбайнеров и водителей – разве это являлось бы свидетельством какой-то бесхозяйственности, присущей плановой системе? Какова логика этого попрека?
Например, зерноуборочный комбайн используется всего 3 недели в году – что же должен делать в остальное время комбайнер? Он, уделив часть времени ремонту и наладке комбайна, работает на тракторе, силосоуборочном комбайне, сенокосилке и т.д. То есть машин и должно быть больше , чем механизаторов. Где тут “дефект плановой системы”?
Примечательно, что к этому своему аргументу против плановой системы Н.Шмелев и В.Попов почему-то не пристегнули сравнение с США, взятых ими за образец экономности. Сколько же там приходится машин на одного работника? Открываем справочник “Современные Соединенные Штаты Америки” (М., 1988) и на стр. 185 читаем: “На каждого постоянного работника [в сельском хозяйстве] в США приходится 1,3 трактора и почти по одному грузовому автомобилю”. Итак, не на одного механизатора (тракториста или водителя), а на одного работника в среднем – 2,3 машины. Что же наши экономисты не проклинают фермеров США за такую бесхозяйственность?
Еще радикальнее разделываются либеральные интеллектуалы с критериями оценки хода реформы. В конце 1993 г. на международном симпозиуме в Москве сотрудник Е.Гайдара по Институту экономики переходного периода пытался убедить публику, что “реформа Гайдара” увенчалась успехом. Понятно, что это было непросто, изложение поневоле было очень туманным, и последовал вопрос: “Вадим Викторович, в прессе и в научных дискуссиях приходится сталкиваться с различными, подчас противоположными суждениями об эффективности реформ, проводимых “командой Гайдара”. Одни, в том числе и Вы, подчеркивают их успешность, другие говорят о полном провале. На основе каких критериев Вы и Ваши единомышленники судите об успехе реформ? В каком случае или при какой ситуации Вы констатировали бы успехи реформ, а при какой согласились бы, что они провалились?”
Ответ этого “либерального экономиста” замечательно красноречив. Он сказал: “Я не сталкивался с критериями оценки реформ. Какое-то время я занимался методологией оценок, в частности критерием оптимальности народного хозяйства, исследовал этот вопрос, и, на мой взгляд, не существует объективных критериев оценки реформ, существуют лишь некоторые субъективные критерии”217.
Итак, “ученый” из НИИ, созданного специально для изучения хода реформ, “не сталкивался с критериями оценки реформ”. В это было бы невозможно поверить, если бы сам он не сказал совершенно определенно. Реформаторы якобы даже не задумывались над тем, хорошо ли то, что они делают, в чьих интересах то, что они делают, получается ли у них именно то, что они предполагали или нечто совсем иное. По большей части верить в это не следует – интеллектуальная бригада этих реформаторов состояла в основном из циничных бессовестных заправил, но для ширмы они держали и совершенных глупцов. Не о них речь, а о том, что это было именно “реальностью реформ” – интеллигенция, аплодируя Ельцину и Гайдару, голосуя за Путина и Слиску, не только сама не потребовала объявить критерий, по которому можно было бы судить и о замысле реформы, и о том, как сказываются ее результаты на разных сторонах жизни – в сознании интеллигенции было полное равнодушие к инструментарию реформаторов, вот что страшно. Как могло такое произойти?
Кстати, В.В.Иванов не ответил на абсолютно прямо поставленный вопрос, а начал юлить. Его же не спрашивали о том, каков “объективный критерий оценки реформ”. Его совершенно четко спросили, каков именно его , сотрудника Гайдара, субъективный критерий. На основе каких критериев именно Иванов и Гайдар судят об успехе реформ? О каком “демократическом выборе” или сознательной поддержке реформы вообще можно говорить, если разработчики самой ее доктрины отказываются сообщить критерий эффективности, из которого они исходят. Это и есть провал рациональности.
Экономист-эмигрант И.Бирман в своем докладе даже уделил этому эпизоду особое внимание. Он сказал о типе мышления реформаторов команды Гайдара: “Он и его команда гордились тем, что они никогда не были ни на одном предприятии. А недавно люди, стоящие у власти, позволили себе сказать, что они никому не объясняли, что они делали, потому что их бы не поняли. Это заявление руководителя правительства. Для меня, уже много лет живущего на Западе, это ужасное заявление. После этого человеку надо немедленно уходить в отставку. И пожалуй, закончить характеристику этой команды можно, коснувшись только что сказанного здесь. Человек, который защищал здесь эту политику – коллега Иванов, специалист, как он сам нам объяснил, по критерию оптимальности, – отказался охарактеризовать меру эффективности этой реформы. Надо ли к этому что-либо добавлять?”218
Во многих случаях уход от выработки критерия, согласно которому ищется лучшая (или хотя бы хорошая) комбинация переменных, скрывает под собой очень тяжелое нарушение рациональности – неспособность к целеполаганию, утрату цели, навыка ее сформулировать. Мы идем неизвестно куда, но придем быстрее других!
Конечно, эта странная патология сознания обычно служит лишь ширмой для тех групп, которые очень хорошо понимают свой интерес, но не могут его обнародовать – их цели преступны или предосудительны, и они вынуждены наводить тень на плетень, притворяясь дурачками. Беда в том, что довольно большие отряды интеллигенции соглашаются служить для них прикрытием, действительно не понимая вектора изменений и искренне веря, будто за рычагами машины реформ сидят люди, “желающие сделать как лучше”.

Глава 20. Утрата навыков структурно-функционального анализа. КГБ: что выплеснули с грязной водой

Нетрудно видеть, что общественные и государственные институты, которые обеспечивают жизнь страны, семьи и личности, имеют довольно сложную структуру и выполняют сложную систему функций. Одни из этих функций очевидны, о них много говорят, другие еле видны, а чтобы понять третьи, надо пошевелить мозгами.
Например, всем ясно, что школа передает детям знания – и вот, исходя из этой функции, на интеллигентных кухнях любили и любят поговорить о том, как надо перестроить школу – эти, мол, знания нужные, а эти ненужные. Зачем современному юноше знать, как вычисляется cos2x ? Зачем ему знать про амфотерные окислы? Об этих окислах говорят как о чем-то очевидно смешном. Что школа является «генетическим аппаратом» национальной культуры, уже доходит туго. Что школа – важнейший механизм социализации детей и воспроизводит тип общества, – вообще не доходит.
В ходе перестройки и реформы значительная часть интеллигенции, особенно элитарной, как будто вдруг утратила способность мысленно увидеть структуру мало-мальски больших систем и те функции, которые призваны выполнять разные их элементы. Вот, в журнале «Коммунист», который при Горбачеве очень полюбил обличать советскую систему хозяйства, написано (и перепечатано в установочной книге): «В 1987 г. ремонтом тракторов и сельхозмашин был занят миллион работников с фондом заработной платы 2,3 млрд. руб… Видимо, лучше было бы направить эти средства на модернизацию и техническое переоснащение отрасли, на выпуск более качественных, прогрессивных машин»219. [Сообщу для справки, что во всей сфере тракторного и сельскохозяйственного машиностроения, производства оборудования, тары и инвентаря для сельского хозяйства в СССР было занято 1,1 млн. работников, их фонд заработной платы составлял 3,2 млрд. руб.].
Казалось бы, какая связь? Одна функция в хозяйстве – конструирование и производство сельскохозяйственной техники, и совсем другая функция – ее эксплуатация и ремонт. Как может придти кому-то в голову ликвидировать функцию ремонта и сэкономленные средства передать в машиностроение? Представьте себе, что какой-нибудь академик предложит сегодня ликвидировать все станции технического обслуживания автомобилей – мол, «видимо, лучше было бы направить эти средства на модернизацию и техническое переоснащение ВАЗа». Любой скажет: что за бред, не может быть таких академиков! Но такие академики были и никуда не делись. Они и сегодня правят бал и в общественных науках, и в университетах. И особая историческая задача молодежи – не подцепить у них эту заразную болезнь.
В последнее десятилетие много говорится о реформировании государственных и хозяйственных систем, но очень редко даже из официальных документов можно понять, как это реформирование сказывается именно на выполнении главных функций данной системы. Можно услышать, что система стала демократичнее, что в ней возникла конкурентная среда, что в ней сократилось число структурных подразделений, но составителей этих документов как будто не волнует то, ради чего и существует эта система.
Вот пример. В 2003 г. Министерство обороны РФ опубликовало отчет о ходе военной реформы. Кстати, начинается этот документ с совершенно нелепого идеологического заявления: «За прошедшие после обретения Россией суверенитета годы российские Вооруженные Силы прошли сложный путь».
От кого же Россия обрела суверенитет – от Белоруссии? От Абхазии? А до 1991 г. Россия была их колонией или доминионом? И подобная дикость исходит из Министерства обороны, которое обязано было оберегать целостность державы, но проявило беспомощность. А если теперь от России оторвут не только Казахстан и Украину, но и Приморье, а то и Татарстан, Министерство обороны РФ опять будет радоваться обретению суверенитета от этих территорий?
Дальше следует глубокомысленная фраза: «Фактически российские Вооруженные Силы находились в центре процессов формирования новой парадигмы национальной безопасности Российской Федерации». Да, это вам не прежние солдафоны вроде маршалов Жукова или Гречко. Те только и умели врагов колошматить. Они такого слова и выговорить не смогли бы – парадигма ! И как могут Вооруженные силы находиться «в центре процессов формирования парадигмы», причем не аллегорически, а именно «фактически»? Это поток бессмысленных слов.
Как же в этой новой парадигме видится главная роль Вооруженных сил, как реформа помогла улучшить выполнение этой роли? Вот главный вывод доклада: «В результате принятия законодательных актов, а также формирования полноценной законодательной и судебной власти в России была сформирована система гражданского контроля над Вооруженными Силами, что полностью соответствует требованиям демократической политической системы. Несмотря на определенные трудности, удалось добиться создания основ для общественного контроля над деятельностью Вооруженных Сил… Сегодня мы можем говорить и о невиданной прежде открытости информации по проблемам военной политики и реформирования армии. Одним из показателей гражданского контроля может служить количество жалоб и исков с учетом арбитражных и общей юрисдикции к Министерству обороны РФ»220.
Этот бессмысленный набор слов не имеет отношения к главной функции армии. И слова эти ложны даже в рамках бессмыслицы. Какой общественный контроль? Никогда ранее в обозримый период общество не было в такой степени лишено даже информации о том, что творится в Вооруженных силах, в каком состоянии находятся их главные структурные элементы. То, что по каплям просачивается в печать, поражает глубиной разрушительного воздействия реформы.
Вообще, во время перестройки и реформы российская интеллигенция с какой-то наивной, готтентотской безответственностью одобряла разрушение сложнейших структур, являвшихся замечательным творением нашей цивилизации. Причем нередко речь шла и идет о творениях уникальных, содержащих в себе неуловимую духовную компоненту – так что нет уверенности, что эти структуры вообще удастся возродить после их гибели. Процесс этого тупого и бездумного уничтожения сложных систем, которые создавались предыдущими поколениями (причем не только советскими), продолжается и сегодня. Это можно сказать и о школьной реформе, и о планах расчленения единой железнодорожной или энергетической системы, и о многих других планах.
Но я для примера возьму два почти крайних случая – КГБ (шире – службу государственной безопасности) и науку . Разные структуры, разные функции, разные причины ненависти реформаторов к этим системам, но удивительное сходство в реакции интеллигенции, наблюдавшей зрелище уничтожения этих сложных институтов. О КГБ выскажу общие соображения и то, что приходилось видеть «невооруженным» глазом, не обращаясь ни к архивам, ни к специальной литературе.
Все мы помним, какому избиению в прессе и с трибун были подвергнуты в годы перестройки все правоохранительные органы, армия и особенно КГБ. Кто забыл, пусть полистает подшивки газет и журналов конца 80-х и начала 90-х годов, это чтение освежает голову. Факта наличия в среде нашей либеральной интеллигенции глубокой ненависти к службам госбезопасности отрицать невозможно.
После интенсивной подготовки «общественного мнения» КГБ был многократно «реорганизован» и подвергнут серии кадровых чисток – так, что даже сеть работавших на нашу разведку зарубежных агентов выдали контрразведкам Запада. Верхушка реформаторов и ее западные покровители, думаю, действовали вполне разумно – в демонтаже СССР уничтожение армии, МВД и КГБ было совершенно необходимой частью программы. Вопрос в том, почему это приветствовала интеллигенция, социальные интересы которой шли вразрез с этой программой.
Ненависть к КГБ (НКВД, ГПУ, ВЧК) была сфокусирована на одной функции – политическом сыске и борьбе с политическими противниками государства. Но ведь если разумный человек начинает ненавидеть какой-то общественный институт, он неминуемо обязан проделать в уме более или менее сложный структурно-функциональный анализ. Какие функции выполняет этот институт? Какая из них вызывает мою ненависть? Насколько она перевешивает все остальные и что я (общество) потеряю, если этот институт будет уничтожен?
Второй срез такого же анализа – попытка разобраться в своем отношении к выделенной «ненавистной» функции. Она по сути противоречит моим интересам – или мне ненавистны те методы , которые использует данный институт? Конечно, мало кто думает обо всем этом упорядоченно, но все же и в беспорядочных мыслях эти блоки выделить можно. Что же мы наблюдали во время перестройки в отношении интеллигенции к КГБ? Я бы сказал, полное вырождение этой даже простейшей структуры анализа, сведение его к выводу-заклинанию: «госбезопасность – враг всего светлого и должна быть уничтожена».
Начнем со второго «среза». Понятно, что у большинства людей вызывали естественное отвращение методы, которые использовали репрессивные органы – пытки и расправы с невиновными. Подчеркну, что это было отвращение именно естественное, а не сознательное. Оно было внеисторичным , иначе бы задумались – откуда все это взялось и как бы действовали они лично, служа в ГПУ, но не со своим нынешним сознанием, а как продукт того времени. По вопросу об отношении к пыткам полезно прочитать рассуждения Гринева в «Капитанской дочке» Пушкина.
Но не будем бросать тень на естественное нынче отношение к пыткам, оно есть необходимый продукт развивающейся культуры (очень важно, кстати, его не утратить, тем более что поползновения к его изживанию есть, причем как раз среди идеологов реформы – вспомним крики демократического митинга в июне 1992 г.: «Даешь стадион! Даешь стадион!»). Для нас здесь важен тот факт, что отвращение к методу было явно перенесено на функцию (это называется «канализация стереотипа» – перенесение ненависти на другой объект). Ненавистной стала сама роль органов госбезопасности в борьбе с политическими противниками. Преступной была объявлена сама эта функция . И в этом уже виден сбой рационального мышления.
Вспомним, как благосклонно приняла интеллигенция тоталитарное, антиправовое и разрушительное для государственности решение об автоматической и поголовной реабилитации всех жертв политических репрессий. Это, кстати, лишило легитимности всю предыдущую деятельность органов госбезопасности и идеологически обосновало их уничтожение. Более того, это, в общем, лишило легитимности и насилие государства при обеспечении своей безопасности. Когда в дополнение к этому в право была введена категория «репрессированные народы», был запущен механизм кровавой войны на Кавказе – попробуйте теперь хотя бы остановить этот маховик. Позиция интеллигенции сыграла во всем этом процессе очень существенную роль.
Насколько иррациональным в тот момент было мышление интеллектуалов, видно хотя бы из того нелепого спектакля, который был разыгран в Президиуме АН СССР – в действительные члены Академии наук был опять торжественно принят Н.И.Бухарин (по-моему, за его восстановление синклит высказался единогласно). Я понимаю, что организация может символически посмертно исключить человека из своих рядов – тут его мнением можно пренебречь, раз коллектив не желает его видеть в своих рядах. Но как можно умершего человека принять в организацию? Ведь для этого требуется его заявление, хотя бы согласие. Откуда видно, что Н.И.Бухарин, исключенный своими коллегами из организации, снова жаждет туда попасть? Скорее всего, наоборот. Но эти мысли, которые сразу приходят в голову постороннему, не посетили академиков.
Итак, начиная с «шестидесятников» и достигнув максимума в годы перестройки, в сознании интеллигенции сложилось стойкое отрицание политического сыска и политических репрессий. Расщепление сознания выражается в том, что при этом вовсе не декларировалось еще отрицания советской государственности221. Тем более не декларировалось перехода на сторону тех государств, которые вели холодную войну против СССР. Это позиция иррациональная, поскольку не могло же придти в голову умным людям, что безопасности советского государства не угрожали политические противники внутри страны – после такой тяжелой гражданской войны и острой межфракционной борьбы внутри правящей партии.
Как, например, должна была оценивать служба госбезопасности наличие или отсутствие подрывной деятельности, прочитав приведенное ниже признание очень видного ученого, написанное за год с небольшим до начала Второй мировой войны? Это, конечно, признание арестованного, но, проведя мысленный эксперимент, мы можем предположить наличие враждебной политической активности этого человека и когда он был на воле. Вот это собственноручно написанное показание:
«К началу 1937 года мы пришли к выводу, что партия переродилась, что советская власть действует не в интересах трудящихся, а в интересах узкой правящей группы, что в интересах страны свержение существующего правительства и создание в СССР государства, сохраняющего колхозы и государственную собственность на предприятия, но построенного по типу буржуазно-демократических государств».
Почему же был арестован этот человек? Потому, что он со своим другом, организовавшим «Антифашистскую рабочую партию», написал к 1 Мая такую листовку:
«Товарищи!
Великое дело Октябрьской революции подло предано. Страна затоплена потоками крови и грязи. Миллионы невинных людей брошены в тюрьмы, и никто не может знать, когда придет его очередь.
Разве вы не видите, товарищи, что сталинская клика совершила фашистский переворот. Социализм остался только на страницах окончательно изолгавшихся газет. В своей бешеной ненависти к настоящему социализму Сталин сравнялся с Гитлером и Муссолини. Разрушая ради сохранения своей власти страну, Сталин превращает ее в легкую добычу озверелого немецкого фашизма…
Товарищи, организуйтесь! Не бойтесь палачей из НКВД. Они способны избивать только беззащитных заключенных, ловить ни о чем не подозревающих невинных людей, разворовывать народное имущество и выдумывать нелепые судебные процессы о несуществующих заговорах…
Сталинский фашизм держится только на нашей неорганизованности.
Пролетариат нашей страны, сбросившей власть царя и капиталистов, сумеет сбросить фашистского диктатора и его клику.
Да здравствует 1 Мая – день борьбы за социализм!»
Эта листовка нелогична и наивна, в ней видна преданность авторов делу социализма и полная оторванность от «пролетариата, сбросившего власть капиталистов», но разве можно в стране, которая лихорадочно готовится к большой Отечественной (а не «пролетарской») войне, допускать такие шалости?
Это признание и эту листовку написал профессор Л.Д.Ландау. Из тюрьмы его выпустили довольно быстро (не сняв обвинения!) по ходатайству П.Л.Капицы, так что Л.Д.Ландау успел очень много сделать для науки, стал и академиком, и Нобелевским лауреатом.
Когда в годы перестройки СМИ создавали общее представление об абсурдности самого существования госбезопасности, из вышедшей массовым тиражом биографии Ландау эти подробности убрали. Простодушный автор дал стереотипное объяснение и даже назвал фамилию «предателя, в корыстных целях написавшего гнусный донос, будто Ландау – немецкий шпион».
Неизвестно, в корыстных или бескорыстных целях написал это автор биографии, только Бауманский районный народный суд по иску «предателя» обязал автора дать опровержение. Вряд ли многие его прочитали. Но эта история подробно изложена историком науки222.
Если до начала перестройки наша интеллигенция еще могла, сделав усилие, не верить тому, что политический сыск был необходим для обеспечения безопасности советского государства, то продолжение этой благостной уверенности в конце 80-х годов уже надо считать следствием сбоя в рациональном мышлении. Ведь как только борьбу против «сталинского фашизма» официально декларировали как «дело чести, доблести и геройства», посыпались откровения участников и историков этой геройской борьбы.
Да, были, оказывается, заговоры военных, были организации молодых заговорщиков-антисталинистов, а А.Н.Яковлев с юности ненавидел советский строй и карабкался по партийной иерархии, чтобы ему вредить. Но если так, то обязан логически мыслящий человек снять свой старый аргумент о «ненужности» политической функции ГПУ, НКВД и КГБ. А следующим шагом он должен признать, что ненавидит эту функцию госбезопасности потому, что «в ретроспективе» сам стал врагом СССР и того государства, за которое его отец погиб на войне. Не хочется это признавать? Значит, надо искать неувязку в логике, налицо некогерентность мышления.
Но перейдем теперь к главной неувязке – к тому, что в отношении к спецслужбам государства произошло сужение сознания, оно сконцентрировалось на одной идее-фикс: КГБ надо уничтожить, потому что он занимался политическим сыском, который был моей стране не нужен . Допустим, что не нужен. Как из этого тезиса можно прийти к выводу, что надо КГБ уничтожить? Тут явный разрыв логики. Разумный человек мог бы сказать: КГБ надо упразднить, поскольку все выполняемые им функции стране не нужны. С этим можно было бы спорить, но это по крайнем мере не противоречит логике.
Что безопасность государства требует постоянной интенсивной борьбы с очень большим спектром опасностей, в котором деятельность политических противников занимает свое ограниченное место, совершенно очевидно без всяких специальных изысканий. Если покопаться в памяти, то легко вспомнить, что даже в момент революции ВЧК создавалась вовсе не только для борьбы с политическими противниками. Ее первые действия – подавление совершенно аполитичного бунта, разграбления винных складов в Петрограде. Затем важной функцией ВЧК стало пресечение спекуляции акциями российских предприятий – их продавали немцам, поскольку по условиям Брестского мира правительство обязано было выкупать принадлежащие немецким подданным акции, оплачивая их золотом. Эта функция была даже обозначена в названии ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем223.
Нарастание «неполитических» опасностей мы сегодня видим на каждом шагу, но ведь мог образованный человек задуматься о них и раньше, для этого дан ему разум и способность устанавливать причинно-следственные связи.
Вот, 24 августа 2002 г. президент В.В.Путин обсуждал с Госсоветом опасность для государства от накатывающего на РФ вала наркомании и транзита наркотиков. Было сказано: «В начале 90-х годов в результате политических потрясений мы просмотрели эту опасность». Как это «просмотрели»? Как можно такую вещь «просмотреть»? Предшественники президента из его «партии» не просмотрели опасность, а сознательно уничтожили ту огромную разветвленную структуру, которая ограждала страну от этой опасности – подчиненные КГБ пограничные войска, агентурную сеть, информационно-аналитические службы.
Летом того же 2002 г. заговорили и о другой «проблеме государственной безопасности» – появлении в РФ особой массовой социальной группы, беспризорных подростков . Прошли конференции, слушания, заявления В.В.Путина, и вот результат – поручение тогдашнему вице-премьеру В.Матвиенко «срочно разрешить эту проблему». Но ведь это постыдная клоунада. Мало того, что сам установленный в России общественный строй непрерывно порождает массу обездоленных, которая и выбрасывает на улицу детей и подростков, так что никак Матвиенко устранить объективные причины явления не может. Есть еще и «техническое» препятствие – подорваны те государственные институты, которые только и могли справиться с задачей (опираясь, конечно, на возможности общественного строя).
Сам язык выдает суть дела: если массовая беспризорность есть проблема государственной безопасности , то адекватными ей техническими средствами владеют именно органы государственной безопасности, а не вальяжные и велеречивые дамы. Как могли наши интеллигенты забыть, что заниматься проблемой беспризорников после гражданской войны было поручено ВЧК и ГПУ? Ведь этот факт отражен во множестве книг, фильмов и мифов. Или это было воспринято как каприз Ленина и хобби доброго дядюшки Дзержинского?
Опасность порождает функцию государства, а функция – соответствующую структуру. КГБ и был в СССР той сложной структурой, которая покрывала спектр главных прямых опасностей для государства и общества. О чем думал наш интеллигент, аплодируя уничтожению КГБ? Считал, что эти опасности, от которых КГБ его довольно надежно защищал, и без всяких там «структур» не достанут его и его детей?
Сейчас эти опасности хлынули на нас, как из рога изобилия. Когда структуры КГБ соответствовали спектру опасностей и могли полноценно работать, в принципе невозможно было бы появление на территории СССР дееспособных террористических организаций, существование банд арабских наемников, регулярное похищение людей и продажа больших количеств вооружения, включая ракетные зенитные комплексы, организованным преступным бандам.
Когда нормально действовал КГБ, в такие вещи просто никто не мог бы поверить. В начале 70-х годов какой-то психопат взорвал в московском метро самодельную бомбу, были мобилизованы службы КГБ и его нашли – по маленькому обрывку пластиковой сумки.
В 1968 г. в Венесуэле был убит партизан с автоматом Калашникова. Возник международный скандал – обвинили Кубу в поставках оружия партизанам, а СССР в поставках оружия на Кубу. В два счета в ООН была представлена документально подтвержденная история этого конкретно автомата от момента его выпуска с завода. Путь его был таков: продажа Египту, вывоз в Израиль в числе трофейного оружия во время войны 1967 г., продажа с государственных складов израильской мафии, которая занималась контрабандой оружия. Именно в конторе этой мафии в Белизе венесуэльские партизаны и купили данный автомат.
Это – автомат, захваченный в джунглях Венесуэлы. А банды Басаева восемь лет получали новенькое оружие, иногда даже опытные образцы, которых не было еще на вооружении российской армии – и проследить его путь оказалось невозможно. Вероятно, и заинтересованности в этом не было, но для подстраховки были ликвидированы и структуры, которые способны восстановить всю цепочку.
Сейчас много говорят об «организованной преступности». Она уже во многом определяет положение в стране и судьбу значительной доли населения. Хотя частные охранные структуры имеют уже гораздо больше сотрудников, чем имел в советское время КГБ, сохранить тела своих заказчиков они не способны – предприниматель остается самой опасной профессией в РФ.
Конечно, главной предпосылкой для расцвета организованной преступности было изменение общественного строя, но подобные системы, возникнув и начав воспроизводиться, «освобождаются» от предпосылок, они уже сами создают условия для своего существования. Их можно искоренять и держать под контролем только с помощью активных структур, адекватно организованных и оснащенных. Именно такими структурами были в советское время ВЧК, ОГПУ, НКВД и КГБ. Они не только искоренили бандитизм и другие виды организованной преступности после Гражданской и Отечественной войн, но и потом не позволяли им выйти на режим расширенного воспроизводства. Разве трудно было понять образованному человеку, что ликвидация структур КГБ будет означать и ликвидацию функции «замораживания» организованной преступности?
Когда по КГБ били преступные группы, готовящиеся, в союзе с коррумпированной частью номенклатуры, к захвату государственной собственности, это было с их стороны вполне разумно. Когда подняли вой СМИ, оплаченные этими будущими «собственниками», это было нормальное поведение продажных писак. Но почему к этому вою присоединился честный научный работник, инженер или врач? Надо хоть сейчас покопаться в своих мыслях, такое нарушение рационального мышления несовместимо с жизнью социальной группы.
Все это я пишу, исходя из общих соображений. Я никогда не испытывал симпатии к КГБ, как, впрочем, и к другим органам власти и государственного управления. Все это – более или менее страшные машины, с ними вести себя надо очень осторожно. В любой момент могут зацепить тебя какой-нибудь шестерней и искалечить. Но это машины, без которых наша жизнь вообще была бы невозможна. Мы бы не справились без них со стихийными силами и природы, и окружающих нас людей.
Однако в течение пяти лет, как раз начиная с 1985 г., я немного соприкасался с работой КГБ и хочу сказать о моих впечатлениях. Я мог наблюдать, конечно, выполнение не самых главных функций госбезопасности, но и за малым виделись некоторые общие свойства. Дело было так. Меня назначили заместителем директора Института истории естествознания и техники АН СССР, и я должен был периодически общаться с куратором нашего института от КГБ. Это был молодой человек, окончивший МВТУ им. Баумана и школу КГБ. Он курировал четыре НИИ.
За пять лет контактов я составил себе о нем впечатление как о человеке умном, весьма культурном, эрудированном и исключительно работоспособном. Приходилось удивляться тому, как четко он излагал свои и понимал чужие мысли, как удерживал в памяти большой объем информации, как быстро и ответственно выполнял все задачи. По всем этим признакам его следовало отнести к элите нашей интеллигенции в хорошем смысле слова.
Видимо, в Институте он общался не только с членами дирекции, но то, что мог наблюдать я через мои контакты, показывало, что по крайней мере одной из главных его задач было подключение ресурсов КГБ для обеспечения безопасности и, я бы сказал, «покоя» нашего Института, особенно в его международных связях.
В основном эта работа была рутинной, профилактической – он советовался с нами при появлении каких-то опасений, что могут возникнуть недоразумения, конфликты, скандалы. Дирекция оценивала эти опасения и решала, как лучше всего подстраховаться. За все пять лет ни разу не вставало вопроса идеологического («политического») порядка. Из того, что можно назвать «нештатными» ситуациями, меня коснулись три, и я о них и расскажу.
К нам приехал стажер из Италии, ему работать у нас понравилось, он стал делать диссертацию о советском науковедении и просил меня продлить ему пребывание. Так он пробыл у нас два года и вдруг, когда я отправил в Президиум АН СССР очередное письмо с просьбой о продлении стажировки, приходит ко мне наш куратор КГБ и просит отозвать это письмо и сказать итальянцу, чтобы он уезжал из СССР. Почему? Оказывается, он менял на черном рынке очень большие суммы долларов. Это КГБ не касается, однако в последний раз он, желая обменять повыгоднее, нарвался на крупную банду. А ее как раз разрабатывали следователи МВД и на днях должны были арестовать. В этом случае возникает опасность для жизни итальянца, так как он становится важным свидетелем. Подобный случай уже был с одним иностранцем, и КГБ хотел бы избежать риска.
Я предложил на время отправить стажера в наш филиал в Ленинграде – жалко было прерывать наполовину сделанную работу. Куратор пошел советоваться с начальством, но оно эту идею не поддержало. Я позвонил итальянцу и просто сказал ему, чтобы он уезжал. Он не спрашивал о причине и уехал чуть ли не на другой день. Никто в Институте об этом деле ничего не знал. Диссертацию он успешно защитил в Париже.
Вот другой случай. На международный конгресс в США от Академии наук поехала делегация, а кроме того, из Института снарядили группу научного туризма, по очень льготной цене. Наши сотрудники побыли на конгрессе, а потом совершили поездку по США. В одном городе нашу сотрудницу задержали в магазине – якобы она с неоплаченными покупками пыталась выйти в неположенном месте. Подняли шум – это было лето 1985 г., еще шла холодная война. В полицию приехали американские коллеги из университета, дело замяли, объяснили его как недоразумение. Но в Москве в Институте начали шушукаться – подруги сотрудницы красочно это дело расписали. Она сильно переживала, состояние ее было тяжелым.
Я поговорил с нашим куратором – как быть? Трудно жестко заступаться за человека, не зная истинного положения дел. Он сказал, что КГБ по своим каналам попытается прояснить дело. «По своим каналам» они вышли на дирекцию магазина в США и получили надежные сведения, согласно которым произошло именно недоразумение – женщина, впервые попав в такой магазин, забрела куда не следует. После этого и дирекция, и партбюро, и профком смогли с убежденностью снять всякие подозрения с человека.
Есть, конечно, слабое предположение, что товарищи из КГБ никуда не обращались и просто решили прекратить распространение порочащих человека слухов. Говорю, что это предположение слабое, потому что в передаче информации наш куратор напоминал машину, в программе которой таких приемов не было. Но даже если так – именно авторитет КГБ и уверенная позиция вовлеченных в дело офицеров позволили устранить бесполезные сомнения, которые могли сделать для человека пребывание в институте невыносимым.
Более тяжелый случай произошел в 1989 г., когда появились непривычные для нас виды преступности. В дирекцию обратилась за помощью одна аспирантка. Какие-то люди, вполне интеллигентные, угрожали ей смертью, не объясняя причин (они, мол, сами не знают, такой получили заказ, хотя окончательное решение еще не принято). При этом ей убедительно не рекомендовали обращаться в милицию.
Чтобы помочь ей, у меня было два канала. Я позвонил в Отдел науки ЦК КПСС, который курировал наш Институт по партийной линии, и там меня связали с прокуратурой Москвы, где меня срочно принял заместитель прокурора города. А до этого я позвонил и нашему куратору от КГБ. Он доложил по команде, и через полчаса мне позвонил заместитель начальника Главного управления КГБ по Москве. Сразу начал работать следователь прокуратуры и кто-то в КГБ. Поздно вечером опять позвонил тот же начальник из КГБ и сказал, что опасности для жизни женщины нет и беспокоить ее больше никто не будет.
Я хочу подчеркнуть, что все это напоминало работу хорошо налаженной машины. Я не был знаком с этими начальниками, никто меня не спрашивал о ранге людей, которым я просил помочь, но я с очевидностью видел, что Институт, в руководстве которого я состоял, находился под защитой мощной, вдумчивой и очень быстро действующей системы. Могу с уверенностью предположить, что наш заурядный Институт истории естествознания и техники вовсе не составлял какого-то исключения.
Сейчас, глядя вокруг и зная, как в пределах моей видимости в полной беззащитности погибают люди, я вспоминаю, с каким гоготом наша интеллигенция травила и разгоняла и сотрудников КГБ, и следователей прокуратуры.
Надо было на время в массовом масштабе утратить способность к рациональному мышлению, чтобы приложить руку к уничтожению одного из очень сложных продуктов нашей цивилизации – органов госбезопасности высшего класса. Но ведь и сегодня не видно никакого проблеска рефлексии, никакой попытки со стороны интеллигенции проанализировать свою тогдашнюю позицию.
О науке поговорим особо.

Глава 21. Социальные функции науки в условиях кризиса

Одной из тех сфер деятельности, которые понесли в ходе реформы наибольший урон, является наука . Важным условием для того, чтобы реформаторы смогли нанести по ней столь тяжелый удар, была неспособность интеллигенции (и даже самой научной интеллигенции!) осознать и внятно объяснить обществу и власти значение отечественной науки не только для будущего, но даже и для самого выживания страны. Здесь – одна из самых красноречивых иллюстраций утраты интеллигенцией навыка к структурно-функциональному анализу.
Конечно, при разработке доктрины реформ ученых не спрашивали, но ведь в составе номенклатурной элиты было очень большое число виднейших ученых, в том числе из «жестких» наук. Допустим, эта категория научных работников была слишком идеологизирована и связана с реформой теневыми интересами. Но они не смогли бы делать о науке абсурдные утверждения, на которые и опирались реформаторы, если бы к этим утверждениям не относилась благосклонно вся научная элита.
Надо же ученым хоть сейчас объясниться – сначала между собой, а потом и со всей интеллигенцией. Она, в конечном счете, определяет отношение к науке в массовом сознании. Такого объяснения пока что не начато, да и признаков беспокойства в научной среде не видно.
Заметим сразу: обстановка для разумного и спокойного разговора о науке сегодня очень неблагоприятна. Уровень понимания «анатомии и физиологии» науки и ее роли резко снизился даже по сравнению с 80-ми годами, когда верхушка партийной и государственной номенклатуры сдвинулась в сторону антиинтеллектуализма. Но все же тогда еще можно было слышать выражения вроде «нет ничего практичнее хорошей теории». Сегодня, в условиях общей тяги к простым решениям (что обычно для кризисов), в большинстве случаев под наукой подразумевают технологию – приложения научного знания в виде новых продуктов или технологических процессов.
Это – подмена предмета разговора. С одной стороны, это сужение проблемы (технология – лишь часть целостной научно-технической системы страны). В то же время, это перенос проблемы в сферу, лежащую в основном вне науки. Превращение знания в технологию и ее освоение в производстве и социальной практике – процессы, обусловленные общим экономическим положением.
Чтобы не вызывать ненужных здесь споров, не буду развивать эту тему, а отмечу лишь, что в условиях нынешнего кризиса работа над «собственными конкурентоспособными технологиями» в принципе смысла не имеет. Она должна вестись только с целью сохранить отечественные технологические школы, которые после выхода из кризиса будут ориентированы не на пресловутую конкурентоспособность, а на решение проблем страны.
Главные ошибки в оценке полезности науки, особенно в период кризиса (хотя и в стабильные периоды тоже, но тогда ошибки менее опасны), порождены не отсутствием хороших методик «измерения», а структурными причинами – тем, что из поля зрения выпадают многие важнейшие функции науки, которых просто не замечают, когда наука функционирует. Мы обычно не думаем о счастье дышать, а утопленники нам уже не могут растолковать.
Реформаторы, решившие фактически ликвидировать отечественную науку, исходили из ложного и даже пошлого постулата: научное знание, дескать, не имеет границ, и в нашем глобализованном мире плодами науки можно пользоваться, не имея собственной науки (условно назовем ее неверным, но общепринятым словом «национальная» наука). От этого хотя бы внешне приемлемого утверждения неявно перешли к подлогу, считая, что извне можно получить все необходимые плоды науки.
В действительности почти очевидно, что из мировой науки можно получить многие виды знания, но не все . И как раз среди тех «продуктов науки», которые невозможно купить или позаимствовать за рубежом, есть и такие, что необходимы для самого существования страны как социальной, культурной и экономической целостности. Конечно, и многие из тех плодов науки, что можно купить за рубежом, гораздо дешевле можно получить от своих ученых. Но для простоты поставим вопрос резко и будем говорить лишь о том, чего нельзя купить ни за какие деньги .
Россия, которая сложилась не просто как страна, но и как одна из крупных мировых цивилизаций, долгое время жить без своей науки не может. Когда основной поток знаний и технологий из мировой науки будет поступать в Россию, минуя «фильтр» собственной науки, которая увязывает эти знания и технологии с географической, культурной и социальной реальностью России, станут быстро размываться те самобытные цивилизационные контуры, которые соединили множество земель и народов в нашу большую и необычную страну224.
Чтобы оценить эту опасность и определить минимальную, критическую величину и структуру потребной России науки, мы должны видеть в ней не только одну из полезных отраслей хозяйства и духовной деятельности, а системообразующий фактор России, один из ее корней. Но вспомним сначала, как формулировались исходные положения реформирования науки.
Понятно, что крупные общественно-экономические и культурные системы, подобные системе национальной науки складываются не на основе логического расчета и «проектирования», а исторически . В мире существуют два принципиальных типа научных систем: наука как подсистема государства и наука как подсистема гражданского общества и рыночной экономики. Ни в одной стране они не встречаются в чистом виде, но всегда можно выявить устойчивый тип.
В России с самого начала, а в советское время особенно, наука создавалась и развивалась как подсистема державного государства . Для нее характерны высокая концентрация лучших научных сил в центральных государственных («императорских») утверждениях и очень высокая доля государственного финансирования в расходах на науку. А кроме того, господствующее во всех слоях общества убеждение, что попечительство науки является естественной обязанностью государства.
В 1990– 1991 гг. в кругах либеральной интеллигенции сложилось представление, что реформа политической системы и приватизация промышленности приведут к быстрому формированию гражданского общества, которое примет от государства многие из его функций. И одним из первых изменений станет превращение науки государственной в науку гражданского общества. Эти расчеты подкреплялись активностью самого научного сообщества как одной из движущих сил реформы, а также острой критикой «огосударствления» науки со стороны самих ученых. Академики тоже хотели свободы225.
Исходя из этих ожиданий, стратегией нового режима стало невмешательство в процессы «самоорганизации», начавшиеся в науке во время перестройки. Главной концепцией было разгосударствление . За ней стоял политический интерес – демонтировать одну из важных опор советского государства, какой была наука. Говорилось, что сокращение государственного финансирования с одновременной приватизацией финансов и промышленности создадут и побудительные мотивы, и возможности для «передачи» науки от государства к частному капиталу.
Трудно сказать, насколько эти ожидания были искренни, но они не оправдались и в малой степени226. Гражданского общества почему-то не возникло, даже наоборот, наблюдается архаизация и криминализация образа жизни значительной части населения. Банки и частные компании финансировать науку не торопятся. Никаких признаков того, что в России возникли новые социальные субъекты, способные и готовые взять на себя обеспечение огромной научной системы, пока что не наблюдается.
Строго говоря, и буржуазии в результате реформы не возникло. Но даже если бы она и появилась, ни из чего не следовало, что она непременно захотела бы стать покровителем науки. Такие надежды, если они были искренни, были плодом невежества и аутистического сознания, которые никак не красят интеллигенцию. Ведь отношение буржуазии к науке не задается автоматически, исходя из чисто экономических условий. Установки западной буржуазии являются специфическим и уникальным явлением, которое не воспроизводилось нигде – ни в России конца XIX века, ни в индустриальных странах Азии.
Лишь на Западе наука развивалась как неразрывно связанная с предпринимательством сфера деятельности, что объясняют особой «протестантской этикой» их буржуазии. В Англии и затем в США в XVIII многие преуспевающие представители торгового и промышленного капитала принадлежали к секте квакеров. Их общины создавали крупные фонды, на средства которых обеспечивали школы основными для того времени научными книгами и инструментами, а также нанимали на летние месяцы ученых для чтения публичных лекций с научными экспериментами на всех почтовых станциях Англии. Бездетные квакеры завещали свои состояния, как правило, научным учреждениям или на стипендии ученым. Но не было никаких оснований рассчитывать на действие сходной шкалы ценностей в среде «постсоветской буржуазии» в России.
Не менее важно, что в России не только не возникло частного капитала, способного содержать науку, но и практически не изменились стереотипы мышления основной массы научных работников, которые ощущают себя, независимо от названия организации, государственными служащими, а не предпринимателями, производящими особый товар и выносящими его на рынок. Само отношение к научному знанию как товару отвергается массовым сознанием и научных работников, и хозяйственных руководителей, несмотря на вошедшую в обиход «рыночную» риторику.
Иначе, нежели ожидалось, пошел и процесс самоорганизации в науке в результате сокращения финансирования. Вовсе не произошло сокращения фронта исследований, самоликвидации «ненужных» направлений и концентрации усилий на направлениях «приоритетных». Наука «осела» как целое. Элементы научных школ и направлений (люди с их знаниями и навыками, инструменты, материалы и тексты) остались в России и могут быть собраны в организованные ячейки и «заложены на хранение».
Кроме того, идеологи первого этапа реформы предполагали, что в условиях экономических трудностей в лабораториях возникнет стихийно действующий механизм конкуренции, и наука сбросит «кадровый балласт». Это должно было бы привести к омоложению и повышению качественных характеристик кадрового потенциала. На деле произошло совершенно обратное: финансовый кризис мобилизовал коллективистские стереотипы, и под их давлением из научных организаций и утверждений были «выдавлены» более молодые и энергичные кадры – те, кто может «устроиться».
В результате значительно ухудшились демографические и квалификационные показатели исследовательского персонала отечественной науки. Особенно сильный урон понесло наиболее дееспособное кадровое ядро науки – корпус кандидатов наук.
Но вернемся к нашему вопросу – уходу интеллигенции в целом и научной интеллигенции в частности от структурно-функционального анализа нашей науки в тот момент, когда вырабатывалась доктрина реформы. Перечислим те воздействия, через которые отечественная наука участвует в создании, скреплении и развитии России и ее современного народа. На период кризиса, то есть когда под угрозу поставлено именно воспроизводство страны, эти функции и есть главный предмет оценки полезности науки.
Главные функции отечественной науки. Задачи науки любой страны в обычное время и в момент кризис представляют собой две перекрывающиеся, но существенно разные структуры. Их можно было бы изобразить в виде двух «карт», но здесь мы просто выделим несколько главных элементов интересующей нас структуры. Уже из их перечня будет видно, что «наука как непосредственная производительная сила» и наука как «средство предотвращения катастрофы» – существенно разные системы. Итак, вот те функции, которые, на мой взгляд, выходят на первый план во время кризиса:
– Наука через систему образования, средства массовой информации и личные контакты значительной прослойки ученых формирует рационально мыслящего человека с современным взглядом на мир, природу и общество.
Не располагая крупным научным сообществом, выросшим на почве национальной культуры, Россия не смогла бы произвести эту работу, т.к. для восприятия научного знания и метода, а затем и включения их в интеллектуальное оснащение народа необходимо, чтобы они были «переведены» на язык родной культуры. Исключительная устойчивость советского народа в Отечественной войне 1941-1945 гг. и народа России в условиях тяжелого кризиса сегодня – в большой степени является результатом длительного «воспитания наукой».
Это воспитание обладает инерцией. Можно показать, что до настоящего времени существующая в России наука эффективно выполняет эту функцию, и срыва пока что не произошло. Но уже есть нарастающие признаки приближения этого срыва (например, принципиально новый для нашего общества характер подростковых погромов и беспорядков в Москве в 2001-2002 гг.). При сохранении нынешних тенденций культурный откат в следующем поколении неизбежен.
При этом не произойдет «возвращения» людей к нормам доиндустриальной, крестьянской культуры. Дерационализация мышления урбанизированного населения в условиях социального стресса порождает «цивилизацию трущоб» с массовым антиобщественным поведением, наркоманией и инфекционными заболеваниями. Экономический и социальный ущерб от «одичания» значительной части населения не идет ни в какое сравнение ни с затратами на науку, ни с выгодами от нескольких броских технологий, которые хотели бы из нее «выжать» реформаторы.
Выполнение научным сообществом функции рационализации массового сознания сегодня затруднено следующими факторами. Во-первых, нынешний политический порядок в России использует в качестве главного средства господства не убеждение и принуждение, а внушение и соблазн (манипуляцию сознанием). Для успешной манипуляции необходима достаточно глубокая дерационализация мышления, снижение способности граждан к логическим умозаключениям и внедрение в массовое сознание упрощенных стереотипов.
Именно этим, а не низким культурным уровнем руководства телевидением объясняется заполнение его программ самой низкопробной продукцией масс-культуры, фальшивой мистикой и «лабораторными» суевериями – при почти полном устранении просветительского научного дискурса. Просветительская и рационализирующая деятельность науки оказалась в оппозиции сознательной политике государства.
Трудность этого положения не только в том, что наука России, будучи по своему социальному генотипу наукой государственной , не готова к роли оппозиции. Более важен тот факт, что в идеологическом отношении научное сообщество в массе своей поддержало перестройку и «либеральную» реформу и стало их движущей культурной силой. В результате возник конфликт ролей – в качестве идеологических работников ученые стали высказывать утверждения, противоречащие тому, что они знают как специалисты и должны были бы высказывать как просветители227.
При этом авторитет, завоеванный учеными благодаря их профессиональной деятельности на предыдущем историческом этапе, усугубил негативное воздействие ученых уже как идеологов на общественное сознание: одно дело, когда иррациональное, алогичное или антидемократическое утверждение делает прорицательница или астролог, другое дело – известный академик-физик или нейробиолог.
Во– вторых, на восприятие просветительских сообщений ученых влияет их статус в обществе. Этот статус в последние десять лет демонстративно понижался. Например, в обществе целенаправленно создавалось мнение, что именно «имперская» наука, это наследие тоталитарного мессианского государства, стала самой никчемной и неподъемной нагрузкой на государственный бюджет РФ.
В научном же сообществе раздражение вызывает риторика реформаторов, противоречащая логике и фактам. Например, приходится слышать выражения типа «дальнейшее развитие российской науки» – в то время, когда под вопрос поставлено само ее выживание. Вся гласная научная политика строилась исходя из иррациональных утверждений о «неконкурентоспособности» нашей науки, что якобы оправдывало демонтаж всей системы отраслевых научно-технологических организаций.
Сама эта публичная научная политика стала средством подрыва логического мышления. В одной связке делались, например, такие взаимно несовместимые утверждения:
– советская научно-технологическая система была милитаризована и направляла основные усилия на создание оружия ;
– советская научно-технологическая система оказалась неконкурентоспособной и должна быть демонтирована;
– советские системы оружия не уступают лучшим мировым образцам и на многих направлениях превосходят их .
Конечно, в нынешнее время декларации публичных политиков имеют мало общего с реальными политическими действиями, но та дерационализация сознания, которая ведется политиками на уровне идеологии, становится одним из важнейших факторов в общественных процессах.
В целом, в самом научном сообществе возник глубокий культурный кризис: будучи главным носителем либеральных и демократических взглядов и ценностей и став активной социальной силой на этапе перестройки, научная интеллигенция оказалась грубо отброшена тем политическим режимом, который она восславила и легитимировала.
Всем известно было плачевное финансовое положение, в которое были поставлены наука и ученые к середине 90-х годов. Но ни ученые, ни обыватели в целом не могли же принять как разумное объяснение такого положения нехваткой финансовых средств для науки, поскольку рядом на их глазах огромные государственные средства расходовались на необъяснимые и несвоевременные причуды.
Так, все отделения сбербанка в Москве провели дорогостоящий ремонт, перепланировку помещений и их отделку дорогими материалами. Вблизи метро «Академическая» – в районе, где сосредоточено большинство институтов Российской Академии наук, – выстроено по специальному проекту здание центрального офиса Сбербанка, поражающее своей вызывающей роскошью. На этом фоне радикальные действия ряда авторитетных ученых (голодовки и даже самоубийства), которые не вызвали ни малейшей реакции правительства, усугубили кризис в отношениях между наукой и обществом. Ученые перестали быть авторитетным арбитром и в глазах политиков, и в массовом сознании.
– Наука, охватывая своими наблюдениями, экспедициями и лабораторными исследованиями все пространство страны, дает достоверное знание о той реальной (и изменяющейся) природной среде, в которую вписывается вся хозяйственная и общественная жизнь народа.
Этого знания не может заменить ни изучение иностранной литературы, ни приглашение иностранных экспертов. Слишком велик в исследовании био– и геосферы России вес неявного знания , хранящегося в памяти, навыках и личных архивах национального научного сообщества. Еще более сложной и широкой задачей является «объяснение» этого знания политикам и хозяйственникам, широким слоям народа. Это может сделать только авторитетное и достаточно крупное отечественное сообщество ученых и околонаучные культурные круги.
Этот тип знания также обладает значительной инерцией. Оно «работает» какое-то время даже после свертывания («замораживания») экспедиций и наблюдений – если в стране остались производившие это знание ученые, которые ведут обработку материалов и сообщают знание через множество каналов информации. Эта функция до сих пор выполняется российской наукой сегодня, и, с учетом ничтожности предоставленных ресурсов, выполняется весьма эффективно. Но, по мере ухода из жизни носителей неявного знания и, одновременно, размывания научных оснований массового сознания, этот потенциал угасает.
Здесь, к тому же, гораздо большее воздействие, чем в первом случае, оказывают ограничения, накладываемые экономическим кризисом и сменой форм собственности. Исчезло державное государство как главный субъект, заинтересованный в исследовании природной среды России просто ради получения достоверного знания, независимо от рыночных критериев. Рыночные же критерии мотивировать такие исследования не могут, поскольку добыча большинства видов сырья в России с точки зрения мирового рынка рентабельной не будет. Например, разведочное бурение даже на нефть и газ сократилось в 5 раз, а на все другие минеральные ресурсы в совокупности – в 30 раз.
Еще менее способны рыночные силы поддерживать исследования, результат которых вообще не выражается в терминах экономической эффективности, а подчиняются иным критериям (например, безопасности). Хороший пример – катастрофа в Кармадонском ущелье (Северная Осетия) в сентябре 2002 г. Там при сходе пульсирующего ледника погибло более 130 человек.
Гляциолог из Института географии РАН рассказывает: «После схода ледника в 1969 г. по заказу Совмина Северной Осетии на Колку отправили экспедицию из сотрудников Института географии РАН. Несколько лет в 70-х годах специалисты-гляциологи изучали ледник и его поведение. В частности, был вычислен объем ледника, его критическая масса… Как только масса превышает эту отметку, ледник не выдерживает своего веса и сходит вниз». Но затем, по его словам, научные работы из-за прекращения финансирования в начале реформы были свернуты, ледник был оставлен без присмотра. В дальнейшем в ходе реформы наблюдения за ледниками прекратились в РФ практически повсеместно («Коммерсантъ-Власть», 2002, № 38, с. 14).
С точки зрения указанной функции науки (накопление знания о природной среде России) очевидно, что исходная идея реформирования науки – поддерживать лишь блестящие и престижные научные школы – была принципиально ложной. В доктрине реформирования науки предполагалось, что конкуренция сохранит и укрепит лишь те направления, в которых отечественные ученые работают «на мировом уровне ».
Здравый смысл говорит, что само это представление о задачах науки ложно. Причем здесь «мировой уровень»? Посредственная и даже невзрачная лаборатория, обеспечивающая хотя бы на минимальном уровне какую-то жизненно необходимую для безопасности страны сферу деятельности (как, например, Гидрометеослужба), гораздо важнее престижной и даже блестящей лаборатории, не связанной так непосредственно с потребностями государства228. Пожертвовать посредственными лабораториями, чтобы за счет их ресурсов укрепить блестящие, в ряде случаев равноценно вредительству – особенно в условиях кризиса.
Кроме того, введение в государственную практику в качестве критерия при финансировании исследований «престижа» или «уровня» научной лаборатории является чистой демагогией, поскольку этот критерий не является операциональным , он не может быть надежно формализован, а его применение на деле превращается в конкурс политического влияния научных группировок или отдельных ученых, что в условиях общего кризиса разрушительно действует на социальную систему науки. Прямой волюнтаризм государственных органов предпочтительнее скрытого.
Свертывание «посредственных» исследований во многих случаях оказывает и большой психологический эффект, усугубляющий кризис в отношениях науки и общества. Особенно это касается прекращения недорогих, но регулярных работ, необходимых для поддержания больших национальных ценностей, создаваемых наукой. Многие из таких работ продолжаются десятки или даже свыше сотни лет, и их пресечение приводит к значительному обесцениванию всего прошлого труда и созданию огромных трудностей в будущем. Таковы, например, работы по поддержанию коллекций (семян, микроорганизмов и т.п.), архивов и библиотек229.
Таковы и некоторые виды экспедиционных работ и наблюдений, например, проведение регулярных гидрологических наблюдений (разрезов). Сейчас, например, прекращены гидрологические разрезы на Черном море, начатые еще в ХIХ веке и проводившиеся во время Великой отечественной войны даже при непосредственной опасности бомбежек и обстрелов гидрологических судов.
Подобные изменения в структуре исследований относятся к разряду критических явлений, по которым судят о долгосрочных намерениях государства и статусе науки в обществе. Их эффект усугубляется тем, что граждане при этом проводят сравнение установок государства в аналогичных экстремальных условиях в другие исторические моменты, из чего и делается вывод о векторе нынешней государственной политики. Так, во время Гражданской войны, при гораздо более глубоком экономическом спаде, чем сегодня, работы крупной комплексной экспедиции Российской Академии наук в районе Курской магнитной аномалии велись даже в зоне боевых действий.
Ниже коротко перечислю другие сходные «неявные» функции отечественной науки, приобретающие критическое значение во время кризисов.
– В тесной связи с изменяющейся природной, техногенной и социальной средой изменяются люди, их коллективные общности (народы и этносы), все общество. Процессы этно– и социогенеза, ускоряющиеся в условиях природных и социальных кризисов, в принципе не могут быть удовлетворительно изучены и объяснены без собственной национальной науки. Этнографическое исследование «извне» всегда будет, по принципиальным методологическим причинам, «империалистическим», изложенным на чужом языке.
В конце ХХ века Россия втянулась в очередной пик бурного этногенеза и социальных преобразований. Оставить сегодня этот процесс без широкого научного сопровождения – значит заложить разрушительные заряды незнания и непонимания, которые взорвутся завтра. Этно– и социогенез должны быть объектом комплексного изучения, а не только общественных наук, ибо речь идет о процессах, тесно связанных с изменениями в природной среде и техносфере. Активное участие в этих процессах (особенно если они приобретают форму конфликта) принимает сама национальная интеллигенция, что создает специфические методологические трудности для исследований. Поучительна история экологических движений, сыгравших важную роль в формировании «национального самосознания» на завершающей стадии перестройки или связь технологических решений с ростом межэтнической напряженности.
Пока что указанная функция науки в какой-то мере обеспечена усилиями старших поколений научных и практических работников, но налицо опасность разрыва поколений, так что через 10 лет может возникнуть провал. Активное внедрение в исследования указанных проблем иностранных ученых и фондов (особенно в постановку задач, выбор методологии и трактовку эмпирических данных) чревато важными деформациями и искажениями – втягиванием этих исследований в «империалистическую» парадигму.
– Создаваемая для хозяйства, обороны, всего жизнеобеспечения государства и общества техносфера гораздо сильнее, чем принято думать, связана с природной средой и культурой страны. Поэтому хотя многие ее элементы и блоки могут быть импортированы или созданы с помощью переноса знаний и технологий, техносфера страны в целом, как единая система, в большой степени зависит от усилий отечественной науки, причем усилий непрерывных.
В России уже создана огромная и специфическая техносфера, которую должно «вести» (не говоря уже о развитии) адекватное по масштабам и структуре отечественное научное сообщество. Для выполнения этой функции мощности нынешней российской науки явно недостаточны из-за распада системы отраслевой науки. Точнее, произошла целенаправленная ликвидация этой системы.
Реформаторы утверждали, что сокращение государственного финансирования науки с одновременной приватизацией промышленности приведут к «передаче» прикладной науки от государства частному капиталу с привлечением иностранных инвестиций. Эти ожидания не имели под собой никаких исторических и логических оснований и, соответственно, не оправдались. Иностранные инвестиции в сферу НИОКР в России привлечь не удалось. Так, в 1995 г. 99,99% всей собственности на основные средства НИОКР составляла российская собственность. Более того, в сферу НИОКР не удалось привлечь существенных инвестиций и отечественного капитала – частная собственность на основные средства составила лишь 1,54%, а смешанная 14%.
В начале реформы говорилось, что государство возьмет на себя заботу лишь о фундаментальной науке, предоставив системе прикладных исследований и разработок приспосабливаться к рыночным условиям. В качестве важного принципа государственной политики было утверждено приоритетное развитие фундаментальных исследований (хотя, понятно, слово «развитие» в действительности есть продукт новояза реформы).
Это структурное разделение науки было предусмотрено в «Федеральном законе о науке и государственной научно-технической политике» (ст. 11 Закона декларирует «гарантию приоритетного развития фундаментальных исследований») и в «Концепции реформирования российской науки на период 1998-2000 гг.» («следует сделать особый акцент на государственную поддержку фундаментальных и поисковых исследований»).
Этот принцип реализуется на практике – в структуре сети научно-технических организаций при незначительном общем сокращении их числа происходит выбытие КБ (сокращение только за 1992-1995 гг. на 40%), проектных и проектно-изыскательских организаций (сокращение на 65%)230. Напротив, число организаций, ведущих научные исследования, увеличилось. Так, число академических институтов за то время возросло на 68%. Это происходило за счет дробления институтов – среднее число исследователей в научной организации снизилось почти вдвое.
Оказалось, однако, что поддержка прикладных НИОКР через рыночные механизмы совершенно недостаточна, искусственно созданный «капитал» финансировать науку не собирается, а в условиях кризиса приоритетными и срочными с точки зрения государства и общества становятся многие направления прикладных исследований (например, анализ причин и подходов к предотвращению техногенных аварий и катастроф).
Что же касается эффективности (то есть соотношения «эффект/затраты») остатков прикладной науки, то ее именно в выполнении указанной здесь функции следует пока что считать аномально высокой. Эксперты уже к 1994-1995 гг. прогнозировали обвальное нарастание техногенных катастроф, которого до сих пор удается не допустить.
– Мир в целом втягивается в глубокий глобальный кризис («кризис индустриализма», «третья волна цивилизации»), симптомами которого служат частичные кризисы – экологический, энергетический, демографический, культурный и др. Россия – первая крупная цивилизация, которая испытала на себе воздействие этого кризиса в его радикальной форме. Наука России уже накопила большое, хотя еще недостаточно оформленное, знание о поведении технологических, социальных и культурных систем на изломе, при крупномасштабных переходах «порядок-хаос». Развитие и формализация этого знания, которое совершенно по-новому ставит многие фундаментальные вопросы, важно для самой России, но не в меньшей степени – и для мирового сообщества.
Пока что функция систематизации, теоретической обработки и представления знаний о небывалом кризисе, который переживает Россия, выполняется неудовлетворительно. Во-первых, имеются большие методологические трудности для ученых, которые наблюдают кризис «изнутри» и не могут в достаточной мере отвлечься от этических оценок. Во-вторых, вся общественная жизнь в России слишком идеологизирована, что ограничивает свободу исследований и дискуссий. В результате общество и государство не получают тех знаний о кризисе, которые наука уже могла бы предоставить. А мировое сообщество (прежде всего научное) имеет весьма искаженное представление о происходящих в России процессах.
Россия живет в быстро изменяющемся мире, который к тому же создает огромный запас новых знаний о природе и человеке. Знания из этого мира и о нем, необходимые для развития и самого существования России, поступают в нее извне по механизму push-pull («тяни-толкай»). Только сильная и структурно полная отечественная наука может служить тем механизмом, который «втягивает» в страну нужное для нее знание из всей мировой цивилизации. Страны, не обладающие таким механизмом, получают отфильтрованное и искаженное знание, утрачивают реальную независимость и вовлекаются главными мировыми державами и их блоками в их орбиту в качестве «материала».
Пока что эта функция выполняется недостаточно удовлетворительно – в основном по тем же причинам, что и предыдущая. Ученые России – социальная группа, проявившая исключительно высокую активность в перестройке и сама подпавшая под влияние созданных в это время идеологических мифов евроцентризма. В результате восприятие, осмысление и изложение знаний о процессах, происходящих в мире, носят сегодня заметную идеологическую окраску, искажающую информацию.
Особая роль науки в условиях кризиса. Указанные выше стороны бытия отечественная наука обеспечивает знанием в любые периоды – и стабильные, и переходные. В настоящее время Россия переживает период нестабильности, кризиса и переходных процессов. В это время на науку возлагаются совершенно особые задачи, которые в очень малой степени могут быть решены за счет зарубежной науки, а чаще всего в принципе не могут быть решены никем, кроме как отечественными учеными.
Например, в условиях кризиса и в социальной, и в технической сфере возникают напряженности, аварии и катастрофы. Обнаружить ранние симптомы рисков и опасностей, изучить причины и найти лучшие методы их предотвращения может лишь та наука, которая участвовала в формировании этой техносферы и этой социальной системы и «вела» их на стабильном этапе. Если мощность науки во время кризиса недостаточна, число техногенных и социальных катастроф будет нарастать, а расходы на устранение последствий будут расти в непредсказуемых масштабах.
В условиях острого кризиса возникает необходимость в том, чтобы значительная доля отечественной науки перешла к совершенно иным, нежели обычно, критериям принятия решений и организации – стала деятельностью не ради «увеличения блага» , а ради «сокращения ущерба» . Это задает особое направление в оценке эффективности. Оценки по необходимости должны носить сценарный характер и отвечать на вопрос: «Что было бы, если бы мы не имели знания о данной системе или процессе?»
Заменять такие оценки подсчетом выгод от внедрения той или иной технологии (которую к тому же в нынешних условиях чаще бывает выгоднее импортировать) – это уводить внимание от главного. Трудность перехода к иным критериям заключается в том, что полезность исследований, направленных на предотвращение ущерба, в принципе не только не определяется, но даже и не осознается именно тогда, когда данная функция выполняется наукой эффективно. Пока нет пожара, содержание пожарной команды многие склонны были бы рассматривать как ненужную роскошь – если бы не коллективная память. Наука, которая имеет дело с изменяющейся структурой рисков и опасностей, опереться на такую коллективную память не может.
В значительной (возможно, большей) части усилий научной системы России вследствие кризиса требуется изменение приоритетов и даже типа деятельности . В 30-е годы в СССР сложилась и до конца 80-х годов существовала жесткая общественная система с высокой стабильностью и предсказуемостью основных параметров жизнеустройства. В соответствии с этой ее характеристикой сформировались критерии выбора приоритетов в науке и способ составления научных и научно-технических программ и проектов.
Однако уже целое десятилетие Россия живет и одно-два десятилетия наверняка будет жить в совершенно иной ситуации – в процессе череды сломов и быстрых изменений основных систем жизнеустройства. Очень вероятно, что нашему обществу придется пройти и через настоящую катастрофу. Возникает насущная потребность срочного получения от науки ответа на множество возникающих неожиданных новых, а порой беспрецедентных вопросов. Интуитивным знанием для выбора лучших или хороших решений проблем, встающих перед Россией, общество не располагает как в силу их принципиальной новизны, так и из-за утраты необходимой части исторической памяти в ходе индустриализации и урбанизации, а затем и кампании по целенаправленному разрушению коллективной памяти в политических целях («перестройка»).
В науке различается два разных взгляда на мир: есть наука бытия – такой тип видения мира и постановки научных проблем, при котором внимание сосредотачивается на стабильных процессах и отношениях, – и есть наука становления , когда главным объектом исследования становятся именно нестабильность, переходы порядок-хаос , перестройка систем, кризис старого и зарождение нового.
Оба эти типа научного знания и научной деятельности необходимы и дополняют друг друга. Однако в различные периоды существования общества приоритеты меняются, в совокупности ведущихся научных работ доминирует тот или иной подход. Сейчас Россия переживает такой этап, когда должны быстро создаваться и поддерживаться исследовательские группы, лаборатории и даже центры, ведущие НИОКР в духе науки становления. Между тем, инерция мышления и власти, и самой системы науки такова, что существующие лаборатории переключиться на иной тип критериев (и даже иной методологический подход – освоить философию нестабильности) не могут. Побуждать и стимулировать их должна была бы сознательная научная политика государства, но такой политики нет. Да ее и не может быть, пока само научное сообщество не видит структурно-функциональных различий между этими двумя частями науки.
От советской науки РФ унаследовала замечательные, передовые в мире школы в области «науки становления». Отечественные ученые внесли огромный вклад в развитие фундаментальных математических и физических теорий перехода «порядок-хаос», учения о катастрофах, понятия критических явлений. Многие из этих современных фундаментальных теорий нашли практическое приложение в исследованиях и разработках в области процессов горения и взрыва, цепных химических реакций, в аэро– и гидродинамике, океанологии и т.д. Взгляд на мир через понятия порядка, хаоса и самоорганизации ученые России обращали не только на явления природы и техники, но и на общественные процессы.
Эти заделы и наличное знание сами собой, однако, не складываются в комплексные научные проекты и программы, отвечающие на вставшие перед обществом и грядущие проблемы. Эти проекты и программы составляются, в основном, в старом ключе. Для перехода на новый уровень нужна политическая воля «социального заказчика», выраженная или в деньгах, или в административных решениях.
Опишем, кратко, две комплексные новые проблемы, адекватный ответ на которые невозможен без крупного междисциплинарного исследования нового для нашей науки типа.
Массовая наркомания и изменения общественных институтов . Наркомания – сложное биологическое и социальное явление. В советское время она находилась в латентном и допороговом состоянии и предметом крупных научных программ не являлась. Сегодня положение резко изменилось, но отклика в науке не получило. Между тем освоение большого запаса знаний, накопленных по данной проблеме в зарубежной науке, при всей его необходимости, недостаточно. Само явление наркомании тесно связано с социальными и культурными условиями, и простой перенос подходов других стран не годится. Кроме того, наркомания Запада – явление сравнительно стабильного городского общества. В России она становится важной социальной проблемой в условиях кризиса и нестабильности.
В целом общество России не готово к удару массовой наркомании. Нет, например, никаких признаков того, что руководство системы народного образования имеет обоснованную концепцию перестройки школы в связи с появлением этого нового фактора.
Также нет видимых свидетельств подготовки к кардинальной перестройке пенитенциарной системы. Появление в местах заключения трех групп риска (наркоманов, гомосексуалистов и больных СПИДом), по численности превышающих некоторый критический предел, принципиально изменяет положение, создавая массовую угрозу не только здоровью, но и самой жизни заключенных. Если государство при этом продолжает использовать старый тип мест заключения, оно становится фундаментально неправовым (заключение превращается во внесудебную расправу, совершаемую государством).
Пока что комплексной проблеме наркомании посвящаются частные программы (в основном в сфере здравоохранения и права). Нужна хотя бы единая программа по выяснению реальной структуры проблемы (построение ее «карты») и переводу накопленного в мировой науке знания на язык российской действительности в рамках анализа информации.
Массовое недоедание и его последствия в условиях России. В 1996 г. состояние с питанием населения России перешло критический рубеж: городское население в среднем стало получать менее 55 г. белка на душу населения в день. При этом за последние годы произошло такое социальное расслоение, что острая белковая недостаточность сосредоточилась в бедной половине общества. Половина обследованных женщин в 1992 г. имела потребление белка ниже установленного ВОЗ безопасного уровня. У трети населения под воздействием белковой недостаточности происходят негативные физиологические изменения, а 9-10 миллионов человек уже несколько лет имеют питание ниже физиологического минимума, т.е. необратимые изменения в организме приводят их к быстрой преждевременной смерти.
Все это – новые явления для России, после 1933 г. не знавшей голода (голод 1933 г. был острым и кратковременным и не оставил никакого полезного опыта). В отличие от России начала века и от современных стран «третьего мира», ни общество, ни семья, ни государство России сегодня не имеют ни личных навыков, ни общественных и государственных институтов, чтобы нейтрализовать самые разрушительные последствия недоедания и несбалансированности питания. Россия не имеет «культуры голода». Такую культуру имела крестьянская Россия начала ХХ века (например, широкое употребление лебеды в пищу). Но сегодня все это забыто, а главное, несбалансированность питания сосредоточена сейчас не в деревне, а в городе.
Насущно необходимые навыки и институты не возникнут сами собой (вернее, они возникают слишком медленно, с излишними жертвами и потерями). Здесь должна оказать помощь наука, способная снабдить общество и государство целостным знанием об огромной медико-биологической, культурной, социальной и политической проблеме – так, как она встает именно в России конца ХХ века. Пока что от этой функции наука уклоняется, а органы управления наукой самой этой проблемы «не замечают».

Заключение. Главный критерий оценки состояния науки страны сегодня – возможность ее воспроизводства (восстановления) после выхода из кризиса, а вовсе не ее способность «создавать конкурентоспособные технологии». Для восприятия этого критерия и вытекающей из него оценки необходимо, однако, разобраться в культурных и организационных особенностях российской науки. Но главный критерий – не единственный.
Противоречивость ситуации состоит в том, что в выборе решений приходится следовать двум разным группам критериев: с одной стороны, необходимо гарантировать сохранение «генетического механизма» науки России с тем, чтобы после преодоления кризиса она могла быть возрождена в необходимом объеме и с необходимой структурой. С другой стороны, как раз в течение критического переходного периода резко возрастает необходимость в научном знании, добытом именно отечественными учеными – то есть, потребность в активно действующей, актуальной науке.
Между этими двумя задачами существует противоречие. Оно заключается в том, что эти задачи решаются по-разному и обе требуют значительных средств. Они конкурируют за ресурсы. Сохранение «генофонда», матрицы большой научной системы – задача консервации . Это требует снижения активных процессов, сокращения продуктивной деятельности, что можно уподобить анабиозу – эта часть науки должна впасть в спячку и «сосать лапу». Подлежат сохранению не обязательно наиболее продуктивные и дееспособные сегодня структуры, а те, которые легче переносят экстремальные трудности, сохраняя при этом культурный тип российской науки.
Напротив, активно производить в нынешних условиях конкретные знания лучше могут менее живучие, временные группы и лаборатории, способные срочно мобилизовать весь свой ресурс, «выложиться», как в спринте. Таким образом, должны быть разработаны и реализованы две принципиально разные и конкурирующие за ресурсы программы (хотя некоторые блоки их будут совпадать и, в общем случае, таким «двоедышащим» программам при прочих равных условиях должен отдаваться приоритет).
С точки зрения перечисленных выше функций отечественной науки имеющаяся сегодня в наличии система является недостаточной как по масштабам, так и по структуре. Тенденции изменения этой системы при продолжении происходящих в ней процессов являются в целом неблагоприятными. Положение, однако, не ухудшилось необратимо, главные элементы научного потенциала сохранены, при восстановлении общественного строя, совместимого с жизнью страны, Россия в короткий исторический срок сможет восстановить и развить отечественную науку до необходимого уровня.
Через процессы самоорганизации уже произошло «спорообразование» части научных коллективов – они перешли из дееспособного, продуктивного состояния в состояние «анабиоза» – выживания при очень малом расходе ресурсов. Даже исчезновение многих школ и направлений нередко является лишь видимым, «административным» – в стране еще сохранились обладающие знаниями и опытом люди, они могут быть вновь собраны в живую лабораторию.
Однако процессы разрушения нелинейны, и положение может измениться быстро и с возникновением автокатализа – самоускорения под действием продуктов разрушения. Необходима постоянная рефлексия научного сообщества и хотя бы внутренний диалог, освобожденный от идеологических пристрастий.

Глава 22. Льготы и их функции в сложном обществе

Летом 2004 г. в Госдуме был принят, а в Совете Федерации утвержден закон о “монетизации” льгот – традиционное предоставление льготным категориям граждан ряда благ в натуральном выражении заменили денежными выплатами. Власть настояла на своем, большинство населения, судя по многим признакам, с этой акцией было не согласно. Возник социальный конфликт – как говорят, латентный, “дремлющий”. Он “проснется” по какому-то другому поводу, сольется с каким-то другим, открытым конфликтом и усилит его.
Почему загорелся этот сыр-бор? Казалось бы, из-за гораздо более сильных ущемлений наши люди не волновались. Власть отнимала все сбережения, снижала доходы и в три, и в четыре раза – никаких протестов! А тут из-за мелочи столько шуму, власти приходилось буквально из кожи лезть, чтобы найти десяток пенсионеров и ветеранов, которые перед телекамерами выразили бы глубокое удовлетворение тем, что получат “живые деньги” вместо каких-то там лекарств или бесплатного проезда.
Положение действительно странное: министры наперебой убеждают, что люди деньгами получат гораздо больше, что им это выгодно, что власть потратит на льготы намного больше, чем тратит сейчас – а люди упираются, не желают выгоды. С другой стороны, к чему бы такая забота о неразумных? Зачем на них тратиться – пусть бы себе и получали свои жалкие натуральные крохи, если считать не умеют. Зачем так стараться министрам, так радеть о темной массе?
В том– то и дело, что вопрос принципиальный, к деньгам и крохам не сводится. Тут нашла коса на камень, столкнулись два мировоззрения, два взгляда на жизнь. Даже, можно сказать, два типа рациональности -и выявился не разрыв, а просто пропасть между властью и массой населения. Даже удивительно, как это может проявиться в такой капле воды. Тут приходит на ум, что Лютер начал Реформацию, которая унесла 2/3 жизней Германии, казалось бы, из-за мелочи – имеет ли право церковь продавать индульгенции (документ об отпущении грехов). Тоже была капля воды.
Критики закона говорят, что правительство задумало сэкономить на отказе от выдачи льгот натурой – заменит льготы небольшими деньгами, а их сожрет инфляция. Это, скорее всего, так и есть, но это вовсе не главное, из-за этого власть так бы не уперлась, нашла бы другой способ вытрясти карманы. Кроме того, власть взяла курс на последовательный уход государства от обязательств, которые требуют реальных действий и реальных отношений с людьми. Торопятся потому, что правительство имеет Госдуму в кармане, а Президент – ресурс успеха на выборах. Надо ковать железо, пока горячо, и делать необратимые шаги. Такова недалекая рациональность власти, ее можно понять.
Но главная цель иррациональна, она лежит в сфере идеалов – продавливать либеральную утопию, которая на деле уже сдохла. Для этого необходимо “монетизировать” все стороны жизни, и на этом пути правительство уже вышло за рамки рациональности. Протолкнув свой закон, оно стало орудовать в сфере идеалов – грубо говоря, плюнуло в душу большинству. И этот плевок начнет работать – тем сильнее, чем непонятнее людям смысл этой акции.
Вот красноречивый пример моментальной реакции. Известно, что в критическом положении находится в РФ донорство крови – жизненно важный общественный институт. За последние 15 лет число доноров сократилось вдвое. Кроме того, резко снизилось качество сдаваемой крови – значительную часть ее сдают, за небольшую плату, отчаявшиеся люди, часто опустившиеся на дно, больные. Как сказано в недавнем обзоре, “бесплатного донорства в нашей стране практически не существует. Оно кануло в Лету вместе с введением в России законов рыночной экономики… Попробуйте-ка прийти с выданной на пункте сдачи крови просьбой-справкой о предоставлении вам выходного дня к руководителю какого-нибудь ОАО”231.
Так вот, даже остатки донорства ликвидируют бессмысленным актом ликвидации льгот. Главной льготой был установленный для доноров законом 1993 г. бесплатный проезд на всех видах общественного транспорта – она отменена в 2003 г. Другие льготы, почти эфемерные, устраняются новым законом. Доноры Ижорского завода, в основном сдававшие кровь бесплатно (и, кстати, реально не получавшие положенных льгот), пишут: “Мы с горечью и недоумением узнали, что доноров хотят лишить немногочисленных льгот. Кровь – бесценный дар. Донорство неоценимо в денежном выражении, и льготы – лишь некоторый стимул для участия людей в донорском движении. Этo знак признательности и благодарности этим людям со стороны государства… Неужели Россия хочет “прославиться” как первая страна, загубившая донорское движение?”
Как надо оскорбить людей, чтобы они такое написали! Сгоряча написали, наверняка не перестанут сдавать кровь, но в этих словах уже зародыш тяжелого презрения к власти – за то, что не хотела понять таких простых вещей (и презрения к той части «образованных», которая поддерживает власть в этом непонимании). Это презрение за то, что при помощи СМИ сознание людей расщепляют, их стравливают и соблазняют. Люди не могут возразить власти и порой даже поддакивают, а “сердце не лежит”. Факт, что у большинства “сердце не лежит”, потому такие усилия применяло правительство для уговоров. Более того, пассивное сопротивление этой акции было удивительно единодушным. Это говорит о том, что она затронула что-то очень важное, какой-то нерв – людям больно, но объяснить внятно они не могут. Да и не обязаны. Но они запомнят, что правительство не пошло на диалог, не обратило внимания на вполне разумные доводы даже очень авторитетных людей.
Дело в том, что монетизация любых натуральных повинностей или благ есть сильнейший механизм атомизации общества, перевода всех человеческих и социальных отношений на принципы купли-продажи. Льготы – это механизм усложнения общества, повышения его разнообразия. Это знаки отличия, знаки заслуг человека перед обществом и государством. Они важны даже просто как напоминание о том, что существует доблесть и заслуга . Когда-то и в парикмахерской маленького поселка можно было увидеть вывеску “Герои Советского Союза обслуживаются вне очереди” – ведь она висела не для героев, а для посетителей, чтобы они помнили о героях . Монетизацией стремится стереть из памяти людей само понятие доблести. Давно сказано: “Не имеет ценности то, что имеет цену”. Таких ударов по сокровенным культурным устоям люди не прощают.
Обмен благами не через куплю-продажу (“деньги-товар”), а в “натуре” – важнейший механизм связи людей в семьи, роды, народы. При таком обмене прозаическое благо наполняется сокровенным смыслом, его дарение и принятие приобретают литургическое значение. Человек дарит свою кровь царю, Отечеству, народу, а те потом дарят ему льготу . Именно эту систему нерыночных связей между людьми, а также между людьми и государством стараются ликвидировать реформаторы. И это – одна из их главных забот.
Уже на заре реформы это кредо так выразила “Независимая газета” (10.06.1992): “Антирыночность есть атрибут традиционного менталитета, связанного с “соборной” экономикой… Наша экономическая ублюдочность все еще позволяет более или менее эффективно эксплуатировать миф о неких общностях, объединенных кровью, почвой и судьбой, ибо единственно реальные связи пока в зачатке и обретут силу лишь в расслоенном, атомизированном обществе. Отвечая на вопрос о характере этих связей, этой чаемой силы, поэт Иосиф Бродский обошелся одним словом: “Деньги!”.
Если убрать ругательства, то все здесь сказано верно и чеканно – не должны мы быть связаны “кровью, почвой и судьбой”, реформаторы и их любимые поэты постараются нас расслоить и атомизировать, уничтожить нашу “соборную” экономику. Есть у них для этого чаемая сила – деньги .
Тут мы, конечно, затронули лишь верхушку проблемы. Если система льгот и вообще натурных выплат действительно была бы уничтожена (“монетизирована”), это нанесло бы обществу огромный урон, его даже трудно оценить.
Вернемся на Запад, где якобы нет «ублюдочной соборной экономики» и где поэты кричат о чаемой силе денег. Мы, противопоставляя его рыночное общество традиционным незападным обществам, рисуем для себя образы чистых, идеальных типов. В реальности, конечно, Запад сохраняет многие традиционные ценности и здравый смысл. Там никому и в голову не придет ликвидировать сложную и широкую систему натуральных льгот. Сама эта идея просто показалась бы там идиотизмом – зачем же без определенного смысла разрушать общество!
Пройдем сверху вниз. Принимая на работу ценного сотрудника, администрация фирмы помимо высокого оклада сразу сообщает ему список тех натуральных льгот, которыми он может пользоваться (например, местом на удобной автостоянке, теннисным кортом или бассейном и т.п.). Следуя логике наших реформаторов, если человек не играет в теннис, то справедливо было бы заменить ему эту льготу денежной выплатой. Но такая мысль там показалась бы именно идиотской.
Очень часто производственные фирмы в США предлагают всем своим рабочим другую важную льготу. Они, закупая для нужд производства материалы, приобретают и такие, которые используются в быту (краски и пр.) – и продают их своим работникам со склада фирмы по оптовым ценам. Такое «сращивание производства с бытом» почти ничего не стоит фирме, но дает существенную экономию части работников, хотя этой льготой тоже пользуются далеко не все.
Наконец, о льготах беднякам. В США, например, значительную часть этих льгот составляет выдача наборов продовольственных продуктов (точнее, талонов для их получения в магазинах). Это – типичная натуральная льгота, и никому в голову не придет заменить ее деньгами. Часть продовольствия (особенно из складских излишков) бесплатно распределяется по школам и приютам. О благотворительности и говорить нечего – она осуществляется именно в форме предоставления благ натурой .
Блага натурой даются людям для того, чтобы они их потребили сами и именно в данном им виде. Монетизация заведомо означает, что деньги уйдут “по другим статьям”. Если говорить о России, то эта сторона дела особенно важна. Получив свою льготу в виде горсточки «монет», наш ветеран потратит ее прежде всего на нужды близких . Выдача льгот натурой – выражение особого свойства традиционного общества, которое верно подмечено либеральными философами. Такое общество приказывает жить , в то время как либеральное общество дает свободу умирать . Потому-то вымирает либеральный Запад, а при либеральной реформе стали вымирать и русские.
Вот красноречивая льгота – летчикам во время войны давали шоколад. И они не имели права поделиться им даже с голодающими детьми блокадного Ленинграда. Летчик был обязан жить – ради тех же детей. Когда ветерану дают нужное ему лекарство, он обязан его принять – и жить. А если ему вместо этого сунут в зубы сто рублей в месяц, он волен купить на них пару бутылок водки – и умереть. Он свободен и никому ничем не обязан. Копить эти деньги в ожидании болезни он уж точно не будет.
Когда говорят, что льготы натурой несправедливы, т.к. ими не пользуются многие из тех, кто имеет на них право, то или кривят душой, иди впрямь не понимают простых вещей. Льготы – это выраженный в натуральных благах страховой фонд , из которого дается помощь именно тем, кому она нужна (с учетом иерархии заслуг). Заранее разделить этот фонд поровну в деньгах между всеми, имеющими право на получение помощи из этого фонда, – это значит не оказать помощи никому. Помощь голодающим из неприкосновенного запаса – это льгота, на которую имеют право все , но которой пользуются только те, кто в данный момент нуждается . Что будет, если неприкосновенный запас перевести в деньги и заранее раздать их всем поровну?232
А ведь нечто подобное и собираются сделать с той льготой, которой мы все недавно обладали – здравоохранением. Тех денег, которые раньше выделяло на эту льготу государство, хватало всем больным. Никто не умирал оттого, что ему не хватило денег на лекарства или на врача. А теперь эти деньги хотят выдать каждому на руки поровну – и уже никому их не хватит на лечение из тех, кто, не дай Бог, заболеет.
Надо к тому же сказать, что депутаты Госдумы РФ (все как один с высшим образованием), да и поддержавшая их часть интеллигенции, проявили удивительную нечувствительность к фундаментальным категориям, которыми оперировали во время принятия закона. Натуральные льготы – страховой фонд (запас ), к которому можно прибегать лишь в момент нужды, пусть даже столь регулярной, как проезд в автобусе. Важна суть категории. Ежемесячные денежные выплаты – поток . Закон заменяет фонд (запас) потоком, что является фундаментальным изменением системы. Разве эта проблема обсуждалась? Разве было проведено хотя бы голосование депутатов именно по этой проблеме?
Различие хорошо видно при рассмотрении льгот на покупку лекарств. Имея эту льготу в натуральном выражении, человек в случае нужды (заболевания или обострения болезни) идет и изымает свой фонд, свой запас. Каково же будет поведение человека, который ежемесячно получает эту льготу, превращенную в поток – в ежемесячную небольшую прибавку к пенсии? Месяц за месяцем он здоров, и в 99% случаев просто будет тратить эту прибавку в общем потоке своих скудных доходов, даже не задумываясь. И в момент заболевания или обострения болезни этот человек денег на лекарства иметь не будет.
Чтобы загодя превращать поток в запас, он должен был выработать в себе навыки и даже культуру накопительства , а для этого должно было пройти несколько поколений. Большинство населения РФ, как должно быть известно русской интеллигенции, таких навыков и такой культуры не имеет. Поэтому о наличии фондов у нас заботилось государство, община, трудовой коллектив. Какая тупая безответственность – лишить всего этого жителей России!
Наконец, льготы натурой – исключительно экономная вещь и потому, что они “таятся в порах производства”. Их замена деньгами уничтожает тот огромный эффект, который возникает при переплетении производства и быта, как в крестьянском дворе или на советском заводе (и даже, в меньшей степени, в западной фирме). Заводы в СССР отапливали дома своих рабочих (и их соседей) отходами технологического тепла, заводские сварщики между делом ремонтировали в этих домах трубы и обустраивали детские площадки. Эти натуральные льготы рабочим выкраивались из лоскутков производственных мощностей. Перевод их на рыночную основу влетает в такую копеечку, что наши привыкшие к советским порядкам хозяйственники не раз за время реформы столбенели.
Лишат пенсионеров бесплатного проезда. Они будут ходить пешком или сидеть дома. Автобус будет ходить, как и раньше. И никакой прибыли не получит от того, что не втиснется в него старик, не поблагодарит уступившего ему место мальчика и не проедет гордо и бесплатно – потому что он ветеран и заслужил такую льготу.
Какое ничтожество мысли и духа простирает над Россией свои совиные крыла.

Глава 23. Утрата способности к рефлексии

Важным «срезом» рационального сознания является способность предвидеть состояние и поведение важных для нас систем и окружающей среды. Это предвидение опирается на анализ предыдущих состояний и их изменения, включая анализ собственного осознания и понимания этих состояний, собственных решений и действий. Для такого анализа необходим навык рефлексии – «обращения назад».
Рефлексивное отношение к бытию, способность регулярно, почти непрерывно «оглядываться назад», как оглядывается в зеркало заднего вида водитель, и анализировать прошлое с целью понять настоящее – важное качество той рациональности, нормы которой выработало Просвещение. Это вовсе не самопроизвольно возникшее умение, это часть определенной методологии мышления. Эту методологию можно освоить и развивать, а можно и утратить.
Именно рефлексия дает возможность поступательного движения в познании реальности – в каждый момент настоящего мы должны иметь в виду тот прошлый запас знания, который приращиваем сейчас, ибо эту новую частицу знания мы встраиваем в изменяющуюся структуру того знания, которым обладали вчера, год или десять лет назад. Рефлексия – это непрерывное обновление знания. Понятно, что рефлексия требует воли и мужества – сзади всегда ошибки, за которые грызет совесть («тянет ко дну боль и грусть, прежних ошибок груз»). Недаром Кант писал, что Просвещение имеет свой девиз, свой наказ: Aude saper – «имей отвагу, смелость знать»233.
В условиях кризиса, когда динамика всех процессов резко изменяется и возникают разрывы непрерывности, в том числе в нашем сознании, рефлексивный аспект мышления приобретает критическое значение. Задержка с анализом предыдущих состояний и решений нередко становится фатальной, поскольку система проходит «точку невозврата» и движение процесса по плохой траектории становится необратимым. Самые фундаментальные процессы во время кризиса становятся резко нелинейными и протекают в виде череды сломов и переходов – мы же часто исходим из привычных линейных представлений.
Если говорить об общественном сознании, то для нашей коллективной рефлексии необходима коллективная память . Конечно, память – лишь склад, запас идей и образов. Этот запас необходим для рефлексии, но далеко не достаточен. Рефлексия – активная деятельность по анализу этого запаса, по переосмыслению каждой хранящейся на этом складе ценности в соответствии с последующим опытом. Но разрушение памяти не просто лишает рефлексию необходимого материала, оно рассыпает и то пространство неслышного общего разговора, в ходе которого и происходит осмысление прошлого.
Память является одной из главных сил, скрепляющих людей (население) в народ. Если ее удается разрушить, народ превращается в «человеческую пыль», в скопище индивидов, которые в одиночку, каждый по-своему вспоминает прошлое, думает о настоящем и пытается предугадать будущее. Такие разъединенные люди утрачивают и навыки логических рассуждений, поскольку они нуждаются в диалоге, в оппозиции утверждений.
Мир разъединенных людей сужается до тех пределов, которые они могут достать рукой, «здесь и сейчас». Это подавляет многие стороны рационального сознания, например, ответственность за ход исторического процесса – независимо от масштаба той части бытия, за которую готов отвечать человек.
Утратив связь с коллективной памятью, оставшись со своей индивидуальной шкатулкой, полной обрывков личных воспоминаний и обид, такие люди уже не живут в нашем совместном, общем прошлом, не испытывают совместных, общих страданий от настоящего и не болеют общей тревогой за будущее.
Общество, в котором слишком большое число граждан так «приватизирует» свою память и теряет способность к рефлексии, становится беззащитным. Ущербное сознание не принимает вещей, которые старики понимают с полуслова. Люди не могут договориться даже со своими сверстниками о том, что происходит сегодня – ведь настоящее растет из прошлого, а прошлого они в общих, единых для всего поколения понятиях выразить не могут – они его «не помнят».
В таком обществе с подорванной общей исторической памятью не возникает «мнения народного» и не может сложиться понятного для всех разумного проекта преодоления разрухи. Людей в таком состоянии («пути не помнят своего») легко водить за нос, и не раз в истории целые народы при таком поражении сознания становились легкой добычей проходимцев. В такое положение попали и мы.
В РФ после 1992 г. произошло разрушение или глубокая деградация инструментов рефлексивного мышления. К этому были предпосылки. В 60-70-е годы, как раз когда в жизнь входило большое послевоенное поколение, в СССР произошла быстрая смена всего образа жизни – большинство стало жить в городах. Темпы промышленного развития были таковы, что переход этот (урбанизация) произошел с головокружительной скоростью – более 40% городов СССР возникли после 1945 г.
В любом обществе урбанизация переживается очень болезненно, потому что разрушается прежний механизм передачи от поколения к поколению коллективного исторического знания. Деревня – это непрерывное личное общение старых и малых. Предание передается из уст в уста.
Город, конечно, людей изолирует, здесь надо было создавать новые средства для поддержания общей исторической памяти. Поначалу этот поиск шел – люди часто собирались большими компаниями, «вспоминали», на сохранение памяти работала и школа, и кино, и телевидение. Советское общество относилось к категории «традиционных» обществ, и руководство страны старшего поколения понимало, как важна общая память для сохранения народа.
Но в 80– е годы произошел резкий слом. К руководству пришло новое поколение номенклатуры, из «западников». Большая часть интеллигенции тоже повернулась лицом к Западу и стала тяготиться нашим «неправильным» прошлым. «Перестройка» так ведь и была замыслена -как стирание нашей коллективной исторической памяти, замена нашего культурного ядра, возвращение на «столбовую дорогу цивилизации»234.
Методы воздействия на коллективную память, отработанные на Западе, показали поразительную эффективность. Западный «средний класс» – это, как говорится, новая историческая общность людей. Ее замечательное свойство в том, что она не рефлексирует . Удивительно, как этого сумело добиться господствующее меньшинство. Надо ему отключить какой-то блок памяти в сознании обывателей – и его просто «стирают», как из памяти компьютера.
Например, во время холодной войны в США всего за 20 лет сумели полностью вытравить память о Второй мировой войне, так что американские студенты при опросах в массе своей отвечали, что в той войне США и Германия вместе сражались против русских. А немцев и итальянцев убедили, что они, как истинные европейцы, всегда, «генетически» были привержены к демократии. Они, конечно, смутно помнят о Гитлере и Муссолини, но память их разорвана, и они не помнят «состояния самих себя» в тот период. И Гитлер был – и демократами они всегда были…
Но то, что сделали с нами, не имеет аналогов. Нашу память уродовали 15 лет подряд с утра до ночи и пресса, и телевидение, и кино, и поэты с певцами, и учебники Сороса. Одинаково сильный удар был нанесен по трем главным блокам коллективной памяти – исторической, среднесрочной (ХХ век) и актуальной (перестройка и реформа). Историю ХХ века изнасиловали так, что ни в какой антиутопии не придумать. Интеллигенция буквально влюбилась в Столыпина, который своей неудавшейся «реформой на крови» и своими провокациями озлобил крестьянство и все общество, так что довел дело до большой революции. А дети крестьян поют про корнета Оболенского, про хруст французской булки и уверены, что если бы не большевики, то они все были бы помещиками.
Отключение «блока рефлексии» в сознании советской интеллигенции, а потом и в массовом сознании в конце 80-х годов было массовым и поразительным по своей моментальности – как будто кто-то сверху щелкнул каким-то выключателем. Тогда стало правилом хорошего тона духовно отмежеваться от революции и исторического выбора 1917-1920 гг. Все приличные люди стали оплакивать «Россию, которую мы потеряли» и кинулись целовать кто туфлю Сахарова, кто рукав Солженицына. Все как будто забыли, что главные тексты Сахарова отражают типичное кредо западника-социалиста (даже почти еврокоммуниста) с очень большой долей русофобии. Забыли и то, что Солженицын тоже сформировался как марксист-западник, и первоначальное название его будущей эпопеи «Красное колесо» было «Люби революцию».
Конечно, можно и нужно время от времени менять вехи, разбивать скрижали и сбрасывать в овраг прежних идолов. Но при этом надо помнить, когда и почему ты это сделал. А у нас получилось так, что в сознании образованного слоя после каждой новой вехи весь предыдущий путь в памяти стирается, и вместо реалистичной картины этого пути, с его счастливыми и трагическими моментами, кто-то вставляет простенький кадр из мультфильма про Микки-Мауса. Соответственно, в сознании образуется провал и в видении предстоящего пути – сюда вставляется реклама «Ням, ням, ням, ням, покупайте микоян!»
Время, когда российское общество после перебора всех наличных проектов качнулось к советскому проекту (1905-1920 гг.), – сравнительно недавнее, до него в 80-е годы было рукой подать. Тогда жили наши деды и даже отцы. В 80-е годы интеллигенция от того выбора отшатнулась? Такое бывает – на новом перекрестке, в новых условиях влиятельная часть общества предпочитает пойти по другому пути. Ну так разберись с прежним выбором, покопайся в себе и определи, что тебе сегодня в нем не по душе. Только так можно понять, куда тебе хочется пойти с нынешнего перекрестка. Такую совершенно необходимую в рациональном мышлении рефлексию заменили тем, что просто стали лить грязь на исторический выбор начала ХХ века.
В бурное время конца перестройки и начала 90-х годов этот момент остался без внимания, а меня лично он поразил, и сейчас стоит о нем напомнить. Тогда сам выбор советского проекта охаивали практически все «организованные политические силы», весь «союз красных и белых», не говоря уж о «демократах». Даже КПРФ объявляла себя «партией Жукова и Гагарина» – выковыривала из истории приятные образы, как изюм из булки. Я, по службе считаясь «аналитиком», общался тогда с представителями всех этих «сил». И в беседах, иногда очень доверительных (особенно в командировках, за рюмкой водки или стаканом виски), я пытался навести разговор на такую тему. Вот, вы отвергаете именно сам выбор советского пути развития. Условия выбора известны, расстановка и баланс сил тоже. Все альтернативные проекты (Столыпина, кадетов, Колчака с мировой закулисой) были также известны и испытаны. Сейчас, с уровня вашего знания, скажите, с кем бы вы в тот момент были?
И вот, никто из тех, с кем я смог лично или через тексты «поговорить» – ни реформаторы из группы Гайдара (из ЦЭМИ АН СССР), ни Шафаревич, ни Зюганов, ни Зорькин ни разу не сказали и не намекнули, какую позицию они заняли бы в критические моменты после февраля 1917 года в реальном спектре политических сил. Вы отвергаете проект большевиков как якобы худший из реально возможных? Хорошо. Принимаем даже, что народ фатально ошибся. Скажите, с кем были бы вы лично. Вот это было бы честно, поскольку тогда ваша критика того выбора была бы сопряжена с личной ответственностью.
Пусть бы И.Р.Шафаревич сказал, что он в 1919 году был бы сподвижником генерала Шкуро или громил бы города и местечки вместе с батькой Махно. Пусть бы он сказал, что это был лучший выбор, чем собирать Россию под красным флагом, что лучше было бы ему потом скитаться по эмиграции, чем заниматься математикой в Академии наук СССР. Реально других проектов уже не было, пути Столыпина и буржуазных либералов уже были «исхожены до конца», Керенский уже написал о себе «ушел один, отринутый народом». Так присоединитесь в вашей рефлексии хоть к нему, вас все-таки будет тогда двое!
Нет, все молчат! Шафаревич даже возмутился – это, мол, нелепый вопрос. С какой стати он будет продумывать тот выбор, если он тогда не жил. Его отрицание рефлексии как способа познания реальности и предпосылки предвидения оказалось принципиальным. Но это уже радикальный постмодернизм, мало кто до него дозрел. Все обычно задумывались, это по лицам было видно.
Думаю, каждый вспоминал следующий критический момент – поворот к сталинизму, к восстановлению державы, т.е. отказ от идеи мировой революции. Пусть бы Зорькин сказал, что он в тот момент был бы с Троцким или Бухариным – вот реальный выбор, другого не было. В начале перестройки пытались представить Бухарина лучшей альтернативой. Но вышли его труды, и эта попытка лопнула, как мыльный пузырь, ее потом предпочитали забыть. Ну, так признайте: да, полвека предреволюционной работы тогдашних познеров и новодворских, Временное правительство тогдашних бурбулисов толкнули Россию на такой путь, что в конце 20-х годов сталинизм, при всех его видимых уже тогда ужасах, оказался лучшим выбором – и подавляющая масса народа сделала именно этот выбор.
Ведь это и есть фундаментальная проблема для интеллигенции, как же можно от нее уходить. Почему в критические моменты истории, когда речь идет об утрате национальной независимости, ее спасением приходится заниматься людям с диктаторскими наклонностями, действующим с избыточной жестокостью? И как избежать того, чтобы в следующих поколениях потомки, возмутившись жестокостями, вместе с образом диктатора сдали и саму независимость? Нет об этой проблеме не хотели и слушать.
А когда утвердился Сталин – оставалось 10 лет до войны, и их Россия прожила «бытом военного времени». Но ведь об этом никто – ни слова. Что такое «быт военного времени»? Это тоталитаризм – и жертвы, в том числе невинные, тоталитарной машины. Эти жертвы принимаются теми, кто воюет за страну, и их ненавидят те, кто в этой стране есть «пятая колонна». Разве не так стоит вопрос? Так давайте честно определять свою позицию.
Вот, тотальная коллективизация – зачем? Чтобы решить срочную проблему хлеба, т.к. промышленность не поспела кормить город через товарообмен. Чтобы изымать средства из села для индустриализации. Чтобы механизировать поле и обеспечить заводы массой рабочих. Это проблемы, отложить которые было нельзя, не отказавшись от проекта в целом, и лишних денег для смягчения шока не было. Коллективизация – трагическая глава советской истории. Так пусть Бабурин скажет, как бы он в тот момент решал эту проблему, окажись на месте Сталина. Что же предлагают вместо коллективизации – хотя бы сегодня, с высоты опыта 70 прошедших лет? Шафаревич говорит, что надо было «сосредоточить все силы на поиске другого пути». Но за 70 лет можно было бы этот другой путь ретроспективно найти, в главных его чертах. Так давайте, укажите. Не указывают, «потому что они тогда не жили». Это и есть утрата способности к рефлексии.
Поразительно, насколько разумнее и даже бережнее отнеслись к нашей истории чужие люди. В нескольких американских лабораториях вновь рассчитали шансы на успех продолжения НЭПа без коллективизации – уже с помощью современных методов математического моделирования и использованием надежно известных данных о реальности после 1930 г. Они ввели в модель данные о земельном фонде, рабочей силе и численности тяглового скота в сельском хозяйстве СССР, учли реальные погодные условия 1928-1940 гг. и составили прогноз урожайности и возможности увеличения поголовья тяглового скота235.
При моделировании исходили из нереального допущения, что СССР мог бы в эти годы не проводить индустриализацию , абстрагировались от проблемы выживания в грядущей войне и фактора времени, отпущенного историей на то, чтобы к ней приготовиться. Но даже при таком допущении оказывается, что без коллективизации переход села к травопольным севооборотам и интенсивному хозяйству оказался бы невозможен. Причем главным ограничением была невозможность достаточного прироста поголовья лошадей. Для расчета поголовья составили самую детальную модель с учетом всех условий России, на основе тенденций с 1882 по 1928 г. При оптимистических, признанных завышенными прогнозах урожайности получалось, что без коллективизации можно было бы получить примерно на 10% больше зерна, чем было реально получено в СССР. Но этот прирост был бы с лихвой истрачен на корм лошадям.
Я не представляю, как можно, взвешивая историю не на фальшивых весах, не признать, что советский строй проявил необычную силу и провел страну раненную, но полную жизни, через самые тяжелые периоды. Представьте, что мы входим в ту войну или послевоенную разруху не с ВКП(б), а во главе с нынешней либерально-демократической тусовкой, не с Жуковым и Молотовым, а с Грачевым и Козыревым, не с солидарными карточками, а с либерализацией цен. Но ведь чтобы все это сопоставить, надо «прокатать в уме» прошлое и прикинуть себя самого в эти критические моменты, свое восприятие той реальности. Только тогда ты поймешь настоящее и освоишь будущее. Нужна рефлексия – а ее нет!
Вот, мы уже двадцать лет слышим непрерывный хор на манер греческого: «Сорок миллионов расстрелянных! Нет, шестьдесят три миллиона! Нет, двести тридцать миллионов!» Разве не поразительно – после обнародования точных и подвергнутых перекрестной проверке архивных данных о репрессиях, в университетах США в курсах истории приводятся именно эти достоверные данные, а в РФ продолжается фальсификация недавней истории. В этой какофонии люди просто вынуждены «все забыть», чтобы не быть в невыносимом постоянном конфликте с тем, что они слышат. Их память отупела, как под наркозом. И они равнодушно воспринимают любую галиматью.
Раздутый хладнокровными идеологами образ репрессий имел многоцелевое назначение. Одной из целей было разрушение чувства государственности – причем не только советской, а вообще всякой. Это в свою очередь тоже преследовало и политические, и чисто уголовные цели – отвращение к государству было необходимо хотя бы на момент приватизации почти всей государственной собственности.
Частью этой кампании стало категорическое отрицание главного инструмента государства – насилия . Кстати, сейчас мы видим, что отвращение к государственному насилию распространялось именно на собственное государство, а насилие, например, властей США вызывает у наших демократов уважение. В советской истории насилие же представлялось преступным даже в самые критические периоды, когда государственные органы были вынуждены решать срочные и чрезвычайные задачи ради спасения множества жизней граждан. Представить себя и свое поведение в такие моменты люди были неспособны.
М.М.Пришвин пишет в дневнике 1919 г., в разгар гражданской войны: «Представителя свободы коммуниста Алексея Спиридоновича я спросил:
– Как вы можете сажать людей в холодный амбар?
– Это необходимость, – ответил он, – и вы, и всякий посадит, если ему нужно будет собрать с наших крестьян чрезвычайный налог. Сами виноваты плательщики: он приходит, плачет, на коленки становится, уверяя, что у него нет ничего. Его сажают в холодный амбар, и через час он кричит из амбара: «Выпускайте, я заплачу!» Раз, два – и пошла практика, и так повсеместно по всей Советской России начался холодный амбар. И вы сделаете то же самое, если встанете перед государственной задачей собрать чрезвычайный налог». Крестьянин Алексей Спиридонович это понимал и мог толково объяснить писателю-либералу Пришвину. А в конце ХХ века этого не понимал ни либерал-интеллигент, ни квалифицированный рабочий, который перенимал способы мышления у этого интеллигента.
Поражает, насколько умнее и мудрее был даже совсем молодой Пушкин – а ведь все мы его вроде бы учили. В «Капитанской дочке» он пишет, под именем Гринева, об изменениях, произошедших в течение жизни одного поколения (в связи с тем, что капитан Миронов в крепости собирался пытать башкирина из «бунтовщиков»): «Пытка в старину так была укоренена в обычаях судопроизводства, что благодетельный указ, уничтоживший оную, долго оставался безо всякого действия… Даже и ныне случается мне слышать старых судей, жалеющих об уничтожении варварского обычая. В наше же время никто не сомневался в необходимости пытки, ни судья, ни подсудимые».
Да, Петр Гринев начала XIX века уже считал пытку «варварским обычаем», но он прекрасно помнит и честно признает, что в 1774 г. он не сомневался в ее необходимости. Можно ли из-за этого проклинать молодого Гринева и уничтожать все жизнеустройство Гринева зрелого? Это можно только в состоянии деградации рационального сознания и способности к рефлексии.
Утрата этой способности приводит к утрате ориентиров и для адекватного восприятия современности. Ведь наша либеральная интеллигенция, занявшая в важных вопросах нынешнего кризиса проамериканскую позицию, начисто забыла свой собственный гнев по отношению в государственному насилию в своей стране (точнее, к воображаемому образу насилия). На наших глазах интеллектуальная элита США сдвигается к признанию пытки как приемлемого для демократического общества инструмента – в ХХI веке! И никакого возмущения в среде российской интеллигенции. Им можно!
Вот сообщение американской прессы: «Алан Дершовитц (Alan Dershowitz), светило Гарварда, поощрительно относится к пыткам (запрещенным конституцией США) в отношении террористов. В интервью он сказал: «Сразу хочу уточнить, что мое предложение вытекает из внутреннего отвращения к пыткам: это тайное и нелегальное явление, которое, к сожалению, существует и которое, будучи не в состоянии искоренить, я бы хотел поставить на службу закону и демократии… Перед бомбой, оснащенной часовым механизмом и готовой взорваться – то есть террористом, располагающим информацией, которая может спасти жизни тысячам невинных людей, – любая настоящая демократия может и должна сделать что-нибудь, чтобы предотвратить взрыв…
Моя цель – узаконить пытку, чтобы иметь возможность контролировать и останавливать ее. Сегодня пытка тайно и нелегально практикуется на всей планете, включая демократические страны, подписавшие международный договор о ее упразднении. ЦРУ по всему миру пустило леденящий душу учебник с самыми жестокими методами «вымогания информации», а комиссары полиции, от Калифорнии до Флориды, ежедневно применяют пытки за закрытыми дверями. Я считаю, что намного лучше было бы ввести ее в рамки закона, сделав видимой и прозрачной, то есть демократичной… Кроме того, я предлагаю ввести «не смертельную» пытку, как, например, разряды тока или иглы под ногти, которые вызовут невыносимую боль, не подвергая опасности жизнь индивида».
Повлияло ли это признание «светила Гарварда» на ненависть к НКВД? Нет, нисколько. Вызвало ли оно ненависть к ЦРУ, ФБР и политической системе США? Нет, нисколько. Значит, перед нами случай расщепления сознания и утраты способности к рефлексии.
Но для нашего нынешнего состояния, видимо, самым губительным было разрушение краткосрочной, оперативной памяти – памяти о тех идеях, словах и делах, которые прямо влияют на нашу жизнь, наши решения и наше поведение именно сегодня. Все понимают, что положение страны очень тяжелое – накапливаются угрозы и тают ресурсы. Сказки про «рост ВВП», благодатные нефтяные цены и нежность к нам со стороны Джорджа Буша и Кондолизы Райс уже мало кого утешают. Но ведь и связно обсудить хотя бы между собой пути выхода из кризиса люди не могут! Они уже не помнят, как мы в эту яму свалились, кто нас в нее вел, какими доводами нас соблазнял. Мы уже забыли, где верх, а где низ, как надо жить человеку, а как не надо. Ведь мы стали непохожи на самих себя – мы забыли, кто мы и откуда!
Невозможно вылезти из ямы, если подорвана способность к рефлексии – способность оглянуться назад и обдумать прежние шаги, найти ошибки и извлечь из них уроки. Рыба заплывает в кошельковый невод, а выплыть не может, хотя выход открыт – она не помнит пути, по которому заплыла. Мы сегодня живем в специально устроенном аномальном состоянии, мы – общество без рефлексии. В таком состоянии общество нежизнеспособно. Оно может выздороветь или распасться, но оно не может долго так существовать. И сама собой болезнь не пройдет, нужна целенаправленная «починка инструментов».
В марте 2004 г. большая передача телевидения была посвящена 15-летию начала забастовок шахтеров Кузбасса, которые нанесли тяжелейших удар по советскому строю. В передаче была показан хроника того времени, участвовал губернатор Кемеровской области А.Г.Тулеев, сами шахтеры, руководители забастовочных комитетов. Последние говорили, что те забастовки были «самым счастливым временем в их жизни». В этом было что-то ненормальное. Уж сегодня-то видно, что шахтеры стали пешкой в циничной политической игре московской номенклатуры и местного начальства шахт. Шахтеры получали самую высокую зарплату по сравнению с рабочими того же квалификационного уровня других профессий. И в то же время они знали, что почти все шахты нерентабельны и получают большие дотации.
В этих условиях требовать «смены общественного строя» и перевода угольной промышленности на рыночные принципы было очевидной глупостью с точки зрения шкурных интересов самих шахтеров. «Рынок» означал для них безработицу, а на уцелевших шахтах сокращение в несколько раз зарплаты горняков и капиталовложений в технологию и охрану труда. На экране мы видим шахтеров 1989 г. веселых, сытых, уверенных в себе – гегемон . Ельцин перед ними заискивает, они его хлопают по плечу. Через несколько лет те же шахтеры, исхудавшие и понурые говорят, что «они теперь стали быдлом». Ну так вспомните, как это получилось! Это же результат ваших собственных решений. Каков был хода ваших мыслей, когда вы голосовали за свои требования? Чего вы ждали, добиваясь отмены государственных дотаций вашим шахтам? Как вы представляли себе действия собственников шахт после их приватизации?
Налицо фатальная ошибка большого числа людей, в том числе, в том числе инженеров, непосредственно руководивших забастовками. Они не считают себя провокаторами, гордятся собой, шахтеры не выдвигают к ним претензий. И все говорят о тяжелейших социальных последствиях к которым привели их собственные действия. Никакой рефлексии, никакой мысли об ошибке – после всего, что было. Похоже на коллективное безумие. Понятно, что и телевидение постаралось так слепить передачу, но ведь и не дети выступали перед телекамерами, могли бы хоть слово вставить, хоть намекнуть.
Нарушение норм рациональности при утрате памяти и способности к рефлексии -большая общенациональная проблема, она сама должна стать предметом усиленной рефлексии, а затем и специальной культурной, образовательной и организационной программа. Пока что признаков осознания этой проблемы не видно. Приведу недавний и всем хорошо известный пример.
В 2002 году в РФ собрали 86 млн. т зерна. 12 октября 2002 Президент В.В.Путин заявил, что в России достигнут рекордный урожай . Он сказал буквально следующее: «В последние годы, несмотря на плохую погоду, удалось добиться таких результатов, которых не было в советское время ».
Как можно было такое сказать? Реальные данные Госкомстата РФ о производстве зерна (в весе после доработки) публикуются регулярно и общедоступны. Они таковы: в 1970 г. в РСФСР было собрано 107 млн. т зерна; в 1973 – 121,5; в 1976 – 119; в 1978 – 127,4; в 1990 – 116,7; в 1992 – 107. Мы видим, что 24 года назад было собрано зерна в полтора раза больше , чем в «рекордный» 2002 г. То есть, представления В.В.Путина о зерновом хозяйстве России ошибочны фундаментально, а не в нюансах. Более того, урожай 1992 г., то есть урожай уже времен реформы , был больше «рекорда» почти на треть. Урожай менее 100 млн. т в последние 20 лет в РСФСР вообще был редкостью. Даже в среднем за пятилетку 1986-1990 гг. зерна собирали 104,3 млн. т в год.
Понятно, что заявления Президента по экономическим вопросам готовятся и редактируются экспертами-экономистами, которые подвизаются при правительстве и администрации президента. Трудно заподозрить их в том, что они хотели «подставить» своего работодателя – они сами были уже неспособны встроить свои количественные измерения во временной контекст. Но ведь это свойственно экономистам как сообществу в целом. Нелепая байка про «рекорд» ходит по СМИ без какой бы то ни было реакции и коррекции уже два года.
Более того, когда в декабре того же 2002 года я изложил этот казус в выступлении на конференции на Экономическом факультете МГУ и привел данные Госкомстата о производстве зерна на территории РФ, по аудитории прокатился гул недоверия и несколько человек с мест закричали, что эти данные касаются всего СССР . Таким образом, многие экономисты, собравшиеся в «лучшем вузе страны», не только не знали, как сказалась реформа на зерновом хозяйстве РФ, но и не помнят, что за декаду 1976-1985 гг. в СССР собиралось в среднем по 193 млн. т зерна в год, а рекордные урожаи доходили до 215 млн. т.
Конечно, экономистам не обязательно помнить точные цифры, их не составляет никакого труда посмотреть в справочнике. Дело в том, что у экономистов утрачен навык мысленно встраивать сообщение с количественной мерой во временной контекст. Ведь утверждение, будто 2002 г. стал рекордным для территории РФ за всю ее историю, вовсе не является тривиальным. Как можно, называя какое-то достижение рекордом, не взглянуть назад и не поинтересоваться, какими были достижения в прошлые годы? Тем более, что уж экономисты должны быть наслышаны о том кризисе, который переживает сельское хозяйство страны. Как могла такая сенсация не вызвать интереса и сомнения? Ведь действительно рекордный урожай в нынешних условиях был бы поистине чудом и должен был бы стать объектом пристального внимания во всем мире. Как же мы дошли до такого состояния умов «сверху донизу»?
Давайте для начала вспомним тот прошедший незамеченным факт, что реформаторы первым делом ликвидировали те главные инструменты рефлексии и коллективной памяти, которые выработала наша культура. К их числу относится, например, регулярный гласный отчет по понятной и весьма строгой форме – чтобы трудно было вилять. Прошел год – и отчитывается руководитель, каждый в рамках своей ответственности, а все слушают и вспоминают. Даже если он где-то приврет или приукрасит, сама форма заставит людей вспомнить. И этот отчет кладется, как летопись наших дел.
Мы, конечно, не очень-то любили производственные совещания, на которых отчитывался директор, профсобрания с отчетом профкома, сессии Верховного Совета с отчетом Косыгина. Мы к ним привыкли и не замечали, что это была привычка вспоминать и обдумывать пройденное – за год, за пятилетку. И вот, эту обязанность вспоминать и обдумывать отменили. Возьмите сегодня любой отчетный доклад Косыгина – и сравните с речами и интервью Гайдара, Черномырдина, Касьянова. Это все равно что сравнить рассуждения Ньютона с пляской шамана. Это такой откат России в культуре памяти и культуре мышления, что за одно это спросится на Страшном суде с нашей демократической интеллигенции: это куда же, козлы-провокаторы, вы привели русский народ?
Если и есть отчеты, составляемые правительством по установленной международными организациями форме, то они остаются практически недоступными для общества. Хорошо, если какой-нибудь знакомый министр даст на пару дней почитать официальный «Доклад о состоянии здоровья населения РФ». В 1993 г. его выпустили тиражом 300 экз., а сейчас и тираж не обозначают. Разве не надо знать гражданину, что произошло за годы реформы со здоровьем населения его страны?
А ведь граждане и даже специалисты утратили доступ к совсем уж элементарному инструменту коллективной памяти – статистическим ежегодникам . В советское время ежегодник «Народное хозяйство СССР» издавался массовым тиражом, содержал ясные и очень информативные показатели с длинными временными рядами, был очень емким и стоил 3 рубля. Я, например, покупал его, будучи студентом, далеким от экономической науки – и видел за цифрами историю, победы и беды России. Теперь вряд ли кто-нибудь и из профессионалов купит ежегодник – скудное по содержанию издание ценой более 1 тыс. руб. Сделаны недоступными простейшие контрольные инструменты рефлексии (отчетные доклады, контрольные цифры и др.), идет быстрая деградация хранилищ материальных носителей памяти (архивов и библиотек). Восстановление даже этих элементарных условий для полнокровного рефлексивного мышления уже стало сложной задачей.
Не имея ни ясно изложенных программ, ни отложившихся, как летописи, отчетов, ни доступной статистики люди и не могут оценить ни пройденного пути, ни дел руководителей. Катимся в яму, а где правители нас обманули или ошиблись, указать не можем. Ведь это исторический феномен, который будущие историки вряд ли смогут понять: Ельцина второй раз выбрали президентом! Уже имелись все основания обвинить его в геноциде народа, в организации войны в Чечне (с предварительной передачей уймы оружия Дудаеву), в сдаче Чечни бандитам, не говоря уж о бандитской приватизации – но все это к моменту выборов люди «забыли»! Пусть выборы были нечисты, это дела не меняет, слишком много русских людей за него голосовало.
А как можно без памяти о пройденном рассуждать о каких-то программах! Это фарс, а не программы. Прочитайте сегодня какой-нибудь проект Директив к пятилетнему плану, зачитанный Косыгиным, и «программу Грефа». Ведь это позор, это даже на шамана не тянет. Так отключение памяти отключает и гражданское чувство – ведь перед нашим носом уже три года размахивают этой «программой Грефа», и мы эту ахинею принимаем. Махнув рукой, ничему не веря – но принимаем. Подходят выборы – и послушно голосуют за того же Грефа и его “программу”. А потом и программа эта куда-то исчезает – и о ней никто не вспоминает.
Сами эти политики как личности для нас несущественны. Но только вспоминая и обдумывая их слова и реальные дела, восстанавливая в уме пройденный за 15 лет путь, мы сможем связать концы с концами, натренируем свои придушенные способности выстроить в уме временной ряд событий, чтобы заглянуть немного вперед. Необходимо вспоминать , что было, что обещалось, что делалось и к чему пришли.
В чем трудность восстановления навыков рефлексии? В том, что причины их поражения фундаментальны и находятся в синергическом (кооперативном) взаимодействии. Соединились и усиливают друг друга политические и мировоззренческие факторы, которые отличают режим переходного периода после 1988 г. Этот режим возник, действовал и сохранялся через погружение общества в состояние перехода «порядок-хаос». Подрыв механизмов и изживание самой «культуры рефлексии» были условием существования этого режима.
Кризис – это вышедшая из рамок порядка борьба интересов, разрушающая структуры сложных общественных систем. Одним из результатов этой борьбы является деформация или более глубокое поражение структур мышления. Здесь особенно наглядно видно появление «странных аттракторов», посредством которых мышление загоняется в весьма стабильные новые структуры, задающие ход мысли, неадекватный реальности. Это состояние само становится источником опасности для существования систем общества и фактором углубления кризиса вплоть до создания системы порочных кругов («исторической ловушки»). Хотя внимание обычно привлекают необъяснимые ошибки в решениях органов власти и управления, основанием для таких ошибок является повреждение инструментов мышления у широких категорий специалистов, связанных с подготовкой решений, а также у широких масс населения как той культурной среды, в которой зарождаются и вызревают идеи.
Сильнее всего это проявляется в политической элите. Можно, например, говорить об утрате управленческими структурами «системной памяти», наличие которой и делает возможной рефлексию. За последние 15 лет произошло повреждение и частичная деструкция структур мышления значительной части работников управления и органов власти РФ, а также их социальной базы – гуманитарной и научно-технической интеллигенции. Из этой среды новые («странные») нормы и приемы мышления диффундируют в массу людей с более низким уровнем образования. Результатом стала общая неспособность рационально оценивать опасности, прогнозировать риски и осуществлять контроль над чрезвычайными событиями и процессами. Более того, неадекватные умозаключения сами становятся источниками опасности и порождают саморазрушение систем.
Можно говорить о кризисе когнитивной структуры управления – всей системы средств познания и доказательства, которые применяются при выработке решений. Это не могло не вызвать и кризиса сообщества управленцев. Ведь оно, как и любое профессиональное сообщество, соединяется не административными узами, а общим инструментарием. Масштабы деформации когнитивной структуры таковы, что на деле надо констатировать распад сообщества. Разумеется, работники управления – умные и образованные люди, они часто произносят разумные речи, но эти «атомы разума» не соединяются в систему, что и говорит о распаде сообщества.
Для такого вывода имеются необходимые и достаточные признаки. Во-первых, социально важные решения, полученные с явным нарушением логики и меры, а иногда и прямая ложь политизированных управленцев не вызывают санкций со стороны коллег – это означает, что сообщества не существует. Есть конгломерат личностей и клики, собранные «по интересам», но нет социальной системы, соединенной общими нормами и общей этикой. Во-вторых, взаимоисключающие утверждения, которые кладутся в основу решений, не становятся предметом дебатов с целью найти причины расхождений. А ведь такие расхождения с невыявленными «корнями» ставят под угрозу целостность когнитивной структуры и всегда вызывают тревогу сообщества. В настоящее время они не порождают ни тревоги, ни дебатов, даже не вызывают удивления и любопытства.
Состояние системы управления в России ныне таково, что оно будит и актуализирует латентные опасности и выводит на уровень потенциально смертельных даже те опасности, которые могли бы контролироваться с ничтожными затратами. Мы обычно сводим дело к коррупции и некомпетентности, но еще большая беда состоит в том, что власти делают ошибку за ошибкой – и никаких признаков рефлексии и «обучаемости».

Глава 24. Угасание рациональности: имитация

В главе, посвященной рефлексии, говорилось, что необходимо вспоминать – что было, что обещалось, что делалось и к чему пришли.
Говорилось также, что подрыв способности к рефлексии влечет за собой и утрату навыков проекции , то есть предвидения будущего, будущих последствий наших нынешних решений. Но проектирование , то есть выстраивание образа будущего и составление плана действий по его утверждению или предотвращению, является одной из главных функций рационального сознания, одним из важных видов деятельности человека разумного .
Эффективным бывает такое проектирование, в котором мы критически осваиваем уроки прошлого, собираем и перерабатываем максимально достоверную информацию о настоящем и тенденциях его изменения, учитываем наличие реально доступных нам средств, все непреодолимые ограничения, зоны неустранимой неопределенности – и соединяем творчество в изобретении новых подходов с хладнокровной оценкой всех альтернатив.
Ясно, что помимо памяти и способности к рефлексии для проектирования требуются навыки реалистического мышления. Аутистическое сознание порождает не проект, а «грезы наяву». Устремленное в будущее, оно приводит к нелепым ситуациям, примеры которых нынешняя российская реальность дает достаточно. Вспомним хотя бы законопроект, который весной 2004 г. с энтузиазмом поддержали все депутаты от «партии власти» – о запрещении шествий и демонстраций вблизи административных зданий. Поражает вывернутый наизнанку аутизм нашей политической элиты. И инстанции, в недрах которых готовился закон, и депутаты посчитали, что шествия в нынешней обстановке в РФ могут быть только плохими, оппозиционными. Значит, запретить!
Какой конфуз – буквально в тот же день выступил Патриарх Московский и всея Руси и заявил, что на 24 июня Православная церковь запланировала крестный ход на Красной площади, от храма Христа-Спасителя до соборов самого Кремля. Но это – типичное шествие общественной организации, оно оказывается вне закона, православные должны двигаться «в специально отведенные места». Через несколько дней после принятия закона, 9 мая, ветераны собирались торжественно идти возлагать венок к Вечному огню. Тоже, оказалось, нельзя – близко к административному зданию. Пришлось самому Президенту поправить собственных депутатов.
Таким образом, когда система этих взаимосвязанных интеллектуальных и вообще духовных операций иссыхает и деградирует, то резко сужается “горизонт будущего”, подавляется творчество и набор альтернатив очень часто стягивается в точку – альтернатив не остается. Рациональное сознание вырождается в идею-фикс. Иного не дано ! Проектирование заменяется имитацией . К имитации склоняются культуры, оказавшиеся неспособными ответить на вызов времени, и это служит признаком упадка и часто принимает карикатурные формы. Так вожди гавайских племен при контактах с европейцами обзавелись швейными машинками, в которых видели символ могущества – и эти машинки красовались перед входом в их шалаши, приходя в негодность после первого дождя.
Точно так же российские реформаторы ввели в наших городах английскую должность мэра, французскую должность префекта, а в Москве и немецкую должность статс-секретаря. Знай наших, мы недаром стали членом восьмерки! А.Н.Яковлев вспоминает о том, как он поехал послом в Канаду и был очарован их «моделью»: “Понятное дело, я думал: хорошо бы перенести эту традицию уважения к человеку на нашу родную почву. Но я бы не сказал, что тогда у меня уже были мысли о заимствовании западной политической модели. Это пришло позже, когда я снова и довольно глубоко окунулся в нашу советскую действительность”236. Выше говорилось о том имитационном проекте создания в РФ «двухпартийной» политической системы, как это и принято в «цивилизованных» странах.
Иссякание творческого импульса и тяга к имитации стали, видимо, назревать в нашем культурном слое уже довольно давно, с 70-х годов. Некоторые культурологи обращают внимание на необычную любовь к лицедеям, имитаторам, многие из которых во время перестройки приобрели даже политический вес. Задорнов, Хазанов, а сейчас Галкин стали, по сути, членами политической элиты. Само умение имитировать – язык, походку, образ мысли или саму деятельность – стало важной ценностью, открывающей путь наверх.
Примечательно, что имитируют всегда подходы и структуры передовых чужеземцев , имитация всегда сопряжена с низкопоклонством . Это слово, смысл которого был обесценен идеологическими кампаниями и их последующим осмеянием, вдруг опять стал актуальным. Именно низкопоклонство! Казалось бы, всегда можно найти объект для имитации и в собственном героическом прошлом – но нет, само это прошлое мобилизует память, неизбежно разбудит рефлексию и втянет твой разум в творческий процесс. Имитатор, подавляющий разум и творчество, вынужден быть антинациональным (и наоборот – утрата национального чувства толкает к мышлению имитатора).
Возьмите странную, во многом абсурдную административную реформу, объявленную В.В.Путиным в начале 2004 г. Тогда, в марте, состоялось заседание круглого стола аналитического совета фонда «Единство во имя России». Открывая заседание, президент фонда политолог Вячеслав Никонов с удовлетворением обратил внимание собравшихся на «произошедшие в исполнительной власти перемены, крупнейшие со времен Витте. Идет вестернизация, американизация структуры правительства, число министерств в котором почти совпадает с американским». Кто знает В.Никонова, согласится, что в этом нет скрытой иронии. Именно так – «американизация структуры правительства», иного смысла в выделении из министерств «агентств» найти невозможно.
И в этом для реформаторов нет ничего нового. Уже во время перестройки главным принципом наших реформаторов стала имитация Запада. Вот, например, рассуждения очень активной в свое время Л.Пияшевой: «Когда я размышляю о путях возрождения своей страны, мне ничего не приходит в голову, как перенести опыт немецкого „экономического чуда“ на нашу территорию… Моя надежда теплится на том, что выпущенный на свободу „дух предпринимательства“ возродит в стране и волю к жизни, и „протестантскую этику“ („Родина“, 1990, № 5). Здесь вера в имитацию сопряжена, как это часто бывает, с невежеством. Возродить в России протестантскую этику! Знает ли что-нибудь эта дамочка об истории России и о протестантской этике?
Активный экономист-реформатор В.А.Найшуль пишет в важной перестроечной книге: «Рыночный механизм управления экономикой – достояние общемировой цивилизации – возник на иной, нежели в нашей стране, культурной почве… Чтобы не потерять важных для нас деталей рыночного механизма, рынку следует учиться у США, точно так же, как классическому пению – в Италии, а праву – в Англии»237.
Это кредо имитатора. Надо, мол, найти «чистый образец» – и научиться у него. Но это совершенно ложная установка, противоречащая и тому знанию, что накопила наука относительно взаимодействия культур, и здравому смыслу. В наше время эту установку уже надо считать иррациональной, элементом мракобесия.
Изучение контактов культур с помощью методологии структурализма привело к выводу, что копирование невозможно, оно ведет к подавлению и разрушению культуры-реципиента, которая пытается «перенять» чужой образец. При освоении достижений иных культур необходим синтез , создание новой структуры, выращенной на собственной культурной почве. Так, например, была выращена в России наука, родившаяся в Западной Европе.
Утверждение, что «рынку следует учиться у США, а праву – в Англии», – глупость. И рынок, и право – большие подсистемы культуры, в огромной степени сотканные особенностями конкретного общества. Обе эти подсистемы (в отличие от пения) настолько переплетены со всеми формами человеческих отношений, что идея «научиться» им у какой-то одной страны находится на грани абсурда. Почему, например, праву надо учиться в Англии – разве во Франции не было права или Наполеон был глупее Дизраэли или Гладстона? А разве рынок в США лучше или «умнее» рынка в Японии или в Сирии?
Да и как вообще можно учиться рынку у США, если сиамским близнецом этого рынка, без которого этого рынка просто не могло бы существовать, является, образно говоря, «морская пехота США»? Это прекрасно выразил Т.Фридман, советник Мадлен Олбрайт: “Невидимая рука рынка никогда не окажет своего влияния в отсутствие невидимого кулака. МакДональдс не может быть прибыльным без МакДоннел Дугласа, производящего F-15. Невидимый кулак, который обеспечивает надежность мировой системы благодаря технологии Силиконовой долины, называется Вооруженные силы наземные, морские и воздушные, а также Корпус морской пехоты США”.
Учиться у других стран надо для того, чтобы понять, почему рынок и право у них сложились так, а не иначе – чтобы выявить и понять суть явлений и их связь с другими сторонами жизни общества. А затем, понимая и эту общую суть явлений, и важные стороны жизни нашего общества, переносить это явление на собственную почву (если ты увлечен странной идеей, что в твоей стране ни рынка, ни права не существует). Но для этого как раз необходимо изучить право и в Англии, и во Франции, и в Византии – да и у Ярослава Мудрого и Иосифа Виссарионовича Сталина поучиться. Не для того, чтобы копировать, а чтобы понять238.
Что касается рынка, надо послушать самих либералов. Видный современный философ либерализма Джон Грей пишет: «В матрицах рыночных институтов заключены особые для каждого общества культурные традиции, без поддержки со стороны которых система законов, очерчивающих границы этих институтов, была бы фикцией. Такие культурные традиции исторически чрезвычайно разнообразны: в англосаксонских культурах они преимущественно индивидуалистические, в Восточной Азии – коллективистские или ориентированные на нормы большой семьи и так далее. Идея какой-то особой или универсальной связи между успешно функционирующими рыночными институтами и индивидуалистической культурной традицией является историческим мифом, элементом фольклора, созданного неоконсерваторами, прежде всего американскими, а не результатом сколько-нибудь тщательного исторического или социологического исследования»239.
Пытаться сегодня имитировать в России (Украине, Узбекистане, Аджарии и т.д.) хозяйственную систему США – глупость на грани идиотизма. Это значит не учитывать фазу “жизненного цикла” всей капиталистической формации и прежде всего Запада. И дело вовсе не в «отставании», которое можно преодолеть прилежным обучением. В эту формацию давно уже нельзя «войти извне».
Наши доморощенные либералы вроде В.Найшуля, начитавшись учебников политэкономии, уверовали в постулат Маркса из предисловия к «Капиталу», который гласит, что «промышленно развитые страны показывают отставшим их будущее». Но этот постулат ошибочен, мировая капиталистическая система сложилась как система «центр-периферия», причем разделение между ними таково, что страны периферии развиваются по совершенно иному пути, нежели центр. Вырваться из этой системы и провести индустриализацию и модернизацию можно только пройдя по собственному пути, очень отличному от пути Запада (как это было сделано в СССР, Японии, Китае и ряде других стран).
Все это было достаточно хорошо известно уже в начале ХХ в. (вспомним хотя бы обязательную для советского вуза работу Ленина об империализме – прочитайте ее сегодня!), а уж в послевоенное время разработано досконально. Не нравятся Ленин, Бродель и Валлерстайн (как же, приверженцы справедливости) – возьмите Вебера! Изучая, начиная с 1904 г., события в России, М. Вебер приходит к фундаментальному выводу: “слишком поздно! ”. Успешная буржуазная революция в России уже тогда была невозможна. И дело было не только в том, что в массе крестьянства господствовало мировоззрение, несовместимое с буржуазно-либеральным общественным устройством. Главное заключалось в том, что Запад уже закончил буржуазно-демократическую модернизацию и не мог принять в себя новых членов масштаба России. Еще неизвестно, удастся ли интеграция в Европейский Союз Болгарии и Литвы, не говоря о Турции.
Реформы в России стали огромной программой имитации Запада . Это было признаком духовного кризиса нашей интеллектуальной элиты, а затем стало и одной из главных причин общего кризиса. Отказавшись от проектирования будущего, взяв курс на самую тупую имитацию, наши реформаторы и их интеллектуальное окружение подавили и те ростки творческого чувства, которые пробивались во время перестройки. Духовное бесплодие – один из тяжелых и многозначительных признаков будущей катастрофы. Историк академик П.В.Волобуев говорил в конце 1994 г.: “Едва ли не самым слабым местом новой политической системы является отсутствие – за вычетом мифа о всесилии рынка – воодушевляющей и сплачивающей Большой идеи. Духовная нищета режима просто поразительна”240.
Пробегите мысленно все стороны жизнеустройства – везде реформаторы пытались и пытаются переделать те системы, которые сложились в России и СССР, по западным образцам. Сложилась, например, в России своеобразная школа . Она складывалась в длительных поисках и притирке к социальным и культурным условиям страны, с внимательным изучением и зарубежного опыта. Результаты ее были не просто хорошими, а именно блестящими, что было подтверждено объективными показателями и отмечено множеством исследователей и Запада, и Востока. Нет, эту школу было решено кардинально изменить, перестроив по специфическому шаблону западной школы.
Сложился в России примерно за 300 лет, своеобразный тип современной армии, во многих существенных чертах отличный от западных армий с их идущей от средневековья традицией наемничества (само слово «солдат» происходит от латинского «soldado», что значит «нанятый за определенную плату»). С точки зрения военных функций никаких преимуществ контрактная армия не имеет, отечественные войны всегда выигрывает армия по призыву, которая выполняет свой священный долг . Российская армия, особенно в ее советском обличье, показала высокую эффективность в оборонительных, отечественных войнах. Никто не отрицает, что такая армия стране и народу нужна и сейчас – но реформаторы сразу стали ее ломать и перестраивать по типу западной наемной армии (даже ввели нашивки с угрожающими символами – хищным орлом, оскаленным тигром – то, что всегда претило русской военной культуре).
Понятно, почему власти стремятся заменить армию по призыву профессиональной армией – но почему это поддерживает демократическая интеллигенция? Правые всегда заинтересованы в наемной армии потому, что она является легко управляемым репрессивным инструментом в борьбе против трудящихся. Это – политическая азбука, известная с давних пор. Воинская повинность привлекает в солдаты молодежь из всех социальных групп, и большинство солдат происходит из трудящихся. Это – армия народная, и заставить ее выполнять карательные функции сложно и опасно. Когда в 1905-1907 гг. царское правительство было вынуждено привлечь армию к выполнению таких задач, это сыграло фатальную для него роль в 1917 г.
Сложилась в России, за полвека до революции, государственная пенсионная система, отличная и от немецкой, и от французской. Потом, в СССР, она была распространена на всех граждан, включая колхозников. Система эта устоялась, была всем понятной и нормально выполняла свои явные и скрытые функции – нет, ее сразу стали переделывать по неолиберальной англосаксонской схеме, чтобы каждый сам себе, индивидуально, копил на старость, поручая частным фирмам «растить» его накопления.
В этой склонности к отказу от анализа отечественного исторического опыта, от собственного проектирования и от творческого поиска способов обновления есть нечто не просто чуждое рациональности, но и почти нечеловеческое. Имитация – способ решения проблем, присущий животным. Мы удивляемся этой их способности – чайки, подражая друг другу, разбивают ракушки моллюсков, бросая их с высоты на камни; обезьяны, подсматривая за людьми, сплетают себе из лиан пояса, чтобы затыкать за них початки кукурузы во время налета на поле. Мы удивляемся потому, что это делают неразумные существа. Разум же дал человеку способность не просто повторять чужие приемы, но творчески изменять их, придавая им новое качество – в соответствии с особенностями новых условий. И вдруг в значительной части культурного слоя большой страны мы видим неодолимое стремление от этой способности человека разумного отказаться!
Иногда этот отказ от разума настолько агрессивен и туп, что внушает ужас как неведомая заразная болезнь. Вот, властями и строительными фирмами Москвы и Петербурга овладела фанатичная идея построить несколько десятков небоскребов – чтобы было «как в Нью-Йорке». Слабые возражения их карманных экспертов во внимание не принимаются. Имитация используемых на Западе строительных форм идет полным ходом, часто с драматическими последствиями – но идет! Охочие до денег застройщики заставят, а оголодавшие специалисты нарисуют любой проект, на который есть спрос у наших богатеньких имитаторов.
В Петербурге уже решили строить два 40-этажных дома. В связи с этим пишут: «Высотное строительство за рубежом развито преимущественно на территориях с благоприятными инженерно-геологическими условиями: на прочных скальных выходах или основаниях, сложенных твердыми отложениями, не подверженными структурным преобразованиям. Для Санкт-Петербурга характерно залегание мощного чехла слабых отложений (обводненные, заторфованные пески, глины). Скальные грунты располагаются на глубинах 180– 220 м, что исключает возможность их использования в качестве основания для свайных фундаментов.
Здания высотой более 12 этажей в городе на Неве стали строить только в 1980-х годах. Опыт строительства зданий выше 16 этажей практически отсутствует. Рухнувшее здание общежития на улице Двинской и «падающий» дом в Шипкинском переулке имеют одну «историю основания»: и в том, и в другом случае проектный институт недооценил сложность геологических условий пятна застройки»241.
Здесь чуть-чуть отклонюсь от темы имитации, чтобы обратить внимание на поразительное равнодушие, с которым наша интеллигенция встретила решение реформаторов ликвидировать один из важнейших институтов современного общества и индустриальной цивилизации – стандартизацию . Очевидно, что этот институт по самой сути его назначения может содержаться только инстанцией, не подчиненной частным интересам конкурирующих рыночных субъектов. Он всегда и везде находился в ведении государства . С самого начала реформы началось планомерное, шаг за шагом, сокращение системы Госстандарта, созданной за советский период. Результаты этого уже сейчас следует оценивать как катастрофические (в строительстве – в буквальном смысле слова).
Выше было сказано о том, как опасна имитация строительства небоскребов – при том, что практически ликвидированы стандарты на геодезические разработки. Но ведь никакой реакции не вызвало сообщение о принципиальной установке той группы, которой была поручена разработка всей социальной программы «второго срока» В.В.Путина. В частности, в прессе было сказано: «Группа Шувалова предложила как можно быстрее убрать административные барьеры в жилищном строительстве. Речь, в частности, идет о замене многочисленных процедур госэкспертизы градостроительной и проектной документации на устанавливаемые федеральными законами технические регламенты и введении рыночной лицензируемой деятельности по проверке соответствия проектной документации этим регламентам”. По последнему пункту уточняется: “Среди других инициатив – передача деятельности по технической инвентаризации объектов недвижимости от государства коммерческим организациям”242.
Представляете, контроль за качеством проектной документации с соблюдением технических регламентов строительства, ведущегося частыми фирмами, будет по лицензиям передаваться частным же фирмам!243 И ведь наша научно-техническая интеллигенция это проглотила.
Возвращаясь к теме, можно сделать вывод: само разнообразие случаев имитации чужих институтов, установлений и приемов говорит, что это – общее явление, которое свидетельствует о глубоком поражении рационального сознания. Рассмотрим пару особо красноречивых, доходящих до гротеска случаев имитации, которые стали частью государственной политики российских реформаторов.
Перестройка теплоснабжения . Одна из таких иррациональных попыток имитации – идея переделать на западный лад унаследованную РФ от советских времен систему централизованного теплоснабжения , использующего бросовое тепло от ТЭЦ244. В статье “Правительство “децентрализует” теплоснабжение” Аналитический отдел агентства “РосБизнесКонсалтинг” сообщает (23.01.2003):
“Сложившаяся в России структура теплоснабжения должна подвергнуться серьезным изменениям… В поручении Михаила Касьянова указывается на возможность использования при строительстве жилья и производственных объектов локальных источников тепла, упор на которые делается в большинстве стран мира…
Россия, как и весь бывший СССР и частично страны соцлагеря, перешла на централизованное отопление в соответствии с коммунистической установкой, предполагавшей максимальную зависимость человека от государства. По этой причине сметались деревни и частное жилье в городах, и строилось типовое панельное жилье, где проживали десятки миллионов “человекоединиц”. В то же время в странах ЕС, несмотря на давнюю урбанизацию, и ныне доля центрального отопления составляет немногим более 6% (в РФ почти 40%)”.
Эти утверждения, приведенные как аргументы очевидно рискованной программы, лишены логики. Частично их можно объяснить сохранившимися остатками рыночной утопии, частично – примитивным низкопоклонством перед Западом. К выбору типа теплоснабжения совершенно не имеют отношения ни “коммунистическая установка, предполагавшая максимальную зависимость человека от государства” в СССР, ни “давняя урбанизация” в Западной Европе. Централизации отопления в СССР как раз способствовал тот факт, что быстрая урбанизация у нас происходила позже , чем в Западной Европе, то есть в те годы, когда уже возникла технология теплофикации – совместной выработки электрической и тепловой энергии на теплоэлектроцентрали . Было бы просто глупо этой технологией не воспользоваться, строя новые города и районы.
Кстати, “коммунистическая установка” предполагает отмирание государства. А уж если “зависимость от государства” вызвана тем, что государство надежно и почти бесплатно снабжает жилище человека теплом, как это было в советское время, то дай Бог каждому такой зависимости. Вспомним, как о такой зависимости умоляли замерзающие жители Владивостока – вместо того, чтобы требовать полной свободы рынка и либерализации цен на газ и мазут. Люди просили продлить им советский мезозой (выражение А.Б.Чубайса).
Но вернемся к главному – разумно ли нам имитировать западный тип отопления? Вспомним, как складывался тип жизни подавляющего большинства населения России – славян, угро-финских и тюркских народов центральной полосы. Они тяготели к лесам или лесо-степной полосе, и с незапамятных времен у них сложилась высокая культура отопления . Без нее жизнь в нашем климате была бы невозможна. Если говорить о русских, то русская печь и русская баня на длительный исторических период стали неотъемлемой частью нашей культуры и наших представлений о приемлемом образе жизни. Энергоносителем для этой системы отопления и горячего водоснабжения служили дрова.
Может показаться странным, но на Западе, где в силу гораздо более мягкого климата хорошее отопление означало, конечно, комфорт, но не было жизненной необходимостью , эта культура осталась недоразвитой. Там, скорее, совершенства достигла кухонная плита, но жилые комнаты не отапливались или отапливались очень скудно (жаровни, камины, грелки в постель). В результате советский человек, попадая зимой в какой-нибудь типичный (даже богатый) сельский дом где-нибудь в Испании, поражался тому, как там страдают люди от холода. На улице перед домом стоит «мерседес», а в доме люди кутаются в пледы, стучат зубами около очага (типа камина). Хотя на улице всего-то -1oС. Например, в Испании сравнительно недавнее (конец 80-х годов) распространение разновидности наших “буржуек” воспринималось как замечательный прогресс.
Историк Фернан Бродель пишет: “Средиземноморские зимы… напоминают стихийное бедствие, которое неожиданно наступает после шести месяцев жары и к которому жители Средиземноморья никогда не могли или не умели подготовиться… Сколько путешественников, дрожащих от холода в ледяных покоях алжирского или барселонского дома, говорили себе, что нигде они так не мерзли, как на Средиземном море!”245. Подтверждаю исходя из личного опыта, что это – истинная правда, даже в самом конце ХХ века.
В общем, в России отопление испокон веку было одной из важнейших сторон жизни, над его совершенствованием трудилась творческая мысль, мастера этого дела всегда были в почете и техническая культура находилась на высоком уровне. У Запада было по-другому, и требование власти РФ перенимать в этом вопросе опыт именно Запада, а не исходить из собственного опыта, есть следствие утраты рациональности.
Экономические преимущества ТЭЦ настолько очевидны, что в документах специалистов они принимаются как данность, не подвергаемая сомнению. Даже те энергетики, которые сегодня взяли на себя роль пропагандистов децентрализации теплоснабжения, обычно начинают свои статьи и доклады с признания преимуществ советской системы. И вся их пропаганда основывается на том, что нынешняя хозяйственная система, к сожалению, не в состоянии поддерживать столь высокий технологический уровень теплоснабжения, как советское хозяйство. Буржуйки – потолок мысли реформаторов.
Начальник Отдела энергоэффективности “Мосгосэкспертизы” В.И.Ливчак написал: “Централизованное теплоснабжение на базе теплофикации – это большое достижение нашей страны, которое, благодаря трудам В. В. Дмитриева, Л. А. Мелентьева, С. Ф. Копьева, Е. Я. Соколова, С. А. Чистовича, выдвинуло Россию на передовые позиции в этой области в мире и стало предметом подражания в других странах… Президент США Клинтон в своем очередном обращении к стране отметил необходимость развития централизованного теплоснабжения”.
Вот вам парадокс – Запад перенимает советский опыт и довольно быстро строит централизованные системы, а мы эти системы забрасываем и пытаемся имитировать вчерашний день в буквальном смысле слова отсталого Запада.
После 1991 г. все ТЭЦ передали в РАО ЕЭС, и когда там уселся Чубайс, он в своем стремлении “сделать как на Западе” дошел до безумных действий, противопоставив, где мог, производство электричества и тепла – уничтожая великое преимущество ТЭЦ. Насколько антихозяйственна экономическая система, созданная в 90-е годы правительством имитаторов, говорит невероятное по своей дикости положение промышленных предприятий, которые в советское время построили ТЭЦ для своих технологических нужд, а избыточное тепло подавали в городскую теплосеть. При приватизации эти ТЭЦ перешли государству. И тепло с этих ТЭЦ оказалось предприятиям недоступно по цене!
В Докладе экспертов правительства сказано об этих ТЭЦ: “Они обычно находятся на территории предприятий, построены в основном для них и работают в общем технологическом цикле. Тепловые сбросы ТЭЦ используются для целей отопления городов. Неправильная тарифная политика РАО ЕЭС привела к тому, что, даже имея ТЭЦ на своей территории, заводы стали строить свои котельные”.
Да и население, похоже, не отдает себе отчета в том, насколько ненормальным является то положение, которое создали реформаторы ради внедрения “конкуренции” – части единой системы жизнеобеспечения страны, переведенные на отношения купли-продажи, при малейшей нестыковке начинают друг против друга разрушительную “экономическую войну”. Отключая за копеечные неплатежи энергоснабжение, например, водопровода, больницы или стоящей на боевом дежурстве части ПВО, РАО ЕЭС наносит стране в целом ущерб, иногда в миллионы раз превышающий сумму неплатежей. И это считается нормальной рыночной практикой! Она не меняется даже в те дни, когда правительство говорит о небывалых экономических успехах РФ и профиците госбюджета.
Идея переделать теплоснабжение РФ по западным образцам имеет параноидальные черты (хотя эта вполне реальная интеллектуальная аномалия часто используется для маскировки корыстных интересов вполне рациональных людей). Но вся властная верхушка и значительная часть госаппарата оказались настолько подавлены этим императивом имитации Запада, что в течение 12 лет вели убийственную для страны политику – был почти полностью прекращен капитальный плановый ремонт теплосетей, в результате чего в настоящий момент вся система теплоснабжения находится на грани полного краха.
РФ и Болонская конвенция . Другой красноречивый случай имитации – присоединение РФ к Болонской конвенции об унификации системы высшего образования в Европе (этот документ подписал в ноябре 2003 г. В.В.Путин).
Суть дела такова. В 1999 г. страны Европейского Союза договорились о создании «единого образовательного пространства», и эта договоренность была зафиксирована в виде Болонской декларации, согласно которой к 2010 году вся Западная Европа должна иметь единую систему высшей школы. Болонское соглашение подписали 33 из 45 стран Европы.
В отношении РФ слово “унификация” является эвфемизмом, ложным благозвучным обозначением, ибо ЕС ничего от российской системы не берет, никакого синтеза систем не происходит. РФ обязуется сменить свою систему на ту, что принята в ЕС, обязуется имитировать чужую систему.
Надо подчеркнуть, что совершенно никакого общественного диалога в связи с предстоящей сменой отечественной системы высшего образования не было. До сих пор мало кто вообще слышал об этой Болонской конвенции, а вузовские преподаватели, которые что-то слышали от начальства, имеют о ней самое смутное представление. Насколько я мог понять на совещании заведующих кафедрами общественных наук в марте 2004 г., преподаватели вузов не имеют никакого представления о сути предстоящих изменений. Большинство надеется, что это – очередная блажь министров, и как-то удастся ее пересидеть, как сидели во время набегов славяне в болотах, дыша через тростинку. Кто-то наверняка пересидит, но многое утонет.
Проведем краткий методологический разбор этого казуса.
Начнем с того, что сама процедура “присоединения” организована внутри РФ иррационально . Есть очевидный факт: власть почему-то хочет эту штуку с нашей системой образования проделать. Больше мы ничего не знаем и никакой возможности узнать не имеем. Зачем? Почему? Объяснения, которые дают чиновники, всерьез принять невозможно. В них не вяжутся концы с концами. Но прежде чем перейти к проблеме аргументации, надо же понять хотя бы сам тезис, саму цель, которую ставят реформаторы.
На Международном семинаре «Интеграция российской высшей школы в общеевропейскую систему высшего образования: проблемы и перспективы» (Петербург, декабрь 2002 г.) министр образования РФ В.Филиппов заявил, что у российской высшей школы нет иного выхода (!), кроме как интеграция в общеевропейскую зону высшего образования. По сути, здесь и заявлено, что имитация является сама по себе высшей ценностью, это цель, которая не требует никакого оправдания, она самодостаточна (как говорят американцы, «она стоит на своих собственных ногах»). Это – символ веры реформаторов, мотив, чуждый рациональности.
Министру образования говорить такие вещи не к лицу, и ему приходится искажать понятия. Советское высшее образование было именно интегрировано в общеевропейскую и мировую образовательную систему, и определялось это не формальным признанием или непризнанием дипломов, а тем фактом, что советские специалисты понимали и знали язык современной науки и техники, нормально общались на этом языке со своими зарубежными коллегами, сами «производили» образцы научно-технической культуры, адекватные современному состоянию мировой системы (в чем-то хуже, в чем-то лучше, не об этом речь). Но интеграция в систему как раз не означает имитации, потери своей идентичности. Национальная система образования интегрируется в мировую (или общеевропейскую) как элемент, связанный с другими элементами, но вовсе не «растворенный» в каком-то одном элементе. Министр В.Филиппов неправомочно (и, скорее всего, недобросовестно) назвал проект имитации, растворения отечественной системы образования, интеграцией. Речь идет об утопической, невыполнимой, но опасно травмирующей наше образование попыткой его ликвидации как культурной сущности с заменой каким-то эрзацем, нежизнеспособным клоном-ублюдком мифической «общеевропейской» системы.
Поражает тот факт, что огромное сообщество вузовских преподавателей РФ апатично и покорно приняло к сведению этот замысел. Ведь именно в этот момент и должны были бы возникнуть споры по фундаментальному вопросу, при оглашении намерений, до всякой аргументации. Российская система высшего образования складывалась почти 300 лет. Это – один из самых сложных и дорогих продуктов отечественной культуры, но еще важнее тот факт, что это – и матрица, на которой наша культура воспроизводится. И уклад высшей школы, и организация учебного и воспитательного процесса, и учебные программы являются важнейшими факторами формирования сообщества специалистов с высшим образованием – интеллигенции . Заменить все эти сложившиеся в отечественной культуре факторы на те, что предусмотрены Болонской конвенцией, – значит существенно изменить всю матрицу, на которой воспроизводится культура России. Это достаточно очевидно, и можно было ожидать от всего академического сообщества РФ гораздо большего внимания к замыслу реформаторов. Но это сообщество как будто утратило навыки рефлексии и предвидения.
С другой стороны, поражает и самонадеянность реформаторов, их неспособность соизмерить свои силы и масштаб задачи. Высшая школа относится к тому классу больших систем жизнеустройства, которые формируются исторически , а не логически . Уверенность, что подобную систему можно вдруг переделать по полученному в Болонье чертежику – механистическая утопия, которая могла зародиться лишь в очень неразумной голове (хотя что-то не верится в искренность такой неразумности).
Но допустим, такая мысль все же зародилась. В этом случае то сообщество, которое мы по привычке называем интеллигенцией, обязано было, через разные каналы, добиться от этих высших чиновников изложения резонов для такого странного шага. Грубо говоря, потребовать от них листа бумаги, на котором слева были бы перечислены выгоды от такого шага, а справа – издержки и потери. Желательно с указанием, кто и в какой форме эти издержки (“социальную цену”) будет покрывать.
Но ни чиновников, которые такие листки могли бы приготовить, ни интеллигенции, которая такие листки могла бы попросить, в РФ теперь не водится. Что-то мы делаем в порядке самодеятельности, практического значения это не имеет, но хотя бы в качестве учебных задач послужит.
Какие же резоны, пусть обрывочно, мы услышали? Вот, например, в конце декабря 2003 г. газеты взяли интервью у представителя «группы Шувалова» – заместителя главы Администрации президента, отвечающего за разработку «общенациональных» программ, о которых говорил В.В.Путин в Послании 2004 г. Газета пишет: «Не менее радикальные структурные реформы группа Шувалова предлагает провести в сферах здравоохранения и высшего образования. Их цель также заключается в относительном уменьшении прямого госфинансирования медицинских и образовательных учреждений. Что, безусловно, разгрузит бюджет…
Система высшего образования должна быть подвергнута более чем радикальной реформе. Для начала оно станет двухуровневым, как в большинстве цивилизованных стран (сходная система уже внедряется и в России – например, на нее десять лет назад перешел Российский университет дружбы народов246. На первом этапе (три-четыре года) готовятся специалисты самого широкого профиля. В других странах им, как правило, выдаются дипломы бакалавров. Затем происходит специализация до уровня магистров. Такая система убивает двух зайцев: экономит бюджетные деньги (один и тот же профессор читает лекции большему числу студентов, большинство студентов раньше заканчивают обучение) и повышает профессиональные умения новых специалистов»247.
В этом объяснении, данном «группой Шувалова», отсутствует логика. Когда в результате реформы один и тот же профессор вынужден читать лекции большему числу студентов, а большинство студентов заканчивают обучение на два года раньше, то профессиональные умения новых специалистов никак не могут повыситься, они именно понижаются . Экономятся ли при этом бюджетные деньги или они бросаются на ветер, из этих рассуждений вывести нельзя, тут требуется не логическое, а содержательное изучение вопроса.
Из того факта, что при советской системе наши вузы готовили специалистов высокого класса при очень скромных, по сравнению с западными странами, затратах, можно сделать предположение, что советская системы была гораздо экономнее, чем эта «болонская». Да не в деньгах тут дело! После запуска первого советского спутника влиятельный американский обозреватель У.Липпман написал: «Немногие посвященные в эти дела и способные понимать их говорят, что запуск такого большого спутника означает, что Советы находятся далеко впереди этой страны [США] в развитии ракетной техники. Это их лидерство не может быть объяснено некоей удачной догадкой при изобретении устройства. Напротив, оно свидетельствует о наличии в СССР множества ученых, инженеров, рабочих, а также множества высокоразвитых смежных отраслей промышленности, эффективно управляемых и обильно финансируемых»248. Он написал именно о системе образования. Именно эту систему сейчас и пытаются уничтожить. Если бы это делалось за деньги, то за очень большие.
Объяснения других чиновников (хотя их нельзя и назвать объяснениями) еще более абсурдны. «Российские дипломы должны быть понятны западному работодателю», – пояснил В.Филиппов. Ну можно ли было ожидать такого довода от министра большой страны, тем более министра образования ! И ведь такие вещи говорятся перед целым собранием профессоров, академиков и ректоров – и хоть бы что. Многие даже стали поддакивать: мол, новая система, копирующая западную, облегчит положение за границей тех молодых россиян, которые поедут попытать счастья на западном рынке труда.
С какой стороны ни посмотри, это нелепость. Во-первых, даже самому крутому бюрократу не пришло бы в голову ломать отечественную систему образования ради мелкого формального удобства 1-2% выпускников, отправляющихся на чужие хлеба.
Во– вторых, уже сотни тысяч выпускников советских и российских вузов уехали и хорошо устроились на Западе, а тамошние работодатели не посмотрели на форму их бумажек. А суть этих бумажек как раз «была понятна западному работодателю». Буржуи люди разумные, и их интересовали те знания и навыки, которыми обладали эти молодые россияне, а не форма дипломов.
Сейчас ректоры средних европейских университетов добиваются у своих министерств квот на контракты для доцентов и кандидатов наук из российских вузов и НИИ «второго эшелона». Местные профессора физических, математических и других факультетов ежатся, но признают, что людей с подобным послужным научным списком их университет не смог бы найти во всей Европе – даже за тройной оклад. И бродят наши малахольные кандидаты в джинсах по лужайкам европейских кампусов, обсуждают по-русски какие-то задачи, а все на них смотрят с тревогой и почтением. Через несколько лет после нашего «присоединения» к Болонской конвенции они уже там бродить не будут, наши бакалавры и магистры станут стандартным унифицированным товаром.
Не будем «читать в сердцах» и подозревать злые намерения у всех этих министров и администраторов Президента – Филиппова, Шувалова, Грефа и пр. Но объективно, независимо от их намерений, действительная имитация «Болонской системы» означала бы как раз лишение выпускников российских вузов тех конкурентных преимуществ на европейском интеллектуальном рынке, которые они пока что имеют. Втягивание РФ в эту систему имеет смысл только как средство устранить одного из сильных конкурентов.
Что же должно быть изменено согласно подписанной конвенции? Как было сказано выше, уклад вуза , организация учебного процесса и программы . Эти вещи взаимосвязаны. Уклад – это прежде всего отношения между студентами, а также между студентами и преподавателями. В высшей школе, унаследованной от советского времени, большую роль играет студенческая группа . Она сплачивается и организацией занятий – единой программой, совместной работой в семинарах и практикумах, совместным проживанием части группы в общежитии. Группа действует как важный социальный организм, который обеспечивает и взаимную поддержку и взаимопомощь студентов в учебе, и воспитательное воздействие коллектива. Это дает студенту навыки бригадной коллективной работы в лаборатории, цехе, КБ. Различие в способности к такой работе между дипломниками и аспирантами российского вуза и их сверстниками в среднем европейском университете настолько разительно, что в него невозможно поверить, пока не убедишься сам на практике. Поэтому средний по способностям выпускник нашего вуза, работая в коллективе, оказывается на голову выше, чем его западный сверстник примерно таких же потенциальных способностей.
Европейские университеты, напротив, идут по пути дальнейшего углубления индивидуализации уклада студенческой жизни. Важным средством для этого стало введение кредитов – множества курсов, каждому из которых присваивается «стоимость» в виде количества условных эквивалентных учебных часов. Из числа этих курсов, перечисленных в программе по каждой специальности, студент выбирает достаточное их число по индивидуальному плану и проходит их вне какой-либо стабильной группы (и даже часть из них вне какого-то определенного университета). Переход на такую систему является обязательным для стран, подписавших Болонскую конвенцию249.
В советском вузе отношения преподавателей со студентами строились по принципу «учитель-ученик» и «мастер-подмастерье». Это были отношения с сильным личностным началом и интенсивными личными контактами – сродни отношениям в средневековом ремесленном цехе. Если же рассматривать вуз как «фабрику» или как предприятие по предоставлению образовательных услуг (а так университет и рассматривается в философии неолиберализма), то советская система внешне выглядела как расточительное использование дорогой рабочей силы преподавателей. В разных культурах критерии дешевизны и дороговизны различны.
Болонская конвенция предполагает обязательный переход на обезличенные отношения «преподаватель-студент» по принципу купли-продажи услуг. «Группа Шувалова» видит в этом только экономию бюджетных денег, а на деле – разрушение уклада русского университета. С соответствующим снижением уровня выпускников. Социолог В.Глазычев пишет: «Помнится, „яблочники“ более всех ратовали за вступление в Болонский процесс – одно это должно бы насторожить, ведь они всегда учили, что главное для России – через силу, через голову, наизнанку вывернувшись, быть как все. Быть как все, даже и в том редком случае, когда то, что мы имеем (имели), при всех прегрешениях против истины и здравого смысла, явственно лучше, чем у всех прочих, собравшихся в новоевропейское стадо… Всяк, кому доводилось читать лекции в западных школах, знает, как поднимаются волосы на голове от вопиющего невежества большинства тамошних студентов… Причина проста. Когда мои европейские коллеги узнавали, что в моем кефирном заведении на одного-трех пятикурсников приходится один преподаватель, они в тоске заламывали руки: у них-то один преподаватель на тридцать-сорок душ, ибо университету нужно исправно платящее за учебу студенческое месиво»250.
Зря только В.Глазычев полагает, что «причина проста». Дело не только в количественных соотношениях. Если число «продавцов услуг» увеличить в десять раз, они не превратятся в Мастеров и Учителей.
Согласно Болонской конвенции, все подписавшие ее государства должны перейти на двухступенчатую систему образования. Три или четыре года студент обучается по упрощенной программе и получает диплом бакалавра . Затем желающие могут пройти дополнительный курс обучения (1-2 года) и получить диплом магистра . У нас, как известно, была принята система пятилетнего обучения, в которой последний год был посвящен научному исследованию или инженерно-технической разработке, после чего следовала защита диплома (дипломного проекта). Таков был профиль подготовки специалиста.
Наши энтузиасты Болонской системы обходят эту проблему и делают вид, что различия носят формальный характер. Мол, отучатся наши студенты 4 года – вот и бакалавры. А потом сделает, кто хочет, обычный наш дипломный проект – вот и магистр. Это или сознательная ложь, или следствие полного непонимания сути. Наши 4 курса и диплом вовсе не являются двумя разными разделенными ступенями. Они – неразрывно связанные части единого процесса. Когда 1 сентября первокурсник приходит в аудиторию нашего вуза, его с первой минуты обучают как полного специалиста . С первой лекции, на первом же семинаре его готовят к самостоятельному исследованию или проекту, без этого венца его обучение будет неполным, а многое из того, что ему дано за 4 года – ненужным (и даже неусвоенным). На Западе первокурсника сразу начинают готовить как бакалавра. Разница примерно такая же, как учить человека на врача или на фельдшера – и эта разница существует с первого занятия. Фельдшера нельзя потом просто «доучить» до врача за год.
В течение десяти лет (с 1989 г.) я выезжал, иногда подолгу, читать лекции в испанских университетах (в основном в университете Сарагосы, одном из ведущих в Испании). Стиль занятий и экзаменов основной массы студентов, будущих бакалавров, был такой, что по нашим меркам его вообще нельзя было считать присущим высшему учебному заведению – даже если сравнивать с типичным педагогическим институтом в Воронеже или Пскове. При том, что ресурсы этих испанских университетов (здания, оборудование, библиотеки и зарплата преподавателей) просто несопоставимы с тем, что имеют наши вузы. И эти университеты стали именно «общеевропейскими» – не только потому, что Испания активно приняла предусмотренные уже и Болонской конвенцией формы, но и из-за того, что в этих формах идет массовый обмен студентами, так что, скажем в Сарагосе, постоянно учились большие группы студентов из Франции, Германии, Нидерландов и т.д. Они большой разницы со своими университетами не видели.
Никто в ходе нынешних смятых дебатов даже не затронул вопроса о принципиальной разнице между двухступенчатым и российским образованием и не сказал, какой смысл ломать отечественную систему образования, которая не вызывает нареканий, кроме «непонятности наших дипломов для западных работодателей». Западная система переучивания бакалавров в магистров исключительно дорога, реально мы ее не сможем применить в РФ в достаточно массовом масштабе, эта программа будет профанацией. Страна останется без полноценных специалистов.
Смена уклада, организации и типа программ в действительности скрывают фундаментальное, качественное изменение типа образования – подобное тому, что претерпела европейская средняя школа в период буржуазных революций. Тогда новое общество унаследовало от традиционной европейской культуры школу «университетского» типа, которая давала целостное представление о мире.
Буржуазное общество, в отличие от сословных обществ, породило совершенно новый тип культуры – мозаичный. Если раньше, в эпоху гуманитарной культуры, свод знаний и идей представлял собой упорядоченное, иерархически построенное целое, обладающее «скелетом» основных предметов, главных тем и «вечных вопросов», то теперь, в современном обществе, культура рассыпалась на мозаику случайных, плохо связанных и структурированных понятий.
Гуманитарная культура передавалась из поколения в поколения через механизмы, генетической матрицей которых был университет . Он давал целостное представление об универсуме – Вселенной, независимо от того, в каком объеме и на каком уровне давались эти знания. Скелетом такой культуры были дисциплины (от латинского слова, которое означает и ученье, и розги).
Напротив, мозаичная культура воспринимается человеком в виде кусочков, выхватываемых из омывающего человека потока сообщений. В своем кратком изложении сущности мозаичной культуры известный специалист по СМИ А.Моль объясняет, что в этой культуре «знания складываются из разрозненных обрывков, связанных простыми, чисто случайными отношениями близости по времени усвоения, по созвучию или ассоциации идей. Эти обрывки не образуют структуры, но они обладают силой сцепления, которая не хуже старых логических связей придает „экрану знаний“ определенную плотность, компактность, не меньшую, чем у „тканеобразного“ экрана гуманитарного образования»251. Мозаичная культура и сконструированная для ее воспроизводства новая школа («фабрика субъектов») произвели нового человека – «человека массы» . Это полуобразованный человек, наполненный сведениями, нужными для выполнения контpолиpуемых опеpаций. Человек самодовольный, считающий себя обpазованным, но обpазованным именно чтобы быть винтиком – «специалист».
О нем с пессимизмом писал философ Ортега-и-Гассет в известном эссе «Восстание масс»: «Специалист» служит нам как яpкий, конкpетный пpимеp «нового человека» и позволяет нам pазглядеть весь pадикализм его новизны… Его нельзя назвать обpазованным, так как он полный невежда во всем, что не входит в его специальность; он и не невежда, так как он все таки «человек науки» и знает в совеpшенстве свой кpохотный уголок вселенной. Мы должны были бы назвать его «ученым невеждой», и это очень сеpьезно, это значит, что во всех вопpосах, ему неизвестных, он поведет себя не как человек, незнакомый с делом, но с автоpитетом и амбицией, пpисущими знатоку и специалисту… Достаточно взглянуть, как неумно ведут себя сегодня во всех жизненных вопpосах – в политике, в искусстве, в pелигии – наши «люди науки», а за ними вpачи, инженеpы, экономисты, учителя… Как убого и нелепо они мыслят, судят, действуют! Непpизнание автоpитетов, отказ подчиняться кому бы то ни было – типичные чеpты человека массы – достигают апогея именно у этих довольно квалифициpованных людей. Как pаз эти люди символизиpуют и в значительной степени осуществляют совpеменное господство масс, а их ваpваpство – непосpедственная пpичина демоpализации Евpопы»252.
Чем отличается выросшая из богословия «университетская» школа от школы «мозаичной культуры»? Тем, что она на каждом своем уровне стремится дать целостный свод принципов бытия. Спор об этом типе школы, которая ориентировалась на фундаментальные дисциплины, идет давно. Нам много приходилось слышать попреков в адрес советской школы, которая была построена по такому типу – за то, что она дает «бесполезное в реальной жизни знание». Эти попреки – часть общемировой кампании, направленной на сокращение числа детей, воспитываемых в лоне «университетской культуры».
Французские авторы, социологи образования пишут: «В то вpемя как в „полной средней“ школе естественные науки излагаются систематически и абстpактно, в соответствии с научной классификацией минеpального, pастительного и животного миpа, помещая каждый объект в соответствующую нишу, в сети „неполной практической“ школы естественные науки излагаются с помощью эмпиpического наблюдения за непосpедственной окpужающей сpедой. Систематизация здесь даже pассматpивается как нежелательный и опасный подход. Как сказано в инстpукции Министерства, „учитель должен стаpаться отвлечь учащихся от систематического наблюдения. Вместо статического и фpагментаpного метода изучения пpиpоды, pазделенной на дисциплинаpные сpезы, пpедпочтителен эволюционный метод изучения живого существа или пpиpодной сpеды в их постоянной изменчивости“… Это псевдоконкpетное пpеподавание позволяет, измышляя тему, устpанять баpьеpы, котоpые в „полной средней“ школе pазделяют дисциплины. Тем самым обучению пpидается видимость единства, игpающая кpайне негативную pоль. В одном классе „полусредней практической“ школы целый месяц пpоходили лошадь: ее биологию, наблюдения в натуpе с посещением конюшни, на уpоке лепки и pисования, воспевая ее в диктанте и сочинении»253.
В начале 90-х годов я был в Испании, где в это время проводилась реформа школы – страна переходила к европейским стандартам. Один философ, с которым мы были знакомы заочно, по публикациям, стал крупным чиновником ЕЭС по вопросам образования, он проводил в Испании совещание по этой реформе и пригласил меня – авторитет советского образования был тогда высок, и они хотели послушать кого-нибудь из СССР.
То, что я услышал, было прекрасной иллюстрацией для книги французских социологов – массовой школе Испании было рекомендовано перейти от дисциплинарного типа образования к «модульному ». Какие-то фирмы уже разработали к тому времени 18 модулей, которые переводились на европейские языки и включались в программы. Речь на совещании шла о модулях, уже переведенных на испанский язык. Мне, еще «на новенького», все это показалось театром абсурда, просто сознательной ликвидацией нормального среднего образования. Уже не было физики, химии, географии, а был, например, модуль под названием «Вода и водная проблема в Кении». В нем вскользь давались кое-какие сведения о воде – а потом просто идиотская проблема «воды в Кении». Почему, кстати, испанские подростки должны обсуждать проблемы неизвестной им Кении, когда в самой Испании всегда стояла и сегодня стоит жгучая проблема с водой? Но главное, конечно, это сам отказ от дисциплинарного («университетского») строения всей картины мира.
Теперь систему образования, основанную на мозаичной культуре, на Западе распространяют и на университет. Даже Ю.Афанасьев, перестройщик каких мало, отзывается об этом процессе как-то неуверенно. Он говорит формальные вещи, но за ними слышны принципиальные сомнения, которые он, как почетный антисоветчик, стесняется высказать открыто. Он говорит в интервью: «Дело в том, что болонская модель, кроме двухуровневой структуры высшего образования предполагает две базовые вещи: модульный подход и кредиты. Модульная система означает отказ от предметного преподавания и введение целенаправленно расширенных образовательных программ, в которых дисциплинарные границы расширены и рассматриваются совсем иначе, чем в архаичных традиционных формах»254.
К чему лукавить, «архаичные традиционные формы» присущи университетской культуре, модульный подход – мозаичной культуре. Для России переход к болонской модели означает прерывание всей ее исторической культурной траектории. Дрогнула рука сделать еще и этот контрольный выстрел?
Так и продолжает Ю.Афанасьев скользить по вопросу: «Если вдуматься, переход на модульный принцип организации учебного процесса оказывается невозможен, так как он противоречит стандартам, утвержденным в России. Российские стандарты составлены попредметно. И здесь прежде всего потребуется перекройка всей системы довузовского образования, что вообще выпускается из виду. Пути решения, направления стыковки здесь не найдены. И следом возникает другая серьезная проблема – социальная, кадровая, если хотите… Примерно на одну треть придется сокращать состав преподавателей, а это, согласитесь, для всех непростая и крайне болезненная операция».
Мол, если уж убиваете, то не так болезненно. Хоть морфию дайте… Но зря думает Ю.Афанасьев, что «перекройку довузовского образования выпустили из виду». Не выпустили, а как раз и ведут, не мытьем так катаньем – никуда М.Филиппов не делся и своей работы не прекратил.
И на фоне всей этой суеты с «интеграцией в образовательное пространство Европы» звучат успокаивающие слова Послания В.В.Путина Федеральному собранию РФ 2004 г.: «Хочу подчеркнуть: российское образование – по своей фундаментальности – занимало и занимает одно из ведущих мест в мире. Утрата этого преимущества абсолютно недопустима».

Глава 25. Учебный материал: ирония судьбы Эльдара Рязанова или образ интеллигента без рефлексии

Бывший советский кинорежиссер Эльдар Рязанов стал при Ельцине придворным деятелем кино, в Новогодние праздники его фильмы идут сразу по нескольким каналам телевидения. О нынешних конъюнктурных фильмах говорить не будем, – это, мягко говоря, явление упадка. Но старый фильм «Ирония судьбы или с лёгким паром» люди смотрят с удовольствием.
Сейчас, когда сюжет фильма знаком до мелочей, начинаешь видеть в нем второй план, возникающий при сравнении показанной в нем реальности 70-х годов с нынешней реальностью – и одновременно с траекторией самого Э.Рязанова. В этом фильме стала видна не ирония, а какое-то сатанинское издевательство судьбы – над жизненными установками Э.Рязанова и, косвенно, его любимых героев.
Как и всякое хорошее произведение искусства, этот фильм живет во времени, и смыслы его развиваются вместе с нами. Тот факт, что фильм этот – рождественская сказка, вовсе не снижает груз смыслов, который несет каждый образ. Напротив, в рождественских сказках как раз ухватывается нечто главное. Думаю, можно принять, что главные герои фильма, в отличие от их антипода Ипполита, по своему социальному, культурному и мировоззренческому складу близки и глубоко симпатичны Э.Рязанову. Он – их певец.
Когда Э.Рязанов снимал фильм, он, скорее всего, мечтал, как и многие интеллигенты, о «социализме с лицом Брыльской». Но это как раз и оказалось антисоветизмом – и потому без больших душевных потрясений Э.Рязанов сдвинулся к прославлению «капитализма с лицом Ельцина». А раньше он точно соблюдал на людях нормы лояльности и был «внутренним эмигрантом», как множество других таких же представителей элиты. Э.Рязанов и своих близких ему героев делал слегка ироничными по отношению к советской реальности, слегка такими же «эмигрантами». Это, кстати, и придавало его фильмам ту пикантность, которая высоко ценилась на рынке.
В общем, вполне можно считать, что герои «Иронии судьбы» по своему складу относятся к той части интеллигенции, которая с восторгом приняла перестройку Горбачева и аплодировала Сахарову. А поскольку все эти герои – нестяжатели, люди бескорыстные, то они во время приватизации ничем не поживились и в банды не вступили. В чем же ирония судьбы? В том, что Э.Рязанов и близкие ему художники, снедаемые антисоветским чувством, с любовью отразили и тем самым во многом создали определенный социальный и духовный мирок – а этот мирок оказался возможен только когда он был окружен и защищен грубыми структурами советского жизнеустройства.
Э.Рязанов строил ту матрицу, на которой формировались и сходили с экрана в жизнь его герои, в надежде, что эта матрица своей этикой и эстетикой подавит, разложит и уничтожит советский генотип. И вот это произошло – и что же? Не просто этот мирок стал невозможен после гибели советского организма, но и выросший на его матрице культурный тип оказался грубо выброшен из жизни. Э.Рязанов стал соучастником убийства своего любимого творения. Это как если бы Юрий Деточкин сегодня украл автомобиль у Япончика, а потом попал в лапы к его охранникам!
Давайте подчеркнем этот момент: фильмы 70-х годов не просто отражали реальную интеллигенцию как социальную базу перестройки – они ее создавали , давали ее смутным еще импульсам форму и язык. Тургеневских барышень не было, пока их не описал Тургенев! Культурные типы лепятся в идеологических лабораториях, поэтому надо изучать популярные фильмы и с этой стороны – какой тип они лепят?
Идеальным миром, к которому подсознательно стремится человек, бывает мир близкий, осязаемый – и в то же время недосягаемый. Какие черты придал Э.Рязанов обитателям этого мира, какого рода его недосягаемость? С одной стороны, это – наши типичные интеллигенты тех лет, с близкими этому кругу социальными чертами. Но в то же время они обладают неброскими признаками элитарности, аристократичности.
Конечно, тогда не хотелось замечать, что нет, не можем мы войти в их мир, что это – ложные образцы, манящие привидения. Начать с того, что обоим главным героям – далеко за тридцать, но у них нет семьи и нет детей. Похоже, и друзья их бездетны. У них поэтому есть время и ходить в баню, и бродить по городу, навещая друг друга. Уже одно это делает их особой кастой и придает особые черты их мировоззрению. Вспомните себя, инженеры и врачи, которые воспитывали детей в 70-е годы. «Мы разучились совершать сумасшедшие поступки!» – говорит герой. Ах, какой упрек плебеям, как им должно быть стыдно.
У героев фильма – энергичные, здоровые мамы, сохранившие достаточно сил, чтобы заботиться о быте своих великовозрастных детей, позволяя им и к середине жизни сберечь прыть и юность духа. В реальности же подавляющее большинство матерей того поколения – вдовы Отечественной войны, измученные непосильным трудом 30-50-х годов. Кому-то, конечно, повезло, и мамы добавили им возможности «совершать сумасшедшие поступки». Но и из этих тогда лишь немногие отщепились от общего ствола.
Каковы же «структуры повседневности» этих героев фильма? Мягкий, интеллигентный уют. Квартира в хорошем доме, довольно дорогая мебель, хрусталь и кофе, клетчатый плед. Полет в Ленинград – для них не бог весть какое приключение, такси тоже вещь привычная. Набор вещей и поступков, входящих в «культурную скорлупу» этих людей, говорит о материальном благополучии и устоявшихся культурных потребностях, ставших привычно удовлетворяемыми. Герои подтрунивают над тем, что дома в разных городах одинаковые, мебель одинаковая, даже ключи к дверям подходят. Ну, мол, и страна!
Герои фильма составляют братство, говорят на одном языке, понимают жесты друг друга. Условно говоря, «они ходят в баню», хотя у них в доме есть ванна – это подчеркивается на протяжении всего фильма. Отношения между ними тонкие, построены на нюансах, так что неспособный на сумасшедшие поступки Ипполит им не ровня, брак с ним был бы мезальянсом для героини. Он лишь на короткий миг становится почти своим, когда приходит пьяный и лезет в пальто под душ. Тогда он нравится тонкому интеллигенту. Но, в общем, Ипполиту с его суконным рылом конкурировать в этом ряду было бесполезно. А вполне разумные слова, которые он сказал «московскому гостю», лишь усилили отвращение к нему в глазах кинозрителя.
Этот уютный материальный и духовный мирок – их башня из слоновой кости, их экологическая ниша, в которой они отгораживаются от мира. Рождественская сказка допускает чудо – в этой нише случай соединяет две родственные души, и из нее кубарем вылетает чужак-Ипполит. При посторонних они споют про вагончик и про тетю, а душу выражают в стихах Ахмадулиной и Цветаевой. Свои профессии считают самыми важными (в шутку, конечно) и заметят, что им за их работу недоплачивают. Заметят без надрыва, с доброй иронией – они выше такой прозы.
Никаких особых мыслей в фильме прямо и не высказывается, реплики отрывочны и не связаны с сюжетом, но их подтекст зрителю тогда был близок, они легко укладывались в общую канву, так что искусственность рассуждений не замечалась (теперь, конечно, режет слух). Пожалуй, наибольшую нагрузку несло ложное утверждение, что «мы разучились совершать сумасшедшие поступки!» Во время коллективизации и войны умели, а потом разучились? Наоборот! Только получив, наконец, теплые квартиры и сытую жизнь, часть из нас стала этому учиться – и всех обучать. А до этого у нас просто на такие поступки не было ни времени, ни денег, да и совесть не позволяла. Надо было детей кормить и матерям помогать. Было у каждого поколения время покуролесить – студентами, но не в сорок же лет.
Но вот что удивительно – эта надуманная элитарность и инфантилизм, переходящий в экзистенциальную безответственность, в 70-е годы были каким-то образом подхвачены и усвоены весьма значительной частью интеллигенции, причем даже людьми взрослыми, обременными трудами и детьми. Они так и законсервировались до глубокой старости, в джинсах и кроссовках. Это – факт, который мы как-то не замечали или считали признаком тонкой духовной организации. И так пошло это обучение, что поступки их стали сводиться не к тому, чтобы сходить в баню и улететь спьяну в Ленинград, а чтобы подпилить тот сук, на котором сидели. Да не только под собой, но и под совершенно посторонними людьми.
Близко зная интеллигентов подобного типа, могу сказать, что им и в голову не приходило, что из-за их шалостей люди могут лишиться не только пледа и хрусталя, но и теплых квартир. Им всерьез казалось, что все эти квартиры и отопление, поезда и самолеты – не плод тяжелых постоянных усилий и определенной социальной организации, а дано от природы и исчезнуть не может, как воздух. Из-за их (и нашей) безответственности мы, идя по этой дорожке, оказались, как страна и культура, под угрозой исчезновения.
Ортега– и-Гассет писал: «Вера в то, что бессмертие народа в какой-то мере гарантировано, -наивная иллюзия. История – это арена, полная жестокостей, и многие расы, как независимые целостности, сошли с нее. Для истории жить не значит позволять себе жить как вздумается, жить – значит очень серьезно, осознанно заниматься жизнью, как если бы это было твоей профессией. Поэтому необходимо, чтобы наше поколение с полным сознанием, согласованно озаботилось бы будущим нации».
Когда мы смотрели «Иронию судьбы» в сытые застойные времена, мы и не замечали, как многозначительно представление интеллигентных героев фильма о природе социальных благ. Зато сегодня их реплики выглядят как философские утверждения. Мы уже говорили, как оба героя – врач из районной поликлиники и учительница – соглашаются в том, что зарплата у них меньше, чем того заслуживают их профессии. При этом они как будто не замечают, что оба только что получили бесплатно просторные квартиры в хороших домах.
Известно, в каком доме около метро «Юго-Западная» в Москве снимался фильм, вот и возьмем нынешнюю рыночную цену этой квартиры – 100 тыс. долларов. Это эквивалентно зарплате нынешней учительницы за 100 лет работы. Нет, такую добавку к их зарплате ни учительница, ни врач 70-х годов не замечают. Как не замечают они и того, что на ту их «маленькую» зарплату они могли без большого потрясения для своего кармана полететь на самолете, взять такси и т.д. Они, как дети, не знают, что все это стоит больших невидимых денег, которые и даются им в виде благ как часть платы за их труд для общества.
Допустим, страна сегодня пока что лишь подвигается на грань катастрофы, не будем спорить с оптимистами. Но уютный мирок героев фильма уничтожен, причем жестоко, под корень, даже с глумлением – в том числе благодаря усилиям Э.Рязанова, Б. Ахмадулиной и прочих «певцов за сценой». Культурный тип, воспетый Э.Рязановым и соблазнивший немалую часть интеллигенции, стерт с лица земли. Нет уже здесь места для получения бесплатных квартир, для тонкости и гордости, для нюансов и недомолвок, для «сумасшедших поступков» на зарплату учительницы. Если ты честен – будешь вынужден вести жестокую борьбу за пропитание и жизнь твоих детей. А значит, станешь «как железные гвозди простым».
Эти тонкие интеллигенты с их лирическими камерными песнями под гитару были одним из украшений нашей жизни, и мы их искренне любили. Но их создатели встроили в них, как в гомункулов, ген саморазрушения. А от него пошел вирус, заразивший и их коллег. Плебеи поднимутся, а этих сломали. Когда еще мы сможем позволить себе роскошь снова вырастить такие нежные цветы?
Интересно, понимает ли Э.Рязанов, что он участвовал в убийстве своего идеального создания – или, отряхнув его прах с ног, он стал к таким мелочам нечувствительным?
Когда в Интернете мы обсуждали первый вариант этой статьи, тема незаметно расширилась, и много говорили о странном художественном бесплодии в нынешних условиях как раз тех элитарных деятелей культуры, которые боролись за свободу от советского тоталитаризма. Вспомнили и надрывный, двусмысленный праздник «элиты» в новогоднюю ночь, показанный по телевидению. Один из виртуальных собеседников написал:
«Эти люди, в огромном своем большинстве, были на стороне врага в русской трагедии или, по крайней мере, приняли его сторону, стали частью сатанинского порядка, насаждаемого на обломкаx СССР. Фактически, подписали договор с нечистым. А это творческим расцветом, мягко говоря, не чревато – совсем наоборот. Мне кажется, что демократическая революция станет таким уроком всем русским людям, величину которого мы даже сейчас не вполне можем себе представить. Повседневная жизнь, „социальное бытие“ как никогда близко подошли у нас к бытию потустороннему, инфернального характера. „Творческая элита“ наxодится уже на тонкой грани между этими мирами. Отсюда – и выражение их рож. Ведь лицо, как известно, зеркало души. Самое интересное, что сама „элита“, кажется, не вполне это понимает».

Глава 26. Учебный материал: воспоминание без рефлексии

Все согласны с тем, что мы переживаем большую Смуту. Уже 15 лет, как у нас «разруха в умах» – духовная болезнь в открытой форме. Результатом ее стал распад страны, глубокий кризис и вымирание населения. А поскольку причин болезни мы никак не выявим, то и лечить ее не можем – мы таем на глазах, несмотря на временные улучшения.
Чтобы успеть найти лекарство, мы обязаны честно описать симптомы болезни на ее ранних стадиях, найти промежуточные причины, а от них идти к коренным. Все это мы должны делать сами, доброго врача нам мировая закулиса не пошлет, она уже потирает руки.
Одной из причин болезни стал странный сдвиг в сознании, который произошел в 60-е годы в среде горожан. Люди перестали ценить и даже замечать те самые главные жизненные блага, которые им предоставляли русская культура и русский образ жизни (в тот момент в виде советского строя, хотя и не это главное). В целом, тот образ жизни, который в главных своих чертах сложился задолго до 1917 г. Вспомните, старики – тогда у нас считалось хорошим тоном полушутя (точнее, полусерьезно ) позавидовать американским безработным, которые якобы приезжали получать пособие по безработице на собственном автомобиле. Эта зависть сегодня, когда у себя в стране мы наконец имеем массовую безработицу, выглядит анекдотичной, и мы стараемся о ней не вспоминать. А ведь надо задуматься, надо искать надежные свидетельства того, как зрела эта аномалия.
Таким ценным историческим документом, на мой взгляд, служит книга О.Блоцкого «Владимир Путин» (М., 2003, тир. 200 000 экз.). Книга эта издана со странным грифом -«Продаже не подлежит». Что это такое? Как это вяжется с рыночной экономикой? Кто оплатил такой подарок дорогим россиянам?
Как сказано в аннотации, книга «воссоздает жизнь и атмосферу, в которых воспитывался В.В.Путин, формировался его характер и мировоззрение». Иными словами, эта книга претендует на то, чтобы через личную историю В.В.Путина воссоздать «жизнь и атмосферу» 60-70-х годов в их мировоззренческом срезе.
Почему эта книга ценна как документ? Во-первых, потому, что характер и мировоззрение В.В.Путина формировались в типичной среде большого города, а не в каком-то тонком привилегированном или маргинальном слое. Следовательно, можно предположить, что по крайней мере окружающая среда не оказала на ребенка и подростка какого-то необычного воздействия, которым можно было бы объяснить особенности его мировоззрения.
Во– вторых, его характер и мировоззрение созвучны большой части населения РФ, В.В.Путин -свой для этой части народа. Это показали выборы. Значит, когда он говорит о своем восприятии жизни в бытность его подростком, он вспоминает нечто типичное, а не присущее каким-то необычным меньшинствам типа «стиляг» – золотой молодежи 50-х годов. Конечно, каждая личность уникальна, но вряд ли в книге о юности действующего президента он сам и автор стали делать акцент на том, что его сильно отделяло от сверстников. Можно предположить, что эпизоды и комментарии подобраны так, чтобы образ президента был понятен и близок людям его поколения.
Можно уверенно полагать, что и сам В.В.Путин, и О.Блоцкий, и редакторы книги ответственно подошли к каждому утверждению в тексте, которое несет философский и идеологический заряд. Каждая строка в таких книгах содержит в себе определенную установку, является именно мировоззренческой декларацией.
Надо только учитывать, что в таких воспоминаниях всегда есть два плана. Первый план – как видел мир подросток Володя Путин в 60-е годы (точнее, как он сам и свидетели его взросления вспоминают его восприятие, причем само это воспоминание подвержено давлению нынешних стереотипов). Это план памяти. Второй план – как оценивает это свое тогдашнее видение В.В.Путин сегодня, будучи президентом в момент большой Смуты. Это план рефлексии.
Составляя «воспоминания» людей такого ранга, изданные в момент пребывания их у власти, создатели книги, конечно, по необходимости отбирают из уникального потока событий личной жизни героя те моменты и впечатления, которые делают его близким, «своим» для социально и политически активного поколения, определяющего в данный момент жизнь страны. Это и делает подобные книги социологически важным документом – в них неявно записан диагноз поколения, его «история болезни» с ранних лет до настоящего момента, а также предписано «правильное» отношение к явлениям того времени.
И приверженцев, и противников В.В.Путина хочу сразу предупредить, что никакого политического интереса последующие рассуждения не преследуют. Думаю, политически заостренный читатель вряд ли и заметил бы ту ноту в воспоминаниях В.В.Путина, на которую я хочу обратить внимание. Книга дает много других случаев, чтобы бросить тень на личные качества президента. Иной раз даже кажется, что издание этой книги финансировал его злопыхатель Б.А.Березовский. Но, скорее всего, эти пятнышки поставлены, чтобы придать образу президента больше реалистичности и человечности (по формуле «все мы люди, все мы человеки; я весь перед вами, любите меня таким, каков я есть»).
Лично меня потрясло одно место в самом начале книги, и потрясло в обоих указанных планах – как в изложении впечатлений подростка 60-х годов, так и в трактовке этих впечатлений сегодня. Я увидел, какая мировоззренческая пропасть отделяет мое поколение (я родился в 1939 г.) от поколения В.В.Путина. Она и раньше чувствовалась, эта пропасть – а в книге она документально подтверждена.
Вот некоторые объективные факты из биографии В.В.Путина, восприятие этих фактов подростком Володей и их оценка, сделанная из 2002 года, уже взрослым человеком и президентом.
Итак, В.В.Путин родился в октябре 1952 г. Его отец, фронтовик и инвалид Отечественной войны, работал на заводе, был стахановцем и секретарем парторганизации цеха. Жили они в Ленинграде в коммунальной квартире, в ней было еще две семьи, потом одну отселили. Школьный приятель Володи вспоминает: «Помню, у них в комнате на столе стоял массивный черный телефон. По тем временам это была большая редкость». Отдельную квартиру получили в 1977 г. Была у них дача недалеко от Ленинграда – ее родители купили, когда Володя пошел в школу. Сам В.В.Путин пишет: «Чувства какой-то обойденности или бедности у меня никогда не возникало, потому что вокруг все были такие же, как я».
Да, почти все мы тогда жили примерно так же. Хотя, судя по целому ряду приведенных в книге деталей, материальное благосостояние поколения В.В.Путина значительно улучшилось по сравнению с моим поколением. Большинство ребят моего поколения (рождения 1939 г.) были сиротами, да и в целом страна за 13 лет сделала большой рывок. В моем классе, по-моему, ни у кого не было дачи и никому в первом классе родители не покупали, как Володе, дорогих хороших часов (точнее, не покупали никаких часов, это было бы нечто из ряда вон).
В чем же разница мировоззренческая, что меня поразило? То, как В.В.Путин оценивает жизнь подростка, которая, судя по объективным признакам, в главных срезах жизнеустройства еще почти не изменилась по сравнению с жизнью подростка моего поколения.
Он пишет: «Жить во дворе и в нем воспитываться – это все равно что жить в джунглях. Очень похоже. Очень!… Уличная жизнь сама по себе очень вольная. Совсем как в фильме „Генералы песчаных карьеров“. У нас было то же самое. Разница была, наверное, только в погодных условиях. В „Генералах“ было теплее, и там ребята собирались на пляже. Но в остальном, что у них, что у нас – абсолютно одинаково» (с. 27).
Вчитайтесь в этот текст. Он содержит целую концепцию. Главный, обобщающий тезис состоит в том, что жизнь подростков в типичном советском городском дворе в 60-е годы протекала по закону джунглей . Вторая часть рассуждения является подкреплением этого тезиса с использованием содержательной аналогии. Утверждается, что это была жизнь, структурно одинаковая с той, что изображена в известном бразильском фильме «Генералы песчаных карьеров».
Если бы не было первой, обобщающей части (о «джунглях»), отсылку к фильму можно было бы как-то списать на эмоциональное, романтическое восприятие этого фильма подростком, который не заметил за динамичными картинами вольной жизни в «песчаных карьерах» социальной трагедии. Но в таком случае взрослый человек сегодня не стал бы подтверждать ту романтическую оценку подростка и привлекать фильм как серьезную аналогию. Нет, В.В.Путин и сегодня, после явного краха всей нашей жизни, не делает поправок и оговорок к своему детскому впечатлению, он его подтверждает и даже усиливает!
В тексте настойчиво подчеркивается абсолютное сходство жизни советских подростков 60-х годов и жизни бразильских подростков, героев фильма. Разница только в погодных условиях ! В этом подчеркивании и применяемой терминологии есть очевидный перебор, который и указывает на декларативный характер всего этого тезиса – на него специально обращается внимание читателя.
Является ли такое восприятие жизни чем-то естественным, обычным, вытекающим из реальности? Нет, ни в коем случае. Я тоже «жил во дворе». Более того, рос без отца, а мать уходила на работу в 7 часов утра и приходила с работы поздно вечером. Почти все время после школы я проводил во дворе. Каков же был двор, реальность его быта? В конце 40-х и начале 50-х годов наши дворы были намного беднее, чем в 60-е годы. За узкой линией домов, выходящих на большую улицу, начинался массив бараков и деревянных домов с деревянными уборными. Хулиганство во дворах и подворотнях было намного более жестким, чем в 60-е годы, воровство и поножовщина были перед глазами. Дети гибли и калечились по неосторожности – падали с лесов на стройке, устраивали неудачные взрывы, выскакивали сломя голову под машины. Но никому тогда и в голову не могло прийти, что это было «все равно что жить в джунглях». Мы жили трудно, но мы жили в нашем родном обществе и родном государстве. И мы это состояние родного ощущали как счастье. Мы о нем не думали, но мы его ощущали.
В.В.Путин вспоминает о себе и своих сверстниках: «Мы не были хулиганами… Конечно же, на „задворках“ кто-то из них, криминальных, болтался. Но к нам они никакого отношения не имели. Как и мы к ним» (с. 29).
Я жил подростком в 50-е годы в большом московском дворе. Мы тоже не были хулиганами, но мы не были изолированы от хулиганов и воров. Мы их знали и с ними общались, этого просто невозможно было избежать. Мы видели, как их после какой-то драки с убийством «брала» милиция. Мы встречались с родителями тех, кто попал в тюрьму, видели их слезы. Сейчас я пишу это и вспоминаю лица и некоторые имена этих «криминальных» из нашего и близких дворов. Это не были обитатели «джунглей»! Это были молодые люди нашего народа и нашей культуры – русские, татары, евреи. Они были искалечены – сиротством, пьянством или тюрьмой родителей, личной судьбой, темными связями. Это была больная, опасная, страдающая часть нашего народа, но именно нашего, так мы их воспринимали. Даже их, а что уж говорить о большинстве, о тех, кто не принадлежал к шайкам.
Надо зафиксировать этот факт – что-то сломалось в мироощущении детей и подростков именно за эти 13 лет! Ведь это сдвиг фундаментальный. Увидеть в отношениях дворовых сверстников «жизнь джунглей» – значит перейти к совершенно иному представлению о человеке, иной «антропологической модели» по сравнению с той, что была принята в моем поколении.
Пожалуй, многие скажут: ну подумаешь, назвал человек двор джунглями – ведь это всего-навсего метафора! Да, метафора, слово – но ведь «мы рабы слов»! Метафоры – главный продукт идеологии, это очки, через которые мы смотрим на мир и воспринимаем его.
Сама метафора «джунгли » в приложении к человеку вовсе не возникла из нашего обыденного языка. В обиход она вошла у нас из обличительной литературы о Западе, для противопоставления Западу нашей жизни – у них, мол, господствует «закон джунглей». Но дело в том, что на самом Западе эта метафора была не обличительной, а утвердительной! Да, человек живет в обществе конкуренции, а это «джунгли», цивилизованные законом. В Древнем Риме говорили «человек человеку волк», а во времена Киплинга «закон джунглей».
Представление человеческого общества как дикой, враждебной каждому природы, возникло при становлении буржуазного строя и несло в себе сильнейший идеологический заряд. Да и до сих пор в культуре современного Запада силен социал-дарвинизм, представление общества как арены борьбы за существование. В основании этого представления лежит идеологический миф о «естественном человеке» как индивидууме-собственнике, хищном и эгоистическом существе, ведущим «войну всех против всех» и следующем лишь «закону джунглей». Этот одинокий человек зависит только от себя самого, от силы и ловкости своих ног и кулаков, он находится во вpаждебном окpужении, где его пpизнание дpугими измеряется лишь властью над этими дpугими.
Миф о «человеке в джунглях», «онаученный» в ХVII веке Томасом Гоббсом, был кардинально антихристианским. В хpистианстве все люди созданы по образу и подобию Божию, все они – его дети и братья между собой, и в этом смысле они равны. По Гоббсу же «равными являются те, кто в состоянии нанести дpуг дpугу одинаковый ущеpб во взаимной боpьбе». Он пишет: «Хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаpя взаимной помощи, они достигаются гоpаздо успешнее подавляя дpугих, чем объединяясь с ними».
Это представление о человеке вошло в культуру Запада во время становления «дикого капитализма» как оправдание жестокости колониальных захватов и первоначального накопления. Реформация не только разъединила людей и превратила человека в атом (индивида ), но в своем радикальном выражении (кальвинизм), прямо отняла у людей веру в спасение души – для вечного блаженства предназначены лишь «избранные». Вот фундаментальное утверждение кальвинистов (1609 г.): «Хотя и говорят, что Бог послал Сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была Его цель: Он хотел спасти от гибели лишь немногих. И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных».
В фундаментальном труде «Протестантская этика и дух капитализма» М.Вебер пишет о том, как в ходе Реформации было изменено христианское представление о человеке: «Это учение в своей патетической бесчеловечности должно было иметь для поколений, покорившихся его грандиозной последовательности, прежде всего один результат: ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида … Вместе с тем эта отъединенность является одним из корней того лишенного каких-либо иллюзий пессимистически окрашенного индивидуализма, который мы наблюдем по сей день в «национальном характере» и в институтах народов с пуританским прошлым»255.
Как известно, внедренные в сознание метафоры и теории начинают формировать мировоззрение, а значит и поведение людей. Виднейший американский антрополог М.Салинс говоpит об этом, с некоторой горечью: «Гоббсово видение человека в естественном состоянии является исходным мифом западного капитализма. Однако очевидно, что в этом сpавнении и, на деле, в сpавнении с исходными мифами всех иных обществ миф Гоббса обладает совеpшенно необычной стpуктуpой, котоpая воздействует на наше пpедставление о нас самих. Насколько я знаю, мы – единственное общество на Земле, котоpое считает, что возникло из дикости, ассоцииpующейся с безжалостной пpиpодой. Все остальные общества веpят, что пpоизошли от богов… Судя по социальной пpактике, это вполне может pассматpиваться как непpедвзятое пpизнание pазличий, котоpые существуют между нами и остальным человечеством»256.
В русской культуре и антропологическая модель Гоббса, и социал-дарвинизм были категорически отвергнуты и православными философами, и наукой, и идеологией большевизма, и обыденным сознанием русских и советских людей. В основе господствующей в России и СССР антропологической модели лежало представление о соборной личности , с тем или иным легким идеологическим прикрытием. Даже злодеи, окаянные грешники не несли в себе «закона джунглей» как матрицы, на которой могли бы строиться отношения, например, подростков в городском дворе. Любовь и сострадание вылечивали душу даже разбойника Кудеяра и убийцу Родиона Раскольникова. Насколько я помню себя подростком, мы жили в Святой Руси . Мы никогда об этом не говорили и не думали, но мы это чувствовали, хотя такими словами и не изъяснялись.
И вот, похоже, в 60-е годы произошел срыв – метафора «джунглей» и стоящая за ней антропологическая модель были восприняты, сначала неосознанно, существенной частью подростков, а в более позднем возрасте укоренились в их сознании и сейчас повторяется как нечто обыденное. Наш дом «разделился внутри себя» и, как говорится, такой дом устоять не может. Он и не устоял.
Этот срыв означал сильнейший удар по легитимности советского строя (и, шире, по легитимности всего цивилизационного пути России). Для подростка двор – модель всего жизнеустройства, «клеточка» общественного организма. Если молодой человек принимает метафору «джунглей» для жизни двора, в котором он вырос, он принимает эту метафору и для всей общественной жизни в целом. Семья для него становится не «ячейкой общества», а наоборот – убежищем от общества , где можно отдохнуть, не опасаясь удара в спину. Детская драка, а потом и занятие дзюдо становятся не проявлением избытка сил и энергии, а инструментом борьбы за существование.
В.В.Путин пишет, что из первой детской драки он вывел три принципа, третий из которых гласил: «В любом случае – прав я или нет – надо быть сильным, чтобы иметь возможность ответить». Но это и есть одна из статей «закона джунглей» – сила важнее, чем правда.
О своем решении заняться спортом, он рассказывает: «Для того, чтобы сохранить тот уровень лидерства, который существовал, требовались реальная физическая сила и навыки. Стремление поддерживать уровень лидерства было. Именно им я и руководствовался, когда начал заниматься сначала боксом, а потом самбо… Во „внешней“ не спортивной жизни следовало закрепить свое положение и быть успешным. Тогда у меня соперников не было. Но я заранее знал, что если сейчас не начну заниматься спортом, то завтра здесь, во дворе и школе, уже не буду иметь то положение, которое было».
Когда видишь окружающий мир как «джунгли», то общественные институты, устроенные исходя из совсем иных мировоззренческих принципов, воспринимаются как двумысленные и злонамеренные, к их укладу относишься с подозрением. В.В.Путин так и пишет, например, о школе: «Когда человек воспитывается в джунглях, то, попав в другую среду, все равно продолжает жить по этим законам. А в школе его в какое-то стойло ставят. В стойле неудобно, и человек начинает „раздвигать“ окружающие его „стены“ (с. 27).
Когда я и мои сверстники учились в школе, в первой половине 50-х годов, даже самые мятежные из нас не трактовали школу в этих понятиях. Мы не ощущали себя животными, которых школа загоняет в стойло . Нам учителя объяснили просто и понятно: вы все товарищи, школьная семья («школа – второй дом»). В классе 44 мальчика, кто-то быстро соображает, кто-то медленнее. А учитель один. Если будете шуметь и прыгать – кто-то из ваших товарищей не усвоит урок, отстанет. Не мешайте друг другу, а помогайте, ведь человек человеку брат!
Понятно, что, осознав жизнеустройство своей страны как «джунгли», молодой человек утрачивает ту мировоззренческую платформу, на которую он до этого опирался в «холодной войне», ведущейся против Советского Союза. Ведь до этого мы понимали дело так: там, на Западе, «джунгли», а у нас «общество-семья», братство людей и народов. За это стоит бороться и терпеть бытовые неурядицы. Но если «там джунгли – и здесь джунгли», то неизбежно начинаешь сравнивать, какие джунгли сытнее. Главная наша цивилизационная ценность, которая и давала нам силу и радость, при этом исчезает.
Позже, в университете, «старшие товарищи» и дружественные радиоголоса помогут сделать следующий шаг: дело не в том, что «их» джунгли сытнее. У «них» вообще не джунгли! Сказки про «каменные джунгли» и «город желтого дьявола» были всего лишь пропагандой, а мы же интеллигентные люди. На самом деле у «них» – либеральные ценности, свобода личности, правовое государство. Джунгли именно у нас, и с этим надо что-то делать, «так жить нельзя». Конечно, этот процесс подтачивает мировоззрение юноши постепенно, у одних быстрее, у других медленнее, но в этом процессе перескок от идеи соборной личности к «антропологии джунглей» – пороговый момент.
Ускорению этого процесса способствовал другой мировоззренческий срыв – утрата ощущения связности жизни , соединения всех людей и явлений множеством невидимых «струн». Это был следующий шаг – от социал-дарвинизма к механицизму, изначально присущему либеральному сознанию. Это был шаг к утрате космического чувства, на котором стояла русская культура.
Такая утрата ощущения связности жизни красноречиво выразилась в детских воспоминаниях В.В.Путина, особенно в трактовке О.Блоцкого. В этих воспоминаниях встают светлые образы родных и близких, школьных товарищей и учителей, заботливых тренеров в спортивной школе. Как же можно объяснить, что дети и подростки, воспитанные во всех этих общественных институтах, выйдя во двор, почему-то образуют «джунгли»? Объяснить это нельзя, речь идет именно о мировоззренческом срыве, о расщеплении сознания. Жизнеустройство как целостная система при таком сознании рассыпается на ряд несвязанных между собой сущностей. Семья, школа и двор не связаны между собой, человек – механический атом, который ведет себя в каждой обстановке по-разному.
Это хорошо видно из иллюстрации, данной в воспоминаниях В.В.Путина к его обобщающему утверждению о «джунглях». Иллюстрация эта – в ссылке на фильм «Генералы песчаных карьеров». И В.В.Путин, и я посмотрели фильм, скорее всего, одновременно – когда он прошел по советским экранам. Я к тому времени уже кончил университет, а он был школьником.
Этот фильм – трагическое, даже эпическое произведение об отверженных детях. Жоржи Амаду написал эту повесть как песню, она вся полна символами. Это трагедия и детей, и общества, которое их отвергло – так это и показано. Раньше писатели и социологи представляли Бразилию как «двойное общество» – в одной его половине идет нормальная жизнь современного классового общества, другая половина народа живет в трущобе (фавеле) и не имеет легальных доходов. Здесь свои жестокие законы и правила. Но это все-таки жизнь, которая воспроизводится . Здесь есть хижины из жести и картона, в них живут семьи , в фавеле есть подобие самоуправления, сюда приходят учителя, иногда чиновники, а изредка даже социологи.
Ж.Амаду написал о третьей части народа, о которой раньше молчали – о тех детях и подростках, которых отвергла даже фавела. Это те, кто лишился родителей, а трущоба – не община, она сирот не кормит. Эти изгои сбиваются в банды и живут где придется (в «песчаных карьерах»). В этих бандах есть дети, подростки и юноши, но нет взрослых – никто здесь не доживает до взрослого возраста. Умирают от болезней, отравившись объедками на помойке, гибнут от пули охраны при ограблении магазина, разбиваются, упав в трюм при налете на корабль в порту и т.д. Здесь не воспроизводится жизнь, ибо не образуется семей. Но банды эти, хотя и текучи, живут долго, они постоянно вбирают в себя детей, выброшенных фавелой.
Ж.Амаду, создавая картину эпическую, не нагнетал «чернуху», он даже несколько приподнял и героизировал своих героев, вложил в их образ вызов обществу. Но для нас важно то, что в полутора десятках эпизодов фильм показал жизнь этих изгоев и их отношения с обществом – в главных вопросах бытия. Все эти вопросы в фильме предельно заострены. В.В.Путин, сравнивая жизнь «генералов» со своей жизнью ленинградского подростка середины 60-х годов, никак не мог избежать этих главных точек, он неизбежно по ним мысленно прошел. Сравнил – и посчитал, что разница с ленинградским двором 60-х годов только в погоде. И подтвердил это сегодня. Давайте пройдем и мы, хотя бы по нескольким точкам.
Первая трагедия в фильме – абсолютная утрата семьи . Этим предопределена вся жизнь «генералов», она множеством «струн» соединена с призраком утраченной семьи. Дети-беспризорники убеждают себя, что они – «генералы», вольные птицы, но каждого гложет тоска по родному . Вот сильный эпизод фильма: одного мальчика банда «внедряет» в дом богатой пары, у которой давно пропал ребенок. Так была сильна в мальчике потребность в семье, так сильно счастье от простой ласки, что эта пожилая пара приняла его как «своего» ребенка. Через какое-то время от подростка требуют выполнить его обязательства перед бандой, и он открывает ей двери дома. Это крах его жизни. Шайка подростков грабит дом, а женщина плачет и просит мальчика не уходить с шайкой, остаться в семье – но он уже не может, он ее предал как мать, он уже не сын ей.
Что в этом эпизоде «абсолютно одинакового» с жизнью подростков во дворе, где жил Володя Путин? О себе он пишет: «В детский сад не ходил. У родителей я был последним ребенком, и они очень боялись, переживали за меня, а поэтому – берегли. Мама даже какое-то время не работала, чтобы быть исключительно со мной. Потом она была дворником, а затем переходила на другие работы, но так, чтобы больше времени уделять мне… Я понимал, что у нее нет никаких других целей в жизни, кроме меня. Это проявлялось в мелочах и деталях ежечасно и ежесекундно» (стр. 27, 93).
Я читаю эти строки – и строки о том, что Володя и его товарищи будто бы жили абсолютно так же , как «генералы песчаных карьеров». Я не понимаю, в чем тут дело, как это назвать. Как можно, проводя это сравнение, «забыть» о собственной семье, а потом «вспомнить» о ней на другой странице, как какой-то детали быта? Ведь в фильме именно бессемейность – первый срез бытия, первый план трагедии отверженных детей. Разве это не важнее разницы в погодных условиях?
В этом же плане в фильме дан другой сильный эпизод. Юноша из банды «генералов» встретил на тропинке девушку (судя по всему, из фавелы), догнал ее и изнасиловал. Она проклинает его и пророчит, что он никогда не узнает любви и не будет иметь семьи. И он рыдает, осознав необратимость своего изгнания из мира людей. В этом эпизоде нет ни пляжа, ни пальм, это чистая формула трагедии – превращение изгоя в изверга. Юноша своим насилием порвал последнюю нить – и понял это, хотя слишком поздно.
Что в этом эпизоде общего с жизнью типичного советского подростка 60-х годов? Чтобы не увидеть разницы между миром ленинградского двора и миром этого бразильского юноши, надо было в каком-то смысле духовно ослепнуть и не видеть тех нитей человеческих отношений, которые связывали нас, подростков и юношей, друг с другом, с девушками и со всем нашим обществом. В том, что активная часть подростков рождения 50-х годов в этом вопросе духовно ослепла, я вижу первую прямую причину нашей нынешней национальной катастрофы.
Второй план бытия, который параллельно показан в фильме и в книге «Владимир Путин», – хлеб насущный , которым питались дети двух миров257. В фильме это показано через несколько эпизодов. Вот, дети из банды ищут объедки в мусорных баках. Их рвет. Кишечные заболевания, когда рвота сопровождается поносом – главная причина массовой детской смертности в тропиках (это смерть от обезвоживания, от нарушения водообмена, когда кишечник буквально высасывает воду из организма, а напиться не позволяет рвота). Лечится это моментально, одним приемом лекарства – но люди трущоб лекарств не покупают, и врачи туда не ходят. Тем более не ходят они в «песчаные карьеры». Другой эпизод – шайка подростков грабит ресторан, забирая продукты. Третий – та же шайка делает налет на бойню, подростки лихорадочно отрезают от туш, висящих под навесом, куски мяса, сколько успеют, пока к ним бежит охрана. Это мясо они воруют не на продажу, а чтобы поесть самим и накормить малолетних.
Все это встает у меня перед глазами, когда я читаю в книге, как радушно мама Володи всегда встречала его друзей, какие она готовила удивительные пирожки, как сам Володя, чтобы порадовать маму, покупал самый лучший торт, как в школьном походе он готовил по поваренной книге курицу в винном соусе, как школьники любили зайти в кафе на углу Маяковского и Баскова – таких деталей по книге разбросано много. Почему же и в этом втором плане, в вопросе хлеба насущного, В.В.Путин не заметил чудовищного отличия жизни советского подростка от жизни бразильских изгоев?
Можно предположить, что в 60-е годы советские подростки уже просто не замечали , что хлеб насущный – одна из важных сторон жизнеустройства. Им стало казаться, что пища дается человеку как воздух, автоматически. В фильме они не замечали, как рвет мальчика, поевшего отбросов, а в своей жизни им не приходила в голову мысль, что кто-то будет рыться в помойках Санкт-Петербурга. Да и замечают ли они это сегодня?
Третий план бытия – образ того жизненного пути, который уготован подростку в обществе. Это широкий и важный пласт мировоззрения, он складывается с детства. Это образ будущего , с ним связано чувство – или надежды, или безнадежности. Подростки «песчаных карьеров» знали определенно – всех их ждет тюрьма или ранняя смерть, скорее всего насильственная. Для них уже в детстве не было школы, а в будущем не было работы и семьи. Как можно было здесь найти что-то похожее на взгляд в будущее подростка в Ленинграде 60-х годов?
В книге показан именно типичный путь советского городского подростка, надежно устроенные ступени этого пути: школа (тем более специальная, при Ленинградском технологическом институте, которую кончил В.В.Путин), комсомол, с 13 лет – спортивная секция с прекрасным тренером («в те времена тренеры не только физически воспитывали подростков, но и тщательно следили за их учебой»), звание мастера спорта по самбо и дзюдо. Наконец, уже обязательной ступенью в этой лестнице считается и высшее образование !
Сам В.В.Путин говорит: «Когда я учился в школе, в моей семье даже не обсуждалось, что мне делать дальше. С самого начала было ясно, что я должен поступить в институт… Институт – это был тот минимальный стандарт, от которого все отталкивались» (с. 94). Высшее образование – минимальный стандарт! А различия между этой жизнью и жизнью «генералов песчаных карьеров» – только в погодных условиях.
В книге выражена очень важная установка, которая, похоже, овладела сознанием части послевоенного поколения – представление о том, что общественные институты, служащие для подростка опорой и ступенями в будущее, являются, как и пища или отопление, частью природных условий. Это нечто данное нам автоматически, а не творение нашего общества и нашей культуры, построенное с огромными усилиями и даже жертвами, творение хрупкое, которое может исчезнуть по нашей вине, даже просто из-за нашего непонимания. И уж совсем, конечно, не видели молодые люди с таким мироощущением, что это творение наверняка исчезнет просто оттого, что мы не будем его ценить , самонадеянно приписывая свои достижения лишь себе самому – не замечая той руки, которая строила для нас эти ступени и помогает по ним карабкаться.
Говоря о планах своей карьеры, В.В.Путин пишет: «Я прекрасно осознавал: мне не на что и не на кого рассчитывать, и все я должен сделать исключительно сам… Да, я понимал, что родители делают все, чтобы помочь мне получить образование. Но я знал и то, что не могу на них опираться для ориентировки в своем будущем обучении, куда мне следует поступать. И уж совершенно точно не могу рассчитывать на их помощь с точки зрения каких-то закулисных связей. У родителей их просто не было. Так что у меня не было никакого другого шанса, кроме одного – поступить самому! Это очень близко к тому, о чем говорят либеральные экономисты: нельзя, чтобы в экономике было очень много денег…» (с. 86).
Трудно сказать, при чем здесь либеральные экономисты. Их мудрость мы уже усвоили: деньги должны быть не в экономике, а у олигархов на офшорных счетах и в недвижимости. А в вопросе о высшем образовании либеральные экономисты говорят другое: нельзя, чтобы всякий юноша учился в университете бесплатно. Пусть он победит в конкурентной борьбе, добудет денег, заплатит – тогда и учится. А место бедняку – в «песчаных карьерах». Володя Путин бесплатно учился в спецшколе, бесплатно получил звание мастера спорта у хорошего тренера, бесплатно поступил в один из лучших университетов страны – но при этом считал, что ему «не на что и не на кого рассчитывать». Он всего добился сам! Так же, как всего добивались сами «генералы песчаных карьеров» – им ведь тоже «не на что и не на кого было рассчитывать».
Если уж говорить о перспективах будущего у ленинградского подростка и этих «генералов», стоит еще упомянуть о том, что девятиклассник Володя Путин решил готовить себя к работе в КГБ. Как сказано в книге, «в шестидесятые, в особенно семидесятые и восьмидесятые годы служба в КГБ считалась чрезвычайно престижным делом». Наверное, это так и было, результат чего Советский Союз сполна испытал на себе. Но мы о другом: в 1968 г. ленинградский подросток решил посвятить себя «чрезвычайно престижному делу». Без всяких проблем пошел «в новеньком школьном костюме» в КГБ, показал офицеру паспорт и комсомольский билет, а тот ему посоветовал поступать в университет на юридический факультет. Как замечено в книге, «Николай Егорович, конечно же, не сказал школяру, что там наиболее „сильны позиции“ его ведомства».
Да разве в этой «руке КГБ» дело? Дело в том, что государство и созданные в нем социальные условия были таковы, что подросток с паспортом и комсомольским билетом мог явиться в «самое престижное» ведомство, и там с ним внимательно поговорил один чиновник, а в университете с ним внимательно работал другой чиновник – и дорога этому подростку была открыта. Мог ли бразильский аналог этого подростка, заимев такую «мечту», повторить путь Володи Путина? Например, решил в 16 лет посвятить себя престижной профессии финансиста – и пошел посоветоваться в Министерство финансов. Нет, не мог – как бы отважно он ни рассчитывал только на свои силы. Но самое страшное, что уже и половина подростков в России даже отдаленно не может строить для себя подобные планы – эта половина все глубже погружается в цивилизацию трущоб.
Наконец, раз уж речь зашла о «джунглях» и бразильских беспризорниках, то при сравнении их жизни с жизнью ленинградских школьников никак нельзя уйти и от такой стороны бытия, как отношения с законом и карательными органами. В.В.Путин в своих воспоминаниях подчеркивает, что подростки его двора в своей жизни «по законам джунглей» не соприкасались с криминальным миром. И тут же утверждает, что эта их жизнь была совершенно такой же, как у «генералов песчаных карьеров». Но герои бразильского фильма как раз и были криминальной бандой, и этого невозможно было в фильме не заметить. Они и не могли иным способом добыть себе пропитание – у них не было семьи, не было университетской стипендии, не было стройотряда с очень большим заработком, не было потом работы в престижном ведомстве.
Я был в Бразилии в мае 1992 г., имею там друзей, жил в доме университетского коллеги. Подростковые банды стали там такой общей проблемой, что даже для многих состоятельных людей жизнь в стране не мила и они ищут способ эмигрировать хоть в ненавистные США. В 80-е годы, когда в Бразилии установилось нечто вроде «социального мира», эскадроны смерти перешли там от избиения студентов и профсоюзных активистов к «социальной чистке». Они по заявкам «комитетов жильцов» из приличных кварталов стали отстреливать беспризорных мальчишек. Когда я был в Бразилии, в газете Сан Паулу прошла будничная заметка: арестована группа из пяти неформалов (в рабочее время они служили жандармами), которые за короткое время застрелили 24 подростков. Попались случайно – последнего не добили.
Жизнь Володи Путина и его товарищей по двору и школе была такова, что им не пришлось вступать в конфликт с законом, а тем более законом джунглей, в которых орудуют «социальные чистильщики», и испытать на себе их тяжелую руку. Сегодня, когда у власти у нас утвердилось поколение с новым мировоззрением, действительно стираются различия между жизнью подростков России и Бразилии. Приняв «антропологию джунглей», молодые реформаторы РФ проявили поразительную жестокость по отношению к жителям страны. Ее просто не могли ожидать от людей, выросших, как казалось, в лоне русской культуры.
Пока еще различия в культуре остаются – господствующее меньшинство не может организовать «эскадронов», готовых проводить социальные чистки. Мало еще кто у нас в полной мере способен жить по законам джунглей. Но если культурные запреты иссякнут, то, действительно, останется лишь разница в погодных условиях. С одной стороны, объедки в мусорных баках РФ не портятся так быстро, как в Рио де Жанейро. Но с другой стороны, в РФ мороз быстро прибирает обитателей «песчаных карьеров», природными средствами производя социальную чистку буквально по Мальтусу.
Пока что мы не имеем подробных исследований о мировоззренческих установках следующих возрастных когорт. Но есть некоторые основания предположить, что духовный провал, скорее, закрывается, чем углубляется. Однако усиливается давление на массовое сознание самого бытия «цивилизации трущоб». Мы переживаем эпоху столкновения противодействующих процессов, многие из которых находятся вблизи от критических точек.

Глава 27. Мышление интеллигенции и поддержка экономической реформы

В России делается или как минимум декларируется попытка вместить ее хозяйство и государственность в структуры либеральной экономики и государственности («вернуть в лоно цивилизации»).
А.Н.Яковлев, ратуя перед выборами в июне 1996 г. за Ельцина, похвастался, обращаясь к интеллигенции: «Впервые за тысячелетие взялись за демократические преобразования. Ломаются вековые привычки, поползла земная твердь»258. Что поползла, мы и сами замечаем. Важно, что «архитектор перестройки» и идеолог ельцинизма открыто признал: объект уничтожения – вовсе не коммунизм, не краткий миг советской власти. Рушат тысячелетнюю Россию . Народ не просто ввергают в бедность, – ломают его вековые привычки, из-под ног выбивают земную твердь.
А.Д.Сахаров в “Предвыборной платформе” в феврале 1989 г. в первом пункте прямо декларировал как цель смену всей экономической основы жизнеустройства: “Ликвидация административно-командной системы и замена ее плюралистической с рыночными регуляторами и конкуренцией… Свободный рынок рабочей силы, средств производства, сырья и полуфабрикатов»259.
Речь здесь идет о смене общественного строя, причем радикальной («ликвидация», а не реформирование). В основу нового общества предлагается положить конкуренцию, а не сотрудничество – то есть, имеется в виду вовсе не «социализм с человеческим лицом», не «конвергенция» и даже не социал-демократия шведского типа, а именно «дикий капитализм» (как пишут либеральные философы, «палеолиберализм»). Свободный рынок рабочей силы! Даже без профсоюзов, коллективных договоров и трудового законодательства. Интеллигенция, которая аплодировала Сахарову, получила от него совершенно ясную и четкую программу, так что ее аплодисменты означали одобрение этой программы – утопии дикого капитализма в уже индустриальной России260. Так эти аплодисменты и воспринимались.
Какие только метафоры не придумывали, чтобы подавить в людях сомнения и вопросы. Вот пример: «Перед Россией стоит историческая задача: сточить грани своего квадратного колеса и перейти к органичному развитию… В процессе модернизаций ряду стран второго эшелона капитализма удалось стесать грани своих квадратных колес… Сегодня, пожалуй, единственной страной из числа тех, которые принадлежали ко второму эшелону развития капитализма, и где колесо по-прежнему является квадратным, осталась Россия, точнее территория бывшей Российской империи (Советского Союза)»261. И эта претенциозная муть – в элитарном журнале Академии наук.
Проект этот по глубине несопоставим с революцией Октября 1917 года. Строго говоря, Октябрьская революция в некотором смысле была «реставрацией» после того, как в Феврале кадеты пустили революцию по буржуазно-либеральному пути.
Этим и объясняется переход на сторону красных большого числа видных российских консерваторов и массовый переход рядовых членов Союза русского народа («черносотенцев»). Сергей Булгаков в своем трактате «На пиру богов», в котором он «моделировал» расстановку социальных сил в революционной России, представил этот взгляд в рассуждениях Генерала: «Уж очень отвратительна одна эта мысль об окадеченной „конституционно-демократической“ России. Нет, лучше уж большевики: style russe, сарынь на кичку! Да из этого еще может толк выйти, им за один разгон Учредительного собрания, этой пошлости всероссийской, памятник надо возвести. А вот из мертвой хватки господ кадетов России живою не выбраться б»262.
В Советской революции претензии ограничивались изменением социально-экономического уклада и идеологии. Сейчас речь идет о смене типа цивилизации . Советник Ельцина философ А.И.Ракитов говорил откровенно: «Трансформация российского рынка, основанного на низких технологиях и вялотекущих экономических процессах, малоинициативных предпринимателях и купцах…, отсутствии серьезной капиталистической этики и свободы предпринимательства, в рынок современного капитализма требовала новой цивилизации, новой общественной организации, а следовательно, и радикальных изменений в ядре нашей культуры»263.
Большевики, по Ракитову, прервали процесс европеизации, не дали «радикально изменить нашу цивилизацию», преодолеть «невыносимо родной отечественный деспотизм» – и только сегодня такая возможность культуртрегерам представилась.
Ракитов хотя бы признает, что какая-никакая, но цивилизация в России все-таки была, он сетует на то, что перед ними не чистая доска, а цивилизация: «Было бы очень просто, если бы переход к этой цивилизации и этому рынку осуществлялся в чистом поле. Ведь переход от нецивилизованного общества к цивилизованному куда проще, чем смена цивилизаций. Последнее требует иного менталитета, иного права, иного поведения, требует замены деспотизма демократией, раба – свободным производителем и предпринимателем, биологического индивида – индивидом социальным и правовым, т.е. личностью. Подобные радикальные изменения невозможны без революции в самосознании, глубинных трансформаций в ядре культуры» (там же). Та часть идеологов реформы, которая глубже пропиталась истматом, легко нашла в нем указания на то, что Россия до уровня цивилизации не доросла, и большевики действительно прервали этот ее рост.
Энгельс в заключении обязательного труда истмата «Пpоисхождение семьи, частной собственности и госудаpства» пишет: «Цивилизация является той ступенью общественного pазвития, на котоpой pазделение тpуда, вытекающий из него обмен между отдельными лицами и объединяющее оба эти пpоцесса товаpное пpоизводство достигают полного pасцвета и пpоизводят пеpевоpот во всем пpежнем обществе» [Собp. Соч. М. и Э., т.21, 173-174]. Все мы прекрасно знали, что Октябрьская революция не позволила товарному производству достичь в России полного расцвета.
А.Н.Яковлев отрицает цивилизованность России радикально и вполне ясно. Он пишет: «На Руси никогда не было нормальной, вольной частной собственности… Частная собственность – материя и дух цивилизации». Иными словами, экономическая реформа нам представлена как попытка политическими средствами превратить, наконец-то, Россию в цивилизованное общество. Не было у нас никогда «материи и духа цивилизации» – а теперь будет!
Пожалуй, каждый согласится, что кампания по прославлению частной собственности была в конце 80-х и все 90-е годы исключительно назойливой. Возможно, за этим треском и не замечали глупости. А.Н.Яковлев изъясняется чуть не в стихах: «На Руси никогда не было нормальной частной собственности, и поэтому здесь всегда правили люди, а не законы… Только частная собственность через действие закона стоимости и конкуренции непрерывно повышает производительность труда и создает материальные блага в изобилии. Частная собственность – первооснова автономии личности, ее обогащения – интеллектуального и материального и т.п.»264. В этом компоте из обрывков марксизма и либеральных мифов нет ни одного связного и разумного утверждения.
Что значит «на Руси правили люди, а не законы»? Откуда в США берутся законы – их Святой дух в виде голубя в Конгресс подбрасывает? Или они там «объективны и естественны», вытекают из законов Ньютона?
Что значит «частная собственность создает материальные блага»? Тут даже Адам Смит в гробу перевернулся бы, если бы подобные книги читал на том свете. Теория стоимости еще до Маркса была трудовой , и материальные блага создает не собственность, а труд . А изобилие этих благ у части общества определяется тем, что частная собственность позволяет диктовать способ распределения . И ведь это А.Н.Яковлев пишет в 2001 г., когда мы все уже достаточно насмотрелись на то, как частная собственность производит изобилие.
Мысль, будто «только частная собственность повышает производительность труда», глупа до неприличия. Неужели этот академик РАН всерьез считает, что за двадцать тысяч лет истории цивилизации, которые предшествовали возникновению частной собственности, производительность труда людей не повышалась? Ведь это, согласитесь, бредовая мысль. Мы знаем о скачкообразных повышениях производительности труда (революциях), которые оказали на судьбу человечества гораздо более фундаментальное влияние, чем изобретение компьютера – приручение лошади и верблюда, выведение культурных растений и переход к земледелию, изобретение хомута и использование лошади на пахоте. Частной собственности при этом и в помине не было. Учился ли А.Н.Яковлев в средней школе?
Не меньший бред – утверждать, будто «частная собственность – первооснова автономии личности». Когда, по мнению А.Н.Яковлева, появились на Земле личности – только в ходе буржуазных революций? Даже Арон Гуревич, уж на что суров к людям, а и то дает поблажку: «Очевидно, что до конца ХI века человек не являлся индивидуальностью и не может быть квалифицирован как личность»265. Все-таки ХI, а не ХVIII век. Правда, речь идет только о человеке Западной Европы.
И какая во все этом гимне частной собственности скрыта русофобия! В России частной собственности никогда не было, значит, и автономных личностей не было – не было для них на Руси первоосновы. Об интеллектуальном богатстве и речи быть не может.
Послушав таких академиков, тут-то нашей интеллигенции и вспомнить бы ее любимого М.Е.Салтыкова-Щедрина. Ведь он не напрасно писал: «Горе – думается мне – тому граду, в котором и улица, и кабаки безнужно скулят о том, что собственность священна! наверное, в граде сем имеет произойти неслыханнейшее воровство!» Так оно и получилось.
При этом интеллигенция (не вся, разумеется, но самая активная и энергичная ее часть, причем, видимо, большая часть) поддержала пропаганду этой реформы с таким энтузиазмом, что правильно будет говорить именно о соучастии в этой пропаганде. Ибо поддержка была шумной и демонстративной и сильно воздействовала на массовое сознание, да и на самих реформаторов, которые вышли из среды интеллигенции, видели в ней «своих» и мнением ее дорожили.
Писатель В.Лакшин, тогда главный редактор журнала «Иностранная литература», пишет об этой поддержке как о важном и редкостном явлении культуры: «Вторая сторона [первая сторона этого необычного состояния – „журнальный бум“, С.К-М ] состояла в поразительном успехе экономистов. На заре перестройки читали ученых-социологов, аграрников и т.п., начиная со Шмелева, Лисичкина, Селюнина и т.д… Была иллюзия, что ученые не ошибутся и не соврут, потому что экономика – точная наука, подобно математике. Экономисты были популярны, как эстрадные «звезды», как Валерий Леонтьев или Алла Пугачева. Помню, как Н.Шмелева приветствовал на читательской конференции зал: чуть ли не вставали, засыпали цветами»266.
В этом вполне достоверном описании мы видим не рационально и критически мыслящих ответственных людей (как надеялись доверяющие интеллигенции люди), а впавшую в экстаз толпу , увлеченную несбыточной утопией и подверженную внушению. Кого они засыпали цветами? Номенклатурных экономистов, которые до этого были совершенно несостоятельны в своей миссии изучения и объяснения народного хозяйства своей страны! Когда эта несостоятельность стала очевидной и опасной, они вместе с коррумпированной частью номенклатуры приступили к разрушению национальной экономики, и, пренебрегая своей обязанностью предупредить общество о грядущих последствиях, повели себя как соблазнители и обманщики. Ведь уже в середине 90-х годов, когда в реформе была достигнута желанная необратимость, они с откровенным глумлением говорили, что всегда знали, к каким бедственным последствиям приведет эта реформа.
В этой обстановке зреющего разрушительного экстаза в среде даже научно-технической интеллигенции появилась целая плеяда деятелей, обладающих мессианским самомнением и уверенностью, что им дано право ломать жизнеустройство страны. Они были востребованы властной верхушкой, связкой Горбачев-Ельцин. По типу мышления они напоминают «одержимых бесами» Достоевского, только претерпевших деградацию интеллекта. Почитайте биографию и интервью одного такого деятеля, в одно время занимавшего весьма высокие посты. Серию таких интервью взял у видных деятелей перестройки и реформы Институт социологии РАН:
“4 января 1994 г. Интервьюер – Лапина Г.П.
ФИЛИППОВ Петр Сергеевич – член Президентского Совета, руководитель Аналитического центра Администрации Президента РФ по социально-экономической политике, сопредседатель Республиканской партии России, вице-президент Всероссийской ассоциации приватизируемых и частных предприятий.
Краткие биографические сведения. Родился в 1945 г. в Одессе в семье военного моряка. В 1962 г. закончил среднюю школу и поступил в Ленинградский институт авиационного приборостроения, который закончил в 1967 г. по специальности инженер-радиотехник. Работал в объединении Ленэлектронмаш над созданием автоматизированных систем управления производством, возглавлял лабораторию на Кировском заводе в Ленинграде. В 1970 г. поступил в аспирантуру Ленинградского кораблестроительного института по специальности экономика и организация судостроительного производства. После ее окончания в 1974 г. возглавил отдел автоматизированных систем управления производством на заводе подъемно-транспортного оборудования им. С.М.Кирова».
Интевьюер спрашивает П.С.Филиппова, как он вошел в политику и кто являлся, по его мнению, «мотором» реформы. Вот кусочек беседы:
Ответ :… Я не видел среди этих людей [директоров предприятий] больших революционеров, т.е. людей, которые были бы готовы жизнь положить ради изменения собственности в обществе. Это делали другие люди – разночинцы (я их так называю): инженеры, юристы, прочая интеллигенция…
Вопрос : А Вы почему?
О : А я? Это идейные соображения… Я понял, что дальше так жить нельзя, нужно что-то менять и сел писать книгу с традиционно русским названием “Что делать?”, в которой попытался совместить несовместимое. Я все еще находился в плену социалистических идей: социализм, что называется, въелся в плоть и кровь. Но, с другой стороны, хотелось рынка! И в результате у меня получался некий социалистический рынок с человеческим лицом. Примером для меня была Югославия… Я ушел работать механиком в автопарк – “во внутреннюю эмиграцию” – и продолжал писать свою книжку, организовывал семинары, а также зарабатывал деньги для будущей революции. В 1975 г. мы создали кооператив, точнее товарищество по совместной обработке земли “Последняя надежда”: мы там выращивали рассаду и тюльпаны. Деньги нам были нужны для типографии и прочих нужд…
В : А лозунг вашей революции?
О : Изменить этот мир! Переустроить страну.
В : Проект революции был оценен по достоинству?
О : Да, можно так выразиться. Но возвратимся к началу. В 1985 – начале 1986 гг. стало ясно, что происходят какие-то серьезные сдвиги в нашей стране. Поэтому я вышел из своей “внутренней эмиграции” и поехал по России устанавливать явки. Таким образом я перезнакомился с очень многими людьми… Когда, например, я убедился в том, что никто не собирается писать закон о приватизации, я написал его сам… и с великими трудностями протащил этот закон через Верховный Совет: так у нас началась приватизация. Провел я закон о частной собственности…
В : Ну, и действуют эти законы?
О : Закон о приватизации, слава Богу, действует! Это все видят, хотя бы по телевизору… Егор Гайдар – хороший человек, но он сел на ту лавку, которую мы для него сколотили из законов, принятых за полгода до того, как он стал исполняющим обязанности премьер-министра. Ну, и к кому отнести, например, меня? Я – разночинец, инженер-радиотехник, который увлекся экономикой. Вот такие, как я, делали эту реформу…
В : Они [разночинцы], стало быть, и есть ведущее ядро?
О : Да. Ну, смотрите, Собчак – кто? Кандидат юридических наук, пришел и стал заниматься политической деятельностью. Полторанин (как бы Вы к нему ни относились) – кто? Обычный журналист, пришел и, в сущности, занялся разрушением коммунистической системы».
Мне этот документ кажется страшным. В сфере сознания мы действительно провалились в какую-то яму, выпали из рациональности Нового времени как общепринятого типа рассуждений. Образованный человек «понял, что нужно что-то менять ». Что менять и как, он излагает туманно, это как будто для него и не важно. В общем, ему кажется, что нужно «совместить несовместимое». Это покруче, чем «штурмовать небо». Но он не собирается вникать в суть вещей, которые он хочет совместить, делать осторожные пробы и учиться на ошибках – ему нужна революция . Он даже презирает тех, кто «не готовы жизнь положить ради изменения собственности в обществе». Положить жизнь ради того, чтобы отдать «Уралмаш» Кахе Бендукидзе, а нефтедобычу Ходорковскому! Это нормально?
Цель революции он тоже стесняется назвать, видимо, даже ему она кажется слишком уж неприглядной. Просто «изменить этот мир, переустроить страну». Да ведь перед нами или жулик, или полный… Кого вы нам посадили на шею, доценты с кандидатами? «Поехал по России устанавливать явки», «выращивали рассаду и тюльпаны – деньги были нужны для типографии». Какой позор! Ведь если он несет этот бред, значит, интеллигенция принимает его благосклонно! «Провел я закон о частной собственности»! Если бы Горбачев не договорился с Джорджем Бушем старшим, если бы этот закон три года не готовила вся номенклатурная верхушка ЦК КПСС, Совмина СССР и КГБ с целой ратью поэтов, артистов и академиков, этот «революционер» так и работал бы механиком в автопарке и выращивал рассаду. Нам неизвестно, говорит ли он все это как жулик или как наивный мальчик, но факт, что таких одержимых в среде научно-технической интеллигенции было немало. А главное, они имели поддержку.
Когда сегодня читаешь труды ведущих экономистов, которые объясняли в 1989– 1991 г., почему следует ликвидировать советскую хозяйственную систему и перейти к свободному рынку, становится страшно. Их рассуждения напоминают речь безумца, обычным словам у них придается странный смысл, критерии здравого смысла отброшены напрочь. Мы в горячке тех дней этого не замечали, так надо хоть сегодня вникнуть! Ведь эта безумная логика и до сих пор действует. Возможно, во время перестройки эти корифеи экономической науки выполняли какую-то тайную партийную программу по разрушению «империи зла» и дурили нам голову. Это еще можно было бы понять. Но ведь даже наблюдая хозяйственную катастрофу 90-х годов, они нисколько не изменили системы своих рассуждений. Они что, поверили в мифы, которыми нам морочили голову?
А.Тойнби писал в «Постижении истории»: «Творческие личности в авангарде цивилизации, влияющие на нетворческое большинство через механизм мимесиса, могут потерпеть неудачу по двум причинам… Возможная „отрицательная“ неудача состоит в том, что лидеры неожиданно для себя подпадают под гипноз, которым они воздействовали на своих последователей. Это приводит к катастрофической потере инициативы: „Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму“ (Матф.XV,14)»267. У нас дело хуже, наш «авангард» и творчеством не отличался, он просто железной рукой толкнул нас в яму. То, что он при этом и сам ослеп и подпал под собственный гипноз, является лишь отягчающим обстоятельством нашей катастрофы.
Похоже, что прозреть этот «авангард» уже не может.
Вот что сказал академик А. Г. Аганбегян, выступая в Новосибирском государственном университете 1 декабря 2003 г.: “Рынок – это система, где производится то, что может быть оплачено со стороны потребителей. В плановом хозяйстве производилось много продукции, которая не была востребована. Например, мы производили в 7 раз больше тракторов, чем США… Когда перешли к рынку, цена на тракторы резко выросла,… в результате производство тракторов сократилось примерно в 20 раз. Такие примеры можно привести и по грузовикам, и по бульдозерам, и по железнодорожным вагонам, и по станкам, и по многому другому. Если столько продукции не нужно, то и выплавлять 146 млн. т стали бессмысленно – с падением платежеспособного спроса производство стали сократилось в 3 раза.
Сказанное относится и к зерну. Наша страна производила 120 млн. т зерна и еще докупала. Этого не хватало, считалось, что для скота надо больше кормов… С переходом к рынку, когда за зерно стали спрашивать реальные деньги, выяснилось, что его столько не нужно. В прошлом году урожай был 84,5 млн. т зерна. Это бедствие – на него резко упала цена, вывезено на экспорт 17 млн. т и еще 10 млн. т остались невостребованными.
Поэтому переход к рынку – крайне болезненная вещь, связанная с огромным сокращением производства”268.
На мой взгляд, логику этого рассуждения можно назвать шизофренической (не придавая этому слову ругательного смысла). Здесь привычные понятия вывернуты наизнанку, так что все рассуждение перемещается в какое-то зазеркалье. Почему же тракторы, вагоны, грузовики и зерно были в СССР «невостребованы»? Ведь ими пользовались, их не хватало, экономику требовали перестроить именно для того, чтобы всех этих вещей производить больше – вспомните хотя бы вопли о зерне. Как понимать академика? Так, что понятие потребность у него означает платежеспособный спрос . А если на производство зерна дается дотация, значит, это зерно не нужно. Посудите сами, можно такое сказать в здравом уме? Вот, значит, к чему стремились наши просвещенные экономисты – организовать в стране «огромное сокращением производства”! А значит, и потребления для большинства населения. Хороший урожай у них – бедствие! Только то, что эти люди действительно слепы, не позволяет назвать их врагами народа . Но ведь они ослепили и множество честных людей, которые им поверили.
Летом 2002 г. собралась наша студенческая группа, в которой я учился – хотели, чтобы я объяснил главный смысл вышедшей тогда моей книги «Советская цивилизация». Треть собравшихся была настроена антисоветски, треть осталась при своих советских убеждениях, треть так-сяк. В основном это можно было предвидеть – по установкам почти полувековой давности. Но тяжелое чувство оставила активная, наступательная антисоветская позиция двух старых друзей, от которых этого никак нельзя было ожидать. Никогда бы не поверил, что бытие и впрямь так буквально определяет сознание у иных гибко мыслящих людей.
В обоих случаях – удачно сложившийся в годы реформы материально-бытовой статус. Приличные доходы, заграница, дорогие вещицы. Ну и пользуйся ими, зачем же при этом менять мировоззрение и логику! Один из этих моих друзей, сын военного, был раньше беззаветным советским патриотом, а в студентах – убежденным и искренним секретарем комсомольской организации. Именно искренним, честным и беззаветным. Но ведь ничего нового о советском строе он от Горбачева не узнал! Если бы руководство большого НИИ не включило его в клику, допущенную до валютной кормушки, он бы наверняка не поверил никакой Хакамаде. А допустили – и честно не видит очевидного.
Другой из этой пары моих друзей был из села, с Дона. Стал специалистом в редкой области, доктором наук в Зеленограде. Возможно, семья его была обижена в коллективизацию (об этом никогда не было речи), но не так уж тяжело – жили нормально, привозили ему в общежитие продукты, друзья сходились пировать. Разве обиды трагических 30-х годов не перекрыты тем, что семья пережила войну и сын стал видным ученым? Но вот, он рассказывает, что сотворили реформаторы с его огромным НИИ – без тени сожаления. Сам он, человек способный, быстро кончил курсы бухгалтеров, работал в аудиторской фирме, теперь стал главным бухгалтером на крупном предприятии, деньги капают бесперебойно.
Если бы я близко не знал этого Василия Ивановича с 1956 года, я бы решил, что он меня разыгрывает. Когда я шел на ту встречу с сокурсниками, уже была вчерне готова рукопись «Белой книги» о реформах 1991-2001 гг. И я взял графики, дающие наглядную и объективную информацию о динамике примерно 300 главных показателей нашей жизни – демографии, здоровье населения, питании, производстве и т.д. Думаю, уж кому, как не выпускникам химфака МГУ, разобраться в таком материале и оперировать строгими данными и логикой. Василию, как сыну крестьянина, не порвавшему связь с землей, показываю график поголовья скота в России с 1913 г. За 12 лет реформы поголовье сократили более чем вдвое, и спад не прекращается.
Спрашиваю: как ты можешь поддерживать программу, при которой под корень ликвидируется животноводство страны – а значит, и подрывается все сельское хозяйство? Он смотрит на график и отвечает: «Вот и хорошо! Наши коровы малопродуктивны. Всех их надо порезать, а потом мы купим голландских и от каждой будем получать в пять раз больше молока». Вася, окстись! Такие вещи простительно говорить вон, девчонкам из нашей группы, дочкам министров. А ты сам провел часть жизни в хлеву. Какие голландские коровы! Наши породы и есть голландские коровы, приспособленные за двести лет к климату России. И чем ты будешь этих голландских коров кормить? И показываю ему другой, уж наверняка ему понятный график. За реформу в три раза упал в России сбор сена. Не косят трав! Нет сил взять бесплатный ресурс, производимый лугами и солнцем. Это же признак крайней разрухи. Нет, смотрит равнодушно. Плевать ему на сено, на луга и солнечную энергию. Он теперь аудитор!
Здесь мы будем говорить не о воровстве Ходорковского, не о предательстве А.Н.Яковлева, а о рациональности реформы и мышлении тех, кто ее поддержал. Начнем по порядку.

Глава 28. Экономическая реформа: вид с уровня здравого смысла

Поддержка рыночной реформы как следствие невежества . В поддержке большой частью интеллигенции рыночной реформы, проводимой по схеме “чикагских мальчиков”, самым драматическим образом сказался тот мировоззренческий отход от русской культуры, который копился в сознании образованного слоя начиная с 60-х годов. Интеллигенция проявила себя как самый тупой колонизатор, разрушающий неизвестную ему культуру – но, в этом случае, в своей собственной стране.
К.Леви– Стpосс, как и многие истоpики из стpан “тpетьего миpа”, писал о pазpушениях, котоpые пpоизвел евpопеец-колонизатоp в культуpах колоний, как о необходимости -ради создании того пеpегноя, на котоpом взpосла сама совpеменная западная цивилизация. Но условием для этого было искpеннее чувство безответственности человека, чье сознание проникнуто евроцентризмом. Оно пpосто лишает человека Запада ощущения хpупкости тех пpиpодных и человеческих обpазований, в котоpые он втоpгается, лишает того стpаха пеpед непопpавимым. Это инфантилизм, ставший важной частью сознания269.
В 1983 г. я познакомился с очень уважаемым в Индии истоpиком, и он подаpил мне книгу, в котоpой анализиpует то, что писал Маpкс об “азиатском способе пpоизводства”, основываясь на данных английской Вест-Индской компании. На деле Индия в момент пpихода колонизатоpов была pыночной экономикой (в прямом смысле слова) в масштабе субконтинента. Пpоизводство каждой области достигало высокой степени специализации, и саpи или какой-нибудь соус, пpоизводимый где-то на Севеpе, пpодавались во всех уголках огpомной стpаны. Существовала густая сеть доpог, по котоpой непpестанно шли каpаваны повозок с гpузами. Точно так же, функциониpовали и кpупные иppигационные системы. Англичане веpнули Индию к аpхаической феодальной pаздpобленности и ликвидировали pыночную инфpастpуктуpу. Честно пpизнаюсь, что эта книга была болезненным удаpом по моему сознанию, заpаженному вульгаpным маpксизмом.
Потом, уже в контексте истории техники, я прочитал, как английские культуртрегеры внедряли на индийских плантациях “прогрессивный” отвальный плуг взамен архаичной деревянной сохи – и разрушили легкие лёссовые почвы, что стало бедствием для сельского хозяйства Индии. Голод, который ранее был в Индии результатом стихийных бедствий, превратился в нормальное социальное явление270.
Вера в “правильность” западной модели экономики подавила в нашей интеллигенции всякое стремление понять, как устроено хозяйство ее собственной страны. Из памяти был стерт даже тот явно нетривиальный факт длительной дискуссии о сущности советского хозяйства, которая велась в кругах экономистов с 1921 года вплоть до смерти Сталина271. Он, чувствуя, что в СССР сложилось хозяйство, совершенно не вмещающееся в понятия марксистской политэкономии, не позволял закрепить неадекватные представления в учебнике, тормозил его издание и побуждал к продолжению дискуссии.
О том, насколько непросто было заставить представлять советское хозяйство в понятиях трудовой теории стоимости, говорит сам тот факт, что первый учебник политэкономии социализма удалось подготовить лишь в 1954 году! К.Островитянов писал в 1958 г.: “Трудно назвать другую экономическую проблему, которая вызывала бы столько разногласий и различных точек зрения, как проблема товарного производства и действия закона стоимости при социализме”.
О непригодности категорий политэкономии для верного описания советского, явно не капиталистического, хозяйства, предупреждал А.В.Чаянов. Он писал: “Обобщения, котоpые делают совpеменные автоpы совpеменных политэкономических теоpий, поpождают лишь фикцию и затемняют понимание сущности некапиталистических фоpмиpований как пpошлой, так и совpеменной экономической жизни”272.
Видя воочию процесс индустриализации и становления советских производственных единиц и связей между ними, наши экономисты того времени хотя бы чувствовали принципиальные отличия нашей хозяйственной системы от западной. Как недоброжелательно пишут историки, вплоть до 1941 г. “советские экономисты упорно твердили: наш товар – не товар, наши деньги – не деньги”. После 1941 и до 1945 г. было не до теорий, а после 1953 г. пошло быстрое освоение понятий западной экономической науки. И постепенно в среде экономистов, а от них и в широких кругах интеллигенции укоренилось мнение, что советское хозяйство просто неправильное . Сомнения развеялись, сама проблема понимания нашего хозяйства была исключена из повестки дня гласных и кухонных дебатов, и о советской экономике стали рассуждать с апломбом невежественного “человека массы”, а то и фанатика. В таком положении мы находимся и сейчас273.
В 1996 г. целая группа видных американских экономистов (из школы Гэлбpайта), работавших в РФ, была вынуждена признать: “Политика экономических преобразований потерпела провал из-за породившей ее смеси страха и невежества”274.
Страх – это эмоция, он вне рациональности. Причины нашей драмы в том, что эмоции типа параноидального страха не были обузданы разумом – логикой и расчетом. В большой мере это произошло вследствие постыдной для интеллигенции слабости – невежества . Очень многие из ошибочных установок наша образованная публика приняла просто потому, что мало знала и искала не достоверности, а убеждений. И речь идет вовсе не только о ее поводырях-реформаторах, а и о массе образованных людей.
Рассуждая с умным видом о “нерентабельности” колхозов и заводов, о “низком ВВП” СССР, не замечая при этом, что к советскому хозяйству прилагают понятия и мерки совсем другого экономического организма, наши интеллектуалы даже не усомнились в том, понимают ли они, о чем вообще говорят. Невозможность приложения этих понятий и мер подробно объясняет А.В.Чаянов, и давайте сделаем усилие и вникнем хотя бы в его выводы: “Экономическая теоpия совpеменного капиталистического общества пpедставляет собой сложную систему неpазpывно связанных между собой категоpий (цена, капитал, заpаботная плата, пpоцент на капитал, земельная pента), котоpые взаимно детеpминиpуются и находятся в функциональной зависимости дpуг от дpуга. И если какое либо звено из этой системы выпадает, то pушится все здание, ибо в отсутствие хотя бы одной из таких экономических категоpий все пpочие теpяют пpисущий им смысл и содеpжание и не поддаются более даже количественному опpеделению ”275(выделено мною – С.К-М ).
Не верили наши образованные люди экономистам сталинской эпохи и Чаянову, поверили Аганбегяну и Гайдару! Ну хоть бы у американцев поинтересовались – у тех, кто обязан был искать достоверное знание об СССР, то есть у ЦРУ. Легко ли было им вычислить то, что не составляло никакой проблемы для нашей интеллигенции – ВВП СССР, рентабельность, издержки и другие “простые” меры экономики?
Видный российский эксперт по проблеме военных расходов В.В.Шлыков пишет, на основании заявлений руководства ЦРУ США: “Только на решение сравнительно узкой задачи – определение реальной величины советских военных расходов и их доли в валовом национальном продукте (ВНП) – США, по оценке американских экспертов, затратили с середины 50-х годов до 1991 года от 5 до 10 млрд. долларов (в ценах 1990 года), в среднем от 200 до 500 млн. долларов в год.
Приведенные выше огромные цифры затрат объясняются тем, что еще полвека назад, когда на ЦРУ была возложена задача вскрытия масштабов расходов СССР на военные цели, оно решило не полагаться на скудную и недостоверную советскую статистику, а разработать свой собственный альтернативный метод подсчета советских военных расходов, получивший название метода “строительных блоков”. Компьютеризованная модель этого метода известна как программа SCAM…
В рамках программы SCАМ проводились также расчеты ВНП СССР, с тем, чтобы выяснить долю военных расходов в ВНП и тем самым установить степень милитаризованности советской экономики… Для получения советского ВНП ЦРУ создало собственную версию SOVSIM эконометрической модели SOVMOD, разработанной в Стэнфордском исследовательском институте и Уортоновской школе под руководством профессора Гербера Левина. Один из руководителей влиятельного Американского Предпринимательского Института Николас Эберштадт заявил на слушаниях в Сенате США 16 июля 1990 года, что “попытка правительства США оценить советскую экономику является, возможно, самым крупным исследовательским проектом из всех, которые когда-либо осуществлялись в социальной области”276.
Подумайте только – для правительства США попытка оценить советскую экономику обошлась в миллиарды долларов и стала “возможно, самым крупным исследовательским проектом из всех, которые когда-либо осуществлялись в социальной области” – а для наших кухонных мыслителей это было раз плюнуть, они даже и не подумали, что в этом может таиться какая-то трудность.
Раз уж мы заговорили о военных расходах, то вспомним, что стереотипное мнение, будто именно гонка вооружений разорила советскую экономику и сделала невыносимо низким уровень потребления граждан, стало в среде интеллигенции непререкаемым – и остается таким до сих пор! Разбор этой нелепой уверенности может послужить хорошей учебной задачей. Вот где рациональность отступила в тень!
В.В.Шлыков пишет об этом: “Сейчас уже трудно поверить, что немногим более десяти лет назад и политики, и экономисты, и средства массовой информации СССР объясняли все беды нашего хозяйствования непомерным бременем милитаризации советской экономики. 1989-1991 годы были периодом настоящего ажиотажа по поводу масштабов советских военных расходов. Печать и телевидение были переполнены высказываниями сотен экспертов, торопившихся дать свою количественную оценку реального, по их мнению, бремени советской экономики…
Министр иностранных дел Шеварднадзе, заявил в мае 1988 года, что военные расходы СССР составляют 19% от ВНП, в апреле 1990 г. Горбачев округлил эту цифру до 20%. В конце 1991 г. начальник Генерального штаба Лобов объявил, что военные расходы СССР составляют одну треть и даже более от ВНП (260 млрд. рублей в ценах 1988 года, то есть свыше 300 млрд. долларов). Хотя ни один из авторов вышеприведенных оценок никак их не обосновывал, эти оценки охотно принимались на веру общественностью”.
Вот первый признак ухода от рациональности: реальные данные людям неизвестны, но они охотно принимают на веру утверждения, которые никак не обоснованы . При этом утверждения эти сильно между собой расходятся.
Откуда взялись эти огромные цифры, сообщенные архитекторами перестройки? От идеологов из окружения Рейгана, которые заведомо завышали уровень советских военных расходов. В.В.Шлыков отмечает: “Надо сказать, что давая свои оценки военного бремени СССР, ни М.Горбачев, ни генерал В.Лобов, ни академики О.Богомолов и Ю.Рыжов никогда не приводили никаких доказательств и расчетов в подтверждение своих слов. Однако нетрудно заметить, что эти оценки поразительно напоминали те показатели, которыми оперировал Пентагон и его эксперты, обвиняя ЦРУ в недооценке советских военных расходов”.
ЦРУ эти обвинения не признавало. В.В.Шлыков продолжает: “ЦРУ твердо стояло на своем и утверждало, что военные расходы СССР в 1989 году никак не превышали 130-160 млрд. рублей, то есть составляли не более 15-17% ВНП. Приведенные же выше оценки М.Горбачева, В.Лобова и других именитых советских политиков и специалистов о гораздо бoльших (по сравнению с данными ЦРУ) масштабах советских военных расходов ЦРУ объявило ничем не обоснованными.
В официальном ответе на запрос сенатора Дж.Бингамэна ЦРУ сообщало 23 июля 1990 года: “В настоящее время не существует достаточных доказательств, которые могли бы вынудить нас пересмотреть наши оценки – как в сторону завышения, так и в сторону занижения. Мы считаем, что наша базовая методология верна, а имеющаяся информационная база вполне убедительна для подтверждения наших оценок. С другой стороны, мы детально рассмотрели другие имеющиеся советские и западные оценки и нашли их менее чем обоснованными”…”.
Но верна ли и эта оценка 1990 г.? Сейчас известно, что неверна, она сильно завышена, в связи с чем в США тлеет довольно серьезный скандал. История его касается вопроса о том, как трудно оценить показатели советской экономики, исходя из принятых в западной экономике понятий и индикаторов. Поэтому имеет смысл уделить этой истории место.
В.В.Шлыков объясняет, как работало ЦРУ в 1960-1975 гг.: “Методологически получение величины советских военных расходов осуществлялось ЦРУ как бы наоборот – сначала в долларах, затем в рублях. Ввиду нерыночного характера экономики СССР какие-либо реальные цены на советскую военную продукцию ЦРУ получить, естественно, не могло (их не было в природе). Поэтому оно синтезировало эти цены путем выражения в долларах стоимости разработки или производства в США того или иного образца вооружения с аналогичными тактико-техническими характеристиками. Затем уже эти цены в долларах переводились в рубли по паритету покупательной способности валют, также определявшемуся ЦРУ…
На базе ППС ЦРУ получало условные, так называемые “ресурсные” (то есть определявшиеся затратами трудовых, материальных, технологических и других ресурсов) рубли, а вовсе не те рубли, которые использовались советскими ведомствами при планировании бюджетных военных расходов и расчетах с оборонной промышленностью”.
Согласно полученным таким образом оценкам, ЦРУ считало, что военные расходы СССР составляли 6-7% от ВНП. По оценкам ЦРУ доля советских военных расходов в ВНП постоянно снижалась. Так, если в начале 50-х годов СССР тратил на военные цели 15% ВНП, в 1960 г. – 10%, то в 1975 г. всего 6%.
В 1976 г. военно-промышленное лобби США добилось пересмотра этих оценок в сторону увеличения. Для проверки данных ЦРУ была создана группа из 5 экспертов (“Команда Б”) под руководством Ричарда Пайпса. “Команда Б” признала оценки ЦРУ заниженными минимум вдвое. Как пишет В.В.Шлыков, “Команда Б после трехмесячной работы представила в декабре 1976 года свой доклад, положивший начало радикальному пересмотру американским руководством степени советской военной угрозы. Результатом такого пересмотра стал новый, несравненно более крутой виток в гонке вооружений между Востоком и Западом”.
Как же оценивает уже после краха СССР руководство американской разведки новые величины военных расходов СССР (12-13% ВНП), которые легли в основу политики США? В.В.Шлыков пишет: “Выводы “Команды Б” об огромных масштабах и агрессивном характере советских военных приготовлений выглядят абсурдно преувеличенными. Не удивительно, что ЦРУ всячески стремится теперь откреститься от этих выводов, на основе которых строилась в основном вся военная политика США с середины 70-х годов. В своем докладе на Принстонской конференции директор ЦРУ Дж. Тенет признает, в частности, что “все до одной Национальные разведывательные оценки (НРО), подготовленные с 1974 по 1986 годы, давали завышенные прогнозы темпов и масштабов модернизации Москвой своих стратегических сил”. Ричард Перл, бывший замминистра обороны США по международной безопасности, писал: “Остается загадкой, почему была допущена столь огромная ошибка, и почему она приобрела хронический характер. Возможно, мы так и не узнаем истину”277.
Здесь давайте зафиксируем факт: величина военных расходов СССР в размере 12-13% ВНП признана в США абсурдно завышенной . Можем считать ее за верхний предел той величины, точно установить которую мы не сможем. Исходя из структуры расходов на оборону выходит, что собственно на закупки вооружений до перестройки расходовалось в пределах 5-10% от уровня конечного потребления населения СССР. Таким образом, утверждение, будто “мы жили плохо из-за непосильной гонки вооружений ” является ложным. В нем присутствует несоизмеримость величин.
Но разве кто-то пытался в это вникнуть? И разве кто-нибудь сегодня спросит с академиков Богомолова или Рыжова, из какого пальца они высосали свои данные о военных расходах СССР? Тут стоит зафиксировать второй факт, который служит признаком отхода от рациональности – политически активная часть интеллигенции неспособна к рефлексии. Она категорически не желает вспомнить о своей недавней позиции и проверить ее на основе новых данных. В.В.Шлыков пишет, даже с некоторым удивлением: “Насколько изменилось отношение общества к проблеме военных расходов по сравнению с концом 80-х – началом 90-х годов. Если в те годы советские и российские политики и экономисты в своем стремлении показать неподъемное, по их мнению, бремя военных расходов апеллировали к мнению на сей счет прежде всего западных экспертов, то сейчас это мнение никого – ни власть, ни общество – не интересует”.
Сама история о том, как “Команда Б” получила свои абсурдно завышенные данные, поучительна. Сейчас она рассекречена и вкратце В.В.Шлыков излагает ее так: “Расскажу подробнее, о чем идет речь в ссылках “Команды Б” на таинственного “человека” или “источник”, показания которого столь радикально изменили взгляды американской разведки на размеры советских военных расходов. Ибо этот эпизод, на мой взгляд, позволяет судить о том, насколько примитивными были американские представления о степени и характере милитаризации советской экономики.
Речь идет о научном сотруднике одного из советских научно-исследовательских институтов (фамилия его до сих пор скрывается), эмигрировавшем на Запад и утверждавшем, что он имеет информацию о советских военных расходах.
По утверждениям этого эмигранта, военный бюджет СССР в 1970 году составлял 50 млрд. рублей, из которых 20 млрд. рублей шло на закупку вооружения. Это означало, что Советский Союз тратил на военные нужды примерно треть всех советских бюджетных расходов или 12-13% ВНП…
Все это сильно смахивало на мистификацию. Никаких достоверных данных о советских военных расходах эмигрировавший научный сотрудник не мог предоставить по той простой причине, что ими не располагало даже само высшее руководство СССР. Ибо их не существовало в природе. Подавляющая часть советских военных затрат растворялась в статьях расходов на народнохозяйственные нужды. Со своей стороны, все оборонные предприятия списывали свои социальные и другие расходы (жилищное строительство, содержание детских садов, пансионатов, охотничьих домиков для начальства и т.п.) по статьям затрат на военную продукцию, к тому же “продававшуюся” государству по смехотворно низким искусственным ценам. Именно поэтому никакая иностранная разведка не могла вскрыть “тайну” советского военного бюджета, так же как сейчас было бы бесполезно пытаться установить истинные советские военные расходы через изучение сверхсекретных архивов и документов.
Судя по тому, как упорно американские разведчики допытывались “правды” о военном бюджете у несчастного эмигранта, они были уверены, что детально спланированный военный бюджет у СССР был и просто тщательно скрывался… Я не сомневаюсь, что этот научный сотрудник просто пытался дать свою оценку военных расходов СССР, в то время как допрашивавшие его разведчики требовали от него твердых цифр, постоянно ловя его на противоречиях. По словам лиц, изучавших протоколы его допросов, он часто приходил в отчаяние от того, что допрашивавшие его сотрудники ЦРУ и РУМО имели самое приблизительное представление о советской статистике, помногу раз задавая ему одни и те же вопросы…
Несмотря на всю противоречивость показаний эмигранта, приведенные им данные были названы “Командой Б” основной причиной пересмотра со стороны ЦРУ и других разведывательных ведомств оценок военных расходов СССР в сторону их увеличения”278.
Из этой истории следует, что советское хозяйство – явление сложное и трудно поддающееся анализу с помощью инструментов западной экономической науки. Не обращая внимания на эти достаточно хорошо известные трудности, не задумываясь о методологических проблемах и поиске адекватных индикаторов и критериев – и в то же время легко веря самым абсурдным оценкам идеологов, советская интеллигенция 80-х годов проявила удивительную безответственность и даже бесчувственность . Ее коллективный разум в этом вопросе оказался очень недалеким, даже убогим. Это стало одной из причин нашего глубокого кризиса. Из этой истории надо извлекать уроки.
Что же касается той части интеллигенции, которая прямо пошла в услужение реформаторам, то в ее рассуждениях нормы рационального сознания нарушались не просто грубо, а даже дерзко. Ведь даже если бы мы приняли “абсурдно завышенные” оценки военных расходов СССР, выработанные “Командой Б” явно исходя из политического заказа, то и в этом случае миф о том, что эти расходы разорили экономику СССР, следует считать продуктом недобросовестной манипуляция.
В.В.Шлыков пишет: “В последние годы советской власти с избавлением от непомерных, как тогда считалось, военных расходов связывались все основные надежды населения и политиков на улучшение экономического положение страны.
Егор Гайдар писал в 1990 году в журнале “Коммунист”, где он тогда работал редактором отдела политики: “Конверсия оборонного сектора может стать важнейшим фактором сокращения расходов и роста доходов государства, насыщения рынка новыми поколениями потребительских товаров, катализатором структурной перестройки общества… Речь не о сокращении темпа прироста военных расходов, а о серьезном снижении их абсолютной величины”.
В 1992 г. объем закупок вооружения и военной техники [был сокращен] сразу на 67%… И тем не менее, несмотря на столь, казалось бы, радикальное уменьшение, употребляя терминологию Е.Гайдара, “оборонной нагрузки на экономику”, никакого заметного улучшения жизненного уровня населения, как известно, не наступило. Наоборот, произошло его резкое падение по сравнению с советским периодом. Более того, в глубокую депрессию впал и так называемый гражданский сектор российской экономики, особенно промышленность и сельское хозяйство…
Естественно, что в результате подобного развития тезис о том, что СССР рухнул под бременем военных расходов, утратил былую привлекательность. Более того, советский период по мере удаления от него все более начинает рассматриваться как время, когда страна имела и “пушки и масло”, если понимать под “маслом” социальные гарантии. Уже не вызывают протеста в СМИ и среди экспертов и политиков утверждения представителей ВПК, что Советский Союз поддерживал военный паритет с США прежде всего за счет эффективности и экономичности своего ВПК”.
Гайдар, конечно, мало кого интересует. Мы говорим о сознании честных интеллигентов. Реальность постоянно предоставляла им объекты, которые были достойны удивления, были непонятны, требовали размышлений и спокойных рассудительных дискуссий. Вместо этого слышались или проклятья, или безудержные восхваления. В советском хозяйстве мы имели предмет, к которому образованный человек просто обязан был подойти с вниманием и осторожностью. Но этого не случилось в 80-е годы, этого нет и сейчас. Как же нам искать выход из кризиса? Мы же не знаем, что разрушали, разрушили или нет, можно ли вообще на этих руинах строить т.н. “рыночную экономику”.
Отличие советского хозяйства от того, что мы видим сегодня, составляет как бы загадку, которую в интеллигентной среде избегают даже формулировать. Сейчас все, кроме денег, у нас оказалось “лишним” – рабочие руки и даже само население, пашня и удобрения, скот и электрическая энергия, металл и квартиры. Все это или простаивает, или продается по дешевке за рубеж, или уничтожается. А в СССР всякое производство было выгодным, всякий клочок годной земли использовался. Росло общее недовольство тем, что бюрократические нормы мешают работать .
Это значит, что для обеспечения труда сырьем и инструментами находились средства. Денег хватало и на вполне сносное потребление, и на огромную по масштабам науку (одну из двух имевшихся в мире научных систем, охватывающих весь фронт фундаментальной науки), и на военный паритет с Западом – и даже на дорогостоящие “проекты века”. Никому и в голову не могло прийти, что шахтеры могут голодать, а академики кончать с собой из-за того, что голодают их подчиненные ученые-ядерщики.
И при всем этом за 1980-1985 гг. размеры ежегодных капиталовложений в СССР возросли на 50% (а на Западе совсем не выросли). Если бы мы сейчас мысленно “вычли” эти инвестиции из нашего хозяйства, вообразили бы, что СССР уже за десять лет до реформы стал вести себя, как ельцинская РФ, то сегодня страна была бы уже экономическим трупом. Мы еще питаемся остатками советского жира.
Сегодня те же самые работники, те же самые земли и те же самые технологии оказываются недееспособными. Настолько, что иностранцы даже бесплатно не хотят брать наших заводов, а в отношении наших людей возникло новое понятие: “общность, которую не имеет смысла эксплуатировать ”. Все заброшено, даже переспелые леса перестали рубить, вывозить лес невыгодно. С национального достояния снимаются пенки, которые можно взять с минимальным трудом.
Но стремления понять и объяснить эту чрезвычайную разницу двух хозяйственных систем в интеллигенции не видно. Как будто образованные люди не считают себя обязанными думать и не несут никакой ответственности за дела в стране.
Экономическая реформа как обман . В той цивилизационной катастрофе, которая разыгрывается в России, большую роль сыграла позиция интеллигенции в 80-90-е годы. Именно благосклонное отношение видных деятелей науки и культуры, а затем и представителей массовых интеллектуальных профессий побудили основную массу населения занять нейтральную или даже поощряющую позицию в отношении проекта ликвидации советской экономической системы.
Эти меры, независимо от их оценки, сопровождались обманом населения по самым фундаментальным вопросам. Помню, началось со статей юpиста С.С.Алексеева 1986-87 гг., где он утвеpждал, что на Западе давно нет частной собственности и эксплуатации, а все стали коопеpатоpами и pаспpеделяют тpудовой доход. Казалось невеpоятным: член-коpp. АН СССР, должен смотpеть в лицо студентам – и так вpать! Ведь известны данные по США: 1% взpослого населения имеет 76% акций и 78% дpугих ценных бумаг. Эта доля колеблется очень незначительно начиная с 20-х годов.
Это данные из известного исследования элиты США, книги “Кто управляет Соединенными Штатами”, фундаментального труда, а не публицистики. Из недавних данных встретилась ссылка на сводку в “Нью Йорк Таймс” от 17 апреля 1995 г. – 1% населения США владеет 40% всех богатств (включая недвижимость и пр.). А вот данные из переведенной на русский язык книги: “Наиболее богатые 0,05% американских семей владеют 35% всей величины личного имущества, в то время как имущество “нижних” 90% домашних хозяйств составляет лишь 30% его совокупной величины”279. Так что десяток акций, котоpые имеет в США кое-кто из pабочих – фикция, вpоде ваучеpа Чубайса. Такое примитивное вранье, как в пропаганде частной собственности в годы перестройки и реформы, видеть приходится нечасто.
Обман этот был весьма прозрачен, однако истинные намерения реформаторов излагались скупо и лишь в тех изданиях, которые не попадали в «широкие слои трудящихся». Но интеллигенция, тем более элитарная, доступ к этим изданиям имела, их читала и не видеть обмана не могла. Для того, чтобы его разглядеть, достаточно было читать главные академические журналы «Вопросы философии» «Социологические исследования», а также следить за выступлениями архитектора перестройки А.Н.Яковлева.
Сравните три его выступления – два на широкую публику, одно для интеллигенции. Все они напечатаны в одной книжке, тиражом 50 000 экз., практически всеми читателями которой были увлеченные перестройкой интеллигенты.
Выступая 20 февраля 1990 г. в Московской высшей партийной школе, А.Н.Яковлев так характеризовал доктрину экономической реформы: “Думаю, если бы мы признали разнообразие форм собственности, то только бы выиграли от этого. Разумеется, речь не идет о частной собственности на банки, транспорт, базовые отрасли производства”. Как пример тех предприятий, которые можно было бы сделать частными, он называл парикмахерские280.
Вскоре была выдвинута программа “500 дней”, главным смыслом которой была обвальная приватизация . И в Париже, в интервью французской газете А.Н.Яковлев так выражает свое отношение к этим планам: “Шаталин мой очень хороший друг. То же самое могу сказать и о Явлинском, который часто ко мне заходит… Целью обоих планов была приватизация экономики, либерализация банковской системы, введение акционирования, аграрная реформа и т.д… Но я повторяю, что оба плана были программами перехода к рынку, и это, по моему мнению, было самым главным. В концепции “500 дней”, которую я поддерживал и поддерживаю…» и т.д. (там же, с. 236).
Таким образом, выступая перед партийной аудиторией, с расчетом на публикацию в массовой печати, А.Н.Яковлев сознательно лгал. Он утверждал, что в планах “архитекторов перестройки” и речи нет о приватизации банков и промышленных предприятий – и одновременно имел постоянные контакты с Шаталиным, Явлинским и другими экономистами, которые лихорадочно готовили проекты тотальной приватизации банков и промышленности, а в кабинетах и банях лихорадочно шла дележка кусков государственной собственности и подбирались кадры олигархов.
Сам А.Н.Яковлев не представляет для нас интереса. Вопрос в том, как могла интеллигенция принимать эту уж слишком явную ложь – и продолжать аплодировать А.Н.Яковлеву? Ведь одно дело – рабочий или доярка, которые получали всю информацию из программы “Время” и изредка из газеты “Труд”, и другое дело – интеллигенция, для которой вещали “голоса” и большими тиражами печатались книги со статьями Найшуля, Пияшевой, Заславской.
Одно из двух – или интеллигенция почему-то полностью утратила способность соединять и анализировать слегка разнородную информацию, выявляя истинные намерения “архитекторов”, или она была солидарна с истинными намерениями Найшуля и Яковлева – и оправдывала ложь последнего из соображений “революционной целесообразности”. Сейчас, когда архитекторы и прорабы перестройки ударились в воспоминания, притворяться наивными и делать вид, что «мы не знали и не ведали», интеллигенции уж никак не возможно. Уход от рефлексии относительно соучастия в том обмане становится совсем неприличным. Ведь А.Н.Яковлев прямо говорит: «Для пользы дела приходилось и отступать, и лукавить. Я сам грешен – лукавил не раз. Говорил про „обновление социализма“, а сам знал, к чему дело идет»281.
При этом речь идет не о мальчике, который «слукавил» из-за боязни наказания. А.Н.Яковлев лгал и лжет сознательно, именно «для пользы дела». В том же интервью он продолжает: «Есть документальное свидетельство – моя записка Горбачеву, написанная в декабре 1985 года, то есть в самом начале перестройки. В ней все расписано: альтернативные выборы, гласность, независимое судопроизводство, права человека, плюрализм форм собственности, интеграция со странами Запада… Михаил Сергеевич прочитал и сказал: рано. Мне кажется, он не думал, что с советским строем пора кончать».
А.Н.Яковлев может лгать именно потому, что интеллигенция, эта своего рода «национальная корпорация» высокообразованных людей, не накладывает на этих политических лжецов никаких моральных санкций. Более того, она относится к ним благосклонно и даже позволяет в конкретных акциях по обману общества прикрываться авторитетом своих научных титулов. А ведь спецификой научной деятельности и даже ее необходимым условием является соблюдение всеми членами сообщества норм научности, а обязанностью сообщества – контроль за выполнением этих норм его членами.
Фундаментальной нормой для ученого является сообщение лишь той информации, которую он считает достоверной. Возможны ошибки и добросовестные заблуждения, но абсолютно недопустима ложь и заведомая фальсификация данных. В естественных науках исследователь, который подтасовал экспериментальные данные, моментально изгоняется из научного сообщества. В общественных науках критерии более либеральны, но и здесь ложь человека, выступающего с использованием авторитета науки, недопустима. Если коллеги не накладывают на него никаких санкций, это говорит о болезни сообщества и ведет к его распаду.
На передаче «Времена» 25.01.2004 г. выступил А.Н.Яковлев, представленный как «действительный член РАН по Отделению экономики». Он сказал: «Фактически Ленин приостановил движение России. Если мы вспомним, историки это знают, при Столыпине Россия в два раза увеличила производство, урожай собирала Россия равный совокупному урожаю Канады, США и Аргентины».
Идейная позиция А.Н.Яковлева – его сугубо личное дело. Однако выступая как ученый-экономист, он прибегает к лжи в связи с надежно установленными фактами. Экономические результаты деятельности Столыпина изучены досконально, и А.Н.Яковлев не мог их не знать. Начнем с утверждения о производстве зерна. За 1906-1910 гг. по сравнению с 1901-1905 гг. посевные площади во всей России возросли всего на 4,8%. За это время производство ржи уменьшилось на 9,9%, пшеницы выросло на 0,1%, овса на 2,1% и лишь ячменя выросло существенно – на 19,6%. В 1911 г. был неурожай и голод. Самый высокий урожай зерновых в дореволюционный период в России был собран в 1913 г. Это был год выдающийся – урожай пшеницы в 1913 г. был в два раза выше, чем в 1911 г. и на 38,5% выше, чем средний урожай за 1906-1911 гг.
В 1913 году было собрано зерновых (по пяти главным зерновым культурам – пшенице, ржи, ячменю, овсу и кукурузе – в сумме): Россия – 5,3 млрд. пудов; США – 6,4 млрд. пудов; США, Канада и Аргентина вместе – 7,9 млрд. пудов. По суммарному урожаю пяти основных зерновых культур Российская империя уступала даже одним США. Производство картофеля и продуктов животноводства в России было очень и очень скромным, о нем и говорить нечего. А на душу населения в России в 1913 году было собрано 30,3 пуда зерна, в США 64,3 пуда, в Аргентине 87,4 пуда, в Канаде 121 пуд282.
Таким образом, в отношении главной отрасли тогдашней российской экономики А.Н.Яковлев сказал заведомую неправду. Однако и в отношении промышленного производства утверждение А.Н.Яковлева является ложью. Общий прирост физического объема продукции промышленности на территории СССР за 1906-1911 гг. составил 40,2%, а за период 1906-1910 гг. (когда Столыпин обладал реальной властью как премьер-министр) только 27,7%. О двукратном увеличении и речи не было, 1906-1909 гг. в России считались годами «промышленной депрессии». Даже с учетом быстрого развития Польши и Финляндии общий прирост валовой продукции промышленности в пределах всей Российской империи за 1906-1911 гг. составил 54%. Вот точные данные по годам283:



При этом нарастало качественное отставание промышленности от индустриальных стран, так что экономика Российской империи не смогла обеспечить обороноспособности страны. Это показала Первая мировая война. Вот показатель, очень понятный тем, кто помнит Отечественную войну, когда советская экономика в производстве оружия и материалов в несколько раз превзошла промышленность Германии, на которую работала почти вся Европа. А за время I Мировой войны было произведено артиллерийских снарядов (млн. штук): Германия – 306, Франция – 290, Англия – 218, Австро-Венгрия – 80, Россия – 67284. Реформа Столыпина не удалась.
Какую роль сыграл этот обман и соучастие в нем интеллигенции в двух взаимосвязанных сферах – сознании самой интеллигенции и установках массового сознания? Приняв дискурс обмана , интеллигенция вынужденно отошла от норм рациональности. Отход этот был явным и радикальным, и от образованных людей требовались значительные усилия для того, чтобы подавить в себе привычку к рефлексии и «не видеть», насколько грубо они нарушают обычные правила рассуждений. Эти нарушения выражались прежде всего в уходе от четкого заявления постулатов и нравственных принципов предлагаемой реформы. Интеллигенция приняла и сама использовала новояз реформаторов – даже привычное понятие капитализм было заменено на эвфемизм рыночная экономика с тем, чтобы исключить ассоциацию с эксплуатацией. Но использование ложных имен и понятий заведомо вырывает рассуждения из лона рациональности, превращает их в инструмент манипуляции сознанием.
Отход от норм рациональности заключался в игнорировании достоверной фактической информации , в том числе количественной. Образованное сословие составило хор, подпевающий лжецам типа Селюнина, Н.П.Шмелева, А.Н.Яковлева. Наконец, во всей этой большой манипулятивной конструкции была грубо деформирована логика рассуждений, и эту логику «нового мышления» тоже была вынуждена принять интеллигенция, которая аплодировала реформаторам.
Что же касается массового сознания, то оно вследствие этого обмана было дезориентировано и расщеплено. С мая 1992 г. по июнь 1993 г. в 12 регионах РФ Институтом социологии РАН было проведено исследование на представительной выборке. Реформаторы трактуют результаты как поддержку населением «перехода к рынку». Но даже сама эта трактовка является обманом (помимо обмана, таящегося в понятии «переход к рынку). Вот главная таблица:
Распределение ответов населения России на вопрос «Как Вы думаете, переход к свободной рыночной экономике – это правильный или неправильный шаг для будущего России?» , в % по столбцам:



Судя по этим данным, общество, несмотря на интенсивную идеологическую подготовку в течение 5-6 лет, было явно в растерянности. Число тех, кто посчитал переход к свободному (!) рынку правильным, не достигает и половины опрошенной выборки. Более того, по мере реализации реформы ее поддержка сокращается. Показательна и следующая таблица:
Распределение ответов на вопрос «Как Вы думаете, переход к свободной рыночной экономике – это правильный или неправильный шаг для будущего России?» в зависимости от образования респондентов, в % по строке:



Автор делает вывод: «Несмотря на все превратности экономической реформы, перевес остается на стороне тех, кто выступает за переход к свободной рыночной экономике и передаче государственной собственности в частные руки… Заметно в ином виде предстает картина мнений населения, если в опросе представлены для оценки отдельные элементы, механизмы и следствия рыночной экономики. Ситуация выглядит весьма противоречивой и на первый взгляд не поддающейся рациональному объяснению… Около 70% опрошенных считают, что государственный контроль над ценами будет способствовать улучшению дел в стране. Почти три четверти полностью или частично согласны с суждением, что государство обязано гарантировать полную занятость и не допускать безработицы. Таким образом, с одной стороны поддерживается курс на свободную рыночную экономику, а с другой, выдвигается требование государственного регулирования цен. Напрашивается вывод, что респонденты либо представляют рынок, так сказать, выборочно, лишь в благоприятном для себя виде, либо не представляют его действие вовсе»285.
При изучении всех таблиц, напрашивается самый простой и очевидный вывод: люди потому «не представляют действие рынка вовсе», что идеологи реформы, в том числе проводившие опрос социологи, злонамеренно ввели людей в заблуждение относительно смысла понятий, применяемых в пропаганде этой реформы. Если бы социологи при опросе точно описали действительность «свободной рыночной экономики» в реально возможных для нас условиях периферийного капитализма, то ответы большинства граждан были бы совсем иными – и социологи это прекрасно знали. Но дело в том, что и большинство интеллигенции, конечно, знало, что представляет из себя эта «свободная рыночная экономика» – и поддержало не только обман, но и жесткую цензуру в отношении всех попыток дать обществу достоверную информацию о предлагаемой ему социальной системе.
Отход от принципов демократии как идеала Просвещения. Во время перестройки были заданы главные постулаты той доктрины, на основе которой предлагалось преобразование советского общества. Ключевым утверждением в списке этих постулатов была демократизация общественного и политического строя. Этот постулат был основополагающим, на нем строилась вся рациональность реформы. Все рассуждения в связи с реформой становились разумными лишь а том случае, если они не противоречили этому постулату, даже если он не упоминался. Или же, в противном случае, должно было быть оговорено, что этот постулат исключен из оснований доктрины и предлагается ее принципиально иной вариант.
На деле получилось так, что большинство интеллигенции явно уверовало в постулат демократизации, так что обозначение приверженцев перестройки и реформы как демократов стало обыденным. Но при этом с самого начала рассуждения о реформе в образованной части общества стали крайне антидемократичными . Перераспределение собственности и доходов большинства населения в пользу очень небольшого меньшинства происходило открыто и чисто политическими средствами.
Г.Х.Попов, оправдывая в начале 1992 г. присвоение правительством и передачу новым собственникам сбережений населения, писал: «Еще одна сила, которая действовала в обществе, – конструктивные слои. Кроме отрядов интеллигенции, заинтересованных в преобразованиях, это предприниматели, фермеры, кооператоры. Все они выступали за новые формы жизни. Но беда состояла в том, что их было катастрофически мало … Для того, чтобы повышение цен привело к развитию производства, подъему экономики, его итоги должны попасть в руки предпринимателей» («Независимая газета», 13 марта 1992 г.) [выделено мною – С.К-М ].
Поддержка антидемократической реформы поминается вовсе не в упрек интеллигенции – ах, изменила светлому идеалу! Странными душевными метаниями интеллигенции все уже сыты по горло, и ее очередной нравственный кульбит никого не трогает. Здесь нас волнует тот факт, что интеллигенция вовсе не перешла сознательно к понятийному аппарату и шкале ценностей кастового сословного общества, возомнив себя господствующим меньшинством, какой-то неоаристократией. Беда в том, что в душе она осталась верна идеалу демократии, а надстройка ее рассуждений находилась в вопиющем противоречии с базой постулатов. Это расщепление сознания сделало все мышление образованного слоя общества неадекватным реальности. Было разрушено пространство разумных рассуждений. В кризис погрузилось все общество в целом, инструменты мышления испорчены.
Нарушение элементарных норм демократического подхода наблюдалось с самого начала перестройки – и было с удовлетворением принято большинством интеллигенции. Прежде всего, это проявилось в ее собственном кругу. Нетерпимость ко всем тем, кто высказывал несогласие с экономической реформой или хотя бы сомнение в ее разумности, была на удивление интенсивной. Сразу же выработался штамп: если возражал человек с более или менее высоким статусом (директор, профессор и пр.), то его клеймили как «консерватора, напуганного угрозой лишиться своих привилегий». Если же возражение поступало «снизу», то его квалифицировали как «продукт люмпенизированного сознания».
Интеллигенция фактически одобрила жесткую цензуру, сразу же введенную на «антиперестроечные» публикации и выступления. Была даже инспирирована публикация невнятного и совершенно неопасного для перестройки «письма Нины Андреевой», – чтобы затем устроить истерическую кампанию по поводу этой публикации. Хотя, казалось бы, если ты демократ – что ж ты так переживаешь из-за статьи какой-то инакомыслящей гражданки?
Но главное, конечно, это отношение интеллигенции к голосу «непросвещенного большинства» (тогда в ходу еще было слегка шизофреническое выражение «агрессивно-послушное большинство»). Знаков несогласия большинства населения с доктриной реформы приходило множество, читающая публика не могла их не видеть – но даже намека не было на попытку диалога с массой, на то, чтобы потребовать от «своих» дать ей голос, чтобы начать хотя бы в «своем» кругу возможностей коррекции программы. Нет, эти знаки просто игнорировали – «иного не дано!», «пропасть нельзя перепрыгнуть в два прыжка!» и пр.
Не будем подробно останавливаться на «судьбоносном» моменте – 76% населения СССР проголосовало на референдуме за сохранение Союза. В Москве и Ленинграде более половины были против сохранения. Но разве мог человек, принявший постулат демократизации, радоваться тому, что господствующая верхушка имела достаточно силы, чтобы наплевать на мнение большинства! А ведь радовались.
Вспомним вещи простые, бытовые. Видные социологи и экономисты требовали либерализации цен на продукты питания, интеллигенция «забрасывала их цветами». Это – ее право, ее выбор. Подавляющее большинство было против. Опросы в преддверии кризиса фиксировали: «Население не верит в быстрое улучшение потребительского рынка и выступает за регулируемое государством нормированное распределение благ как средство гарантированного снабжения. Более половины жителей столицы [56,3%] против такого решения [введения талонов на мясо]. А большинство жителей областных и районных центров, малых городов, сельской местности поддерживают введение талонов на мясо. Респонденты вполне отдают себе отчет в том, что эта мера не является панацеей от всех бед. Однако они предпочитают талоны, нежели повышение цен. Большинство опрошенных жителей разных регионов (около 80% в городах и 65% в сельской местности) выступают против повышения цен на мясопродукты, не считают его эффективным средством борьбы с дефицитом»286.
Сторонники реформы в основном попали в те 20%, которые выступали против государственного регулирования, за рынок со свободными ценами. Они поддержали Гайдара и Ельцина, когда их властная бригада «отпустила» цены. Ну так исключи постулат демократии из тех интеллектуальных инструментов, которые ты используешь при рассуждениях – и они у тебя вновь обретут связность, с тобой можно будет договариваться, вести дебаты. Но нет, всякое сомнение в благотворности рынка отметалось без комментариев, как нечто абсурдное и порочное – и все это при искренней убежденности в собственной демократичности.
Вот, Ю.В.Волков, доктор философских наук, зав. кафедрой социологии и социального управления Академии труда и социальных отношений (!) пишет о позиции рабочих: «Демократическое движение, начавшее развиваться в стране в последние годы и охватывающее главным образом прогрессивную интеллигенцию, вряд ли сможет само по себе преодолеть сопротивление консервативных сил и обеспечить утверждение нормальной, эффективной рыночной экономики… Ориентация на смешанную рыночную экономику присуща многим организациям в современном рабочем движении. Однако в нем присутствует и противоположная позиция – полная неприятия не только частной собственности и частного предпринимательства, но даже той „полурыночной“ экономики, которая проектируется некоторыми в рамках незыблемости „социалистических принципов“… Это движение, выражающее люмпенизированную психологию наиболее отсталых – в массе своей – слоев рабочих и служащих, имеет не так уж мало сторонников,… а в условиях резкой пауперизации масс с весны 1991 г. люмпенская психология может пойти вширь»287.
Приняв и поддерживая подобную идеологию и в то же время считая ее выражением «демократического движения прогрессивной интеллигенции», эта самая интеллигенция впала в состояние искусственной шизофрении, – и ее рассуждения стали внутренне противоречивыми, некогерентными . Пользуясь своим заслуженным профессиональным авторитетом в массе трудящихся, наши интеллигенты, выступив в качестве идеологов, «оболтали» здравомыслящую массу, сбили ее с толку и помогли номенклатурной шайке разграбить народное хозяйство, совершить «в граде сем неслыханнейшее воровство». И это было со стороны интеллигенции величайшей, неприличной глупостью. Можно если не оправдать, то хотя бы понять козла-провокатора – для него в конце коридора, по которому он ведет на бойню овец, есть маленькая дверка. Для нашей прогрессивной интеллигенции такой дверки не оказалось, да она о ней даже не спросила. А главное, и вся эта бойня устроена на «Титанике».
Историк, академик П.В.Волобуев писал об октябре 1993 г.: «Не довольствуясь тем, что экономическими трудностями правящие круги ввергли большинство народа в политическую апатию, они решили дать прозревшему меньшинству, т.е. добросовестным демократам, такой предметный урок расправы, чтобы раз и навсегда сломить всякую попытку сопротивления антинародной политике верхов”288.
Павел Васильевич надеялся на добросовестность, на прозрение, на необходимость для власти запугивать это добросовестное меньшинство «демократов». На деле, похоже, ситуация хуже. Как можно прозреть, если разрушены инструменты рационального мышления! Как угодно пугай такого человека, он не извлечет «предметного урока», ибо не способен выстроить в уме причинно-следственные связи. Отгремели пулеметные очереди, смыли кровь с мостовой – и пошел испуганный вчера прогрессивный интеллигент голосовать за те же маски. Так и ходит.
Общая постановка задачи реформирования хозяйства . Итак перед обществом была поставлена задача создать хозяйство, основанное на частной собственности, чего, как признал сам «архитектор перестройки», никогда не было в русской цивилизации. Значит, задача эпохальная, и от образованных людей можно было ожидать внимательного изучения условий, постулатов и логики этой программы, ее органичного соответствия той реальности, которую предполагалось реформировать. Интеллигенция и взялась за эту миссию – растолковать людям необходимость перехода к рынку и конкуренции. Но каков же был при этом ее интеллектуальный инструментарий? На деле установки и даже понятия, которыми оперировали на своих кухнях наши интеллигенты, дерзко противоречили и логике, и здравому смыслу. Да и сейчас противоречат. Как будто накопленный человечеством опыт, перекристаллизованный в систематизированное знание, вдруг рухнул в какую-то яму, не оставив следа в голове образованных людей. В конце 80-х годов, когда приходилось сталкиваться с этими людьми, казалось невозможным, что они говорят всерьез – так это не вязалось ни с тем, что мы видели вокруг и с элементарной логикой.
И от русских философов начала ХХ века, и от советских историков, и от западных либеральных мыслителей мы знали , что никакая реформа не может увенчаться успехом, если она не принимается культурой данного общества. Знали – но вдруг как будто забыли! Но ведь нас специально предупреждали, в том числе с самого Запада. Видный современный философ либерализма Дж. Грей писал об откате к «пещерному» либерализму: «Реальная опасность палеолиберальной мысли и политики во всем многообразии их форм заключается в непонимании их адептами того обстоятельства, что рыночные институты живы и прочно стоят на земле только до тех пор, пока они встроены в контекст культуры обществ, чьи потребности они призваны удовлетворять»289. В другом месте он говорит о конкретной программе неолиберальных реформ, навязываемой МВФ: «Она утопична в своем игнорировании или отрицании той истины, что рыночные институты стабильны тогда и только тогда, когда они укоренены в совокупности культурных форм, ограничивающих и наполняющих смыслом их деятельность» (Грей, с. 203).
Сейчас, когда крах этой программы налицо, наших реформаторов-интеллектуалов как прорвало, и они ударились в откровения. И опять не верится, что люди говорят все это всерьез. Помню, в одной газете был репортаж об убийстве. Два подростка убили сторожа и украли у него тапочки. Когда их поймали, они откровенно и с ясными глазами так и объясняли – хотели украсть тапочки. Наши экономисты-либералы похожи на этих подростков.
Вот, на лекции 11 мая 2004 г. выступает Симон Кордонский – член одной из трех интеллектуальных групп, которые замышляли реформу (сам он принадлежал к группе Т.И.Заславской). Он рассказывает, как это начиналось (точнее излагает свою версию, как это виделось с его уровня; для нас неважно, верна ли она фактологически – нас интересуют не факты, а тип мышления): «В 1983 году в экспедицию в сельском районе Алтайского края, которую возглавляла Татьяна Ивановна Заславская, приехали Петя Авен и Слава Широнин. Они до этого очень много занимались Югославией, США и успешными экономическими реформами стран с переходной экономикой, но погружение в реальность обыденной сибирской жизни оказалось для них открытием… Авен и Широнин были настолько вдохновлены теми впечатлениями, которые они получили в результате поездки, что приехали в Москву и рассказали об этом на семинаре в Институте системных исследований, где тогда работал Егор Гайдар.
На семинаре в “Змеиной горке” в Питере в 1985 году, собственно, все и познакомились: большая часть как ушедших, так и еще действующих политиков и экономистов… В 1988 году, в клубе “Строитель” у нас произошло первое всеобщее заседание диссидентов, после которого было принято решение о создании газеты “КоммерсантЪ”, кооператива “Факт” и многих других организаций».
Как же он характеризует сегодня всех этих «ушедших и еще действующих политиков и экономистов»? Он выделяет такую их главную черту: «Мое глубокое убеждение состоит в том, что основной посыл реформаторства – то, что для реформатора не имеет значения реальное состояние объекта реформирования. Его интересует только то состояние, к которому объект придет в результате реформирования. Отсутствие интереса к реальности было характерно для всех поколений реформаторов, начиная с 1980-х годов до сегодняшнего времени… Что нас может заставить принять то, что отечественная реальность – вполне полноценна, масштабна, очень развита, пока не знаю».
Для любого человека, мало-мальски связанного с наукой, это признание покажется чудовищным. Такая безответственность не укладывается в голове. И ведь это говорится без всякого волнения, без попытки как-то объяснить такую интеллектуальную патологию. Кто сейчас этот Симон Кордонский, где работает? Референтом президента В.В.Путина, в его администрации. Работает – и хоть бы что, продолжает те же самые реформы, что планировал со своими приятелями Петей Авеном и Егором Гайдаром.
Присутствовавший на лекции Глеб Павловский, который занимался разработкой реформ в плане политики, добавляет: «Лет 15 назад, при начале нашего общественного движения, имела место неформальная конвенция. Конвенция о том, что знания о реальности не важны для какого-то ни было политического или общественного действия. Действительно, эта конвенция состоялась, и реформаторы действовали внутри нее, как часть ее. С моей точки зрения, утверждения докладчика можно интерпретировать так, что собственно реформаторы были людьми, которые согласились действовать, не имея никаких представлений о реальности, но при наличии инструментов для преобразования, изменения того, что есть, особенно в направлении своих мечтательных предположений. Эти люди делали то, что они делали, и погрузили остальных в ситуацию выживания.
Пример этих реформ это то, что происходило в правовой сфере, где либерализация процессуального законодательства конца 80-х, начала 90-х годов привела к тому, что условия населения в лагерях стали пыточными, каковыми они не были при Советской власти. Они и продолжают ими быть, это продолжает усугубляться, там существует отдельная социальная реальность, которая совершенно не описывается современными правозащитниками».
Эти слова надо понимать так, что и сам Павловский участвовал в выработке и заключении этой «неформальной конвенции», которой следовали реформаторы. Но разве положение изменилось, разве эта конвенция отменена? Разве бесстрастная констатация заменяет рефлексию и поиск путей к исправлению патологии? Ни в коей мере. Павловский продолжает уже о нынешних политиках у власти: «Они уклоняются и развивают очень изощренные технологии, в том числе исследовательские, политические, научные, общественные технологии вытеснения любого реального знания… Это… питает энергетикой наш политический и государственный процесс, – уход от знания реальности, отказ, агрессивное сопротивление знанию чего бы-то ни было о стране, в которой мы живем».
И вот, люди с таким мышлением были востребованы как интеллектуальное сообщество, взявшееся планировать переделку всей жизни страны. И они были ведь поддержаны наиболее влиятельной частью интеллигенции! Да и сейчас пользуются уважением и престижем, читают лекции…
После той лекции Кордонского была дискуссия, и вот красноречивые ответы реформатора и референта В.В.Путина. Он высказал странную мысль, что «реформ не было» – так, шалости. Его и спрашивают об одной из шалостей Гайдара:
Рогов . Реформ не было, а отпуск цен был. Это был благотворный шаг?
Кордонский . А хрен его знает.
Рогов . Давайте согласимся, что отпуск цен благотворно…
Кордонский . Не благотворно, понимаешь? Голодуха была. Что значит благотворно? Другого выхода не было».
Представьте, одного из соавторов доктрины реформ через 12 лет после либерализации цен спрашивают, какова нынешняя оценка этого шага, и он отвечает: «А хрен его знает». Да это просто распад рациональности и норм интеллектуальной совести. Ведь речь идет о шаге, который привел к социальной катастрофе, последствия его хорошо известны, неужели не нашлось других слов! Дальше – больше. Референт президента не может не знать, что в 1991 г. никакой «голодухи», которая якобы заставила отпустить цены, в стране не было, а именно после отпуска цен голодуха возникла – и в конце 1992 г. более половины женщин РСФСР получали в рационе белка меньше физиологического минимума. Изменение типа питания после отпуска цен дотошно зафиксировано в официальном докладе о состоянии здоровья населения России (он процитирован в главе 2).
Но Кордонский вовсе не лжет, он просто не обращает внимания на реальность, она для него несущественна – он следует конвенции, о которой сказал Павловский. Однако ведь даже и в этом он нелогичен. Допустим, была голодуха – почему же «другого выхода не было», кроме как отпустить цены и сделать многие продукты недоступными для половины населения? Он не слышал, что в 1918 г. при голодухе ввели уравнительные пайки? Ему родители не рассказали, что с 1941 по 1947 г. в стране существовала карточная система, которая предотвратила голодуху в гораздо более трудных условиях? Совершенно очевидно, что «другие выходы» были и ответ Кордонского иррационален, неразумен. Иного не дано! Какое сужение сознания.
21 апреля 2004 г. свои откровения сделал в такой же публичной лекции член другой группы реформаторов-теоретиков, В.Найшуль (он приписывает себе честь изобретения ваучера). Его рассуждения замечательны тем, что своей сильной стороной он считает чисто математический, логический анализ экономики – без «химер совести». С таким подходом к народному хозяйству как машине реформаторы привели его к краху – это факт, который считается очевидным и никем не ставится под сомнение. Но сейчас, глядя назад, эти теоретики не только не видят в своих расчетах никакой ошибки, но у них даже и мысли не возникает посмотреть на продукт своего ума с этой точки зрения. А между тем сами их рассуждения некогерентны, в них не вяжутся концы с концами. Честно говоря, они просто непохожи на рассуждения нормальных людей. Прочитаем пару мест из этой лекции:
«Найшуль. Реформа – это всегда какой-то умственный продукт, и реформы 90-х годов, по крайней мере, в их экономической части – это умственный продукт группы, членом которой я был.
В конце 70-х годов не только наша группа, но и еще несколько толковых человек в Госплане знали, что страна находится в смертельном экономическом кризисе… Точка, в которой чувствуются все проблемы плановой экономики – это Госплан. Госплан лихорадило, лихорадило не как организацию, а как схему работы – Госплан все время пересчитывал собственные планы. Итак, в конце 70-х годов в Госплане ощущалось, что система находится в кризисе, из которого у нее, по всей видимости, нет выхода…
Часть наших размышлений состояла в ответе на вопрос: если эта система не выживает, то в чем дело? В том, что эта система не способна координировать работу нашей страны. На самом деле, то, что она делала это в течении стольких лет, совершенно поразительно. Ведь все же планировалось, система обладала способностью координировать все так, чтобы все-таки что-то попадало туда, куда нужно. Но она уже с этим не справлялась. Выход был в децентрализации. Децентрализация – все с этим соглашались, но дальше надо было додумать. Может быть, потому что мы были математиками, людьми со свободной головой для логического анализа, ясно было, что отсюда следуют свободные цены.
Далее. Если у нас свободные цены, то возникает вопрос о собственности… Мы получаем, что необходима частная собственность, а необходимость частной собственности предполагает приватизацию, мы получаем как логическое упражнение ваучерную приватизацию. Собственно, в 81 – м году эта ваучерная приватизация была придумана».
Начнем с начала. «Несколько толковых человек» считают, что «страна находится в смертельном экономическом кризисе». Согласитесь, что это мнение отнюдь не тривиальное, тем более, что множество других толковых людей так вовсе не считали, а видимых симптомов смертельной болезни Найшуль не называет. Ведь для такого страшного вывода требуются рациональные доводы, которые надо тщательно проверить и вынести на профессиональный консилиум. Ничего этого не было, общепринятые экономические и социальные показатели (динамика капиталовложений, рост производства, потребления и даже производительности труда) не предвещали не только смерти, но даже и тяжелого кризиса. Попробуйте сегодня найти тексты тех лет (пусть даже написанные «в стол»), в которых спокойно и внятно была бы обоснована неминуемая гибель советской экономики. Нет таких текстов, были только кухонные разговоры.
Единственный аргумент Найшуля – «Госплан лихорадило». Причем лихорадило не как организацию, а как схему работы (?). Это заключалось в том, что «Госплан все время пересчитывал собственные планы». Ну и что? На то он и Госплан, в самом факте пересчета планов не видно признаков гибели. Да, хозяйство стало большим, прежняя методология планирования не отвечала сложности объекта, это обычный кризис метода , который разрешается посредством создания нового инструментария. Как из этого следует, что «по всей видимости, нет выхода»? Никак не следует, это просто-напросто глупое утверждение. И уж никак из сказанного не следует, что «эта система не выживает». Это идеологическая чушь, которую Найшуль и его сообщники вбили себе в голову (если вообще не придумали задним числом – почитайте сегодня все статьи этих теоретиков, относящиеся к концу 70-х годов, включая статьи редактора журнала «Коммунист» Е.Гайдара). И эту чушь интеллектуалы слушают, развесив уши, в 2004 году!
Но, допустим, «несколько толковых человек» узрели признак кризиса. Что делают в таком случае разумные люди? Ставят диагноз болезни, обсуждают его, составляют перечень альтернативных подходов к предотвращению беды, вырабатывают критерии выбора лучшей (или хотя бы хорошей) альтернативы и доказывают ее преимущества. Что же мы слышим от этого человека «со свободной головой»? Он пропускает все предварительные стадии работы и изрекает, как шаман: «Выход в децентрализации!» Почему, откуда это следует? Ниоткуда, никакой логики в этом нет и, видя воочию результаты этой реформы как «умственного продукта», отсутствие логики кажется очевидным. Даже закрадывается подозрение, что все эти группы теоретиков и их лекции в течение двадцати лет – большой спектакль, а за спиной этих безумных актеров потирают руки абрамовичи и япончики. Но ведь эти актеры – элита нашего интеллектуального сословия, ей и до сих пор рукоплещут, как новому платью короля.
Что понимает Найшуль под «децентрализацией» советской экономики? Вовсе не сокращение планируемой из центра периферийной части хозяйства с сосредоточением усилий планирования на ядре из ключевых отраслей и предприятий. Напротив, по его понятиям децентрализация – это уничтожение именно ядра экономической системы. Вот его простенькое умозаключение: «Отсюда следуют свободные цены. Если у нас свободные цены, то возникает вопрос о собственности… Мы получаем, что необходима частная собственность, а необходимость частной собственности предполагает приватизацию». Какая же это реформа, это именно революционное уничтожение системы. Сначала без всяких оснований утверждают, что человеку грозит смертельная болезнь, а потом на этом основании убивают его. Вот так врач!
Из Найшуля и его приятелей так и прет, что они мечтали именно об убийстве советской экономической системы, в этом своем энтузиазме они даже не замечают полного отсутствия связности в их умозаключениях. Но как не замечают этого образованные люди, насмотревшиеся на всю эту реформу! Ведь ясно, что если Найшуль в своих расчетах не был злонамерен, то он наделал грубейших ошибок. Китай, начавший реформы исходя из совершенно иных постулатов, из крестьянской страны становится первой экономической державой мира – а у нас реформа парализовала экономику.
Послушайте рассуждения Найшуля, которыми он и сегодня гордится: «Я бы сказал еще, на какие страны мы ориентировались… Для меня в 90-м году, особенно после той поездки, были и остаются очень релевантной страной Чили. Страной, у которой очень много чему надо научиться… И с этим связана проблема, которая до сих пор не решена, – это неспособность связать реформы с традициями России. Неспособность в 85-м году, неспособность в 91-м, неспособность в 2000-м и неспособность в 2004 году – неспособность у этой группы и неспособность у страны в целом. Никто не представляет себе, как сшить эти две вещи… То, что можно сделать на голом месте, получается. Там, где требуются культура и традиция, эти реформы не работают. Скажем, начиная от наукоемких отраслей и банковского сектора, кончая государственным устройством, судебной и армейской реформой. Список можно продолжить».
Можно ли представить себе более дикий взгляд на советскую систему хозяйства? Учиться у Чили! Никакие критерии подобия между двумя системами не выполняются, но Найшулю нравится (почему-то он считает, что Чили это множественное число – от Чиля, что ли?)290. Для реформаторов характерна «неспособность связать реформы с традициями России» (на эту неспособность у «страны в целом» нечего кивать, это просто глупая риторика)! Неспособен, так что ж ты берешься! В этом есть какая-то детская дебильная безответственность. Какое голое место, где в России такое голое место, где у Гайдара с Найшулем «получилось»? Страшный регресс в мышлении.
И ведь весь интеллектуальный инструментарий этих «бригад» пресса и телевидение довольно широко вбили в общественное сознание. Вспомним хотя бы ставшее общепринятым утверждение, будто рыночная экономика (капитализм) является «естественным » типом хозяйства – в отличие от советского, «неестественного ».
Экономист, многолетний декан факультета экономики МГУ Г.Х.Попов изрек в своей книжке «Что делать»: «Социализм пришел, как нечто искусственное, а рынок должен вернуться, как нечто естественное». Заметим, что у него еще есть признаки стыда, так что он подтасовывает понятия – противопоставляя социализму капитализм, он заменяет это слово туманным термином «рынок».
А.Стреляный, ведущий радио «Свобода», выступая 18 мая 2001 г., сказал, например: «Всё советское народное хозяйство, от первого тракторного завода до последней прачечной, появилось на свет неестественным путём. Не рынок, не потребитель решал, где строить тот или иной завод или мастерскую, что там клепать и сколько, а чиновник, Госплан. Эти искусственные создания (артефакты) и существовать могли только в искусственной среде, что значит за счёт казны, а не потребителя».
Поразительно, как с помощью идеологии удалось замечательным образом стереть в общественном сознании вполне очевидную вещь – хозяйство, а тем более экономика, суть явление социальное , присущее только человеческому обществу. Это порождение культуры, а не явление природы. Называть «естественным» завод, построенный «по указке потребителя, а не Госплана» – глупость. Это такой же «артефакт», могущий «существовать только в искусственной среде». Ну как могли наши инженеры и учителя столько лет слушать подобную чушь и поддакивать ей!
Рыночная экономия тем более не является чем-то естественным и универсальным. Уж если на то пошло, естественным (натуральным) всегда считалось именно нерыночное хозяйство, хозяйство ради удовлетворения потребностей – потому-то оно и обозначается понятием натуральное хозяйство . Разве не странно, что образованные люди перестали замечать эту отраженную в языке сущность.
Более того, придание обществу черт дикой природы (в частности, к этому сводится социал-дарвинизм) – культурная болезнь Запада, давно осмысленная и во многом преодоленная. Казалось невозможным, чтобы она в конце ХХ века вдруг овладела умами российской интеллигенции – ведь много предупреждений было сделано не только русскими философами, но и с самого Запада?
Виднейший американский антрополог М.Сахлинс пишет: «По кpайней меpе начиная с Гоббса склонность западного человека к конкуpенции и накоплению пpибыли смешивалась с пpиpодой, а пpиpода, пpедставленная по обpазу человека, в свою очеpедь вновь использовалась для объяснения западного человека. Результатом этой диалектики было опpавдание хаpактеpистик социальной деятельности человека пpиpодой, а пpиpодных законов – нашими концепциями социальной деятельности человека… С XVII века мы попали в этот порочный кpуг, поочеpедно пpилагая модель капиталистического общества к животному миpу, а затем используя обpаз этого „буpжуазного“ животного миpа для объяснения человеческого общества… Похоже, что мы не можем выpваться из этого вечного движения взад-впеpед между окультуpиванием пpиpоды и натуpализацией культуpы, котоpое подавляет нашу способность понять как общество, так и оpганический миp… В целом, эти колебания отpажают, насколько совpеменная наука, культуpа и жизнь в целом пpонизаны господствующей идеологией собственнического индивидуализма»291.
Почему наша интеллигенция, уверовав в рынок, не послушала крупнейшего западного экономиста ХХ века Дж.М.Кейнса? Ведь он специально обсуждал главный аргумент идеологии – апелляцию к естественному порядку вещей, к якобы «природным» законам общественной жизни. Он вскрыл методологическую ловушку, скрытую в самом понятии «естественный», и отверг правомерность распространения этого понятия на общество. Для кого он это делал? Мы переживаем уникальный в истории культуры случай, когда интеллектуальная, в том числе научная, элита выступает в идеологии как сила обскурантистская, антинаучная.
Рыночная экономика – недавняя социальная конструкция, возникшая как глубокая мутация в очень специфической культуре Запада. Только равнодушием нашей интеллигенции к фундаментальным категориям можно объяснить тот факт, что в массе своей она даже не попыталась вникнуть, какого типа жизнеустройство реформаторы пытаются навязать России. Рынок был представлен идеологами просто как механизм информационной обратной связи, стихийно регулирующий производство в соответствии с общественной потребностью через поток товаров. То есть, как механизм контроля, альтернативный плану. Но ведь это мелочь! Дихотомия «рынок-план » несущественна по сравнению с глубинным смыслом понятия рынок как общей метафоры всей западной цивилизации.
Эта метафора означает, что буквально все человеческие отношения должны сводиться к купле-продаже, эквивалентному обмену (это называется «трансакционное мировоззрение»). Например, теория государства строится аналогично теории рынков, на которых политические партии в избирательном процессе ведут торг с избирателями, «продавая» за их голоса свои программы («Экономическая теория демократии» А.Даунса). За свой анализ политики, представленной как институт обмена, Дж.Бьюкенен получил Нобелевскую премию.
К рынку сводится в этом мировоззрении любой общественный институт: университет становится рынком знаний, а учитель из подвижника превращается в торговца услугами. Даже церковь становится рынком «причастности к Богу и его закону». В этом мировоззрении любая духовная ценность сводится через возникающие при ее движении трансакционные издержки к цене. Потому и бытует афоризм: «Запад – это цивилизация, знающая цену всего и не знающая ценности ничего». Неужели наша интеллигенция мечтала о таком исходе русской культуры?
Известно, что Россия не испытала религиозной революции, сходной с Реформацией в Западной Европе. У нас не возникло «протестантской этики», которая духовно освящала бы наживу. Заставить людей, воспитанных в православии (да и исламе), сделать наживу высшим жизненным ориентиром, можно было только сломав их культурные устои, насильно обратить в идолопоклонство.
В некоторых случаях глупость попыток переведения всех сторон хозяйственной деятельности на рыночные принципы очевидна, но приличные люди обязаны молчать, как при виде голого короля. Молчат – и сами отходят от норм логики и здравого смысла. Таков, например, случай теплоснабжения. Реформа в этой сфере хозяйства поставила систему отопления городов на грань полного краха. А ведь специалисты самого правительства и так, и эдак пытались объяснить власти реформаторов утопичность их замысла.
В официальном Докладе так говорится о принципиальной непригодности рыночных механизмов для обеспечения стабильной работы централизованного теплоснабжения: “Распространено мнение, что рыночные механизмы должны автоматически обеспечивать повышение эффективности использования топлива и энергии. Но реальная жизнь показывает, что это не так… Тепло является на редкость нерыночным товаром: его нельзя накопить на складе продавца, от него не может отказаться и потребитель. В теплоснабжении чрезвычайно затруднена конкуренция. Поэтому организация управления такой отраслью в рыночных условиях, способствующих массовой коррупции, является чрезвычайно трудной задачей…
Критерии надежности энергоснабжения и экономической выгоды не совпадают. С точки зрения надежности теплоснабжения необходимо производить модернизацию и замену изношенного оборудования, с точки зрения быстрой разовой прибыли выгодно работать до полного износа”292.
О каком свободном рынке может идти речь, если в данной конкретной сфере хозяйства невозможна конкуренция! Поразительно то, что когда где-то действительно удается создать ячейку частнокапиталистического уклада в теплоснабжении и сразу обнаруживается вся абсурдность рыночных принципов в этой сфере, власть, вплоть до самых высоких уровней правительства, имитирует наивность и «непонимание». Как будто не те же самые чиновники и политики требуют от теплоснабжения отношений купли-продажи. Вот маленький казус, возникший в ходе летней (2003 г.) проверки готовности теплоснабжения к зиме. Его излагает официальная «Российская газета» и комментирует зам. председателя Госстроя РФ:
«Эксперты оказались в растерянности. Выяснилось, что жителям двух городков Иркутской области – Черемхово и Слюдянка – грозят не только морозы, но и новоявленные капиталисты от ЖКХ, с которыми никто не знает, что делать. Тепло в дома подается здесь исключительно частное. Каждый из этих городков обогревает по одной приватизированной котельной, сообщил замглавы Госстроя Леонид Чернышев. Однако владельцы решили их продать: на кочегарах много не наваришь. Они направили местной администрации предложение приобрести котельную за 30-40 млн. рублей. Власть не поверила. Но когда иркутские капиталисты пригрозили разобрать свою собственность на кирпичи и пустить их с молотка, направили запрос в местную прокуратуру. Та констатировала: отнять котельные нельзя, приобретены на законных основаниях. На днях вмешался и Госстрой, который запросил в МАП России: правомочны ли частники? Если выяснится, что – да, придется ведомству просить кабинет министров выделить деньги и на покупку этих котельных»293.
Неужели наш честный интеллигент-либерал не видит, что реализация его идей создала ситуацию абсурда? Жулик, наверняка получивший старую котельную почти даром, теперь требует за нее от прежнего хозяина миллион долларов, шантажируя тем, что осенью сломает этот единственный в городке источник тепла. И прокуратура считает, что этот жулик прав. А «эксперты в растерянности»! Понимание рынка и частной собственности, которое навязали обществу наши приватизаторы (подозреваю, что небескорыстно), несовместимо не только с нормами рациональности, но и с жизнью.
Поддержка рыночной реформы как разрыв с культурой России. В связи с переходом к рынку сразу возник раскол в обществе. Здесь мы говорим не о тех социальных противоречиях и конфликте интересов, которые возникли в ходе реформы, а о конфликте ценностей, представлений о благой жизни. И о том, что сознание нашей интеллигенции было закрыто странным когнитивным (познавательным) фильтром, который не позволил этот конфликт увидеть и осмыслить.
Давно, с начала ХХ века стало понятно, что капитализм (рыночная система) – это особая, уникальная культура 294. Совмещение ее с иными культурами – огромная и сложная проблема. Наши реформаторы и пошедшая за ними часть интеллигенции эту проблему просто игнорировали. Известно, что Россия не испытала религиозной революции, сходной с Реформацией в Западной Европе. У нас не возникло “протестантской этики”, которая духовно освящала бы наживу. Заставить людей, воспитанных в православии (да и исламе), сделать наживу высшим жизненным ориентиром, можно было только сломав их культурные устои, насильно обратить в идолопоклонство.
Читая М.Вебера, можно представить себе, какого масштаба духовную катастрофу пытались устроить нашему народу реформаторы. Он пишет о мировоззрении, которое легло в основание буржуазного общества: “Нажива в такой степени мыслится как самоцель, что становится чем-то трансцендентным и даже просто иррациональным по отношению к “счастью” или “пользе” отдельного человека. Теперь уже не приобретательство служит человеку средством удовлетворения его материальных потребностей, а все существование человека направлено на приобретательство, которое становится целью его жизни. Этот с точки зрения непосредственного восприятия бессмысленный переворот в том, что мы назвали бы “естественным” порядком вещей, в такой же степени является необходимым лейтмотивом капитализма, в какой он чужд людям, не затронутым его веянием”295.
Поворот к рынку от нашего “естественного” порядка вещей кажется большинству наших граждан именно “бессмысленным переворотом”, и совершить его не могут даже “новые русские”. Они и ведут себя, как подгулявшие купцы, а не рачительные поклонники Мамоны. Удивительно, что наша интеллигенция, во время перестройки зауважавшая Н.Бердяева, одновременно впала в рыночную утопию и надежду построить в России буржуазное общество. Ведь в своей последней книге «Русская идея» (1946 г.) Н.Бердяев пишет: «Для России характерно и очень отличает ее от Запада, что у нас не было и не будет значительной и влиятельной буржуазной идеологии»296. Ну хоть бы кто-нибудь сказал, пусть голословно, что Бердяев ошибся, буржуазную идеологию мы сможем и выработать, и навязать массовому сознанию. Нет, образованные люди просто держат в уме взаимоисключающие установки и даже этого не замечают.
Кстати, надо сказать и вещь, обидную для наших реформаторов именно как западников – они сразу пошли против культурных постулатов западного рыночного либерализма. Важнейшей стороной в учении либерализма был поиск внеэкономических способов ограничить, ввести в рамки права и морали эгоистические поползновения частных предпринимателей. А.Смит в «Богатстве народов» прямо писал, что этот класс «обычно заинтересован в том, чтобы вводить общество в заблуждение и даже угнетать его». Но разве об этой проблеме задумалась наша интеллигенция, убеждая трудящихся поддержать рыночную реформу? Нет, она поверила в магическую силу «невидимой руки» рынка и оторвалась от рациональности либерализма, не говоря уж о рациональности учений, делающих упор на сотрудничество и солидарность людей.
Более того, интеллигенция совершила огромную ошибку, предположив, что едва ли не большинство населения России воспримет образ мысли и действия, присущий «человеку экономическому». Это была вывернутая наизнанку общинная тяга к единству – все вместе станет буржуями! «Homo economicus» – абстрактная антропологическая модель именно предпринимателя (да и то, уже Дж.С.Милль, придавая строгую форму модели «экономического человека» Адама Смита, особое внимание уделял случаям, когда эта модель не действует). Что же касается рабочих, то они, по мнению Рикардо, следуют не рациональному расчету «экономического человека», а инстинктам 297.
Что русская культура, представленная и славянофилами, и западниками, и самой буржуазией, отрицала буржуазность , есть факт, который никем и не подвергался сомнению. В этом нет ничего удивительного, речь идет не о технологии промышленного производства, не об институтах индустриального общества типа фабрики, биржи, банка, а о специфическом культурном и мировоззренческом явлении, о котором и писал М.Вебер в своем труде о протестантской этике. Надо только удивляться наглости идеологов реформы в России, которые задумали не просто создать у нас рыночные институты, но именно привить людям буржуазность – как писал философ Ракитов, «произвести изменения в ядре культуры». А.Н.Яковлев даже пишет об этой рыночной реформе с большой буквы – Реформация . Смешно глядеть на такого Лютера.
Но как же могли принять и поддержать этот безумный проект наши интеллигенты? Неужели они забыли все, что по этому поводу писали и говорили самые светлые выразители нашей культуры – от Гоголя до Толстого и Достоевского, а потом и до Блока с Есениным? На кого они хотят их променять?
Допустим, кому-то покажется, что Толстой и Достоевский отвергали буржуазность ХIХ века, «первоначальное накопление» и т.п., а теперь буржуазность другая, демократическая. Об этом можно было бы спорить, но даже этого не говорилось. И не вспоминалось, чтобы опровергнуть, что именно о ХХ веке Блок писал:
Век буржуазного богатства
(Растущего незримо зла!).
Представим себе, что сказал бы Блок сегодня, повидав буржуазность конца ХХ и начала ХХI века. Вспомнив все его творчество в целом, можно с уверенностью сказать, что он бы ее отверг еще более жестко, чем век назад. Ибо она стала еще более наглой и безжалостной, она еще дальше откатилась и от христианства, и от Просвещения. На самом Западе это слекга скрашивается и маскируется богатством, которое обеспечивает комфорт и позволяет хорошо кормить интеллигенцию. Но ведь мы говорим о тех, кто живет и будет жить в России.
Провал в рациональности выражается еще и в том, что проект изменения культурного ядра России («Реформации») был начат без какого бы то ни было расчета сил и средств. Какими культурными ресурсами обладали реформаторы, берясь за такую грандиозную задачу? Шутками Хазанова и песнями Аллы Пугачевой? Где их поэты, которые могли бы соблазнить людей буржуазностью?
Важное отличие «рынка» от “плана” (то есть от любого хозяйства, которое ведется ради удовлетворения потребностей) заключается в том, что это система либеральная . Она в принципе может действовать только в том случае, если все ее участники соглашаются с основными правилами игры. Они все принимают на себя роль собственника , который свободно обменивает свою собственность по устанавливаемой рынком цене. Заставить действовать по этим правилам людей, которые не принимают культурных норм рынка, невозможно.
Вот жалобы экономиста Л.Пияшевой в интервью, взятому Институтом социологии РАН в 1994 г.: “Я социализм рассматриваю просто как архаику, как недоразвитость общества, нецивилизованность общества, неразвитость, если в высших категориях там личности, человека. Неразвитый человек, несамостоятельный, неответственный – не берет и не хочет. Ему нужно коллективно, ему нужно, чтобы был над ним царь, либо генсек. Это очень довлеет над сознанием людей, которые здесь живут. И поэтому он ищет как бы, все это называют “третьим” путем, на самом деле никаких третьих путей нет. И социалистического пути, как пути, тоже нет, и ХХ век это доказал… Какой вариант наиболее реален? На мой взгляд, самый реальный вариант – это попытка стабилизации, т.е. это возврат к принципам социалистического управления экономикой”.
В чем смысл этого лепета “доктора экономических наук”? В том, что культурной базы для рыночной Реформации нет. Советский капитализм можно было бы строить, и вполне успешно (как в Китае строят «китайский капитализм»), а западный построить не получится.. Русскому человеку, несмотря на все потуги реформаторов, “нужно коллективно”. И потому он не берет и не хочет священной частной собственности. И потому, по разумению умницы Пияшевой, хотя “социализма нет”, единственным реальным выходом из кризиса она видит “возврат к социализму”.
Подавляющее большинство населения России, независимо от идеологических установок, не принимает и даже ненавидит культурные принципы рынка. Антирыночные, “советские” установки уже к концу 1994 г. были выражены сильнее, чем в 1989 г., при пике перестроечного энтузиазма. По данным ВЦИОМ, осенью 1994 г. твердых сторонников советского прошлого было 54%, а сознательных рыночников осталось 10% (еще 14% соглашались с рыночной реформой, т.к. не верили в возможность возврата к старому).
На международном симпозиуме “Куда идет Россия?” (15-18 декабря 1994 г.) директор ВЦИОМ Ю.А.Левада привел данные о сдвигах в ходе реформы в соотношении “рыночных” и “советских” установок298. В 1989 г. в РСФСР было опрошено 1325 человек, в 1994 г. в РФ – 2957 человек в различных регионах. Был задан вопрос: “Что бы Вы предпочли, если бы могли выбирать?” Ответили на него так (в % от числа опрошенных):
“Небольшой, но твердый заработок и уверенность в завтрашнем дне” – в 1989 г. 45%, в 1994 г. 54%. “Много работать и хорошо зарабатывать, пусть даже без особых гарантий на будущее” – в 1989 г. 27%, в 1994 г. 23%. “Иметь собственное дело, вести его на свой страх и риск” – в 1989 г. 9%, в 1994 г. 6%. Нерыночные установки не только преобладают, но и укрепляются.
На том же симпозиуме другой автор из ВЦИОМ сравнивает установки трех поколений – “дедов”, выросших в военные и первые послевоенные годы, “отцов” или зрелого поколения (40-55 лет) и молодежи. О “дедах” сказано в двух строчках – их опыт “сегодня обесценен в глазах других поколений”, они “символически отторгнуты самой властью”, так что им остались “доживание и усталость”.
О зрелом поколении автор пишет: “Поддержав смену социально-политического режима и его идеологии, это поколение оказалось неготовым к выработке и принятию тех ценностей, которые несла с собой рыночная экономика, – терпимости к неравенству, духу и вызову конкуренции, нескрываемому активизму, индивидуалистической свободе. Скоро стало ясно, что времени адаптироваться к новым условиям у людей этого возраста уже нет”.
Об отношении молодежи к рыночным ценностям автор умалчивает, но в общем вывод его красноречив: “На “глубине” исторической памяти – в картине мировой истории, крупнейших событий или деятелей ХХ в. – у всех поколений пока что господствует единая модель. По своему происхождению она советская и почерпнута из школьных учебников с добавкой некоторых элементов из перестроечных масс-медиа”299.
Более того, не стали вполне “рыночными” и новые собственники, “владельцы” предприятий. Экономист из ИМЭМО РАН С.П.Аукуционек признает, ссылаясь на данные опросов в рамках большого исследования “Российский экономический барометр”: “Выяснилось, что, даже обретя полную самостоятельность хозяйственных решений и будучи погруженными в почти рыночную среду, бывшие государственные предприятия продолжают преследовать не вполне рыночные цели… К середине 1994 г. значение целей нерыночного типа оставалось все еще очень большим и, может быть, даже преобладающим”. Под этими “нерыночными” целями понимается здесь две: 1) “поддержание (или увеличение) выпуска продукции” (отметили в числе главных целей 55% предприятий); 2) “сохранение трудового коллектива” (45% предприятий). Прибыль в числе главных целей отметили лишь 35% предприятий”300.
Соглашаясь на реформу по программе экономической бригады Горбачева-Ельцина, интеллигенция, том числе научно-техническая, игнорировала накопленный в России эмпирический опыт . Ведь подобным же образом, но при гораздо меньшей глубине кризиса, “разрешили” свободное развитие капитализма в России в 70-х годах ХIХ века, в результате чего пришли к тяжелому противостоянию и революции.
М.Е.Салтыков-Щедрин тогда писал: “В последнее время русское общество выделило из себя нечто на манер буржуазии, то есть новый культурный слой, состоящий из кабатчиков, процентщиков, банковых дельцов и прочих казнокрадов и мироедов. В короткий срок эта праздношатающаяся тля успела опутать все наши палестины; в каждом углу она сосет, точит, разоряет и, вдобавок, нахальничает… Это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии (хотя и не без участия кровопивства) завоевать себе положение в обществе; это просто праздный, невежественный и притом ленивый забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать кишащие вокруг него массы “рохлей”, “ротозеев” и “дураков”.
А что за «буржуазию» рекрутировали наши либеральные демократы? Олигархи – группа по величине ничтожная, маргинальная. Возьмем второй эшелон. Ведь уже в первый год реформы можно было понять, что страна с этими новосозданными собственниками прямиком катится в яму. Ю.Козлов писал – не в «Советской России», а в интеллектуальной либеральной «НГ»: «Ложь – в самом облике новых хозяев жизни (почему-то ни разу не видел среди них пожилого) миллионеров и миллиардеров. Один только что из тюрьмы, обижен, с бегающими глазами. Другой не из тюрьмы, не обижен, но в каком-то ужасающем тике. Третий с черными, как уголь (почему не вставит белые?) зубами и все время курит. Четвертый худ, желт, как доедаемый малокровием народоволец. Пятый мычит, не может связать двух слов (как заработал миллионы?). Шестой, напротив, изъясняется с нечеловеческой быстротой – ни слова не разобрать. И у всех в глазах страх и тоска. Хемингуэй, помнится, называл ее тоской предателя » («Независимая газета», 2.06.1992).
Миллионы интеллигентов проголосовали за Ельцина, “чтобы коммунисты не помешали продвижению России к нормальной экономике”. Но если в 1990 г. эту идею можно было простить как умозрительную, то уже к середине 90-х годов она противоречила буквально всем объективным сведениям. Тот курс реформ, который защищают наши либеральные интеллигенты, не ведет ни к какой рыночной или не рыночной экономике. Он с абсолютной неотвратимостью ведет к параличу, коллапсу всякой экономической деятельности в огромной стране. Это – переходный период к полной остановке производства кроме самого примитивного. А значит, переход к экономической смерти. Явление, которого еще не наблюдала история.

Глава 29. Фантом «нормальной» экономики и мираж «магистрального пути»

Интеллигенция подчинилась гипнозу идеологических заклинаний, среди которых важное место занимал призыв перейти к «нормальной » экономике. Это – случай крайнего гипостазирования. Никто даже не спросил: каковы критерии «нормального»? Это, мол, рынок, конкуренция…
Представление о западном капитализме как некой установленной Провидением норме , как правильной (нормальной) хозяйственной системой – следствие невежества нашей интеллигенции, воспринявшей этот стереотип из обществоведческих теорий (сначала марксизма, потом обрывков либерализма), проникнутых евроцентризмом. Это – недостаток нашего образования, но надо же такие недостатки изживать.
Виднейший американский антрополог М. Сахлинс в важной для нашей темы статье «Прощайте, печальные тропы» пишет о культурной уникальности и необычности западного капитализма: «Западный капитализм в своей тотальности – это поистине экзотическая культурная схема, такая же странная, как и любая другая, отмеченная поглощением материальной рациональности огромным сводом символических отношений. Нас слишком сильно сбивает с толку кажущийся прагматизм производства и торговли. Культурная организация экономики остается невидимой, мистифицированной денежной рациональностью, посредством которой реализуются ее произвольные ценности. Весь идиотизм современной жизни – от кроссовок „Уолкман“ и „Рибок“ до норковых шуб и бейсбольных игроков, получающих по 7 миллионов долларов в год, до МакДональдса, Мадонны и другого оружия массового уничтожения – вся эта нелепая культурная схема, тем не менее, представляется экономистам как ясное проявление универсальной практической мудрости»301.
Все признают, что в России «нормальной» западной экономики нет, но причины приводят разные. Одни ссылаются на наследие советской системы, другие – на ошибки реформаторов, третьи – на фатальное решение князя Владимира о принятии Православия от Византии. Модный в свое время экономист В.Найшуль даже пишет в «Огоньке» статью под красноречивым названием «Ни в одной православной стране нет нормальной экономики». Если вдуматься, то это просто нелепое утверждение. Православные страны есть, существуют иные по полторы тысячи лет – почему же их экономику нельзя считать нормальной? Разве не странно, что российские экономисты вдруг стали считать нормальной экономику Запада – недавно возникший тип хозяйства небольшой по населению части человечества?
Но даже если не принимать во внимание уникальность культурных основания западной экономики, считать ее образцом для России нельзя и по чисто материальным причинам. Ведь все знают (хотя не все признают вслух), что западный тип хозяйства, взятый за «норму», не только не может быть распространен на все человечество, но даже не может долго продолжаться на Западе. Это – выводы Конференции «Рио де Жанейро – 92», которых никто не оспаривает. Генеральный секретарь этой Конференции Морис Стронг подчеркнул: «Западная модель развития более не подходит ни для кого. Единственная возможность решения глобальных проблем сегодняшнего дня – это устойчивое развитие».
Нобелевский лауреат Я.Тинберген говорит о западном типе хозяйства как образце для всего мира в таких терминах: «Такой мир невозможен и не нужен. Верить в то, что он возможен – иллюзия, пытаться воплотить его – безумие. Осознавать это – значит признавать необходимость изменения моделей потребления и развития в богатом мире»302.
Если США, где проживает 5% населения Земли, потребляют 40% минеральных ресурсов, то любому овладевшему арифметикой человеку должно быть очевидно, что хозяйство США никак не может служить нормой для человечества.
Тогда почему же рыночную экономику называют нормальной ? Принять как нормальное то, что не может быть нормой для всех и даже для 1/7 человечества – отказ от фундаментальных критериев классификации явлений, ведущий к тяжелому нарушению логики. Мы его наблюдаем постоянно. Вот, в программной статье В.Путина «Россия», опубликованной 31 декабря 1999 г., сделаны два главных утверждения:
– «Мы вышли на магистральный путь, которым идет все человечество… Альтернативы ему нет».
– «Каждая страна, в том числе и Россия, должна искать свой путь обновления».
Обе эти мысли взаимно исключают друг друга! Это типичный случай некогерентности рассуждения (не говоря о том, что первое утверждение неверно фактически – «третий мир», то есть 80% человечества, в принципе не может повторить путь Запада).
Но что означает для России переход к «нормальной» экономике – каковы реально были наши перспективы на этом пути? Ведь, аплодируя реформаторам, обещавшим такой переход, должна же была интеллигенция представить себе это изменение в жестких, абсолютных понятиях. Надо же было вслушаться в объяснения идеологов реформы. Н.П.Шмелев в важной статье трактует наши экономические перспективы так: «Наиболее важная экономическая проблема России – необходимость избавления от значительной части промышленного потенциала, которая, как оказалось, либо вообще не нужна стране, либо нежизнеспособна в нормальных, то есть конкурентных, условиях. Большинство экспертов сходятся во мнении, что речь идет о необходимости закрытия или радикальной модернизации от 1/3 до 2/3 промышленных мощностей…
Если, по существующим оценкам, через 20 лет в наиболее развитой части мира в чисто материальном производстве будет занято не более 5% трудоспособного населения (2-3% в традиционной промышленности и 1-1,5% в сельском хозяйстве) – значит, это и наша перспектива»303.
Давайте внимательно вчитаемся в каждое из этих утверждений. Во-первых, критерием «нормальности» экономики академик считает не степень удовлетворения жизненных потребностей населения и страны в целом, а наличие конкуренции . Это – поразительная вещь, ибо даже один из основателей концепции гражданского общества Гоббс признавал, что существуют два примерно равноценных принципа устройства хозяйства – на основе конкуренции и на основе кооперации , сотрудничества. Он пишет: «Хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаpя взаимной помощи, они достигаются гоpаздо успешнее подавляя дpугих, чем объединяясь с ними». Гоббс отдавал предпочтение конкуренции, но вовсе не считал этот принцип очевидно более эффективным. В своем выборе он исходил, скорее, из внеэкономических критериев.
На что же готов пойти Н.П.Шмелев ради приобретения такого блага, как «конкурентность»? На ликвидацию до 2/3 всей промышленной системы страны! Ну можно ли считать это рациональным утверждением? Можно ли после этого оправдываться, как Черномырдин, что, мол, «хотели как лучше»? Ведь черным по белому писали реформаторы, что деиндустриализация – их цель, «наиболее важная экономическая проблема России»304. Приняла интеллигенция эту цель по зрелом размышлении, сознательно ли она ее поддержала – или поленилась вникнуть в замыслы реформаторов?
В своем предисловии к «Черной книге коммунизма» А.Н.Яковлев предложил нашим реформаторам свою занудливую, без искры мысли доктрину – Семь «Д» . Это те семь магических действий, которые надо совершить, чтобы в РФ возникло благолепие на базе частной собственности. Четвертым «Д» у него стоит деиндустриализация . Он прибавил к обозначению этой цели стыдливую, но бессмысленную оговорку – «экологическая». Мол, ликвидировать промышленность РФ надо из любви к природе. Этот раздел заполнен бессвязными и не имеющими отношения к теме банальностями вроде такой: «Сегодня более чем очевидно, что материальный и духовный мир едины». Что это такое, при чем здесь это? Как из этой чепухи вытекает, что в РФ надо проводить деиндустриализацию? А главный вывод апокалиптичен и столь же нелеп. Если, мол, наши заводы будут продолжать шуметь и дымить, то: «Сначала „положим зубы на полку“ из-за почвенного Чернобыля, начнем угасать от химических продуктов и других индустриалльных отрав, в смоговых нечистотах. А потом что? Потом экологическая смерть». И подобное словоблудие привлекало нашу интеллигенцию!
А ведь это совершенно дикое в своей иррациональности стремление уничтожить отечественную промышленность было распространено в нашей реформаторской элите довольно широко. В важной перестроечной книге В.А.Найшуль пишет: «Чтобы перейти к использованию современной технологии, необходимо не ускорить этот дефектный научно-технический прогресс, а произвести почти полное замещение технологии по образцам стран Запада и Юго-Восточной Азии. Это возможно достичь только переходом к открытой экономике, в которой основная масса технологий образует короткие цепочки, замкнутые на внешний рынок. Первым шагом в этом направлении может стать привлечение иностранного капитала для создания инфраструктуры для зарубежного предпринимательства, а затем – сборочных производств, работающих на иностранных комплектующих»305.
Никакого экономического смысла в уничтожении отечественных промышленных предприятий быть не может – даже если они в данный момент неконкурентоспособны. Создать их стоило стране огромных усилий, и решение в момент кризиса раскрыть страну для убийства ее промышленности иностранными конкурентами следует считать разновидностью государственной измены. Д.И.Менделеев в похожей ситуации в конце ХIХ века предупреждал о необходимости защитить промышленное развитие народов России «против экономического порабощения их теми, которые уже успели развиться в промышленном отношении». Почему же в конце ХХ века наша интеллигенция послушала не Менделеева, а Шмелева? Надо же отдать себе в этом отчет.
Да хоть бы японцев послушали, если Менделеева забыли! Как раз когда в Москве в 1991 г. обсуждался закон о приватизации, в журнале «Форчун» был опубликован большой обзор о японской промышленной политике. Там сказано: «Японцы никогда не бросили бы нечто столь драгоценное, как их промышленная база, на произвол грубых рыночных сил. Чиновники и законодатели защищают промышленность, как наседка цыплят». Чудом надо считать не быстрое развитие японской экономики, ибо японцы поступают разумно, – а именно согласие российской интеллигенции на уничтожение отечественной промышленности.
Хотя бы сегодня мы обязаны разобраться в этом моменте, ведь речь идет о глубоком болезненном срыве в мышлении значительной части многомиллионной социальной группы высокообразованных людей. Заданная при этом срыве антирациональная структура мышления сохранилась, она воспроизводится как тяжелая болезнь. Ее надо изучать и лечить. Такое отношение к отечественной промышленности, к нашему национальному достоянию, поразило специалистов во всем мире. В докладе американских экспертов, работавших в РФ, говорится: «Ни одна из революций не может похвастаться бережным и уважительным отношением к собственному прошлому, но самоотрицание, господствующее сейчас в России, не имеет исторических прецедентов. Равнодушно взирать на банкротство первоклассных предприятий и на упадок всемирно-известных лабораторий – значит смириться с ужасным несчастьем»306.
Наконец, тяжелое нарушение логики имеет место в последнем умозаключении Н.П.Шмелева. Вдумаемся: «Если через 20 лет в наиболее развитой части мира в материальном производстве будет занято не более 5% – значит, это и наша перспектива». Не будем уж говорить о крайнем аутизме утопии устроиться целой большой стране почти без материального производства – об утопии «золотого миллиарда» или нео-античности, то есть превращения почти всего населения Земли в разновидность рабов, во внешний пролетариат «наиболее развитой части мира».
Разрыв в логике состоит в утверждении, что через 20 лет место жителей России – не в загоне для рабов, а именно в «золотом миллиарде». Как сказал бы Шура Балаганов, «а где же еще?» А ведь буквально за абзац до этого Н.П.Шмелев призывает к деиндустриализации России. С какой же стати она в таком случае имеет перспективу стать элементом «наиболее развитой части мира»? Где она возьмет авианосцы, чтобы заставить бразильцев и малайцев осуществлять для нее «материальное производство»?
Надо заметить, что бредовая утопия «постиндустриализма», при котором, якобы, человечество будет обходиться без материального производства – промышленности и сельского хозяйства – культивировалась не только в воспаленном сознании прорабов перестройки. Она так и осталась, как заноза, в мозгу реформаторов. Ей, например, подвержен Г.Греф – ни много ни мало Министр по делам экономического развития РФ. В апреле 2004 г. он выдавал перлы аутистического мышления на «научной» конференции, которую живо обсуждала пресса. Вот выдержка из обзора: «…Призвание России состоит в том, чтобы стать в первую очередь не руками, а мозгами мировой экономики!» – провозгласил свой первый тезис министр. Но тут же его и дезавуировал: «Этого нельзя сделать ни за десять, ни за пять лет, но мы должны последовательно идти в эту сторону». Затем Герман Греф назвал два возможных пути развития экономики. По первому «граждане будут получать низкую зарплату и смогут конкурировать по этому показателю со странами уровня Эфиопии, а рента с монополий будет уходить на скрытые дотации неконкурентоспособной промышленности». Второй путь, который Герману Грефу кажется предпочтительным, «не только путь борьбы за рынки, но и путь создания новых рынков» – провозгласил Герман Греф и сделал странный вывод: «Могу поспорить, что через 200-250 лет промышленный сектор будет свернут за ненадобностью так же, как во всем мире уменьшается сектор сельского хозяйства».
Сегодня большинство тех, кто недоволен реформаторами, критикует их не за ошибочный выбор пути (вектор), а за ошибочный темп изменений (скаляр). Они верят, что при неторопливой приватизации в России можно было бы построить «нормальную рыночную экономику». Тех, кто ставит под сомнение саму эту возможность, просто игнорируют. Самой этой постановки вопроса не допускали, так что никто никогда и не утверждал, что в России можно построить экономическую систему западного типа . Ситуация в интеллектуальном плане аномальная: заявления по важнейшему для народа вопросу строились и строятся на предположении, которого никто не решается явно высказать.

Глава 30. Поклонение идолу конкуренции

Н.П.Шмелев с его поклонением конкуренции вовсе не выделяется из общего хора нашей интеллектуальной элиты. Идея, будто «продукция российского хозяйства должна быть конкурентоспособна на мировом рынке », приобрела характер религиозной догмы (в свою очередь, из догмы конкурентоспособности вытекают и важные политические следствия, например, стремление вступить в ВТО).
После принятия т.н. «программы Грефа» в одном из документов правительства можно было прочитать: “В настоящее время принята трехлетняя Программа социально-экономического развития Российской Федерации на 2003-2005 годы. Она предусматривает прежде всего повышение конкурентоспособности России. Усилившиеся в конце прошлого века тенденции к глобализации значительно обострили проблему конкурентоспособности страны. В отсутствие значимых межстрановых барьеров для перемещения капитала, рабочей силы, технологий, информации первостепенное значение для России приобретает проблема поддержания национальной конкурентоспособности в борьбе за привлечение мировых экономических ресурсов, а также за удержание собственных”.
Само обоснование Программы социально-экономического развития РФ лишено логики – почему же в такой программе повышение конкурентоспособности прежде всего ? Почему не улучшение здоровья народа, искоренение социальных болезней типа туберкулеза, не ликвидация бездомности, не восстановление тракторного парка сельского хозяйства – независимо от «конкурентоспособности» этих мер? И с чего вдруг правительство решило, что теперь исчезли «значимые межстрановые барьеры для перемещения капитала, рабочей силы, технологий, информации»? Это утверждение просто нелепо – попробуйте «переместиться» в США, даже если экономический барьер в виде авиабилета для вас не является значимым. Кроме того, выходит, государство отказывается выполнять функцию «удержания собственных экономических ресурсов» теми средствами, которыми все государства пользуются испокон веку (то есть административными) и возлагают эту задачу на конкурентоспособность? А если РФ еще 50 лет будет проигрывать в конкуренции на рынке – значит, тащи из нее ресурсы, кому не лень? Зачем тогда вообще нужно такое государство?
Эта идея – следствие фундаменталистской веры в «экономическую эффективность», одной из центральных догм политэкономии. Ключевым постулатом в идеологии реформы и было утверждение, что рыночная экономика западного типа эффективнее советской. Принять этот постулат было необходимо любому честному человеку, чтобы искренне поддержать эту реформу (о ворах здесь мы не говорим).
На деле все это утверждение неразумно, а постулат ложен (те интеллектуалы, которые его формулировали и запускали в общественной сознание, были, скорее всего, недобросовестны). Показатель экономической эффективности имеет смысл лишь в капиталистической рыночной экономике, целью которой является прибыль. Для оценки советского хозяйства – хозяйства совсем иного типа, целью которого было удовлетворение потребностей – применение этого показателя являлось такой вопиющей глупостью, что заподозрить в ней наших экономистов-перестройщиков невозможно.
Если уж говорить примерно на том же языке, требовалось бы ввести и попытаться измерить показатель социальной эффективности , но от этого по понятным причинам тщательно уходили. При этом, как уже было сказано выше (гл. 12), при постановке задачи не были названы ни ограничения, в рамках которых сравнивалась эффективность двух систем, ни критерий, по которому она оценивается. Речь идет об идеологической конструкции, осознанно нарушающей нормы рациональности. Но нас здесь интересует ход мысли наших честных образованных людей, которые охотно эту конструкцию приняли и стали ее развивать.
Но вернемся к конкуренции. В Послании Федеральному собранию 2003 г. В.В.Путин сказал: «Быстрый и устойчивый рост может быть только тогда, когда производится конкурентоспособная продукция. Конкурентоспособным должно быть у нас все – товары и услуги, технологии и идеи, бизнес и само государство, частные компании и государственные институты, предприниматели и государственные служащие, студенты, профессора, наука и культура».
Итак, символом веры нынешней власти стало, что конкурентоспособность – железная необходимость. Полезно было бы вспомнить предостережение Ницше: «Железная необходимость есть вещь, относительно которой ход истории убеждает, что она не железна и не необходима».
Вера в конкуренцию в высказывании В.В.Путина доведена до гротеска – конкуренция должна быть тотальной. Поистине гоббсова «война всех против всех»! Даже студенты обязаны друг с другом бороться. То, что культура Запада считает своей болезнью и чуть ли не проклятьем, в России в 21-м веке возводится в культ – какое идолопоклонство. Ведь большая часть человеческих отношений никак не может строиться на основе купли-продажи и конкуренции, а строится прежде всего на соединении усилий и сотрудничестве – и государство, и семья, и наука, и культура. И откуда вообще это странное условие? Разве конкуренция была условием «быстрого и устойчивого роста», например, в СССР в 1930-1960-е годы?
Попытка придать конкуренции статус высшей ценности временами выходит не то что за разумные, а и за всякие приличные рамки. При этом интеллектуалы, которых власть привлекает для этой щекотливой миссии, затрудняются даже определить, о чем идет речь. Пресса сообщает, не без сарказма: «Накануне выборов Президента РФ (в 2004 г.) два десятка видных экспертов и экономистов пытались ответить на вопрос: сможет ли воплотиться в жизнь предложение Владимира Путина – придать теме конкурентоспособности страны статус российской национальной идеи? Высказанные в ходе дискуссии позиции поразили разнообразием, а иногда наводили на мысль: а все ли хорошо понимают сам предмет разговора?»
Вера в магическую силу конкуренции иррациональна, это один из вариантов бессмысленной имитации черт, присущих предмету поклонения. Задача упрощалась тем, что предмет поклонения, США, еще раньше повысили конкурентоспособность до ранга национальной идеи. Их можно понять, но уж России…
В 1988 г. Конгресс США принял закон о торговле и конкурентоспособности, были сформированы Национальный совет по конкурентоспособности при президенте и другие структуры, отвечающие за повышение общей конкурентоспособности страны. В 1995 г. администрация США приняла федеральную программу до 2015 года «Инвестиции в человека», об увеличении затрат госбюджета на образование, здравоохранение и социальную сферу. И что, В.В.Путин решил конкурировать с американцами в этих расходах? Сейчас США опережают по ним РФ более чем в 100 раз. Опять будем, как Хрущев, догонять их «по мясу и молоку»?
В Послании Президента РФ Федеральному Собранию 2004 г. В.В.Путин говорит, что сегодня, в условиях глобальной конкуренции мы «должны опережать другие страны и в темпах роста, и в качестве товаров и услуг, и в уровне образования, науки, культуры. Это – вопрос нашего экономического выживания». Как это понять? Как вообще возможно такое условие? Что значит, например, опередить США «и в качестве товаров и услуг, и в уровне науки»? Как известно, все это США обеспечили себе прежде всего благодаря авианосцам и морской пехоте, что и обходится им почти в 400 млрд. долларов годового военного бюджета. А в РФ в 2001 г. весь федеральный государственный бюджет составил чуть больше 40 млрд. долларов. Зачем же нам лезть на ринг тягаться с США в этой «конкуренции»?
И почему, если мы проиграем США по числу нобелевских лауреатов или качеству услуг ночных клубов, мы «экономически не выживем»? Это более чем странное утверждение. Мы не выживем как раз в том случае, если примем эту жизненную философию, убедимся, что переплюнуть США «в качестве товаров и услуг» не можем, хором крикнем «Так жить нельзя!» – и вколем себе сверхдозу наркотиков.
Стремление любой ценой подчинить сложившиеся в России общественные институты воздействию конкуренции приобрело в последние годы в РФ гротескный характер. Объектом таких попыток становились системы, ну никак не влезающие в эти рамки. Например, власть настойчиво требовала внедрить механизмы конкуренции в систему централизованного теплоснабжения .
Специалисты Министерства энергетики в официальном докладе очень осторожно, как будто боясь рассердить правителя-самодура, объясняют те особенности отрасли теплоснабжения, которые делают ее несовместимой с механизмами конкуренции: “Конкуренция предполагает наличие избыточных мощностей, т.е. неполную загрузку теплоисточников. В теплоснабжении недозагрузка ТЭЦ и котельных приводит к повышению себестоимости тепла.
Конкуренция предполагает свободное перемещение товара. В теплоснабжении тепло можно передавать только по тепловым сетям на небольшие расстояния. Свободная рыночная загрузка теплоисточников, требующая переменных расходов теплоносителя, в большинстве случаев технически неосуществима, либо требует прокладки тепловых сетей больших диаметров, что приведет к повышенным теплопотерям и удорожанию системы транспорта тепла…
Конкуренция предполагает свободное ценообразование. Если имеется техническая возможность конкуренции 2-х теплоисточников, более низкая себестоимость производства тепла на одном из них приведет к полному переключению на него всей тепловой нагрузки, ликвидации второго источника, т.к. у него нет возможности продавать тепло на другие рынки, и прекращению конкуренции.
Таким образом, конкуренция, в классическом ее понимании, в теплоснабжении приведет к повышению себестоимости тепловой энергии, т.к. потребитель через тариф вынужден содержать чрезвычайно дорогостоящие избыточные мощности теплоисточников и тепловых сетей»307.
С тех пор прошло три года, но разговоры о создании «конкурентной среды» в теплоснабжении не прекратились.
А в телефонном разговоре с народом 18 декабря 2003 г. В.В.Путин добавил: «Сегодня так же, как и всегда в мире, происходит достаточно жесткая конкурентная борьба… Мы должны быть конкурентоспособными – от гражданина до государства».
Это представление о мире антиисторично. Конкурентной борьбы вовсе не было «как и всегда в мире», она возникла вместе с капитализмом, и это очень недавнее «изобретение». А до этого десятки тысяч лет человек жил в общине и вел натуральное хозяйство. Сама мысль о «борьбе» ради наживы повергла бы его в изумление. И сегодня еще большинство населения земли вовсе не мыслит жизнь как арену экономической борьбы с ближними.
А что значит «конкурентоспособное государство»? С кем и за что оно конкурирует? Как это себе представляет Президент? Допустим, государство Франции конкурентоспособнее государства РФ – оно что, забирает к себе наш народ и мы становимся французами? В либеральной доктрине и так много странностей, но зачем же их доводить до абсурда.
В сознании нашего культурного слоя конкуренция представляется каким-то вездесущим добрым джинном, «невидимая рука» которого спасает страны и народы от страшного бедствия. Это бедствие («производить для себя, а не для мирового рынка») приобрело в либеральном сознании размеры апокалипсиса, всеобщей гибели. Вот, в ноябре 2000 г. президент В.В.Путин, выступая перед студентами Новосибирского государственного университета, сказал: «Для того, чтобы интегрироваться в мировое экономическое пространство, необходимо „открыть границы“. При этом части российских производителей станет неуютно под давлением более качественной и дешевой зарубежной продукции». Далее он добавил, что идти по этому пути необходимо – иначе «мы все вымрем, как динозавры». (См. «Вечерний Новосибирск» 17 ноября 2000 года.)
Это рассуждение в целом противоречит и логике, и историческому опыту. Начнем с последней мысли – что без качественной и дешевой зарубежной продукции «мы все вымрем, как динозавры». Разве динозавры вымерли оттого, что не могли купить дешевых японских видеомагнитофонов или итальянских колготок? Нет, они вымерли от холода. Если перенести эту аналогию в нынешнюю РФ, то значительной части ее населения реально грозит опасность вымереть, причем именно как динозаврам – от массовых отказов централизованного теплоснабжения при невозможности быстро создать альтернативные системы отопления жилищ. Отказы и аварии в котельных и на теплосетях происходят именно вследствие того, что президенты Б.Н.Ельцин и В.В.Путин «открыли границы», и туда утекли амортизационные отчисления на плановый ремонт теплосетей и котельных в сумме около 100 млрд. долл. (а если брать ЖКХ в целом, то в сумме 5 триллионов руб. или около 150 млрд. долл.).
Ни динозавры, ни народ России из-за отсутствия иностранных товаров вымереть не могут. Метафора В.В.Путина грубо искажает реальность и сбивает людей с толку. Уж если на то пошло, то именно конкурентоспособные американцы без «качественной и дешевой зарубежной продукции» вымрут очень быстро и буквально как динозавры (вернее сказать, не вымрут, а разумно перейдут к плановой экономике). Именно поэтому они и воюют в Ираке и щелкают зубами на Иран. США абсурдно расточительны в энергопотреблении, они сейчас тратят в год только нефти 1 млрд. тонн. На производство 1 пищевой калории их фермеры тратят 10 калорий минерального топлива, в то время как смысл сельского хозяйства – превращение в пищу бесплатной солнечной энергии. Какая глупость – ставить нам в пример их экономику!
Когда вышла книга А.П.Паршева «Почему Россия не Америка?», в Институте народнохозяйственного прогнозирования РАН ее обсуждали на методологическом семинаре, четыре часа подряд при полном конференц-зале. Первый докладчик сказал примерно так (близко к тексту): «Все присутствующие в этом зале прекрасно знают, что если прикрыть США огромным стеклянным колпаком, препятствующим товарообмену, то через пару-другую месяцев экономика США полностью остановится. Если таким колпаком прикрыть Россию, то через пару-другую месяцев наш кризис прекратится и начнется экономический рост». Так обстоит дело с динозаврами.
А что же кроется за странным для любого президента стремлением поставить отечественных производителей в «неуютное» положение, поместить их под «давление» иностранных конкурентов? То же самое поклонение идолу «свободной торговли и конкуренции». Как пишут западные историки экономики, доктрина «свободной торговли» изначально была выработана в двух видах. Первый вид – чистая идеология, навязанная Западом элите зависимых стран. Второй вид – доктрина реальной политики, означавшая, что зависимые страны силой заставляют открыть их рынки для метрополии, в то время как метрополия допускает чужие товары на свой рынок очень избирательно. Колонизация Индии Англией разрушила ее хозяйство. Затем Англия военной силой заставила Китай открыть свой рынок для английского опиума, который выращивался на английских плантациях в Индии (опиумные войны).
Либеральный философ Дж. Грей пишет: «Поразительный успех японской экономики послевоенного времени был достигнут отчасти благодаря политике ограждения внутреннего рынка – что очень важно учитывать России и другим постсоветским государствам, принуждаемым к свободе торговли западными советниками и институтами при отсутствии реальных шансов на то, чтобы стать конкурентоспособными на мировых рынках. Японский пример действительно в значительной мере ближе к историческому опыту и современным условиям России, чем любая западная модель, да и чем любая другая незападная, включая китайскую, и она заслуживает самого тщательного изучения теми, кто принимает политические решения в России, Средней Азии и, возможно, в других регионах постсоветского мира»308.
В нынешней РФ доктрина свободной торговли внедряется в обоих ее видах – и как идеология, и как реальная практика. Здесь нас интересует поразительная беззащитность мышления нашей интеллигенции перед идеологией. Эта беззащитность вызвана отходом от нормы рационального скептицизма, предписанной Просвещением.
Идеология, стоящая за этой догмой – евроцентризм, уверенность в праве цивилизованного Запада захватывать сначала рынки, а потом и ресурсы «отсталых» стран. Эту уверенность разделяют и элита Запада, и «колониальная» элита периферии (в данном случае та часть российской элиты, которая обрела колониальное сознание). Уверенность эта в равной степени была присуща и либералам, и марксистам (во многом поэтому и те, и другие с такой ненавистью относятся к Сталину, который категорически отверг эти притязания).
Выступая перед студентами, В.В.Путин почти буквально повторил формулу из «Коммунистического Манифеста» Маркса и Энгельса, в котором сказано: «Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации. Низкие цены ее товаров – вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены и принуждает к капитуляции самую упорную ненависть варваров к иностранцам. Под угрозой вымирания она заставляет все народы ввести у себя то, что она называет „цивилизацией“, то есть самим стать буржуазными. Одним словом, она создает мир по своему образу и подобию».
Классики в данном случае выступают как идеологи, искажающие реальную историю – китайские стены разрушались, а варвары принуждались к капитуляции не товарами, а самой обычной артиллерией, как это буквально было и в случае Китая, и в случае сотен других народов и культур. Какое-то время Россия имела силы этому противостоять, а сейчас на время ослабла. Ослабла не артиллерией, а сознанием.
Если бы студенты и преподаватели Новосибирского университета сделали мыслительное усилие, они бы заметили сбой логики уже в первой части суждения: «чтобы интегрироваться в мировое экономическое пространство», вовсе нет необходимости «открывать границы». Даже напротив, интеграция (в отличие от «растворения») требует сохранения себя как целостности, как структурного элемента мирового хозяйства. Только в этом случае и возникает новое системное качество. Но для этого как раз необходимо создавать и совершенствовать «границы» – те мембраны, через которые происходит «активный транспорт» информации, капиталов, товаров и рабочей силы. Если же происходит их «диффузия», то исчезает идентичность структурной единицы и она пожирается, растворяется другими элементами системы. Этого как раз не допускают те страны, с которых нам советуют брать пример. Смешно ожидать, чтобы США или Япония «открыли границы». Ничего, прекрасно интегрировались в мировое экономическое пространство.
Догма конкурентоспособности разделяется, похоже, большинством интеллигенции – как энтузиастами нынешней «рыночной» реформы, так и ее убежденными противниками. Даже С.Ю.Глазьев, будучи автором той экономической программы, которую приняла КПРФ, делал в своей книге такие, например, утверждения: «Нашей программой определены и приоритетные направления развития промышленности, которые сочетают высокий потенциал роста на мировом рынке и достаточный уровень конкурентоспособности, а потому могут играть роль локомотивов экономического роста»; «На уровне предприятий главной задачей экономической политики должно стать повышение конкурентоспособности и улучшение организации производства» ; « В этих целях нужно стимулировать формирование целостных конкурентоспособных вертикально-интегрированных корпораций в ключевых отраслях производства»309.
Представление о том, что конкурентоспособность является необходимым оправданием самого существования данного производства, уже кажется настолько привычной, что советники и помощники Президента без всяких сомнений и аргументов включают подобные утверждения в его речи и выступления – а ведь в них не принято высказывать экстравагантных, сомнительных суждений. На самом же деле эта догма представляет собой странную, противоречащую логике и здравому смыслу идею.
Недавно (в октябре 2003 г.) я был на конференции, посвященной перспективам российского хозяйства. В зале сидело около ста человек, в основном экономисты «патриотического направления». И почти в каждом докладе – об императиве конкурентоспособности! Очень осторожно возражал лишь историк экономической мысли. Он излагал взгляды русских экономистов конца ХIХ века, которые предупреждали, что по ряду причин многие производства в России всегда будут неконкурентоспособны и требуют государственного протекционизма. На это никто попросту не обратил внимания.
Меня поразило единодушие экономистов, ведь эта догма переворачивает исходный смысл хозяйственной деятельности с ног на голову. Здравый смысл говорит, что цель производства («народного хозяйства») – обеспечить народ необходимыми благами, включая благо жить в надежной независимой стране. Причем здесь конкуренция? Если следовать этой догме, наше отечественное хозяйство надо оценивать не по тому, как живет наш народ, а по тому, как оценят наши товары где-то на лондонской и амстердамской бирже. Почему? Ведь у них там совсем другие условия, другие запросы – зачем нам лезть к ним за оценкой. А если все наши товары неконкурентоспособны – мы должны закрыть все производство и умереть с голоду, как индийские ткачи? Что за абсурдная логика? Ведь миллионы индийских ткачей умерли с голоду потому, что Индия была колонией Англии и просто не могла защититься – а мы сами лезем в эту яму.
Да никакая развитая страна не делает конкурентоспособность высшим критерием. Вот, в Японии не импортируют рис, а покупают его у своих крестьян – в некоторые годы в восемь раз дороже мировой цены. Но японцам и в голову не придет потребовать, чтобы их сельское хозяйство было «конкурентоспособно». Оно для них обладает ценностью, далеко выходящей за рамки экономической выгоды. Но точно так же поступают и Западная Европа, и США. Чтобы защитить своих фермеров от конкуренции, США ежегодно дают им дотации в размере 100 млрд. долларов – почему же Россию пытаются столкнуть с этого «магистрального пути»?
Для нас критерий конкурентоспособности в большинстве случаев вообще несущественный. Прежде всего наше хозяйство должно обеспечить воспроизводство народа и страны, а уж потом надо определять, что мы можем выгодно (или даже невыгодно, если крайне нужна валюта) продать, чтобы купить что-то необходимое на внешнем рынке. Мы всегда производили и будем производить многие виды товаров, которые не могут или не будут конкурировать на внешнем рынке, и это бывают самые необходимые товары.
Вспомним недавнее прошлое. Русские крестьяне производили в год не менее миллиарда пар лаптей (пары хватало в среднем на пять дней). Это – огромное производство, требующее массу труда и сырья.
Л.В.Милов в своей книге о великорусском пахаре писал об этом крупномасштабном производстве: «Лапти на Руси доставались крестьянину путем затрат большого труда, времени и постоянной заботы. Вот что писал об этом в конце XVIII в. академик И. Лепехин: „В зимнюю пору мужик проносит лапти 10 дней, а в рабочую летнюю пору и в 4 дни истопчет. И так ему потребно в год по крайней мере 50 пар“. Итак, на семью в 4 человека иногда требовалось до 150 пар лаптей (на сумму, примерно, в 1,5-2,5 руб.). Разумеется, на изготовление столь большого количества лыкового плетения необходима была затрата большого рабочего времени. Однако „свое“ время не шло ни в какое сравнение с той суммой денег, которая необходима была бы для покупки кожаной обуви. Для покупки сапог себе крестьянин должен был продать четверть собранного хлеба, а для приобретения сапог жене и детям – еще две четверти»310.
Лапти эти никому на мировом рынке не были нужны, они были неконкурентоспособны абсолютно . Можно ли было их не производить? Нет, нельзя, потому что лапти были необходимы для жизни 50% населения России.
Парадоксально, но факт – нынешние реформаторы поступили почти буквально наоборот. Они свернули очевидно неконкурентоспособное, но столь же очевидно необходимое в России производство валенок и резиновых сапог. Не идут они на мировом рынке! Динамика производства этих «лаптей» представлена на рис. 4.



Допустим, говорить о лаптях и валенках претит интеллигентному человеку. Но ведь и автомат Калашникова не по заказу мирового рынка был создан. Хотя его конкурентоспособность оказалась исключительно высока, при его разработке и производстве она никого не волновала. Даже если бы никто в мире его не покупал, мы стали бы его производить – для себя. Это сегодня российская армия не может купить отечественного оружия, и все оно идет на продажу в арабские эмираты. Но это – историческая аномалия, гримасы кризиса.
Как ни странно, пример с лаптями в разговорах воспринимается скептически даже среди прагматиков. Мол, Запад потому обходится без лаптей, что наладил промышленное производство хорошей обуви. Вот и нам надо так поступать, а для этого следует участвовать в конкуренции. Конкуренция – двигатель прогресса и т.д. А ведь это миф. Запад построил свою промышленность не благодаря конкуренции, а благодаря тому, что захватил и превратил в свои колонии 90% Азии, Африки, Австралии и Южной Америки. Мы же, чтобы построить промышленность, были вынуждены ходить какое-то время в лаптях, а потом в кирзовых сапогах, а уж потом прикупать нашим женщинам итальянские сапожки. Свои сапожки неважно получались, приоритеты у нас были другие.
Пример с лаптями кажется абстрактным потому, что мы как-то отучились видеть в простых примерах общую структуру проблемы. Возьмем другой пример, из нашего времени и очень близкий хотя бы части интеллигенции – жителям Приморья. В Приморье была своя энергетическая база для теплоснабжения – добыча угля. В начале 90-х годов всех вдруг стало возмущать, что шахты Артема и Партизанска неконкурентоспособны – в Австралии и Южной Африке уголь выходит дешевле, и никто в мире уголь Артема покупать не собирался. Исходя из догмы конкурентоспособности, эти шахты закрыли, а чтобы лапотники не попытались восстановить, их даже затопили.
Результат все помнят: шахтеры стали безработными, а города Приморья остались без угля (в Амурской области добыча угля сократилась в 7 раз). Можно было, конечно, купить уголь в Австралии или Южной Африке (как и крестьяне вполне могли купить вместо лаптей сапоги в лавке). Но оказалось, что это жителям Владивостока не по карману. Оказалось также (к удивлению многих), что без топлива батареи не греются. Мэрия Владивостока сначала снизила нормы температуры батарей, а потом часть районов и целые города были оставлены без тепла и заморожены. Крестьянину, не имевшему деньги на сапоги, в голову не пришло бы перестать плести лапти, а интеллигенции Приморья пришло в голову поддержать ликвидацию шахт. Вот в этой смене типа рациональности я лично вижу самый главный корень нашей национальной катастрофы.
Кстати, рассуждения о конкурентоспособности российских товаров являются схоластическими и по той простой причине, что свободная конкуренция – идеологический миф. Нельзя же поклоняться идолу, которого нет даже в виде деревяшки! Уже сто лет как мировой рынок находится под жестким контролем, и допуск на этот рынок определяется вовсе не качеством и ценой товаров. При СССР Запад закрывал от нас свои рынки политическими средствами, а теперь ту же роль играют нормы ВТО.
Но главное все же не в этом. Допустим даже, что есть эта самая конкуренция. Но ведь никуда не делись те массивные факторы, которые давали и дают конкурентные преимущества товарам Запада перед российскими товарами. Вот, в недавнем обзоре положения с иностранными инвестициями в экономику Казахстана дана такая справка: «По подсчетам российских экономистов, издержки производства сопоставимой конечной продукции, продаваемой на мировом рынке за 100 долл ., составляют (долл.): в Великобритании – 121,5; в Германии – 110; в США – 93; в Японии – 89,5; в России (и в Казахстане) – 253. В новых индустриальных странах Юго-Восточной Азии этот показатель составляет около 60 долларов… Приведенные данные дают недвусмысленный ответ на вопрос, почему инвесторы идут в страны Юго-Восточной Азии и неохотно вкладывают капитал в экономику России и Казахстана»311.
Упомянем лишь самые очевидные, общеизвестные факторы, определяющие столь большую разницу в издержках. Запад имеет доступ к дешевым сырьевым и трудовым ресурсам (включая труд высокой квалификации) огромной «периферии» мировой капиталистической экономики – раньше колоний, теперь зависимых стран. Это позволяет резко удешевить товары при сохранении качества или повысить качество при низкой цене. Доступа к этим ресурсам Россия не имеет и иметь не будет, «место занято».
Запад благодаря мягкому климату и компактному расселению имел и имеет гораздо меньшие транспортные издержки и энергозатраты на единицу продукта, чем Россия. В книге «Почему Россия не Америка?» А.П.Паршев доходчиво объяснил, почему российские товары не смогут конкурировать с товарами не только Запада, но и Юго-Восточной Азии. Он показал величину только одних издержек, на отопление – уже и этого достаточно. На самых дотошных обсуждениях в ведущих экономических институтах серьезных возражений на выводы этой книги не последовало. Кстати, как и на выводы тех российских экономистов конца ХIХ века, о которых я сказал выше.
Наконец, Запад обладает огромным научно-техническим потенциалом, который позволяет доводить до совершенства качество товаров и технологию производства. Россию в число пользователей этого потенциала включать не собираются. Напротив, ее научно-техническая система целенаправленно разрушается, а интеллектуальные ресурсы перекачиваются на Запад.
Все это – факторы массивные, по своему весу сравнимые со стоимостью товара. Их не преодолеть ухищрениями типа низкой зарплаты или «научной организации труда», тем более при нынешнем состоянии РФ, когда ликвидированы преимущества советской системы хозяйства и социальной организации. В этих условиях лишь немногие производства России могут стать конкурентоспособными, но только если будут превращены в дочерние предприятия транснациональных корпораций, а значит, при условии полного отказа России от сохранения целостного народного хозяйства.
Иными словами, экономисты, ратующие за участие РФ с мировой конкуренции, неявно допускают превращение России в периферию западной экономики , превращение ее из независимой страны в «пространство», в часть «дикой природы», из которой мировой капитал может выкачивать ресурсы. Это – капитуляция, вполне определенный выбор. Бывают ситуации, когда приходится думать о капитуляции, и этот вариант можно обсуждать, но надо же о нем сказать прямо, а не подпускать тумана.
Надо, однако заметить, что, приняв доктрину реформ, приводящих к превращению РФ в зону периферийного капитализма, наша либеральная интеллигенция не желает и слышать о том, что это означает в реальности – она все время сбивается на рассуждения о том, как мы будем жить при капитализме . Между тем сущность периферийного капитализма изучена досконально, и главное в ней то, что уклад жизни там не является капиталистическим . Точнее, в капиталистическом укладе (в анклаве капитализма) живет очень небольшое меньшинство (в нашем случае это будет правящее сословие и те, кто «обслуживает Трубу»). Остальная часть населения будет выброшена из цивилизации, чтобы жить, грубо говоря, на подножном корме и не тратить необходимые для метрополии ресурсы.
Мы здесь говорим о проекте сдвига России из “второго мира” на периферию капитализма не в практическом плане, а как об интеллектуальной конструкции, которая строилась в умах интеллигенции. Это – отнюдь не тривиальная вещь, и уж теперь-то, через 15 лет, можно было бы ожидать от образованного слоя рефлексии. Этой рефлексии, однако, нет – даже на личные разговоры люди соглашаются со скрипом, преодолевая внутреннее сопротивление.
Можно предположить, что в результате общего повреждения логики и под давлением аутистического мышления в уме интеллигента возникло невысказанное успокаивающее представление о том, что лишение большинства населения доступа к культурным продуктам не скажется на культуре в целом, так что интеллигенция сохранится как социальная группа. Это представление неразумно.
Нельзя же не видеть того процесса, который с неизбежностью должен был произойти (и происходит) при переходе России в разряд стран периферийного капитализма – архаизации жизни и хозяйственной деятельности той части населения, которая выбрасывается из цивилизации.
Это нежелание сделать неприятное умозаключение поражает своей безответственностью. Ведь очевидно, что если при спаде производства примерно вдвое происходит резкое перераспределение собственности и доходов в пользу небольшого меньшинства, то образ жизни большинства, у которого ресурсы изымаются, не может не измениться. В каком же направлении он должен был измениться? Только в сторону огрубления и примитивизации, а после некоторого критического порога – и в сторону архаизации, с качественным скачком.
Этот процесс изучен на большом эмпирическом материале во время колонизации Западом культур Азии, Африки и Америки и получил надежную теоретическую интерпретацию. Но ведь этот процесс мы наблюдаем на каждом шагу воочию – материала достаточно, чтобы каждый образованный человек, без всякой специальной литературы мог сам составить хотя бы упрощенную теоретическую схему. Нет, его сознание сопротивляется.

Глава 31. Вступление в ВТО: рациональность обоснования

Вопрос вступления РФ в ВТО уже несколько лет разделяет политически активную часть нашего общества на два непримиримых лагеря. Число нейтральных или колеблющихся невелико. Это значит, что основания для раскола имеют фундаментальный характер. Отношение к планам вступления в ВТО стало пробным камнем при политическом размежевании граждан.
Определить, в какой пропорции разделилось общество и какова динамика изменения этой пропорции, весьма трудно, поскольку господствующее в данный момент меньшинство, поддерживающее планы власти, обладает почти монопольным доступом к СМИ и создает в них “шум”, маскирующий реальное соотношение голосов.
Противники вступления предсказывают столь тяжелые последствия этой акции для РФ, что эти предсказания равноценны обвинению правящей верхушки в намерении совершить государственную измену. В стране уже возник латентный конфликт, который неизбежно примет открытые формы, если РФ будет действительно втянута в ВТО и сбудется хотя бы часть катастрофических прогнозов. Противоречие созрело настолько, что представить действия нынешней властной бригады по вступлению в ВТО как очередную ошибку будет невозможно. Отделаться классическим афоризмом наших реформаторов – “хотели как лучше, а получилось как всегда” – не удастся.
Поскольку уклониться от определения своей позиции в конфликтах такого рода бывает трудно, все общественные силы, заинтересованные в рационализации этого противостояния и снижении его разрушительного потенциала, должны были бы способствовать рефлексии относительно интересов обеих сторон в конфликте, вызревания его предпосылок в “инкубационном периоде”, развития этого конфликта в самовоспроизводящуюся систему, ставшую уже частью большой системы всего российского кризиса. Само описание структуры этого конфликта достойно стать предметом исследовательского проекта.
Важной главой этого проекта должен быть сравнительный анализ дискурса тех сообществ, которые заняли противоположные позиции, их когнитивной основы312 . Для темы данной книги это было бы прекрасной учебной задачей. Это анализ в жанре археологии знания – «раскопки» текстов и выступлений позволят упорядочить постулаты, из которых исходят оппоненты, их фактологическую базу, язык, тезисы и аргументы, логику умозаключений, выводы и тип коммуникации между собой и с противниками. Оба эти образа обладают диагностической и познавательной силой. Их сравнение важно и практически – оно поможет определиться любому добросовестному человеку.
Здесь нет возможности подробно развить эту тему, вывод же мой таков: когнитивная структура пропагандистов вступления в ВТО является вырожденной – настолько, что она не соответствует элементарным нормам рациональности. В понятийном аппарате, которым пользуются сторонники вступления в ВТО, изобилуют туманные, неопределимые термины (типа «интеграция в мировую экономику»). Часто они просто неприложимы к реальности РФ (говорится о необходимости продвижения отечественных товаров на мировой рынок, в то время как они вытесняются с внутреннего рынка и рынка СНГ). Строгие понятия нередко подменяются метафорами, обычно неадекватными. Количественная мера практически отсутствует (никогда не говорится, сколько и каких товаров РФ может доволнительно «продвинуть на мировой рынок» и какова от этого будет выгода). Не формулируются постулаты, допущения и гипотезы. Нет связного массива фактов для аргументации, многие тезисы прямо противоречат эмпирическим данным.
Не названы ограничения , в рамках которых будет вынуждена действовать РФ при вступлении в ВТО, трудно найти перечень индикаторов , по которым реформаторы собираются следить за ходом процесса, и тем более нет никаких указаний на то, каким образом эти индикаторы связаны с латентными величинами , которые они должны представлять. Наконец, скандальным является демонстративный уход от формулировки критериев , по которым реформаторы будут судить об успехе или провале всей программы. Вся конструкция настолько уродлива и неустойчива, что в ней отсутствует даже самый простой вывод в виде ответа на примитивный вопрос: зачем РФ вступать в ВТО? Разве США и Китай перестанут покупать у РФ нефть, а Германия газ, если РФ уклонится от вступления в ВТО?
В целом интеллектуальная основа, на которой стоит утверждение о пользе вступления в ВТО, напоминает ту, что была построена для обоснования приватизации 1992-1994 гг. Но тогда ее манипулятивный характер не вызывал такого возмущения, потому что общество переживало “время гибели богов”, так что приватизация была лишь элементом общей катастрофы. Сейчас мы проходим период относительной стабильности, противостояние приобрело позиционный характер, все берется на учет и запоминается.
Напротив, противники вступления в ВТО используют простые, однозначно трактуемые понятия, опираются на хорошо организованную эмпирическую базу опыта мировой капиталистической системы “центр-периферия”, включающую большой массив надежно установленных количественных данных. Система периферийного капитализма изучена настолько, что знание о ней во многих аспектов достигло уровня теории, модели которой, в отличие от неолиберальных концепций, включают в себя важные черты реальности как центра, так и периферии.
Противники вступления в ВТО сформулировали небольшое число важнейших (“ядерных”) постулатов, а также создали защитный пояс тезисов второго эшелона. Их аргументы вполне определенны и логика прозрачна. Хотя по ряду вопросов разные авторы имеют отличные точки зрения, в целом логика отрицания внутренне непротиворечива. Когнитивная структура этой позиции является целостной, достаточно полной и способной к развитию . По каждому важному тезису можно быстро найти массу эмпирических данных – просто взяв базу данных «Dissertation Abstracts», содержащую рефераты диссертаций, защищенных в США и частично Западной Европе, и привлечь результаты исследований по конкретным вопросам.
По своим свойствам когнитивная структура противников вступления РФ в ВТО – это нормальная, добротная структура, отвечающая требованиям научной рациональности. Конечно, в оппозиционной прессе эта позиция излагается эмоционально (по ряду объяснимых причин), но она без всякого труда может быть выражена в совершенно бесстрастных терминах, без всякой апелляции к моральным ценностям313.
Сильнейшей стороной в тактике противников вступления в ВТО является проведение в ряде отраслей “штабных игр”, в ходе которых были изучены, с реальными данными в руках, неминуемые последствия приложения норм ВТО к этим отраслям. Ни один добросовестный специалист, каким бы энтузиастом ВТО он ни был, не может игнорировать результатов этих исследований. Они были представлены на слушаниях в Госдуме и опубликованы в виде доклада Торговой палаты РФ.
Вот, например, выдержка из выводов такого штабного учения, проведенного в промышленности гражданского авиастроения: “Российская авиационная промышленность, несмотря на глубокий кризис, сохраняет потенциал развития… Перспективы вывода из кризиса связаны с многоаспектной государственной поддержкой. Отечественный авиапром в силу принадлежности к оборонно-промышленному комплексу, высокой степени государственного участия и общего критического положения в отрасли не готов к функционированию в условиях ВТО… В целом, вступление в ВТО чревато потерей для России национальной авиапромышленности, причем не только ее гражданской части, но, в значительной степени, и военной”314. Как можно не замечать таких выводов и делать вид, что “отечественные товаропроизводители” поддерживают идею вступления в ВТО!
Парадоксально, но позиция противников вступления РФ в ВТО согласуется с представлениями западных ученых – тех, кто как раз и проектировал ВТО. Напротив, те, кто в РФ обеспечивает интеллектуальную поддержку правительству, вынуждены ссылаться на идеологические заявления западных политиков и замалчивают суждения ученых. В 1995 г., после Уругвайского раунда, видные проектировщики ВТО дали подробное толкование, каждый в своей области, тех выгод и потерь, которые понесут страны с разной структурой экономики от вступления в ВТО. Из этих докладов почти с очевидностью следовало, что кому-кому, а РФ уж никак не следует сейчас вступать в ВТО. Выгоды от этого она может получить только как страна периферийного капитализма, которая добровольно откажется от обладания собственным научно-техническим потенциалом и от производства наукоемкой продукции. Но разве в самой РФ этот вопрос обсуждался?
Позже это объяснение повторили эксперты в докладах Давосского форума, тоже очень толково. Те вообще не оставляли РФ места в международном разделении труда по схеме ВТО, кроме как места поставщика сырья. Издержки промышленного производства в Азии ниже, о конкурентоспособном сельском хозяйстве в наших почвенно-климатических условиях и говорить нечего, НИОКР полностью забирают себе США и Западная Европа. В мутных высказываниях сторонников вступления в ВТО, которые не вылезали из Давоса, ни разу не приходилось видеть хоть какого-то комментария по поводу этих расчетов западных экспертов.
Более того, эта сторона дела, связанная с «интеграцией в мировую цивилизацию», никак вообще не отразилась в интеллектуальных дебатах по поводу реформы. А ведь такое «международное разделение труда» – старая идея-фикс, один из устоев евроцентризма. Россия в эту конструкцию мира не вписывается никак, и наши «западники» не могли этого не знать. Вот что писал духовный авторитет и западной, и российской интеллектуальной элиты конца ХIХ века философ Эрнест Ренан: «Природа создала расу рабочих – это китайская раса, с ее чудесной ловкостью рук при почти полном отсутствии чувства собственного достоинства. Управляйте ею справедливо, получайте от нее за такое управление обильные плоды ее трудов на благо расы-завоевательницы – она [ китайская раса] останется довольна. Раса земледельцев – черная раса. Будьте с нею добрыми и человечными, и порядок будет обеспечен. Раса хозяев и солдат – европейская раса… Пусть каждый занимается тем, для чего он создан, и все пойдет хорошо»315. Такое разделение труда прямо положено в основу доктрины ВТО и Давосского форума.
Надо сказать, что сам тип коммуникации с оппонентами, который приняли сторонники вступления РФ в ВТО, выводит их доктрину за рамки рационального дискурса. Они принципиально не реагируют ни на какие тезисы и аргументы оппонентов – не соглашаются с ними, но и не оспаривают. Просто не упоминают. Объяснение этому может быть двоякое: или перед нами разыгрывают политический спектакль, а на деле правительство и Президент и не помышляют о вступлении в ВТО, лишь “создают шум” в тактических целях – или они отбросили всякие демократические побрякушки и в момент благоприятной для себя политической конъюнктуры продавливают “непопулярное” теневое решение в групповых интересах части господствующего меньшинства.
В данный момент выбрать одно из этих двух объяснений трудно, хотя более правдоподобным кажется второе. Тактика поведения правительства и его пропагандистов в «подавленных» дебатах по поводу вступления в ВТО в точности повторяет ту тактику, которая применялась и во время приватизации. Вспомним такой случай. На пpоходившем осенью 1991 г. в Пpаге заседании Комитета действий за междунаpодное сотpудничество (в него входили бывшие руководители крупных стран) экс-президенты и премьеры П.Тpюдо (Канада), В.Жискаp д,Эстен (Франция), Мигель де ла Мадpид (Мексика) и Г.Шмидт (ФРГ) пpедупpеждали СССР и восточноевpопейские стpаны, что следование pекомендациям МВФ в экономических pефоpмах и пpименение методов шоковой теpапии пpиведут к тяжелым последствиям. Ответом было полное молчание и Горбачева, и Ельцина, и их советников по экономике. Казалось бы, сам ранг и опыт персон, которые прямо обратились к нашим реформаторам, обязывал хотя бы из вежливости что-то сказать в ответ – ни слова! Это какая-то патология сознания наших номенклатурных либералов.
Здесь, однако, я хочу обратить внимание на побочный результат погружения власти РФ и сторонников вступления в ВТО в атмосферу новояза, интриг и недомолвок. Это – разрушение инструментов рационального мышления, которое наступило вследствие длительного применения ложных понятий и деформированной логики. Перестройка ослепила наше общество, но поначалу его вели к яме все-таки зрячие хищники типа Чубайса. Теперь “слепой ведет слепого”. Какую бы цель ни преследовали рассуждения о вступлении в ВТО, они некогерентны , в них не вяжутся концы с концами. И это само по себе становится фактором кризиса и ставит всю политическую деятельность в новые, аномальные условия.
Рассмотрим самые главные нестыковки в рассуждениях сторонников вступления РФ в ВТО – те, в которых наблюдается отход от рациональности, если считать, что это рассуждения искренние и не прикрывают недобросовестных корыстных целей, о которых не говорят открыто (то есть не прикрывают рациональности мошенника ).
Прежде всего, имеет место замалчивание информации о проблеме. Подавляющее большинство граждан РФ не имеют представления о том, что означает для страны принятие норм ВТО. Более того, даже большинство хозяйственных руководителей не могут оценить выгод и потерь, которые понесет от вступления в ВТО хотя бы их собственное производство. Проблема не представлена обществу в ее хотя бы самых главных аспектах.
Более того, произведена подмена предмета спора. Политики и СМИ, агитирующие за вступление в ВТО, делают упор на торговых аспектах экономики. Это глубокое заблуждение или сознательное искажение сути дела. Сторонники вступления в ВТО говорят исключительно о балансе выгод и потерь для РФ в торговой сфере – например, об ослаблении таможенной защиты отечественной промышленности от импорта товаров. Но ведь центр тяжести проблемы не в этом! ВТО – один из главных инструментов глобализации . Участие в ВТО снизит или полностью устранит барьеры, защищающие хозяйство России от мирового рынка – в момент, когда наше хозяйство больно, а большинство производств неконкурентоспособны.
При обсуждении потерь и выгод для России от вступления в ВТО должно быть рассмотрено и оценено системное воздействие на хозяйство страны, а влияние на торговлю является всего лишь одним и далеко не главным элементом этого воздействия. И самое серьезное влияние на экономику РФ окажет выполнение т.н. «системных» условий вступления в ВТО. Они тщательно замалчиваются. В результате «системные условия» не изучаются даже в тех отраслях экономики, которые пострадают больше всего. Например, свободный доступ иностранных фирм на рынки РФ и уравнение их в правах с отечественными нанесет несравненно более тяжелый удар по экономике, чем снижение пошлин316.
Разумеется, и таможенные правила имеют для РФ критическое значение. Обязательным условием ВТО является уравнивание внутренних и мировых цен на топливо и электроэнергию, а также транспортных тарифов. В настоящее время ликвидация таможенных пошлин и квот на вывоз сырья повлечет за собой такой скачок цен на энергоносители, что может парализовать не только промышленность, но и системы жизнеобеспечения населения (например, теплоснабжение). Этого не скрывают эксперты и политики, но ни от кого не удается получить ответа, каковы же будут цены на потребительском рынке в РФ. Более того, А.Чубайс прибегает к заведомому обману, говоря, что при реформе РАО ЕЭС тарифы на электроэнергию снизятся – их уравнивание с мировыми ценами является условием вступления в ВТО. Но этого обмана правительство и его СМИ как будто не замечают.
Одно это изменение сделало бы неконкурентоспособным почти всякое производство в РФ и невозможным физическое выживание большой части населения. Издержки производства резко возросли бы уже потому, что только на отопление жилищ и помещений в России расходуется в среднем 4 тонны условного топлива на семью, а другие страны этих расходов не несут. При наших расстояниях повышение транспортных тарифов до мирового уровня просто разрушило бы всю производственную ткань страны. От того, что производственная деятельность в России была бы таким образом заморожена, выгадал бы только внешний рынок, на который без помех были бы переключены потоки нефти, газа и электроэнергии, которые сегодня потребляются населением РФ – «общностью, которую нет смысла эксплуатировать ». На доходы от экспорта нефти и газа, который и сейчас осуществляется без помех и которому вступление в ВТО нисколько не поможет, сможет выжить лишь очень небольшая часть нынешнего населения России.
Но все же главное прямое воздействие нормы ВТО окажут на отечественную производственную систему. Основная часть промышленности, за исключением сырьевой, а также значительная часть сельского хозяйства после вступления России в ВТО обанкротятся и будут ликвидированы.
Обязательной нормой ВТО, которая не подвергается обсуждению, является отказ государства от избирательной поддержки отдельных отраслей или предприятий посредством субсидий, дотаций, льготных цен, налогов и т.д. Сейчас такая поддержка государства позволяет отечественному производителю удерживаться на грани жизни и смерти, выдерживая конкуренцию более сильного зарубежного производителя. Если бы РФ в ее нынешнем состоянии действительно выполнила это условие ВТО, она моментально потеряла бы все современные, технологически передовые отрасли производства. А значит, она утратила бы всякие шансы на выход из кризиса и восстановление народного хозяйства.
Большинство сложившихся в РФ форм поддержки экономики правилами ВТО прямо запрещены, а создание новых будет невозможно, поскольку при вступлении в ВТО объем государственной поддержки сельского хозяйства, сферы услуг и промышленности будет заморожен на нынешнем аномально низком уровне. Да и не проявляло правительство РФ никакого желания выстраивать перед вступлением в ВТО какие-то новые хитрые способы защиты отечественных предприятий. Напротив, правительство в последние годы занималось демонтажем системы защиты отечественной экономики без замены ее системой, совместимой с правилами ВТО. И это даже ставилось правительству в заслугу – наконец-то либерализм!
Согласно доктрине глобализация, раскрытие национальных рынков и полный уход национальных государств из экономики создаст новую мировую систему, в которой сохранится очень небольшое число образований, которые мы привыкли называть словом страна . РФ в их число не входит. Она, как и большинство слабых сегодня стран, при вступлении в ВТО присоединится к большому пространству , на котором будут действовать экономические операторы , вне зависимости от их национальной принадлежности (хотя реально все пространство будет поделено между большими транснациональными корпорациями со штаб-квартирами в «сильных странах»).
В этом и заключается сегодня тот исторический выбор, перед которым мы находимся. И делать его надо сознательно. Самое глупое – потерять страну просто по интеллектуальной лени, из-за того, что не захотели вникнуть в условия контракта. Ведь когда все свершится и нам скажут, что «поезд уже ушел», мы все должны будем просто пойти и удавиться – от стыда.
Любая страна, претендующая на статус независимой, вынуждена сохранять ядро современной производственной системы, даже если в коммерческом отношении ее ключевые отрасли неэффективны или даже убыточны. Следовательно, необходимость для государства поддержки некоторых отраслей и предприятий вызвана не экономическими соображениями, а самыми главными национальными интересами страны. Целый ряд отраслей абсолютно необходимы для обеспечения выживания страны. Выживание страны есть категория более фундаментальная, нежели выгода отдельного производства. Сам по себе производственный потенциал представляет главную часть национального достояния, независимо от его рентабельности в данной конкретной конъюнктуре. Подвергать ослабленное кризисом хозяйство убийственному удару конкуренции равносильно национальной измене. Нас и просят ее одобрить или хотя бы ей не мешать.
Жизненно необходимыми для России являются те отрасли, которые обеспечивают нашу военную безопасность и с развитием которых мы связываем надежды на возрождение страны – области наукоемкого производства, в которых могут быть использованы унаследованные от СССР преимущества в системе образования и наличие пока еще значительного контингента квалифицированных кадров. Кроме того, именно в этих отраслях могут быть в существенной мере компенсированы повышенные издержки производства в России, связанные с холодным климатом и большими расстояниями. Именно эти отрасли, а не “труба”, станут тем локомотивом, который вытянет наше хозяйство из разрухи.
Можем мы так отделить оборонное производство, которое государство имеет право поддерживать, от гражданского производства, поддерживать которое нормы ВТО запрещают? Нет, не можем – так уж исторически сложилось. США могут, Зимбабве може, даже Китай может – а РФ не может. И ничего с этим не поделаешь.
Вот что пишет, в связи с проблемой подсчета «военных расходов» в СССР и в нынешней РФ, авторитетный эксперт, бывший заместитель председателя Госкомитета РФ по оборонным вопросам В.В.Шлыков о том, почему ЦРУ не могло, даже затратив миллиарды долларов, установить реальную величину советского ВПК: «За пределами внимания американского аналитического сообщества и гигантского арсенала технических средств разведки осталась огромная “мертвая зона”, не увидев и не изучив которую невозможно разобраться в особенностях функционирования советской экономики на различных этапах развития СССР. В этой “мертвой зоне” оказалась уникальная советская система мобилизационной подготовки страны к войне. Эта система, созданная Сталиным в конце 20-х-начале 30-х годов оказалась настолько живучей, что её влияние и сейчас сказывается на развитии российской экономики сильнее, чем пресловутая “невидимая рука рынка” Адама Смита.
Чтобы понять эту систему, следует вспомнить, что рожденный в результате первой мировой и гражданской войн Советский Союз был готов с первых дней своего существования платить любую цену за свою военную безопасность… Начавшаяся в конце 20-х годов индустриализация с самых первых шагов осуществлялась таким образом, чтобы вся промышленность, без разделения на гражданскую и военную, была в состоянии перейти к выпуску вооружения по единому мобилизационному плану, тесно сопряженному с графиком мобилизационного развертывания Красной Армии.
В отличие от царской России, опиравшейся при оснащении своей армии преимущественно на специализированные государственные “казенные” заводы, не связанные технологически с находившейся в частной собственности гражданской промышленностью, советское руководство сделало ставку на оснащение Красной Армии таким вооружением (прежде всего авиацией и бронетанковой техникой), производство которого базировалось бы на использовании двойных (дуальных) технологий, пригодных для выпуска как военной, так и гражданской продукции.
Были построены огромные, самые современные для того времени тракторные и автомобильные заводы, а производимые на них тракторы и автомобили конструировались таким образом, чтобы их основные узлы и детали можно было использовать при выпуске танков и авиационной техники. Равным образом химические заводы и предприятия по выпуску удобрений ориентировались с самого начала на производство в случае необходимости взрывчатых и отравляющих веществ… Создание же чисто военных предприятий с резервированием мощностей на случай войны многие специалисты Госплана считали расточительным омертвлением капитала…
Основные усилия советского руководства в эти [30-е] годы направлялись не на развертывание военного производства и ускоренное переоснащение армии на новую технику, а на развитие базовых отраслей экономики (металлургия, топливная промышленность, электроэнергетика и т.д.) как основы развертывания военного производства в случае войны…
Сама система централизованного планирования и партийного контроля сверху донизу идеально соответствовала интеграции гражданской и военной промышленности и была прекрасной школой для руководства экономикой в условиях мобилизации. Повышению эффективности мобилизационной подготовки способствовали и регулярные учения по переводу экономики на военное положение…
Именно созданная в 30-х годах система мобилизационной подготовки обеспечила победу СССР в годы второй мировой войны… На захваченной немцами к ноябрю 1941 г. территории СССР до войны добывалось 63% угля, производилось 58% стали и 60% алюминия. Находившиеся на этой территории перед войной 303 боеприпасных завода были или полностью потеряны, или эвакуированы на Восток. Производство стали в СССР с июня по декабрь 1941 г. сократилось в 3,1 раза, проката цветных металлов в 430 раз. За этот же период страна потеряла 41% своей железнодорожной сети.
В 1943 г. СССР производил только 8,5 млн. тонн стали (по сравнению с 18,3 млн. тонн в 1940 г.), в то время как германская промышленность в этом году выплавляла более 35 млн. тонн (включая захваченные в Европе металлургические заводы).
И тем не менее, несмотря на колоссальный урон от немецкого вторжения, промышленность СССР смогла произвести намного больше вооружения, чем германская. Так, в 1941 г. СССР выпустил на 4 тысячи, а в 1942 г. на 10 тыс. самолетов больше, чем Германия. В 1941 г. производство танков в СССР составило 6 тыс. 590 единиц против 3 тыс. 256 в Германии, а в 1942 г. соответственно 24 тыс. 688 единиц против 4 тыс. 098 единиц…
После второй мировой войны довоенная мобилизационная система, столь эффективно проявившая себя в годы войны, была воссоздана практически в неизменном виде. Многие военные предприятия вернулись к выпуску гражданской продукции, однако экономика в целом по-прежнему оставалась нацеленной на подготовку к войне.
При этом, как и в 30-е годы, основные усилия направлялись на развитие общеэкономической базы военных приготовлений… Это позволяло правительству при жестко регулируемой заработной плате не только практически бесплатно снабжать население теплом, газом, электричеством, взимать чисто символическую плату на всех видах городского транспорта, но и регулярно, начиная с 1947 г. и вплоть до 1953 г., снижать цены на потребительские товары и реально повышать жизненный уровень населения. Фактически Сталин вел дело к постепенному бесплатному распределению продуктов и товаров первой необходимости, исключая одновременно расточительное потребление в обществе.
Совершенно очевидно, что капитализм с его рыночной экономикой не мог, не отказываясь от своей сущности, создать и поддерживать в мирное время подобную систему мобилизационной готовности»317.
Все это прекрасно известно производственникам. На слушаниях в Госдуме они говорили, что в любом изделии отечественного машиностроения эксперты ВТО обнаружат скрытую субсидию – или использован материал, разработанный по заказу государства для ВПК, или оборудование, закупленное для оборонного производства, но в «свободное время» используемое для гражданских целей. Обнаружение таких субсидий наказывается, согласно нормам ВТО, крупным штрафом независимо от их величины (которую к тому же невозможно вычислить, как показал опыт ЦРУ).
Конечно, от таких жестких норм, в принципе, должны страдать и США, где государство оказывает поддержку корпорациям, работающим на военные цели и использующим «двойные» технологии. Но США – хозяин в ВТО, и они плевали на эти нормы318. Им закон не писан, так что равноправие членов ВТО – сказки для наивных. США оговорили для себя особый режим – главенство национального законодательства над нормами ВТО. Наоборот, в Конституции РФ установлено главенство международных договоров над законами РФ. Поэтому вступление к ВТО означает моментальное упразднение множества норм российского права и замену их на нормы ВТО. Это – особая проблема. Последствий этого никто не может предсказать, поскольку систематического сравнения правовых норм РФ и ВТО не проводилось, да для этого нет и возможности – с таким объемом работы правительство РФ справиться не в состоянии319.
Нормы ВТО окажут прямое воздействие на научно-техническую деятельность в РФ. Это воздействие выходит далеко за рамки коммерции с наукоемкой продукцией. Нормы ВТО фактически определяют саму возможность производить в стране такую продукцию. Дело не только в запрете государству поддерживать ту или иную наукоемкую отрасль (например, авиастроение) с помощью субсидий, но и в обязательствах страны-члена ВТО привести свое патентное законодательство в соответствие с соглашением ВТО об интеллектуальной собственности (ТРИПС).
Прежде всего, на систему исследований и разработок РФ станет действовать введенная ВТО возможность принудительного лицензирования патента, если его держатель в течение трех-пяти лет не начал промышленного производства и свободного экспорта продукта или если он производит его с завышенной, по сравнению с конкурентами, себестоимостью. Нынешние возможности быстрого внедрения результатов отечественной науки в РФ настолько сократились, что западные конкуренты заведомо смогут выпускать на рынок запатентованные в РФ продукты раньше наших товаропроизводителей. Экономическая выгода от отечественных разработок будет уплывать за рубеж (и частично, в виде небольшой мзды, оставаться в кармане наших сотрудников, «информирующих» своих зарубежных коллег о разработках наших НИИ и КБ). В этих условиях произойдет полное свертывание отечественных исследований и разработок. Восстановить их будет очень трудно.
Второе положение, подрывающее наше наукоемкое производство, заключается в том, что, согласно ТРИПС, патентная защита технологического процесса распространяется теперь и на продукт. Ранее значительная часть продуктов (лекарства, материалы и т.д.) производились в обход патентов путем изменения в технологическом процессе, и истец обязан был доказать, что продукт получен способом, недопустимо близким к запатентованному. Теперь бремя доказательства при спорах по интеллектуальной собственности переносится на ответчика. После вступления в ВТО наших товаропроизводителей просто затаскают по судам – при полном отсутствии в РФ правовой защиты, действующей в рамках норм ВТО. Создание такой системы потребует очень больших денег и времени, и в обозримом будущем рассчитывать на ее появление нельзя.
Если говорить попросту, выполнение норм ВТО в ситуации глубокого кризиса просто невозможно. Например, РФ не в состоянии обеспечить таможенный контроль на границах со странами СНГ, а также пресечь контрабанду и нелегальное использование рабочей силы иммигрантов. Все это будет в ВТО наказываться, и надеяться на снисхождение нет никаких оснований. Мы же мечтали о конкуренции, а ее законы снисхождения не признают!
Очень важная сторона глобализации, в том числе подчинение большой части человечества нормам ВТО, заключается в том, что наряду с демонтажем национальных государств большинства «слабых» стран произойдет и всеобщее ослабление демократических норм и демократического сознания – демонтаж гражданского общества с его буржуазной демократией. Принципы ВТО обязывают подчинить национальный суверенитет и демократические права интересам инвесторов . РФ, как и другие республикики СССР, в политическом отношении находится в очень неустойчивом состоянии. Сейчас действуют явно временные, почти чрезвычайные структуры власти и управления, государственность сильно ослаблена, идет трудный, во многом стихийный поиск демократических институтов, совместимых с нашими культурными условиями. Принять в таком состоянии диктат норм ВТО – значит сорвать, задушить этот процесс.
Насколько существенна угроза со стороны ВТО для и так очень ограниченных прав даже населения самой «метрополии», Н.Хомский показывает на одном примере. В начале 2000г. вскоре после драматических акций протеста против ВТО в Сиэтле, в Монреале собралось совещание ВТО для выработки т.н. «Протокола о биобезопасности». Как пишет «Нью-Йорк Таймс», расплывчатое соглашение было достигнуто «после интенсивных переговоров, в ходе которых США часто оказывались в противостоянии почти со всеми остальными их участниками». В чем дело? Речь шла об экспорте генетически измененных продуктах питания и вообще биоматериалов. США настаивали на том, чтобы в отношении этих продуктов действовали правила ВТО, согласно которым «импорт может быть запрещен только на основании научных данных».
Остальные страны с этим не соглашались, и глава делегации Европейского Союза объяснил это так: «Государства должны иметь свободу, суверенное право принимать меры предосторожности в отношении генетически измененных продуктов». Что же означают в данном случае нормы ВТО? Н.Хомский пишет: «На карту поставлено право людей отказаться от того, чтобы их использовали в качестве подопытных кроликов. Возьмем конкретный пример. Предположим, что к вам приходят с биологического факультета университета и говорят: „Вы должны стать подопытными объектами в эксперименте, который мы проводим; мы намерены вставить в ваш мозг электроды и посмотреть, что получится. Вы можете отказаться, но если только представите научные данные, что это причинит вам вред“. Как правило, вы не можете представить научные данные. Вопрос в том, есть ли у вас право отказаться. Согласно правилам ВТО, у вас его нет. Вы должны стать подопытным объектом…
Существует основополагающий принцип. Он состоит в том, что власть имущие должны иметь возможность делать то, что захотят (конечно, прикрываясь высокими мотивами). Отсюда следует, что суверенитет и демократические права людей должны отойти на второй план, как и то, что придает данной ситуации такой драматизм – их нежелание быть подопытными в экспериментах, из которых американские корпорации могут извлечь прибыль. Апелляция США к правилам ВТО вполне естественна, поскольку в них кодифицирован данный принцип – в этом суть дела»320.
Вступление в ВТО делает РФ беззащитной против угроз в информационно-психологической сфере. Казалось бы, пренебрегать этим после того катастрофического поражения, которое понес в информационной войне СССР, никак нельзя (если, конечно, ты не желаешь и поражения РФ). В 1997 г. большая передовая статья в «Нью-Йорк Таймс» имела заголовок: «США экспортируют свои рыночные ценности с помощью глобальных торговых соглашений». Речь шла о соглашении ВТО по телекоммуникациям. Как сказано в статье, это соглашение дает США «новый инструмент международной политики». Дело в том, что участники соглашения обязаны предоставить иностранным инвесторам права делать без ограничений капиталовложения в этой сфере. Как выразилась газета, «Очевидно, что выгоду получат американские телекоммуникационные корпорации, находящиеся в наилучшем положении на ровном игровом поле». Что же ждет страны, которые пустят к себе этих инвесторов? Вот что: «Американские телекоммуникационные гиганты смогут подавить слабые монополии, поддерживаемые правительством, длительное время господствовавшие в сфере телекоммуникаций в Европе и Азии». Кстати, при этом соглашение ВТО предполагает повышение платы за телефон для большинства потребителей в Азии321.
Наконец, нельзя же не видеть, что вступление в ВТО нанесет тяжелый удар по национально-государственной системе. РФ – сложное государственное образование с исключительно неравномерным размещением производительных сил по территории. Поддерживать равновесие в такой системе в принципе невозможно без государственного (“внерыночного”) перераспределения ресурсов. Уход государства от этой функции сразу вызовет резкое и нарастающее расслоение регионов по экономическим и социальным показателям которое и сейчас уже вышло за всякие разумные рамки. В 1990 г. максимальная разница в среднедушевом доходе между регионами РСФСР составляла 3,5 раза. В 1995 г. она выросла до 14,2 раза, в 2000 г. была равна 15,6 раза, затем стала слегка снижаться, стабилизируясь на очень высоком уровне.
Это вызывает межнациональную напряженность, а иногда и конфликты. Примером должен служить опыт Чехословакии и Югославии. Приняв в 1990-1991 гг. программу структурной стабилизации МВФ, запрещающую отраслевые и региональные государственные дотации, эти страны сразу же испытали всплеск сепаратизма и распались, причем Югославия прошла при этом через тяжелейшую гражданскую войну. Правила ВТО запрещают государству избирательную поддержку географических зон и расположенных в них производств. Для РФ это может иметь фатальные последствия.
Никакие гипотетические выгоды от несколько более свободной внешней торговли, которые может дать вступление в ВТО, не компенсируют того риска дестабилизации, с которым будут сопряжены эти выгоды. Вступление в ВТО ставит крест на стратегической доктрине интеграции стран СНГ и укрепления союза России и Белоруссии . Объективным условием такой интеграции являются привилегированные отношения России с этими странами как в области тарифов и пошлин, так и в ценах, особенно на сырье и энергоносители. Принятие норм ВТО резко и необратимо разрывает налаженные связи и рассыпает структуры взаимовыгодного сотрудничества.
Все это – вещи вполне реальные, они не несут никакой идеологической нагрузки, и рационально мыслящий человек обязан прежде всего их принять как часть реальности, исходя из которой и надо определять линию своего поведения. Можно вести со сторонниками вступления в ВТО разумный диалог, если они скажут: «Да, нам не нужна авиастроительная промышленность». Об этом можно спорить. Или же пусть они скажут: «При вступлении в ВТО отечественная авиастроительная промышленность не пострадает». Об этом тоже можно спорить. Но они просто молчат!
Следовательно, неразумно поступают те, кто их поддерживает – и в то же время желает видеть Россию сильной независимой страной, обладающей собственным авиастроением. Надо покопаться в своих мыслях и чувствах и сделать сознательный выбор. Или – или, вмести никак не возможно.

Глава 32. Учебный материал. Мифотворчество и разрушение рационального сознания: миф об избытке стали в СССР

Одним из главных направлений идеологической кампании, которая велась во время перестройки для подрыва легитимности советского строя, было внедрение в массовое сознание мысли о неэффективности и даже антигуманности советской системы хозяйства. В разных вариантах выдвигалось обвинение против советской промышленности в том, что она якобы «работает на себя, а не на человека ». Частое повторение этого, казалось бы, иррационального утверждения сделало его привычным, и оно не вызывало у людей психологического отторжения. И это при том, что многие его версии были совершенно несовместимы со здравым смыслом. Сила их воздействия определялась тем, что в них одновременно происходило разрушение и логики, и меры.
Одной из частных, но очень важных «глав» пропаганды деиндустриализации была дискредитация в общественном сознании того раздела хозяйственной политики СССР, который предполагал укрепление металлического фонда страны через развитие отечественной металлургии. Последующий ход событий показал, что эта кампания наносила сильнейший удар в самое ядро хозяйственной политики и имела для СССР и его республик исключительно большие политические и даже геополитические последствия. Тогда, в перестроечном угаре, подавляющее большинство граждан этого не понимало. Сегодня эту историю надо осмыслить и извлечь из нее урок.
Железо, «один из фундаментов цивилизации», считается важнейшим из всех видов сырья, сыгравшим революционную роль в истории развития культуры. Уровень производства черных металлов в мире непрерывно растет и в 2002 г. достиг 880 млн. т. По прогнозам, мировое производство стали к 2010 г. составит свыше 1 млрд. т. Только прирост мирового производства стали за послевоенные 25 лет (1946-1970 гг.) был равен всему объему производства за предыдущие сто лет. Но еще более важным показателем, нежели производство стали в данный момент, является накопленный в стране металлический фонд 322.
Каково же было положение СССР с этой точки зрения? Напомним, что в 1940 г. в СССР было произведено 18,3 млн. т стали, в 1960 г. 65 млн. т, в 1970 г. 116 млн. т, а к середине 80-х годов металлургия вышла на стабильный уровень около 160 млн. т. Действительно ли надо было так наращивать после войны производство стали?
Экономисты, которые фабриковали в годы перестройки миф об избыточном производстве стали в СССР, прекрасно знали реальность – в их среде хорошо известна фундаментальная книга Л.Л.Зусмана «Металлический фонд народного хозяйства СССР» (М.: Металлургия, 1975). Написана она была по материалам Всесоюзной инвентаризации основных фондов всех отраслей народного хозяйства, проведенной в 1962 и 1972 гг. Тогда были досконально изучен кругооборот металла в СССР и проведены расчеты металлического фонда, необходимого для решения главных социальных задач в СССР. Исходя из этого и были составлены прогнозы, а потом и программа развития черной металлургии.
С.Г.Струмилин писал в предисловии к этой книге о месте металлического фонда в национальном богатстве: «С полным основанием можно констатировать, что современная мировая материальная культура строится на этой базе, достигающей 5,5 млрд. т накопленного металлического фонда».
Каков же был металлический фонд Российской империи, а затем СССР? В 1911 г. он был равен 35 млн. т или 230 кг на душу населения. За 1911-1920 гг. объем безвозвратных потерь металла был примерно равен всему его производству, так что прироста металлического фонда в эти годы не было. Прирастать он начал только с 1924 г. и достиг к концу 1932 года 55-60 млн. т. За вторую пятилетку выплавка чугуна возросла в три раза, но сильно сократился импорт металла и машин – к концу 1937 г. в СССР было 90-95 млн. т металла, а к началу 1941 г. – 118-124 млн. т323.
За время войны металлический фонд СССР понес большой ущерб из-за сокращения производства и из-за безвозвратных потерь. Как известно, разруху тогда преодолели быстро, и к концу 1950 г. количество металла, которым располагала страна, было в 1,5 раз больше, чем до войны.
Большая программа развития металлургии была выполнена в 1961-1971 гг., так что за десять лет объем металлоинвестиций вырос почти в два раза. С конца 60-х годов СССР обогнал США по приросту металлического фонда и начал догонять по его абсолютной величине. В 1973 г. металлический фонд СССР достиг 1 млрд. т. Запомним этот факт – до конца 60-х годов мы отставали от США даже по приросту металлического фонда, следовательно, разрыв в абсолютной величине металлического фонда СССР и США увеличивался.
Таким образом, металлический фонд на душу населения СССР вырос с 300 кг в 1920 г. до 3700 кг на 1 января 1972 г. С этой базы и началось развитие тех трех пятилеток, программу которого во время перестройки экономисты-демократы высмеивали как абсурдную и ненужную, сравнивая СССР и США. Каков же был металлический фонд у разумных и рачительных американцев?
Л.Л.Зусман в своей книге пересчитал данные, публикуемые ведомствами и аналитическими центрами США, по принятым в СССР методикам, поскольку в методиках США не учитывался ряд безвозвратных потерь. Поэтому в американских данных объем реального, «мобилизуемого» металлического фонда существенно завышался . Однако и сниженные Л.Л.Зусманом показатели впечатляют. В 1970 г. металлический фонд США составлял 1639 млн. т и почти в 2 раза превышал фонд СССР (857 млн. т). На душу населения в СССР приходилось 3,7 т металла, а в США 8,0 т.
И ведь речь идет только о металле, находящемся на территории США, хотя к нему следовало бы приплюсовать металлический фонд, которым располагают предприятия американских корпораций в других странах (прежде всего, в Латинской Америке).
Да, за советское время удалось обеспечить Россию металлом, «фундаментом цивилизации», на уровне развитых промышленных стран – сегодня на каждого жителя РФ приходится металлический фонд в размере 10 т, в то время как критерием отнесения страны к числу промышленно развитых является наличие металлического фонда 8-9 т на душу324. И рывок был сделан именно после 1960 г. – 70% металлического фонда СССР на 1 января 1972 г. имело возраст до 10 лет и более 40% – возраст менее 5 лет (с. 267).
Динамика производства стали в СССР и США приведена на рис. 5 (начиная с 1991 г. показано суммарное производство стали в бывших республиках СССР), а в РСФСР (и РФ) и США – на рис. 6.





В 1920 г. металлический фонд начинающего свой путь СССР составлял 40 млн. т, а США – 476 млн. т. Вот с какой базы начал СССР – имеющегося в стране металла у нас было в 12 раз меньше, чем в США! К началу 1941 г. металлический фонд СССР достиг 118-124 млн. т, к концу 1950 г. он вырос в полтора раза, а в 1961 г. составил 418 млн. т. То есть в 60-е годы мы вошли с металлический фондом, в 3 раза меньшим, чем США (1488 млн. т) и даже существенно меньшим, чем США имели в 1920 г. Динамика преодоления разрыва в объеме металлического фонда СССР и США представлена на рис. 7.



Но и в 1975 г. разрыв все еще был велик. Советское хозяйство стало его преодолевать в 1970-1980 гг. – плановые задания предполагали, что к 1980 г. СССР приблизится к размерам того металлического фонда, которым США располагал в 1970 г. К 1990 г. разрыв можно было сократить еще больше, но этот процесс удалось сорвать пришедшей к власти клике «западников» – под аплодисменты либеральной интеллигенции.
Книга Л.Л.Зусмана обладает удивительной, сегодня прямо-таки трагической силой. Простые колонки цифр, почти без комментариев, передают ощущение страшного голода на металл, который испытывали все без исключения отрасли народного хозяйства (возможно, за исключением оборонной промышленности). При этом Л.Л.Зусман показывает, что в ряде отраслей хозяйства СССР технологические затраты металла и металлоемкость основных фондов объективно должны были быть существенно выше, чем в США – из-за больших расстояний, из-за климатических условий (как в сельском хозяйстве и строительстве), из-за геологических условий залегания главных полезных ископаемых.
Например, в США вообще не добывают уголь с глубины более 150 м, а 95% добычи угля США сосредоточено в Аппалачском бассейне с глубиной залегания пластов 63 м. В СССР средняя глубина залегания пластов в Донецком и Печорском бассейнах 395– 420 м, в Карагандинском 300 м и в Кузнецком 200 м. Соответственно отличается и металлоемкость угольной промышленности. Не знали этого наши экономисты-демократы, запустившие в массовое сознание миф об избытке стали в СССР?
Давайте вдумаемся, к каким социальным и экономическим перегрузкам приводило отставание по количеству вложенного в страну металла, какие преимущества давал США его прочный «железный» фундамент. Из книги Л.Л.Зусмана это хорошо видно, хотя специально он эту проблему не рассматривает – в середине 70-х годов гражданам еще не приходилось объяснять значение металла в народном хозяйстве.
Прежде всего, нехватка металла ограничивала возможности строительства в СССР – на здания и сооружения приходится половина металлического фонда страны (в РФ 47%). Каким тупым надо было быть, чтобы искренне возмущаться тем, что квартиры в СССР теснее, чем в США – и в то же время поддакивать Чубайсу, который призывал вообще загасить все домны в РСФСР. И это при том, что из-за теплого климата жилищное строительство в США потребляет относительно меньше металла, чем у нас.
В СССР, чтобы оживить большие пространства, требовались гораздо большие металлоинвестиции в сооружения, чем в США – к 1970 г. в СССР только в железнодорожный транспорт было заложено 100 млн. т металла, и это было крайне недостаточно. Металлический фонд железнодорожного транспорта в США был вдвое больше, чем в СССР, хотя грузооборот советских железных дорог превышал американский более чем в 2 раза.
А сколько слюны было разбрызгано из-за того, что в СССР так мало автомобилей – а вот в Америке… Количество металла в автомобильном парке США на 1 января 1971 г. равнялось 175 млн. т, а в СССР – 12,8 млн. т, то есть почти в 15 раз меньше. Запчастей всегда не хватало. Ах, как это злило автовладельцев. Да, не хватало – прежде всего потому, что США могли себе позволить вложить в запчасти (в расчете на единицу массы металла в машинах) почти в два раза больше металла, чем СССР.
Во время перестройки было хорошим тоном издеваться над тем, что в СССР мало хороших автомобильных дорог. Какая, мол, тупая эта плановая система, не догадались шоссе построить – а ведь как хорошо по автострадам ездить. Да, площадь дорожного полотна, армированного металлической сеткой, была в США в десятки раз больше, чем в СССР. Так ведь в автодороги в США было за 40 лет (с конца 20-х годов) уложено 50 млн. т стали – а в СССР на 1 января 1973 г. всего 1,7 млн. т, включая металл, пошедший на строительство мостов и путепроводов. Разница в 30 раз!
Огромный перерасход средств вызывала в СССР нехватка трубопроводов. Взять хотя бы газовую промышленность. В США было в 1970 г. 130 тыс. км промысловых газопроводов и 945 тыс. км распределительных, а в СССР 10 тыс. км промысловых и 71,6 тыс. км распределительных. Даже в 1986 г. длина всех газопроводов в СССР составляла только 185 тыс. км. Чтобы устранить такую резкую диспропорцию с США, надо было вложить около 50 млн. т стали (даже если не учитывать разницы расстояний в наших странах). Представьте, что Горбачев с Ельциным начали орудовать в нашей экономике на десять лет раньше – мы бы все уже ноги протянули без металла, нефти и газа.
Сразу скажем, что такая возможность нас еще ожидает при В.В.Путине. По данным МЧС на 2003 г., 68% магистральных трубопроводов в РФ находятся в эксплуатации более 20 лет. А всего магистральных трубопроводов в РФ 228 тыс. км. В сводке МЧС сказано: «Особую обеспокоенность вызывает состояние промысловых трубопроводов. Всего в эксплуатации находится более 350 тыс. км промысловых трубопроводов. Их износ достигает 80%». Никакой программы замены изношенных труб нет и не предвидится. Не видно и возможности накопить для этого достаточные резервы стали.
Известно, что когда хозяйство работает на пределе возможностей в отношении какого-то важного ресурса, это создает множество узких мест и приводит к перерасходу других ресурсов. Острая нехватка металла в СССР прежде всего приводила к перерасходу самого металла – возникал порочный круг. В США срок службы введенного в хозяйственный оборот металла составлял 17-18 лет, а в СССР 12 лет. Как показывает в своей книге Л.Л.Зусман (с. 68), частично это было вызвано климатическими условиями, частично более высокой прочностью американской стали, но главное – повышенной интенсивностью эксплуатации металлических изделий в СССР, более высокими удельными нагрузками на металл из-за его нехватки325. Это наглядно видно на примере эксплуатации и железнодорожных рельсов, и тракторов, и большинства других машин.
Напряженное положение с металлом вызывало в СССР, по сравнению с США, перерасход финансовых и трудовых ресурсов и по другой причине. Имея достаточно металла, американцы могли себе позволить не возвращать использованную сталь на вторичную переработку, если это было экономически невыгодно. Пусть пропадает! Мы в СССР себе этого позволить не могли – мы берегли металл, как крестьянин, который выпрямляет старый согнутый гвоздь. Безвозвратные потери металла за срок его службы составляли в США 43-45%, а в СССР 12-15% (с. 69). Конечно, с точки зрения судеб человечества советский тип хозяйства в этом отношении более перспективен, нежели американский капитализм, но столь любимая демократами экономическая эффективность страдала. На одни консервные банки в США расходовалось 5 млн. т стали в год, и 87% этой стали не возвращалось.
Из этого видно, что вся идеология перестройки и «рыночной реформы» в СССР и России была изначально лживой . Она включала в себя ряд несовместимых лозунгов и обещаний, и экономисты – все эти шаталины, поповы и яковлевы – не могли этого не знать. Они требовали резко сократить производство стали – и в то же время срочно приступить к строительству хороших автострад, к массовому производству автомобилей, к насаждению фермеров западного типа и к упаковке нашей пищи в красивые консервные банки.
Результат известен. Накопленный в советское время металлический фонд РФ тает. Начавшаяся в 1988 г. перестройка экономической системы вызвала сокращение производства стали, которое приняло обвальный характер в 1991 г. К 1998 г. уровень производства стали в РФ снизился более чем в два раза (с 94,1 млн. т до 43,6 млн. т). Кроме того, черная металлургия в большой мере стала работать на экспорт , так что для внутреннего потребления в народном хозяйстве России оставалось и остается совсем немного металла.
В 1996 и 1997 гг. ежегодный экспорт в страны вне СНГ железа и стали в слитках, полуфабрикатах и прокате составлял 20,5 млн. т. – почти половину отечественного производства. В 1999-2000 гг. экспорт составлял около 23 млн. тонн в год, а в 2002 г. 30 млн. т (включая лом). А по данным журнала «Металлоснабжение и сбыт» (№ 12, 2002), реально экспорт черных металлов из РФ доходил до 28 млн. т. В 1999 г. экспорт черных металлов из РФ в два раза превысил экспорт из всего СССР в 1985 г. (РСФСР в 80-е годы производила около 58% стали от общего объема производства в СССР).
Металлоинвестиции как в строительство, так и в машиностроение, сократились в РФ за годы реформы в 4 раза. В последние годы РФ получает конечной металлопродукции разного рода в среднем 50 кг на душу населения, в то время как средняя норма на Западе превышает 300 кг. Но на Западе нет академиков-экономистов, которые внушали бы людям, что много металлопродукции производит лишь та промышленность, которая работает на себя, а не на человека.
Что же происходит с металлическим фондом России сегодня? Пока что его таяние не очень заметно. На поверхности – резкое сокращение производства стали и еще более резкий рост ее экспорта . Последнее понятно, ведь черная металлургия – исключительно энергоемкое и экологически неблагоприятное производство, так что Запад не прочь держать РФ как периферийного производителя и поставщика черных металлов326. Но это – вещь очевидная, именно на поверхности. Важнее тот факт, что в стране происходит деиндустриализация , демонтаж огромной по масштабам промышленности. Именно здесь, в сооружениях и конструкциях, в машинах и оборудовании, в цистернах и трубах заложена половина металлического фонда страны. Эта часть омертвлена, и мы не замечаем, что с ней происходит. Она разрушается.
В РФ резко возросли безвозвратные потери металла. Инвентаризации металлического фонда страны никто не ведет. Пионеры не собирают металлолом, ржавеющее оборудование никто не восстанавливает и не отправляет на переплавку. Металлический фонд в советское время поддерживался при помощи полного сбора лома черных металлов и его переработки. Масштабы образования и сбора лома говорили, кстати, и о темпах «омоложения» машин и оборудования. В 1990 г. в РСФСР образовалось 60 млн. т металлического лома, а сейчас в РФ образуется лишь 30 млн. т лома, а из них собирается и вновь используется в производстве лишь 14 млн. т. Остальное безвозвратно теряется в результате коррозии (по данным журнала «Рынок вторичных металлов», 2000, № 1)327. В обзоре состояния дел с переработкой металлического лома (2000 г.) говорится:
«В последнее время в металлургическом комплексе России выведено из эксплуатации значительное количество устаревших производственных мощностей. Характерна данная тенденция и для других металлоемких отраслей строительства, транспорта, ВПК. При этом значительно возрастают запасы амортизационного лома, около 80% ресурсов которого приходится на долю лома от ликвидации основных средств и ремонты. Происходит накопление амортизационного лома в виде списанного в лом технологического оборудования, металлоконструкций, транспортных средств, судового и военного лома, бесхозного и бытового лома.
Учитывая, что половина всего металлофонда в перспективе подлежит переработке в амортизационный лом, Россия располагает огромными запасами лома черных металлов… Однако при весьма избыточном уровне вторичных металлоресурсов металлургические заводы испытывают потребность в данном виде сырья».
Таким образом, когда земельные участки под остановленными предприятиями будут скуплены, – а этот процесс уже начался – затянутые паутиной цеха станут ликвидировать бульдозерами и направленными взрывами. И «дремлющая» половина металлического фонда страны в мгновение ока превратится в груду бесхозного, загрязненного металлолома, большая часть которого станет жертвой коррозии. Сейчас удается утилизировать 12-15 млн. тонн лома в год и это, видимо, потолок возможностей нынешней системы. Когда образуется груда лома весом в сотни миллионов тонн, масштабы переработки возрастут незначительно.
Уже сейчас дезорганизация системы сбора металлолома привела к ухудшению показателей работы металлургии. Вот вывод экспертов:
«Отсутствие эффективных методов сбора и переработки, низкое качество подготовки лома к плавке влечет увеличение использования в шихте жидкого чугуна вместо лома. Расход чугуна на 1 т. стали вырос с 615 кг/т в 1991г. до 748 кг/т в 1998г. (на 133 кг/т), что повлекло увеличение себестоимости стали, дальнейшее развитие энергоресурсозатратных и экологически несовершенных технологий на основе применения природного сырья (72% выбросов в атмосферу приходится на производства, связанные с выплавкой чугуна и лишь 9,5% – стали)».
Железный фундамент нашей цивилизации подточен. Мы не затрагиваем здесь второй стороны вопроса – «антиметаллургическая» кампания внесла свой вклад в развитие глубокого кризиса в этой отрасли. Спад производства стали в РФ вдвое означал и длительное отсутствие капиталовложений, которые были необходимы для обновления основного капитала. В результате по состоянию на 2001 г. свыше нормативного срока использовалось 88,5% доменных печей и 86% прокатных станов. За 12 лет реформы произошло резкое технологическое отставание от мирового уровня328.
Черный миф об «избытке стали» был важным фактором в этой коррозии. Да она и не прекратилась в сознании нашей образованной публики. Даже иногда ворча на Чубайса, проклинавшая советскую сталь интеллигенция продолжает помогать ему подпиливать опоры фундамента России.
Здесь мы говорим не об экономике и не о технологии, а разрушении рационального сознания. Конкретно, об одном из мифов , запущенных в массовое сознание, как запускается программа-вирус. Посмотрим, как формировался этот миф. Хорошим учебным материалом может служить книга Н.Шмелева и В.Попова «На переломе: перестройка экономики в СССР» (М.: Изд-во Агентства печати Новости. 1989). Авторы – влиятельные экономисты из Института США и Канады АН СССР, профессор Н.П.Шмелев (сейчас академик РАН) к тому же работал в Отделе пропаганды ЦК КПСС. Рецензенты книги – академик С.С.Шаталин и член-корр. АН СССР Н.Я.Петраков. На книге – печать высшего авторитета науки. О стали в этой книге говорится в главе «Черные дыры», в которых исчезают ресурсы » (в скобках после цитат приведены номера страниц книги).
Примечателен сам тип изложения, который применили здесь видные экономисты – мысли излагаются уклончиво, с таким объединением разнородных понятий и явлений, что в каждом тезисе возникает большая неопределенность, необычная для людей, связанных с научной деятельностью. Всегда очень размыта мера, которую прилагают авторы к тому или иному явлению, хотя вполне доступны точные достоверные данные. Вот, авторы пишут об СССР: «Мы производим и потребляем, например, в 1,5-2 раза больше стали и цемента, чем США, но по выпуску изделий из них отстаем в 2 и более раза» (с. 169).
Рассмотрим это утверждение. Прежде всего, в один ряд в нем ставятся две категории разной природы – «производим » и «потребляем », – и большинство читателей сразу оказывается в ловушке. Например, многие страны потребляют сталь, не производя её ни грамма. В открытой экономике США очень велик импорт и стали, и металлоемких изделий, а в СССР – экспорт намного превышал импорт. Как же можно было об этом не сказать?
За 1981– 1988 г., то есть за тот период, на изучении которого в основном и базировались авторы книги, США импортировали 134,8 млн. т стали, что составляет, за вычетом экспорта, прибавку к металлическому фонду, равную 121,6 млн. т. В 90-е годы импорт стали в США превысил 30 млн. т в год (например, в 1998 г. он составил 37,7 млн. т). Ведь это огромные величины.
При той степени интеграции, какой достиг к концу 80-х годов мировой капиталистический рынок, сравнивать производство чего бы то ни было в СССР с какой-то одной страной (например, США) вообще абсурдно. Например, в РФ добывается сейчас по 14 кг поваренной соли на душу населения в год (кстати, вдвое меньше, чем в РСФСР). А в США – по 160 кг, а в Австралии – по 470 кг. Значит ли это, что надо равняться на США? А может, на Австралию? Или, наоборот, снизить добычу соли до уровня Японии (11 кг)?
Почему как пример для СССР в производстве стали были взяты США? Почему было не сказать здесь же, что в 1990 г. СССР произвел стали на душу населения в 1,7 раза меньше, чем Япония, и почти в 2 раза меньше, чем Чехословакия? А цемента на душу населения СССР произвел столько же, сколько в Румынии, и почти в два раза меньше, чем в Италии? Авторы-экономисты просто манипулировали цифрами, причем столь дерзко, что ставили себя вне всяких норм научности.
Иными словами, сравнение производства стали в СССР и США, даже если бы оно было проведено чисто , не может служить никаким аргументом для оценки промышленной политики СССР. Но оно не было проведено чисто, оно может служить примером самой недобросовестной подтасовки. В книге, написанной в годы перестройки, утверждается, что СССР с его плановой системой производит избыточную сталь (160 млн. т), в то время как эффективно регулируемая экономика США разумно производит небольшое количество (70-80 млн. т). Как же обстояло дело в действительности?
Только за два десятилетия, с 1951 по 1970 г., США произвели 1946 млн. т стали – почти 2 миллиарда тонн! Иными словами, они стабильно держали средний уровень производства в 100 млн. т стали в год. За это же время в СССР было произведено 1406 млн. т стали – на 540 млн. т меньше, чем в США. Накопленное же в течение всего ХХ века преимущество США над СССР в количестве произведенной стали было огромно. Что же делают экономисты из ЦК КПСС, чтобы убедить граждан в абсурдности плановой экономики и избыточности производства стали в СССР? Они сравнивают пик нашего производства с временным провалом в США.
Да, в начале 80-х годов на какое-то время США снизили свое производство стали (причем компенсировали это снижение резким увеличением импорта). Самой низкой точкой был 1982 г., когда в США произвели 67,7 млн. т. – тогда всего за один год производство стали в США упало почти вдвое . После этого производство стало расти (см. рис. 5). Да, бывали в США такие резкие колебания, капиталистическая у них экономика. Ну и что? Как это должно было повлиять на производство стали в СССР?
Никакой связи нет, но Н.П.Шмелев использовал эти цифры, чтобы нанести удар по советской хозяйственной политике – и многие образованные люди ему поверили, хотя в то же время говорилось об остром «голоде» на металл во многих отраслях хозяйства. Вот это и страшно – видеть голод, а верить мифам об избытке, это признак тяжелой болезни общественного сознания. Более того, нет и признаков преодоления этой болезни. Выступая в Новосибирском государственном университете 1 декабря 2003 г., академик А. Г. Аганбегян сказал о производстве стали в СССР: «Если столько продукции не нужно, то и выплавлять 146 млн. т стали (когда Америка выплавляла всего 70 млн. т) бессмысленно – с падением платежеспособного спроса производство стали сократилось в 3 раза». Значит, совершенно ложное утверждение можно повторять даже в одном из ведущих университетов даже через 15 лет после начала катастрофического кризиса, созданного в том числе благодаря этому утверждению.
Таким образом, сравнение объемов производства стали в СССР и США в момент перестройки как аргумент для развала отечественной черной металлургии настолько недобросовестно , что это должно было быть сразу замечено образованными людьми – но не было замечено.
То же самое можно сказать и о рассуждениях по проблеме потребления стали. При том соединении категорий производства и потребления стали, к которому прибегли авторы книги, читателям внушается ложная мысль фундаментального, общего значения – будто потребление стали, скажем, в 1985 г., равно производству стали в этом году (даже если отвлечься от импорта и экспорта). Это – разновидность подмены предмета утверждения путем смешения разнородных понятий, известный в логике недобросовестный прием спора.
Металл – ресурс исключительно долгоживущий, срок его работы составляет сто лет – за год от коррозии теряется всего 0,5% металлического фонда и 0,4-0,5% от истирания329. Отслуживший свой срок в изделиях металл возвращается на переплавку, а оттуда опять в изделия. Поэтому ставить знак равенства между производством стали в таком-то году и ее потреблением – бессмыслица. В 1985 г. мы потребляли сталь, сваренную из всего чугуна, выплавленного в Российской империи и СССР – за вычетом безвозвратных потерь. В статистике США, когда приводят данные о включении годового объема производства стали в металлический фонд в виде изделий (металлоинвестиции), применяют термин видимое (или кажущееся ) потребление (apparent consumption ).
Чтобы сравнить действительное потребление стали в СССР и США, авторы должны были бы сообщить величину металлического фонда СССР и США – количество стали, «работающей» в зданиях, сооружениях, машинах двух стран. Сказать об СССР, что «мы потребляли стали вдвое больше, чем США » – выглядит как иррациональное утверждение, за которым можно было бы разглядеть открытую и циничную ложь, а в устах экономистов довольно высокого статуса и должностной подлог.
Трудно объяснить такое смешение понятий ошибкой или неряшливостью – в экономической науке уже с середины XIX века четко различались понятия «потока » ресурсов и «фонда » или «запаса» ресурсов (stock ). Их ввел У.С.Джевонс в книге «Угольный вопрос» (1865), в которой он дал прогноз запасов и потребления угля в Великобритании до конца ХIХ века. Очевидно, даже в рамках простого здравого смысла, что годовое производство стали – это прирост запаса, часть «потока», а «потребляем» мы весь действующий в хозяйстве металл. Точно так же, как живем мы в домах, построенных за многие десятилетия, а не только за последний год. Может ли экономист не различать две категории – жилищный фонд в 1990 г. и ввод в действие жилья в 1990 г. ?
Следующий трюк манипуляции – соединение стали, цемента и «изделий из них». При чем здесь цемент? Почему его надо подверстывать к стали? В каком смысле мы потребляем цемента вдвое больше, чем США, а производим «изделий из цемента» вдвое меньше? Кажется очевидным, что потребление цемента только и может пониматься как изготовление изделий из цемента , ни для чего иного цемент употребляться не может. Даже раствор, который используется при кладке кирпича, есть «изделие из цемента». Во что превращались в СССР 3 тонны цемента из четырех, как не в «изделия из цемента»? Что за чушь все эти утверждения, которыми заполнена книга?
И ведь все эти цифры просто высосаны из пальца – СССР в «застойные времена», о которых идет речь, по выпуску сборных железобетонных изделий опережал США в полтора раза и лишь немного отставал по монолитному бетону. Ведь именно в «застойные времена» были произведены самые массивные «изделия из цемента» – плотины ГЭС, без которых сейчас полстраны уже сидело бы с лучиной и без телевизора. Цемент эти профессора сюда приплели просто чтобы сбить читателя с толку, лишить его возможности самому прикинуть в уме.
Обратим теперь внимание на меру, которую они ввели в свое утверждение: «мы производим и потребляем стали в 1,5-2 раза больше, чем США ». Число оказывает на читателя магическое воздействие. Оно подавляет своей объективностью и беспристрастностью. В 1,5-2 раза больше! Боже мой! Но давайте все же встряхнемся, сбросим с себя очарование цифрой и вникнем.
Бросается в глаза странно широкий диапазон количественного показателя. Почему такой разброс – верхний предел на треть больше нижнего? Что-что, а статистика производства и потребления стали ведется в мало-мальски цивилизованных странах более века, а регулярно проводившаяся в СССР инвентаризация металлического фонда даже удивляет своей дотошностью. Все строчки в переписи даются с точностью до сотых долей процента, и это реальная точность. В США учет этих показателей ведут несколько независимых друг от друга организаций, да к тому же за металлическим фондом США тщательно следят их партнеры и конкуренты, например, Японская федерация черной металлургии. Изучение металлического фонда промышленных держав – одна из главных задач экономической разведки. Почему же у Н.П.Шмелева такая неопределенность? Только потому, что определенная мера заставляет использовать определенные понятия, а в этом случае вся манипулятивная конструкция сразу обрушилась бы.
Уберем из утверждения Н.П.Шмелева нюансы и напишем суть: «В СССР производили стали вдвое больше, чем в США, а стальных изделий производили вдвое меньше, чем в США». Вывод: советская промышленность была черной дырой , в которой пропадала сталь, поэтому следует сократить производство стали до уровня США. Рассмотрим сначала логику вывода.
Предположим заведомо невозможное – что в силу каких-то причин из болванки стали в СССР действительно производили в четыре раза меньше тех же изделий, что из такой же болванки в США. Например, из болванки весом 500 т в США делали 4 танка, а в СССР один. Можно ли такое производство назвать «черной дырой»? С точки зрения здравого смысла, нет, нельзя – если танк нам действительно нужен. Черной дырой наша промышленность стала бы в том случае, если бы из болванки получился не танк, а пшик , как у того барина. Получив всего один танк, можно посетовать на то, что мы не умеем использовать сталь так же производительно, как в США, но это – совсем другая проблема. Поскольку танк нам нужен, мы вынуждены его производить, хоть бы и втридорога (относительно стали).
Можно ли сказать, что раз мы получаем из одной и той же болванки в четыре раза меньше танков, чем в США, следует уменьшить производство стали и давать на наш танковый завод лишь четвертушку той болванки? Нет, это было бы несусветной глупостью. Из четвертушки болванки мы как раз получили бы не танк, а пшик. Чтобы получить из болванки сначала два, а потом и четыре танка, был только один путь – улучшать инструменты и квалификацию работников – и тогда уже, по мере улучшения, урезать количество стали, даваемое заводу330. Как мы знаем, реформа в СССР и России свелась к подрыву металлургического производства, а затем и сокращению выпуска металлоизделий.
Теперь о достоверности суммарной оценки – о том, что потребление стали у нас якобы было вдвое выше, чем в США, а производство изделий из нее вдвое меньше. Как такое могло быть, даже если речь идет о «видимом потреблении»? Номенклатура сталь поедала? Дело проще – в первой части утверждения Н.Шмелев и В.Попов искажают оценку, подменяя наше действительное потребление видимым . Как говорилось, металлический фонд был почти вдвое меньше, чем в США. Это и было наше потребление стали (мы отвлекаемся от небольших различий в структуре металлофонда СССР и США, в пропорциях между сталью и чугуном).
Что же касается «изделий», то утверждение авторов не имеет смысла, ибо сталь и не может потребляться иначе как в виде изделий – рельсов, балок, листа и т.д. Может быть, авторы измеряют количество изделий в штуках, независимо от их веса? Например, чайных ложечек в США производили в четыре раза больше, чем в СССР? Все утверждение авторов – бессмыслица, независимо от того, какая его часть ошибочна. Две части не стыкуются между собой, вот в чем дело.
Если же авторы считают, что сталь в СССР использовалась нерачительно и много ее превращалось в отходы при изготовлении изделий, например, в стружку или окалину, то они ошибаются. Вес металлоизделий, полученных из поступившего в потребление металла – один из важных показателей, которые обязательно учитываются статистикой при инвентаризации металлического фонда. В этом вопросе бесполезно фантазировать – этот показатель дается даже в статистических ежегодниках. Известно, например, следующее: «Как видно из баланса металла по металлопотребляющим отраслям за 1970 г., из поступивших в процесс потребления 98,3 млн. т металлопродукции перешло в готовые металлоизделия и в состав сооружений 81,5 млн. т или 83,0%» (Л.Л.Зусман, с. 298). Следовательно, чтобы в США смогли произвести из тонны стали в 4 раза больше металлоизделий, чем в СССР, американские фабриканты должны были бы суметь из одной тонны стали произвести как минимум 3,2 тонны металлоизделий331.
На деле выход изделий из единицы металла в СССР был выше, чем в США. Как было сказано выше, это происходило именно вследствие нехватки металла в СССР, из-за чего у нас металлический лом собирали для нового оборота почти полностью, а в США – только то, что было экономически выгодно. В 1986 г. в СССР было переработано на сталь 96,3 млн. т лома черных металлов, а в США 45,1 млн. т – при том, что металлический фонд США был больше советского. Это значит, что в СССР каждая тонна металла за срок своей жизни большее число раз превращалась в изделия, чем в США. Так нам приходилось компенсировать нехватку металлического фонда332. Таким образом, искажение реальности в количественной мере экономистов-перестройщиков велико до нелепости.
Видимо, чтобы как-то сделать более правдоподобным свой абсурдный тезис о фантастически высоком выходе изделий при обработке стали в США, Н.Шмелев со своим соавтором выдумывают еще один миф – об аномально большом количестве отходов при обработке металлов в СССР. Как было сказано выше, это – примитивный обман. Но и логика в нем страдает – нельзя трактовать образование стружки при изготовлении детали как показатель «металлоемкости » этой детали. Образование стружки – совсем иной тип издержек, нежели избыточная металлоемкость, поскольку практически вся стружка возвращалась в переработку и существенных потерь металла здесь не возникало. И вовсе не очевидно, что форсированная замена в СССР резания металлов более прогрессивными технологиями (ковка, штамповка, порошковая металлургия и т.д.) привела бы к сокращению издержек.
Крупные технологические программы вроде замены резания металлов другими способами обработки – вещь очень дорогая, длительная и таящая в себе большой технологический и экономический риск. Вряд ли Н.Шмелев и В.Попов, не будучи технологами, компетентны судить о подобных вещах. Они, например, верят, что «пластмассы решают все». Недостаточное производство в СССР пластмасс они даже считают первой по значимости причиной якобы ужасного перерасхода металла. Читаем: «В машиностроении доля неметаллических конструкционных материалов составляет у нас всего 1-2%, тогда как в США – 15-20% (в Японии к 2000 году эта доля должна составить около 50%)» (с. 170).
Такое поклонение чудодейственным технологиям и материалам, сродни низкопоклонству, иногда охватывает экономистов и вообще людей, устроившихся жить в стороне от земной реальности. Вот, сейчас в Москве на улицах много японских джипов, весом под две тонны. К ним можно подойти, потрогать, постучать. Можно ли себе представить, чтобы в этом типичном и массовом продукте машиностроения была тонна пластмассы? Можно ли себе представить, чтобы наполовину из пластмассы были построены самые тяжелые машины – экскаваторы и башенные краны, корабли и турбины?
Академик Ю.В.Яременко говорил об этой иррациональной вере в пластмассы: «Находились люди, которые писали книги о том, что можно делать станки целиком из пластмасс, включая даже станину. Появление безголовых, но агрессивных технократов – это важный и отчасти трагический момент нашей истории»333. К этому можно лишь сделать оговорку, что само по себе появление таких «безголовых технократов» не было бы трагедией, если бы они не послужили, при поддержке нашей либеральной интеллигенции, прикрытием для проникновения к власти здравомыслящих хищников.
Далее «экономисты перестройки» вводят еще одну меру, тоже чтобы ошарашить читателя. Они пишут: «На ту же единицу национального дохода у нас уходит в 2,4 раза больше металла, чем в США».
Здесь опять прежде всего вводится неопределимая категория: что значит «та же единица национального дохода»? Чему равна эта единица в США и СССР? Ведь всегда считалось, что понятия эти в хозяйстве СССР и США очень различны, так что каждый раз надо четко объяснять, что под этим понимается и как одно пересчитывается в другое. В 1989 г. советский читатель наверняка понимал под национальным доходом продукт реальной экономики – произведенные товары и услуги, а не движение денег и ценных бумаг.
Сами же Н.Шмелев и В.Попов пишут, что объем промышленной продукции СССР составлял 80% от американского, а продукция сельского хозяйства – 85%. Металлический фонд в СССР был намного меньше, чем в США – каким же образом «на ту же» единицу национального дохода у нас могло уходить в 2,4 раза больше металла? Хоть какой-то расчет и какие-то логические выкладки должны же были привести экономисты! Ведь на основании подобных заявлений предлагалось ни много ни мало сменить сам тип хозяйственной системы огромной страны. Это же не Хлестакову денег занять у простофиль.
Додумать за авторов, откуда взялась эта цифра – 2,4 – невозможно. Известно, что в 1971 г, металлоемкость производства промышленности СССР составляла 952 т металла на 1 млн. руб. валовой продукции, а в сельском хозяйстве 660 т на 1 млн. руб. валовой продукции. Сравнить эти показатели с показателями США непросто – цены на одну и ту же продукцию в СССР и США различались очень резко. Но все равно металлоемкость продукции в СССР была заведомо ниже, чем в США – меньше у нас было сооружений и машин, причем намного меньше, а это главный фактор металлоемкости производства. Ведь в производстве национального дохода участвуют и рельсы с локомотивами, и мосты с автострадами.
Проще сравнить металлоемкость единицы национального дохода в тех отраслях хозяйстве, где имеется однозначно понимаемая абсолютная единица измерения продукта. Например, при сравнении единицы услуг, произведенной на транспорте, есть совершенно идентичная единица измерения – тонно-километр перевозок . Она одинакова и в США, и в СССР, и в Африке. В книге Л.Л.Зусмана читаем: «Использование 1/5 металлического фонда США, содержащейся в железнодорожном транспорте, в 3 раза менее интенсивное, чем в СССР, вызывается в большой мере особенностями капиталистической экономики и приводит к избытку массы металлического фонда железнодорожного транспорта США примерно на 120-150 млн. т» (с. 370).
Здесь все ясно – известна масса металла, заключенная в рельсах и мостах, в подвижном составе, известен объем перевозок и т.д. Металлоемкость одного тонно-километра перевозок на железнодорожном транспорте в СССР в три раза меньше, чем в США334. Известны и причины, по которым металлоемкость перевозок на транспорте в СССР была меньше, чем в США. Прежде всего это связано с тем, что еще в Российской империи железные дороги строились в рамках плановой системы – с координацией грузопотоков, а не с конкуренцией (первые пятилетние планы в России разрабатывались в начале ХХ века именно в Министерстве путей сообщения). В СССР этот принцип построения транспортной системы был укреплен и развит. В результате средний коэффициент перегрузок был тогда в США в 1,8 раз выше, чем в СССР. Л.Л.Зусман пишет: «В значительной мере это вызвано многократной перепродажей товаров посредниками, что приводит во многих случаях к переотправке грузов… В итоге объем погрузочно-разгрузочных работ на каждую тонну продукции в США почти вдвое больше, чем в СССР: 11 т в США, 6 т в СССР» (с. 371).
Если уж называть цифру для всего хозяйства, то требовалось представить обществу подобный расчет металлоемкости по отраслям. Скорее всего, эта цифра – 2,4 – просто была высосана из грязного пальца в идеологическом ведомстве А.Н.Яковлева.
Многие скажут, что не надо было тратить столько места на то, чтобы разжевать с помощью простых примеров совершенно прозрачную логическую подтасовку идеологов перестройки. Здравый смысл подсказывает, что потребное для страны количество какого-то ресурса (стали, нефти, тракторов и пр.) определяется не тем, сколько этих ресурсов производится в США, Люксембурге или Сингапуре, а тем, сколько для жизни страны нужно благ, получаемых посредством использования этого ресурса и каков «выход» этих благ с той технологией, которой располагает страна. Да, здравый смысл это подсказывает, но здравый смысл был задушен в общественном сознании во время перестройки (хотя предпосылки для этого складывались и создавались задолго до нее).
Подавление здравого смысла, меры и логики – тяжелая болезнь культуры. Можно предположить, что, выявляя и разбирая показательные случаи, мы способствуем восстановлению навыков критического анализа и логических умозаключений. Это, может быть, раздражает тех, кто такие навыки сам не утратил (или думает, что не утратил), но в нашем положении можно и потерпеть некоторый перебор в детальности разбора.
Таким образом, из всего вышесказанного можно сделать вывод, что развернутая во время перестройки кампания по дискредитации советской черной металлургии важна для изучения не только как пример эффективной идеологической диверсии с тяжелыми последствиями для страны и народа. Та кампания была полигоном для отработки извращенного метода рассуждений и взгляда на общественное бытие. Этот метод был отработан как образец и внедрен в массовое сознание в форме целого ряда мифов. Он был воспринят влиятельной частью интеллигенции и породил важные стереотипы мышления, которые действуют и по сей день.
Для преодоления этих стереотипов требуются значительные интеллектуальные усилия, в том числе и направленные на методический разбор структурно схожих мифов.

Глава 33. Подрыв несущих конструкций хозяйства: энергетика

Эту большую тему рассмотрим на самых, казалось бы, очевидных примерах. После 1987 г. было оказано сильнейшее давление на остатки планирования. Одним из важных инструментов в этих нападках был тезис о якобы избыточном производстве ресурсов как фундаментальном дефекте плановой экономики . Этот тезис вошел, в действительности, в самое ядро всей доктрины подрыва легитимности советского строя и, затем, подрыва самого хозяйства СССР и оставшихся от него «независимых» республик. Ведь вслед за атаками на какую-то «избыточную» отрасль (производства стали, тракторов, энергии и т.п.) или даже параллельно с этими атаками, принимались политические решения по подрыву этих отраслей.
Это происходило уже в 1989-1991 гг., даже при формальном сохранении плановой системы – через сокращение или полное прекращение капиталовложений, остановку строительства и ликвидацию госзаказа. Начиная с 1992 г. ликвидация системообразующих отраслей народного хозяйства была возложена на действие «стихийных рыночных сил», которые, однако, точно направлялись посредством политических решений правительства на уничтожение самых новых и технологически прогрессивных производств.
Сопротивление этому курсу было подавлено – в том числе и «культурными средствами», то есть внедрением в сознание мифа об избыточности ресурсов в хозяйстве, которое якобы «работает само на себя». Слишком большая часть интеллигенции приняла и этот миф, и логику, которая лежала в основе этой программы мифотворчества. Это видно из того, что в пропаганде этих стереотипных мифов, выработанных в идеологических лабораториях перестройки, с энтузиазмом приняли участие интеллектуалы из, казалось бы, разных политических лагерей. Патриот Г.Распутин выступал рука об руку с демократом-западником С.Залыгиным, а православный консерватор И.Шафаревич заодно с «шестидесятником» А.Адамовичем.
Формула «абсурдной избыточности ресурсов» облекалась в самые разные содержательные оболочки и служила как генетическая матрица вируса, внедряемая в сознание человека уже независимо от той или иной оболочки. В частности, были резко уменьшены все капиталовложения в энергетику , хотя специалисты с отчаянием доказывали, что сокращение подачи энергии и тепла в города Севера и Сибири просто приведет к исчезновению «потребителей». Тот факт, что интеллигенция благосклонно приняла программу, в которой почти невозможно было не видеть большой опасности для хозяйства и даже для шкурных интересов каждого обывателя, настолько необычен, что должен был бы сам по себе стать предметом большого исследования.
Более того, широкие круги интеллигенции не просто благосклонно приняли эту программу, но и проявили в ее поддержке непонятную агрессивность и даже ненависть к энергетике. В гл. 15 уже говорилось о «Меморандуме в защиту природы» (1988), подписанном видными деятелями науки и культуры, в котором велась атака на уже наполовину выполненную Энергетическую программу СССР, которая выводила СССР на уровень самых развитых стран по энергооснащенности. На этом эпизоде надо остановиться особо. Вдумайтесь в логику приведенных выше аргументов, которые выдвигались против программы в упомянутом «Меморандуме»: «Зачем увеличивать производство энергоресурсов, если мы затрачиваем две тонны топлива там, где в странах с высоким уровнем технологии обходятся одной тонной?»
Примем, что экономисты и писатели, рассуждающие об энергетике, не обязаны интересоваться такими скучными вещами, как климат, расстояния, энергозатраты на жизнеобеспечение и на производственные операции. Допустим даже, что наша техносфера действительно расточительна, и где-то в мифической «Атлантиде» энергии тратят меньше, чем в России (мифологизированный образ США по сути и был в идеологии реформы своего рода Атлантидой). Но каким образом из этого можно сделать вывод, что именно нам, живущим в России , а не в «Атлантиде», не следует «увеличивать производство энергоресурсов»?
С точки зрения стандартов рационального мышления это нечто из ряда вон. Даже если авторы этого «Меморандума» считали, что можно в одночасье заменить ту техносферу, что пару сотен лет складывалась в России, на техносферу Атлантиды, это невозможно было бы сделать без огромных дополнительных затрат энергоресурсов – и на строительство, и на экспорт, чтобы оплатить закупки технологий за рубежом.
И ведь речь шла не о критике Энергетической программы, огонь велся на ее поражение. Замечательна сама фразеология этого «Меморандума»: «Вся многолетняя деятельность Минэнерго завела наше энергетическое хозяйство в тупик… Большая часть добываемого топлива расходуется на технологические нужды, и прежде всего на выработку электроэнергии. Более трех четвертей производимой в стране электроэнергии используется на производственные нужды в промышленности, сельском хозяйстве и транспорте. Это означает, что энергетические ресурсы в основном используются для производства опять же энергетических ресурсов и сырья с крупномасштабным разрушением природной среды.
Именно этот абсурдный принцип развития нашей энергетики заложен в Энергетической программе СССР и ныне осуществляется. Никто за все это не понес ответственности»335.
Архаический, пралогический, а не рациональный тип мышления, породившего этот документ перестройки, виден уже в бессмысленном, шаманском повторении заклинания о том, что советская система породила «производство ради производства, а не ради человека». Здесь это заклинание приобрело характер гротеска – мало того, что затраты энергии «на производственные нужды в промышленности, сельском хозяйстве и транспорте» считаются бесполезными для человека , они почему-то рассматриваются как «опять же производство энергетических ресурсов». И ведь 13 подписей под документом, из них 6 докторов разных наук.
Но главное в том, что это было принято на «ура» слишком уж большой частью интеллигенции в целом! В том числе и интеллигенцией Приморского края. И она радовалась отказу от Энергетической программы, закрытию «нерентабельных» шахт и прекращению работ на почти обустроенных новых карьерах для открытой добычи угля и на стройках электростанций. Ладно бы этому аплодировали физики и лирики в Москве или Риге, но ведь эти шахты и ТЭЦ были единственными источниками тепла и света для квартир физиков и лириков Приморья.
Почему они не пощелкали на мысленных счетах и не прикинули, сколько им понадобится калорий хотя бы для биологического выживания? А если они поверили, что при рынке будет выгоднее завозить уголь из Австралии, то почему не поинтересовались его ценой и не подумали о том, сколько будет стоить «при рынке» отопление их квартир? Ведь при рынке имеет право на отопление только тот, чей спрос на эту услугу платежеспособен. И когда в 2000 г. у жителей Приморья отключили отопление, множество хорошо одетых образованных людей вышли на улицы с плакатами «Хотим жить!» Но в современном городском обществе, тем более без советской власти, может выжить лишь человек, который способен сформулировать простейшие вопросы, сделать простейшие вычисления и определить, что ему выгодно, а что нет. А интеллигенция эту способность утратила. Мало того, что сама замерзла, но заставила мерзнуть и людей, которые надеялись на эту ее способность и верили ей336.
Что же произошло с энергоснабжением в республиках СССР? Красноречивы примеры Армении, где вокруг Еревана и в самом городе вырублены леса и парки на дрова. Примерно так же обстоят дела в Грузии и Молдавии, где практически отключено отопление. Но ведь ненамного лучше дела и в РФ, где началось постепенное вымораживание жилищ. В мягкой форме это выражается в снижении температуры теплоносителя в системах централизованного теплоснабжения, а драматически – в резко возросшем числе отказов и аварий отопления все в большем числе областей и городов.
Отношение к отоплению – драматический пример утраты рациональности. Здесь равнодушие к фундаментальным жестким категориям (отопление как условие физического выживания людей есть ограничение , всякие реформы, приводящие к деградации этой системы, неприемлемы) сочетание с крайним гипостазированием – приданием приоритетного характера понятиям второстепенным (например, рентабельности ).
В связи с отказами и авариями теплоснабжения в январе 2003 г. премьер-министр высказал вещь, немыслимую с точки зрения здравого смысла. Пресса сообщила: “За десять лет реформ предприятия ЖКХ так и не сумели решить главную проблему – выйти на рентабельную работу. “Сейчас состояние дел в реформировании ЖКХ является неудовлетворительным”, – считает Михаил Касьянов”.
Надо вдуматься в эти слова. Выходит, все эти десять лет “реформаторы” считали, что главная задача жилищно-коммунального хозяйства – вовсе не обеспечение жителей сносными условиями обитания в их жилищах (в том числе отоплением). Нет, главная их задача – рентабельность . Таких откровений не выдавал даже Гайдар. Но ведь это – совершенно ложная установка. В жизни общества есть множество сторон, которые не могут и не должны быть рентабельными! И если эти стороны общественной жизни не подкрепляются какими-то нерыночными средствами, то общество несет ущерб, многократно превышающий “экономию”.
В декабре 2002 г. виднейший теплоэнергетик С. А. Чистович так оценил ситуацию: “Можно сказать, что на первом месте сейчас находится даже не проблема энергосбережения, а проблема энергетической безопасности России. Важно, как минимум, не допустить разрушения энергетического хозяйства страны. Износ оборудования, проблемы с поставкой энергоресурсов таковы, что целые поселки и города могут остаться без отопления и электроэнергии. А это приводит к тяжелейшим социальным и политическим последствиям. Весь мир наблюдал это на примере зимы в Приморье. К сожалению, есть основания полагать, что ситуация будет еще хуже”337.
Если бы нарушение логики и равнодушие к реальным величинам было временной деформацией в мышлении интеллигенции, продуктом кратковременного культурного шока, вызванного перестройкой, то это явление представляло бы для нас только исторический интерес. Но ведь это не так! Структура рассуждений, отработанная в годы перестройки на стали и тракторах, узаконена и «работает» в обосновании доктрины нынешней реформы в полную меру и сегодня. Сдавать эту проблему в академический архив никак нельзя.
Отношение интеллигенции к энергетике хорошо высвечивает то состояние мышления культурного слоя, которое и позволило ничтожному меньшинству завладеть хозяйством и буквально обескровить его, перекачав его ресурсы на свои личные счета за рубежом. Не раз говорилось, что причина того мировоззренческого тупика, в который попала наша интеллигенция, коренится в ее «полузападном» образовании, в котором оказались подавленными ответственность в подходе к проблемам общества и отсутствие интереса к фундаментальным вопросам. При обсуждении экономических проблем России и СССР до самого последнего времени типичный интеллигент категорически отказывался принимать во внимание такой неустранимый фактор, как природно-климатические условия . Возьмем хотя бы проблему энергообеспеченности хозяйства.
Специалист по экономике энергетики В.В.Клименко пишет: «Более двух третей нашей территории (11,57 из 17,08 млн. кв. км) составляют земли, не приспособленные для постоянного проживания человека. Это земли, на которых среднегодовая температура воздуха ниже -2o, или расположенные выше 2000 м над уровнем моря».
«Эффективная», то есть пригодная для постоянного проживания территория в России составляла в 1995 г. 5,51 млн. кв. км, что значительно меньше, чем в США (8,00) или Бразилии (8,05 млн. кв. км). На остальной территории ведение хозяйства и даже просто существование людей были сопряжены с огромным дополнительным расходом энергетических ресурсов.
Главный показатель индустриального развития – потребление энергии . Реальным критерием считается, однако, не абсолютное валовой потребление, а относительное , «то есть нормированное с учетом действительных природных условий». Разница между абсолютным и относительным потреблением и показывает, какую долю энергии приходится расходовать непроизводительно – просто для того, чтобы существовать в данном ландшафте.
В 1994 г. абсолютное потребление энергии в РФ составляло 7,01 т условного топлива в год на человека, а относительное 0,37 т (тонна условного топлива соответствует примерно 0,7 т нефти). Для сравнения скажем, что в США в 1993 г. потребление энергии составляло 11,00 т условного топлива в год на человека, а относительное 0,91 т. Иными словами, доля абсолютно потребляемой энергии, которая остается для ее использования в хозяйстве после расходов на «противостояние природе», в США в два с половиной раза больше, чем в РФ (при том, что жители РФ довольствуются гораздо более скромным комфортом, чем американцы). В странах Западной Европы, с их меньшими размерами, на «противостояние природе» тратится вдвое меньше энергии, чем в США – и в 4 раза меньше, чем в России.
Если учесть этот фактор, то совершенно по-другому видится тот факт, что за советский период Россия смогла стать второй промышленной державой мира . В 1900 г. относительное потребление энергии было в России в 26 раз меньше, чем в Великобритании, которая тогда была еще мировым лидером, а в 1994 г., даже после спада промышленного производства на 50%, разрыв составлял всего 2,5 раза338.
В составе СССР Россия (РСФСР) по критерию, который предлагает В.Клименко, стояла вровень с самыми высокоразвитыми странами – США, Великобританией, Германией. Сейчас она опустилась на уровень Конго и находится гораздо ниже уровня Зимбабве или Таиланда. При этом экономическая политика РФ предполагает дальнейшее сокращение потребления энергии.
Правительство и администрация президента взяли твердый курс на расширение экспорта энергоносителей. Это, например, считается одним из важнейших позитивных сдвигов в экономике РФ в 2003 г. В ежегодном послании Федеральному собранию 2003 г. В.В.Путин сказал как о большом достижении: «Экспорт нефти, нефтепродуктов и газа увеличился на 18%, и сегодня Россия является крупнейшим экспортером топливно-энергетических ресурсов в мире».
Это – стратегическая линия, за год до этого говорилось, как об очередном внешнеполитическом успехе: «Президент России Владимир Путин встретился с руководителями федераций еврейских общин России и СНГ… Он поблагодарил их за активное участие в процессе интегрирования России в международное экономическое пространство. Он особо отметил недавнее обращение главного раввина России Берла Лазара к Джорджу Бушу с просьбой отменить поправку Джэксона-Вэника… Недавно одна из [еврейских организаций США] предложила американской администрации переориентировать частично нефтяные интересы своей страны. Речь идет о том, чтобы Америка покупала меньше нефти у входящих в ОПЕК ближневосточных государств, а ее недостачу восполняла за счет России. Как отметил Владимир Путин, это „инициатива в правильном направлении“, она отразится на тематике майской встречи президентов России и США»339.
Промышленность парализована, города в полузамерзшем состоянии, а нефти для внутреннего потребления в РФ остается в три раза меньше, чем в советское время (в РСФСР для внутреннего потребления в 1985 г. осталось 356,7 млн. т нефти или по 2,51 т на душу населения. В 2001 г. на душу населения в РФ осталось для собственного потребления 109,2 млн. т нефти или 0,76 т на душу населения). Разве это хороший признак? Как тут радоваться росту экспорта?
Еще более активно добиваются власти РФ расширения экспорта российского газа, непрерывно ведутся интенсивные переговоры о строительстве больших газопроводов в Западную Европу и Китай. Это предусмотрено Энергетической стратегией РФ до 2020 г., которая была принята правительством РФ 22 мая 2003 г. В этом документе ставится задача добиться «равноправного доступа России на электроэнергетические рынки Европы». Уже 23 мая (вот уровень отзывчивости!) Комиссия ЕС пошла навстречу этому желанию. Как сказано в прессе, «в РАО „ЕЭС России“ с удовлетворением воспринимают решение Европейского союза о проведении полномасштабного исследования возможности объединения энергосистем России и стран континентальной Европы».
В июне 2003 г. В.В.Путин в ходе визита в Лондон договорился с Тони Блэром о строительстве газопровода, но вопрос был в принципе решен уже в январе 2003 г. Тогда пресса писала: «Председатель правления „Газпрома“ Алексей Миллер вчера прибыл в Брюссель на встречу с генеральным директором по энергетике и транспорту комиссии Евросоюза Франсуа Лямуре. Глава крупнейшего российского газового концерна намерен обсудить со специалистами Евросоюза планы реализации проекта строительства „Северо-Европейского газопровода“. Этот трубопровод аналитики называют самым дорогим экспортным проектом „Газпрома“: по предварительным подсчетам, его строительство обойдется в 10 млрд. долларов. Он позволит поставлять российский газ через Финский залив и Балтику в страну, которая уже много лет является главным партнером российских газовиков, – в Германию – и застолбить нишу на северных газовых рынках Европы»340.
Итак, поставки нефти и газа на мировой рынок являются приоритетными для нефтяных и газовых компаний, действующих на территории РФ. При нынешнем политическом режиме отечественное хозяйство, включая теплоснабжение, никакими преимуществами в доступе к энергоносителям из российских недр обладать не будут. Планы полной либерализации цен, то есть выравнивания цен внутреннего и мирового рынков, заявлены вполне определенно.
Вот что сказано по результатам совещания в правительстве в конце декабря 2002 г.: «Замминистра экономического развития Андрей Шаронов рассказал „Ведомостям“, что теперь суть предложений его министерства сводится к резкому ускорению реформ в газовой отрасли. „Речь идет о том, что к моменту либерализации рынка электроэнергии к середине 2005 г. можно иметь либерализованный рынок газа“, – говорит он…
«Газпром» вчера не комментировал столь смелый план Минэкономразвития. А аналитикам он понравился. Каха Кикнавелидзе из «Тройка Диалог» говорит, что «это очень хорошая новость для „Газпрома“, так как сейчас на продажах на внутреннем рынке компания теряет деньги. Алексей Моисеев из „Ренессанс Капитала“ считает, что в выигрыше будет и экономика в целом – она избавится от неэффективных предприятий, выживающих сейчас только благодаря субсидированным за счет экспорта ценам на газ. Кроме того, ускоренная либерализация газового рынка облегчит России присоединение к ВТО. „Это создаст лучший климат на переговорах, – сказал „Ведомостям“ один из членов российской делегации на переговорах. – Это снимет претензии, что наши цены и после вступления в ВТО будут являться скрытой формой субсидирования промышленности“341.
Таким образом, российские нефть, газ и электроэнергия больше не будут «скрытой формой поддержки» отечественного хозяйства, что вообще ставит крест на возрождении России как промышленно развитой страны в рамках нынешнего общественного строя. Энергоносители будут без всяких препятствий поступать тому покупателю, который больше заплатит. В России этими ресурсами будут пользоваться только те, кто сможет заплатить как минимум не меньше, чем немцы или англичане (на деле гораздо больше, поскольку транспорт нефти и газа а Германию и Англию обходится дешевле, чем в села и городки Орловской области). Таких людей в рыночной РФ будет немного, как бы ни вздувался т.н. ВВП. Нечего и говорить о том, что в своих телевизионных шоу А.Чубайс, обещая после реформирования РАО ЕЭС втрое снизить цены на электроэнергию, попросту глумится над доверчивым населением.

Глава 34. Миф об экономическом кризисе в СССР

Невозможно представить себе, чтобы масса образованных людей в 1989– 1991 г. одобрила глубокую, катастрофическую реорганизацию всего народного хозяйства страны совсем без всяких аргументов. Это означало бы отказ от всяких норм рассудительности, а не только от выработанных Просвещением правил рассуждений и критического анализа.
Однако аномалия в восприятии программы реформ, несомненно, имела место. Ведь открыто замысел и философские основания перестройки хозяйства реформаторы никогда в связном виде не излагали и на общественный диалог по этому поводу не шли. Попробуйте, например, найти внятное объяснение их настойчивого стремления разрешить свободную куплю-продажу земли сельскохозяйственного назначения. Или объяснения, почему они так стремятся расчленить и приватизировать Единую энергетическую систему – высшее в мире достижение технической мысли и системного подхода в энергетике, – которая при ее расчленении превратится в конгломерат посредственных, во многих случаях нерентабельных электростанций.
Однако ничто не «катится само собой», как пытался в свое время убедить общество М.С.Горбачев, и ничто не «получается как всегда», как позже пытался убедить В.С.Черномырдин. Свободная продажа земли – это не «как всегда», это именно впервые в истории России. Расчленение РАО ЕЭС или Единой системы железных дорог – это не «как всегда», ибо электрификация в России, начиная с плана ГОЭЛРО, шла по пути создания единой Системы, как и строительство сети железных дорог, начиная со второй половины XIX века. Так какими доводами убедили нашу интеллигенцию?
В социально-экономической сфере антисоветская мысль создала многообразную и довольно сложную интеллектуальную конструкцию. В наиболее радиальном виде ее кредо в 80-е годы сводилось к следующему: «Советская система хозяйства улучшению не подлежит. Она должна быть срочно ликвидирована путем слома, поскольку неотвратимо катится к катастрофе, коллапсу ».
В таком виде эта формула стала высказываться лишь после 1991 г., до этого никто из людей, еще не увлеченных антисоветским миражом, в нее бы просто не поверил, даже рассмеялся бы – настолько это не вязалось с тем. что мы видели вокруг себя в 70-80-е годы.
А.Н.Яковлев в недавнем интервью оправдывался задним числом: «Если взять статистику, какова была обстановка перед перестройкой, – мы же стояли перед катастрофой. Прежде всего экономической. Она непременно случилась бы через год-два»342.
Заметим прежде всего, что это утверждение А.Н.Яковлева в контексте его важных заявлений времен перестройки является еще одним доказательством принципиально лживости всего дискурса горбачевско-яковлевской бригады реформаторов. Вспомним важный тезис перестройки, высказанный А.Н.Яковлевым в 1988 г. (он обсуждался выше): «Нужен поистине тектонический сдвиг в сторону производства предметов потребления… Мы можем это сделать, наша экономика, культура, образование, все общество давно уже вышли на необходимый исходный уровень » (выделено мною – С.К-М ). Если он говорил это в тот момент, когда действительно Политбюро считало, что «мы стояли перед катастрофой. Прежде всего экономической», то он не просто лжец, а сознательный вредитель. Кризис на грани катастрофы – тяжелейшая болезнь экономики, и в этот момент устраивать в ней «тектонические сдвиги» значит сделать катастрофу неотвратимой.
На деле, конечно – сознательной ложью академика от экономики является нынешнее утверждение. Каждый может сегодня «взять статистику» (например, «Белую книгу» об экономической реформе в России) и убедиться, что, согласно всем главным показателям, прежде всего по инвестициям, призрак катастрофы в середине 80-х годов мог привидеться только в больном воображении. Никаких признаков коллапса, внезапной остановки дыхания хозяйства, не было. Даже у тех, кто в этот назревающий коллапс верил, это были лишь предчувствия, внушенные постоянным повторением этой мысли «на кухнях». Достаточно посмотреть на массивные, базовые показатели, определяющие устойчивость экономической основы страны. Никто в этих показателях не сомневался и не сомневается.
А.Д.Сахаров писал в 1987 г.: «Нет никаких шансов, что гонка вооружений может истощить советские материальные и интеллектуальные резервы и СССР политически и экономически развалится – весь исторический опыт свидетельствует об обратном»343.



Допустим, А.Д.Сахарова в кругах интеллигенции считали «пророком общего назначения», неискушенным в экономике. Но ведь и согласно чисто экономическим критериям никакого неотвратимого приближения фатального кризиса в СССР не наблюдалось. Вот недавний ретроспективный анализ экономического состояния СССР, обобщенный в статье экономиста из МГУ Л.Б.Резникова: «Исключительно важно подчеркнуть: сложившаяся в первой половине 80-х годов в СССР экономическая ситуация, согласно мировым стандартам, в целом не была кризисной . Падение темпов роста производства не перерастало в спад последнего, а замедление подъема уровня благосостояния населения не отменяло самого факта его подъема»344.
Отсутствие кризиса было зафиксировано не только в докладах ЦРУ, опубликованных позже, но и в открытых работах американских экономистов. Л.Б.Резников цитирует американских экономистов М.Эллмана и В.Конторовича, специализирующихся на анализе советского хозяйства, авторов вступительной статьи к книге «Дезинтеграция советской экономической системы» (1992): «В начале 80-х годов как по мировым стандартам, так и в сравнении с советским прошлым дела… были не столь уж плохи». Ухудшаться они стали именно под воздействием вносимых в ходе перестройки изменений, с энтузиазмом встреченных интеллигенцией. По данным тех же американских экономистов, «если в 1981-1985 гг. среднегодовой бюджетный дефицит составлял всего 18 млрд. руб., то в 1986-1989 гг. – уже 67 млрд. В 1960-1987 гг. в среднем за год выпускалось в обращение 2,2 млрд. руб., в 1988 г. – уже 12 млрд., в 1989 г. – 18 млрд., а в 1990 г. – 27 млрд. руб.».
Тем не менее, вывод о «неэффективности» нашего хозяйства овладел умами интеллигенции. Почти никто в нем не усомнился, не потребовал мало-мальски серьезной проверки. А ведь основания для сомнений были налицо. Вот самые грубые, бросающиеся в глаза методологические подтасовки, на которых стоит этот вывод:
1. В качестве стандарта сравнения для экономики СССР были взяты развитые капиталистические страны («первый мир») – очень небольшая группа, в которой проживает лишь 13% человечества. Этот выбор абсолютно ничем не обоснован ни исторически, ни логически. Самые элементарные критерии подобия, необходимые для такого сравнения (например, почвенно-климатические), не соблюдаются.
2. Страны первого мира, взятые за образец, получили для своего развития огромный стартовый капитал за счет ограбления колоний. На эти деньги было создано «работающее» до сих пор национальное богатство (дороги, мосты, здания, финансовый капитал и т.д.). СССР не имел таких источников, Россия не эксплуатировала, а, наоборот, инвестировала национальные окраины. Отставание в накопленном национальном богатстве колоссально, и форсированное преодоление этого разрыва отвлекало от «эффективного наполнения прилавков» очень большие ресурсы.
3. Экономическое и технологическое развитие протекает исключительно нелинейно. Сравнивать системы, находящиеся на разных стадиях своего жизненного цикла, неправомерно. В частности, СССР в 70-80-е годы вошел примерно в ту фазу индустриального развития, которую Запад прошел в 30-е годы с тяжелейшим структурным кризисом. Необходимость структурной перестройки производства в СССР переживалась болезненно, но несравненно более мягко, нежели на Западе в период «Великой депрессии». Напротив, в 50-60-е годы никому и в голову не приходило говорить о неэффективности плановой экономики. В те годы виднейшие американские экономисты писали, что рыночная экономика, конечно, менее эффективна, чем плановая, но это – та плата, которую Запад должен платить за свободу.
4. Капиталистическая экономика существует в форме единой, неразрывно связанной системы «первый мир – третий мир». Т.н. развитые страны представляют собой лишь витрину, небольшую видимую часть айсберга этой системы. Эта часть потребляет около 80% ресурсов и производит около 80% вредных отходов. Массивная часть («третий мир») поставляет минеральные, энергетические и человеческие ресурсы и принимает отходы. Создав экономические и политические рычаги (внешний долг, подготовка элиты, коррупция администрации, военная сила), первый мир за последние десятилетия построил эффективную систему сброса в третий мир не только отходов и вредных производств, но и собственной нестабильности и кризисов.
«Третий мир» выдает на гора все больше сырья, сельскохозяйственных продуктов, а теперь и удобрений, химикатов, машин – а нищает. Соотношение доходов 20% самой богатой части населения Земли к 20% самой бедной было 30:1 в 1960 г., 45:1 в 1980 и 59:1 в 1989. В начале 90-х годов это соотношение достигло 150:1345. Латинская Америка при весьма высоком уровне развития и образования была погружена за 80-е годы в тяжелейший кризис при постоянном росте производства и извлечения природных ресурсов. Некоторым странам позволяют выйти из кризиса исходя из сугубо политических соображений (Чили – ради борьбы с социалистическими идеями, Мексике – как соседу США, «буферной социальной зоне»).
Стыдно напоминать прописные истины, которые можно найти в любом международном справочнике, но приходится – их чудесным образом забыли. США, обладая богатейшими минеральными ресурсами, импортировали в послевоенное время 91% хромовой руды, 96 кобальта, 98 марганца, 72 никеля и 87% олова. Импортировали потому, что это было во много раз дешевле, чем добывать у себя дома.
Если хоть на минуту представить себе, что Запад внезапно оказался отрезанным от потока ресурсов из третьего мира, его экономика испытала бы коллапс, после которого, скорее всего, там ввели бы жесткую систему планирования. Малейшие попытки хоть небольшой части третьего мира контролировать поток ресурсов вызывают панику на биржах и мобилизацию всех средств давления. Война в Ираке 1990 г., лишенная всякого идеологического прикрытия, это показала с полной очевидностью. За один день операции «Буря в пустыне» Запад тратил до полутора миллиардов долларов. Почему такая расточительность? Потому, что 1 доллар, вложенный в Ближний Восток, давал 7 долл. прибыли.
Теперь США провели новую войну в Ираке и свергают политические режимы в разных странах практически без всякого идеологического обоснования – это диктуют «жизненные интересы» США. CCCР доступа к дешевым ресурсам третьего мира был лишен – о каком же сравнении «экономической» эффективности хозяйства СССР и Запада может идти речь в столь неравных условиях?
Как наглядный довод приводились «полные прилавки» в западном обществе потребления. Но тезис об отставании советской экономики по критерию «полные прилавки» (и даже по критерию «уровень потребления») очевидно несостоятелен, если его прилагать ко всей системе «первый мир – третий мир», а не к ее витрине. В среднем уровень потребления всех людей, непосредственно включенных в технологическую цепочку производства капиталистических стран (боливийских индейцев, добывающих олово, или собирающих компьютеры филиппинских девочек), был гораздо ниже, чем в среднем уровень потребления в СССР.
5. Вплоть до перестройки Россия (СССР) жила, по выражению Менделеева, «бытом военного времени» – лучшие ресурсы направляла на военные нужды. Как бы мы ни оценивали сегодня эту политику, она не была абсурдной и имела под собой исторические основания. Ее надо принять как данность, отвлекающую на внеэкономические нужды большие ресурсы346.
Та часть хозяйства, которая работала на оборону, не подчинялась критериям экономической эффективности (а по другим, вполне разумным критериям она была весьма эффективной – гарантировала устранение военной угрозы для СССР).
При этом надо подчеркнуть нелогичность рассуждений идеологов рыночной реформы. Они сами абсурдно завысили оценку влияния гонки вооружений на хозяйство СССР, утверждая, что «нормальной» экономикой, не подчиненной целям обороны, было лишь около 20% народного хозяйства. Запад же, дескать, подчинял внеэкономическим критериям не более 20% хозяйства. Таким образом, демократы говорили, что прямо «на прилавки» работала лишь 1/5 нашей экономики – против 4/5 экономики всего капиталистического мира. Так и сравнивать по эффективности надо было именно эти две системы. И сказать, что плановая система «наполняла прилавки» хуже, чем рыночная – значит просто отказаться от всех норм рационального мышления и от всяких следов интеллектуальной совести.
Да и заметим очевидное – обеспечить военный паритет с Западом на современном уровне убогая и неэффективная экономика не смогла бы. Пусть подумает наш интеллигент, что означает создать и наладить крупномасштабное серийное производство такого, например, товара, как МИГ-29 или ракеты СС-300. Сегодня интеллигенция России «как бы забыла» о холодной войне и считает гонку вооружений в СССР признаком идиотизма советской системы. Но заметьте: ни один военный из демократов не взял на себя смелость заявить, что вооружаться нам не было нужды.
Из всего сказанного вовсе не следует, что экономика СССР была устроена хорошо или что надо вернуться к прежней системе. Это – совсем другая тема, мы ее здесь не обсуждаем. Здесь для нас выяснение истины в сравнении эффективности даже не существенно. Ведь мы говорим именно о мышлении интеллигенции и ее поразительной доверчивости к самым сомнительным доктринам. Она легко восприняла фальшивые критерии эффективности, легко согласилась разрушить лучшую часть национального достояния (системы военно-промышленного комплекса). Она легко согласилась на демонтаж всех тех «нецивилизованных» (т.е. отсутствующих на Западе) систем жизнеобеспечения, которые позволяли при весьма небольшом еще национальном богатстве создать всем гражданам достойный уровень жизни.
Нечувствительность интеллигенции к фундаментальным вопросам видна в убеждении, будто выход из кризиса, созданного перестройкой и реформой – проблема экономическая и ответ должны дать экономисты. Но экономика – лишь видимая часть айсберга проблемы. На деле экономиста можно уподобить инженеру-эксплуатационнику, который часто не знает и даже не обязан знать теоретических принципов всей машины – например, термодинамики как теории тепловой машины. И когда слушаешь рассуждения экономиста о нашем кризисе, возникает смешанное чувство: о чем он вообще говорит? Ведь он явно не понимает, в чем суть рыночной экономики и в чем ее отличие от того хозяйства, которое было создано в СССР. Это все равно как очень грамотно рассуждать о поломках телевизора, в то время как надо починить мотоцикл.
Но самое поразительно заключается в следующем. Реформа длится более 15 лет, все мы получили за эти годы большой и наглядный опыт. Стали достоянием истории те интеллигентские дебаты, в которых порицалось «плохое» советское хозяйство. Допустим, оно было плохое, но разве разумно было поддерживать его разрушение и переходить к такому типу хозяйства, который несравненно хуже советского? Ведь факт, что наша либеральная интеллигенция в этом вопросе ошиблась . Так надо признать это и выяснить причины ошибки! Как же мы сможем вылезти из кризиса, если образованная часть общества из глупого упрямства отказывается от пересмотра ошибочных воззрений?
Реформы породили абсолютно ненормальную экономическую систему – в ней происходит отток средств производства из отраслей, призванных удовлетворять самую острую, жизненную потребность. Значит, сделана фатальная ошибка в экономической политике (если хозяйство не удушается преднамеренно или из корыстных побуждений – мысль, которую мы в первом приближении отвергаем).
Рассмотрю здесь только одну позицию. Первая жизненная потребность – питание . В СССР был обеспечен достаточный и сбалансированный по основным показателям рацион питания, и он улучшался (при всех известных дефектах в системе переработки, хранения и распределения). Имея 6% населения Земли, СССР производил 16% продовольствия, и против этого никакая ложь Черниченко силы не имеет (по другим данным, СССР производил 13% продовольствия, но этот разброс данных дела не меняет). Да, улучшали рацион импортом, из 70 кг потребляемого на душу мяса импортировали 2 кг (зато экспортировали 10 кг рыбы).
Чего добились реформаторы? Создали такие условия, при которых производство продовольствия в России стало убыточным – при том, что крестьяне прекратили капиталовложения и снизили даже собственное потребление до небывалого минимума. Подумайте: в Дагестане, при обилии земли, солнца и рабочих рук земледелие стало убыточным, хотя зарплата в совхозах была снижена почти до нуля (в 1998 г. до 50 руб. в месяц). Иными словами, рабочая сила вводилась в оборот практически бесплатно. Это – нормальная экономика? Значит, сельскохозяйственное производство в России в перспективе должно быть остановлено – снизить издержки оно уже не может, ибо работает на старых, советских ресурсах, уже 12 лет почти не приобретая и не обновляя техники. У него уже нет статей расходов, которые можно было бы сократить. И все это – на фоне недоедания массы людей в городах.
Что же это значит? Рынок – механизм, соединяющий производство с общественной потребностью, и он это якобы делает лучше, чем план. Но вот наглядный пример. В России мы имеем острую общественную потребность в продуктах питания, а значит, в удобрениях, используемых в сельском хозяйстве. И имеем развитое производство удобрений. Как соединил производителя и потребителя удобрений тот «рынок», тот экономический уклад, который создан нынешним режимом? Он их катастрофически разъединил. Это – уродливая, губительная для общества экономическая система.
Задушив, в преддверии распродажи земли, отечественное сельское хозяйство, правительство буквально «сдало» наш рынок продовольствия иностранцам. Половина потребления покрывается импортом! Что же это за продукты? Лучше ли они наших? Нет, они вопиюще низкого качества, мы к такой дряни еще биологически не приспособлены. При выборочных проверках бракуется 40-50% продуктов! О каком «наполнении рынка» нам твердят, ведь это – экономическая патология.
Вторая, не менее важная причина, пресекающая всякие надежды на успех либеральной реформы – деформация общества. «Рыночники» сами подпилили сук, на котором собирались сидеть. Обокрав население, они уничтожили то, что гордо называли «средним классом». Удушив его, они получили больную социальную структуру («двойное общество»): кучку сверхбогатых и море обедневших людей. Структура потребления в таком обществе при рыночной экономике совершенно не стимулирует производство.
Массы людей сегодня вычеркнули из списка своих потребностей товары, которые до 1991 г. считались нужными – холодильники, стиральные машины, мотоциклы и т.д. А значит, стало ненужным и их производство. Небольшая прослойка богатых полностью удовлетворяет свой спрос за счет импорта. И вот вывод социологов ВЦИОМ – Т.И.Заславской и ее сотрудников: «В последние годы в нашей стране наблюдается снижение социальных запросов населения вследствие постепенного свыкания с бедностью и утраты надежд на восстановление прежнего уровня жизни»… «Сужение спектра потребностей населения является проблемой долговременного характера, и ничуть не меньшей, а может быть и более серьезной, чем непосредственное сокращение рыночного потребительского спроса»347. Вдумайтесь в это признание пламенной революционерки!
Создав уродливую экономическую систему, новый режим поставил страну на грань полного краха, характер и последствия которого даже трудно себе представить. Народы России внезапно попали в ту совершенно новую категорию людей, которых на Западе уклончиво называют «социальными общностями, которые нет смысла эксплуатировать». При смехотворной цене на рабочую силу Запад не желает делать у нас капиталовложений и даже даром брать заводы. Ждут, пока не вымрет «лишнее население». А потом, наверное, планируют все смести бульдозерами и заселить площадку трудовыми армиями из покладистых иноземцев. Иначе невозможно объяснить происходящее.

Глава 35. Приватизация промышленности в РФ

В августе 2003 г. исполнилось 10 лет приватизации промышленных предприятий России (тогда РСФСР). До этого они находились в общенародной собственности, распорядителем которой было государство.
Приватизация обнаружила небывалый отрыв интеллигенции от основного тела народа во взглядах и установках по важным вопросам. Думаю, этот разрыв никем не ожидался и поразил тех, кто вник в его суть и масштабы. Это отщепление исподволь происходило и созревало в течение предыдущих 30 лет. Один из «срезов» этого процесса, мне кажется, показывает, что в то время, как основная масса населения СССР осваивала нормы рационального мышления и категории Просвещения (прежде всего, равенства людей и единства человечества), интеллигенция начала отход от них, дрейф в противоположном направлении.
Ненависть к государству и его собственности у последних правителей СССР и их смены поражает. Она носит характер паранойи, как будто им видятся черти и демоны. Рассуждения на эту тему совершенно нелогичны – а ведь писали образованные люди, а проверяли умные редакторы. Вот, например, рассуждение М.С.Горбачева, не безумного заговорщика где-то в подполье, а кумира интеллигенции и президента державы: «Отличительной особенностью советской тоталитарной системы было то, что в СССР фактически была полностью ликвидирована частная собственность. Тем самым человек был поставлен в полную материальную зависимость от государства, которое превратилось в монопольного экономического монстра.
Господство государственной собственности в той или иной ее форме было полным – и в этом не должно быть никаких заблуждений, в том числе и относительно колхозов: назывались они кооперативными хозяйствами, но на самом деле они действовали в рамках тех же принципов, что и предприятия, находившиеся в государственной собственности»348.
Первый абзац – ругательства, не имеющие смысла. Почему государство, обладая собственностью, становится «монстром»? При каком количестве собственности у него появляются монструозные черты и почему? Является ли таким же монстром частная корпорация «Дженерал электрик», собственность которой по размерам превышала государственную собственность многих социалистических стран? Все это фантазии, не имеющие никакого жесткого, реального смысла. Гипостазирование чистой воды.
И почему, если собственность государственная, то человек «поставлен в полную материальную зависимость от государства»? В чем это выражается? Чем в этом смысле государственное предприятие, на воротах которого висит список требующихся работников, хуже частного предприятия? В большинстве жизненно важных отношений государственное предприятие как раз намного лучше, это подтверждается и логикой, и практикой. Но Горбачев изрекает все это как непререкаемую истину – и вчера еще разумные люди начинают аплодировать приватизации.
А ведь если бы задумались хотя бы над одной фразой, должны были бы заподозрить неладное и усомниться в других тезисах. Почему, например, колхоз не считать кооперативом, по той причине, что он «действует в рамках тех же принципов, что и предприятия, находившиеся в государственной собственности»? Да мало ли общих принципов, которые обязательны для всех субъектов – они же от этого не становятся неразличимыми. Разве колхоз ничем не отличается от государственной железной дороги?
Нагнетая ненависть к государству и не жалея красок, Горбачев вытаскивает из нафталина старый троцкистский тезис об «отчуждении» советского работника от собственности: «Массы народа, отчужденные от собственности, от власти, от самодеятельности и творчества, превращались в пассивных исполнителей приказов сверху. Эти приказы могли носить разный характер: план, решение совета, указание райкома и так далее – это не меняет сути дела. Все определялось сверху, а человеку отводилась роль пассивного винтика в этой страшной машине» (там же).
Все это – примитивная и пошлая схоластика, имеющая целью подавить разум человека потоком ничего не значащих слов. Почему же люди, имевшие надежное и прилично оплачиваемое рабочее место на государственном предприятии, становились вследствие этого «отчужденными от самодеятельности и творчества»? Это просто глупость, нечего тут ломать себе голову в поисках смысла. Но эта глупость – кирпичик целого фантастического здания, выстроенного на ложных основаниях.
Вот, Горбачев заклинает, как шаман, страшный образ «приказов сверху». А как же иначе может жить человек в сложно устроенном цивилизованном обществе? Печальный демон, дух изгнанья, летал над грешною землей! А мы не желаем, мы хотим жить на этой земле, а для этого надо ценить ту иерархию, ту общественную организацию, которая сложилась за тысячелетия – подправлять ее, но не подрезать под корень. И как понять, что хотя «приказы могли носить разный характер», это не меняет сути дела? «План, решение совета, указание райкома, сигналы светофора и так далее» – все это разные способы координации и согласования наших усилий и условий нашей жизни. Почему же им не надо подчиняться? Почему, если ты следуешь обдуманному и признанному оптимальным (возможно, не без ошибок) плану действий, ты становишься «винтиком в этой страшной машине»? Да ведь это бред параноика или несусветного жулика – как могли миллионы образованных людей этого не видеть!
Помимо идеологической кампании по созданию образа врага в виде государственной собственности была начата подготовка трудящихся к безработице. Было хорошо известно, что приватизация вызовет обвальную безработицу (в прогнозах ее масштабы даже преувеличивались по сравнению с тем, что потом имело место в действительности). Подготовка велась по двум направлениям. Одни утверждали, что у нас безработицы не может быть, так как не может быть никогда. Другие, наоборот, успокаивали людей тем, что при рынке безработица, конечно, неизбежна – но это не страшно, потому что она неизбежна всегда. Она, мол, у нас и так есть, а значит, хуже не будет, а будет, конечно, только лучше – потому что ЦК КПСС и лично тов. Горбачев очень желают народу добра.
Вот что писал журнал «Коммунист», успокаивая людей: «В наших условиях о вынужденной безработице и помышлять нелепо. За десятилетия безудержной бесхозяйственности в стране образовались необозримые зоны „общественных работ“… Безработица нам не грозит, но с отношением к работе как к гарантированной казенной благотворительности придется расстаться»349.
Это рассуждение партийного функционера – нагромождение нелепостей, но этого как будто не видели ни редактор журнала (профессор и т.д.), ни масса читателей из числа интеллигенции. Подумайте, почему же «о безработице и помышлять нелепо», если с гарантированным правом на труд «придется расстаться»? Да ведь последняя фраза как раз и говорит открытым текстом, что безработица запланирована! Словечки о «работе как казенной благотворительности» – бирюльки, не говорящие ни о чем, кроме как о дурном вкусе и низости автора. А что это за необозримые зоны «общественных работ»? Всегда и везде это и понимается как поденная работа за копеечную плату для безработных, другого смысла это выражение и не имеет. И куда, кстати, делись эти «необозримые зоны»? Почему туда радостно не идут с пеньем гимна капиталистических бригад колонны наших безработных?
Спустя год в дело вступила тяжелая артиллерия. Вот что говорит А.Н.Яковлев в выступлении 4 мая 1990 г.: «Сейчас в общественный обиход пущены идеи, утверждающие, что в стране сильно возрастет безработица, упадет жизненный уровень и т.д. Думаю, что это пока относится к разряду неподкрепленных предположений… Лично я считаю, что при разумной организации дела безработицы быть не может, ибо у нас одна лишь сфера услуг может поглотить более чем те 10 миллионов человек, которым сулят безработицу… И вообще рыночная экономика вводится не для того, чтобы ухудшить положение трудящихся, а для того, чтобы поднять жизненный уровень народа»350.
А.Н.Яковлев цинично лгал, потому что в мае 1990 г. было уже прекрасно известно, что в результате реформы как раз «сильно возрастет безработица, упадет жизненный уровень и т.д.». А утверждение, будто безработицы при рынке быть не может потому, что «вообще рыночная экономика вводится не для того, чтобы ухудшить положение трудящихся», надо расценивать как издевательство над слушателями и читателями, над их умственными способностями. Издевательство это вполне заслуженное, что не делает его менее подлым.
В том же 1990 г. председатель Госкомтруда СССР (!) и будущий вице-премьер В.И.Щербаков пишет в книге, изданной массовым тиражом: «Что касается социальной защищенности советского человека, ныне она, представьте, настолько высока, что люди перестали реагировать на социальную обстановку. Существенно изменить ситуацию могло бы более заметное воздействие на экономику рыночных факторов… Поскольку человеку фактически даром давалось жилье, медицинское обслуживание, отдых в санатории, то невольно ослаблялись стимулы к труду… Конечно, мы не оставим человека незащищенным перед стихией рынка»351.
Можно ли себе представить, чтобы председатель Госкомитета по труду в здравом уме сетовал на то, что в стране велика социальная защищенность трудящихся? О какой рациональности тут вообще может идти речь! Это полный распад всех устойчивых интеллектуальных конструкций, мыслительный и нравственный хаос. И каково представление о человеке – дремучий, тупой социал-дарвинизм. Человек, по мнению этого номенклатурного бонзы, может работать только из-под палки! А если он сыт, здоров и не задавлен страхом и нуждой, то само собой, он работать не станет.
Откуда выполз этот троглодит? Это же английская теория ХVIII века, уже в ХIХ веке даже там ее признали ошибочной. В русской культуре это вообще нонсенс. И, как венец глупости, оптимистическая концовка: «Конечно, мы не оставим человека незащищенным перед стихией рынка». Зачем же защищать, если вы эту стихию как раз и впускаете в страну, чтобы она человека как следует тряхнула. И как вы можете защитить, если это стихия, а вы государство оставляете голеньким?
Наконец, перед самым принятием закона о приватизации, в марте 1991 г. Профиздат выпустил массовым тиражом книгу “Рыночная экономика: выбор пути”. Среди авторов – виднейшие экономисты. Читаем: “Можно сказать, что рынок воспроизводит безработицу. Но возникает вопрос, а является ли безработица атрибутом только рыночной системы хозяйства? Разве в условиях административно-командной системы управления производством не было безработицы? Она имела место, только носила… в основном скрытый характер”.
Хороши наши профсоюзы, не правда ли? Скрытая безработица! Хитро придумано. Это вроде как скрытая болезнь. Пусть человек, наслаждается жизнью, живет до ста лет – назовем его “скрытым больным”, попробуй докажи, что нет. Людей, которые реально имели работу, два раза в месяц получали зарплату, квартиру от завода, путевку в санаторий и т.д., убеждают, что это – “скрытая безработица”, и что она ничуть не лучше явной. Что явная безработица, когда нет ни зарплаты, ни перспектив, ничуть не страшнее, чем “скрытая”. Конечно, так может говорить только подлая продажная тварь. Но как могли рабочие в это верить – вот ведь загадка века.
Так велась психологическая подготовка к приватизации. Но хотя уже в начале 1989 г. в верхних эшелонах власти и в среде «либеральных» экономистов строились ее конкретные планы, это сохранялось в тайне. Далекий от этих кругов человек еще и помыслить об этом не мог. А ведь «продвинутые» экономисты уже за несколько лет до этого работали над проектом. Известный в то время экономист В.Найшуль пишет: «В 1985 году я написал самиздатовскую книгу о приватизации. Только называл приватизационные чеки не ваучерами, а инвестиционными рублями… В конце восьмидесятых организовалась некая единая тусовка, возникло новое экономическое поколение, из которого и вышло все, что вы наблюдаете сейчас, – нынешние реформаторы. В том числе Чубайс»352.
Идею «распродать государство» пропагандировали популярные партийные интеллектуалы, которых с энтузиазмом встречали на многочисленных собраниях научно-технической интеллигенции. Например, Н.П.Шмелев сказал в беседе с корреспондентом «Известий» (30.10.1989): «Страна в тяжелейшем положении, и сегодня, пожалуй, не время обсуждать, почему мы в нем оказались… Продаваться должно все, что покупается. Не только потребительские изделия и строительные материалы, но и металл, грузовики, жилье, постройки и фермы – на селе, земля – в городе, в том числе иностранцам… Пора дать возможность купить клочок земли в городе каждому желающему».
Продажа ферм и земли – это и есть приватизация. Но самое поразительное здесь то, что доктор наук, обращаясь прежде всего к интеллигенции, предлагает отказаться от едва ли не главного инструмента рационального мышления – рефлексии и выявления причинно-следственных связей. Не надо обсуждать, почему мы оказались в тяжелом положении! И все это встретили аплодисментами.
Действовала и тяжелая артиллерия – отставной архитектор перестройки А.Н.Яковлев сразу поддержал торговцев: «Без того, чтобы иностранному капиталу дать гарантии свободных действий, ничего не получится. И надо, чтобы на рынок были немедленно брошены капиталы, земля, средства производства, жилье»353.
Сдвиг интеллигенции к идее приватизации народного хозяйства и перехода к частному предпринимательству происходил быстро и вопреки установкам основной массы населения. Это отражено в докладе ВЦИОМ под ред. Ю.Левады («Есть мнение». (М.: Прогресс, 1990), о котором говорилось выше. Прямых вопросов об отношении к такому кардинальному изменению общественного строя социологи ВЦИОМ в 1989 г. еще не ставили, а «прощупывали» это отношение с помощью косвенных вопросов. В общем, вывод такой: «Если среди респондентов пресс-опроса за новые экономические отношения высказываются до 1/3 ответивших, то по стране их доля снижается в 3-4 раза, т.е. значительная часть населения не принимает непривычных пути развития, рыночных механизмов и отношений, основанных на индивидуальной инициативе и выгоде» (с. 69).
Надо заметить, как уклончиво трактуют результат социологи. Новых экономических отношений «не принимает» не значительная часть населения, а подавляющее большинство – более 90% (если же из выборки общего опроса удалось отделить 17% интеллигентов, то доля «непринимающих» стала бы больше 95%). И что значит «непривычный путь развития»? Все 15 лет реформ мы видим «путь регресса », о развитии речи уже вообще не идет, в РФ последовательно ликвидировалось все наукоемкое производство, страна стала в высшей степени зависеть от экспорта нефти и цен на нее. Речь идет о прозорливости основной массы населения и неспособности влиятельной части интеллигенции предвидеть последствия реализации своих устремлений.
Как это расхождение выражалось конкретно? Выяснялось отношение к трем проектам (в скобках приведена доля поддержавших): поощрять частное предпринимательство ; привлечь иностранный капитал ; развивать кооперативы . Во всесоюзном опросе больше всего они нашли поддержку у технической интеллигенции (20; 12 и 8%), студентов и у самих кооператоров354. А среди читателей «Литературной газеты», в пресс-опросе эта поддержка составила 32,6; 30,2 и 18%. Отрицательное отношение ко всем трем проектам выразили военные и юристы, резко отрицательное – колхозники и сельские механизаторы (поддержали 3; 0 и 3%), пенсионеры. Отношение рабочих, независимо от квалификации, было умеренно отрицательным (поддержали 10,8; 6,4 и 5,6%).
В общем, вывод авторов книги таков: «Носителями радикально-перестроечных идей, ведущих к установлению рыночных отношений, являются по преимуществу представители молодой технической и инженерно-экономической интеллигенции, студенчество, молодые работники аппарата и работники науки и культуры» (с. 83).
Приватизация, проведенная в России в начале 90-х годов, является самой крупной в истории человечества акцией по экспроприации – насильственному изъятию собственности у одного социального субъекта и передаче ее другому.
Насильственным это изъятие было не потому, что пришлось избивать собственников или стрелять в них, а потому, что оно было совершено по решению политической власти, как наделение собственностью конкретных групп, а не через куплю-продажу предприятий. При этом никакого общественного диалога не было, власть согласия собственника на приватизацию не спрашивала.
По своим масштабам и последствиям приватизация «по Чубайсу» не идет ни в какое сравнение с другой известной нам экспроприацией – национализацией промышленности в 1918 г. Кстати, большая часть промышленного капитала в России – а в ряде главных отраслей весь капитал – принадлежала тогда иностранным фирмам. Много крупнейших заводов и так были казенными. Поэтому национализация непосредственно коснулась очень небольшой части даже буржуазии, которая к тому же была в России очень немногочисленной.
В 1918 г. в собственность, управляемую государством, перешли по требованию рабочих предприятия, которые были покинуты хозяевами. Признаком их намерений свернуть производство было то, что они не закупили сырье или продавали акции немцам (по договору Брестского мира Россия была обязана потом оплатить эти акции золотом). И то предприятия при этом предлагались их же хозяевам в безвозмездную аренду с получением дохода , как и раньше – только не останавливай производства. «Обвальная» национализация произошла из-за гражданской войны355.
Напротив, в 90-е годы ХХ века частным собственникам была передана огромная промышленность, которая изначально была практически вся построена как единая государственная система. Это был производственный организм совершенно иного типа, не известного ни на Западе, ни в старой России. Западные эксперты до сих пор не понимают, как было устроено советское предприятие, почему на него замыкаются очистные сооружения или отопление целого города, почему у него на балансе поликлиника, жилье и какие-то пионерлагеря.
В экономическом, технологическом и социальном отношении расчленение этой системы означало катастрофу, размеров и окончательных результатов которой мы еще не можем полностью осознать. Система пока что сопротивляется, сохраняет, в искалеченном виде, многие свои черты, как ни добивает ее нынешнее правительство. Но уже сейчас зафиксировано в мировой науке: в России приватизация привела к небывалому в истории по своей продолжительности и глубине экономическому кризису, которого не может удовлетворительно объяснить теория.
Понятно, что неизбежное в ходе приватизации разрушение системы предприятий уже само по себе должно было привести к огромным потерям в результате утраты огромного кооперативного эффекта, которым обладало советское хозяйство. Но даже в отношении отдельных предприятий миф о якобы высокой эффективности частных предприятий с сравнении с государственными в середине 80-х годов был уже совершенно развеян в экономической науке. Как наша интеллигенция, убеждавшая граждан поддержать приватизацию, могла этого не заметить и этим не заинтересоваться? Где же ее рациональный декартовский скептицизм? Ведь Декаpт писал: «Никогда не пpинимать за истинное ничего, что я не познал бы таковым с очевидностью…, включать в свои суждения только то, что пpедставляется моему уму столь ясно и столь отчетливо, что не дает мне никакого повода подвеpгать это сомнению». Это и есть кредо рационального мышления.
А ведь проблема не снята за десять лет, прошедшие после приватизации. Отношение к ней – постоянный вопрос в РФ, пробный камень для политиков. В.В.Путин от него не мог уйти и вынужден ее одобрить – зная, что население этой приватизации не поддерживает. Он говорит в «телефонном разговоре с народом» 18 декабря 2003 г.: «У меня, конечно, по этому поводу есть свое собственное мнение: ведь когда страна начинала приватизацию, когда страна перешла к рынку, мы исходили из того, что новый собственник будет гораздо более эффективным. На самом деле – так оно и есть: везде в мире частный собственник всегда более эффективный, чем государство».
Да, те, кто поживились, – за приватизацию. Глядя на их сытые лица, это вполне можно понять. Но довод, приведенный в последней фразе В.В.Путина, настолько не вяжется с реальностью, что возникает подозрение – не Андрей ли Илларионов ему посоветовал. Нигде в мире частный собственник не является более эффективным, чем государство. Сама постановка вопроса неверна – эффективность частника и государства несоизмеримы , поскольку они оцениваются по разным критериям. У частника критерий – прибыль, а у государства – жизнеспособность целого (страны).
Профессор экономического факультета МГУ В.М.Кульков писал в 1997 г.: «В ходе приватизации упорно внушалась мысль о заведомой неэффективности государственной собственности. Между тем, анализ функционирования предприятий по четырем крупнейшим странам Западной Европы (в середине 80-х гг.) показывает, что соотношение показателей производительности труда в государственном и частном секторах было в пользу первого: в ФРГ оно составило 1,34, во Франции – 1,30, в Италии – 1,21, в Великобритании – 1,91, в среднем по четырем странам – 1,44»356.
В.М.Кульков объясняет, что сравнивать эффективность частных и государственных предприятий по прибыльности в принципе неверно, т.к. в капиталистической экономике государственные предприятия создаются именно в неприбыльных отраслях, из которых уходит капитал. При диктате рынка это привело бы к опасной деформации всей структуры производственной системы, и государство корректирует положение или путем национализации убыточных предприятий, или путем бюджетных инвестиций для создания новых.
Более того, уже в ходе приватизации промышленных предприятия в Польше дотошные западные экономисты вели сравнительный анализ в «переходной» экономике. Российский экономист Р.Т.Зяблюк пишет о его результатах: «Проекты по сравнению эффективности государственных и частных предприятий были проведены после и в ходе приватизации промышленности в Польше. В исследовании Лондонской экономической школы не удалось прийти ни к какому выводу. В исследовании МВФ был сделан вывод о более высокой эффективности государственных предприятий»357.
Приватизация 90-х годов стала небывалым в истории случаем теневого соглашения между бюрократией и преступным миром. Две эти социальные группы поделили между собой промышленность России. Участие каждой было необходимо для такого дела. Номенклатура имела власть, послушный аппарат управления и идеологическую машину, чтобы парализовать общественное сознание. Уголовные и теневые дельцы имели подпольную организацию, действующую вне закона и морали, большие деньги и поддержку мирового криминального капитала, а также свои «боевые дружины» в трудовых коллективах – на случай протестов снизу.
Этот союз бюрократии и преступности нанес по России колоссальный удар, и неизвестно еще, когда она его переболеет. Допустив воров к экономической власти, номенклатура не только отдала хозяйство на поток и разграбление, но и навязала нам хищных и темных законодателей в культуре, нравственности, даже в обыденных привычках и языке. Агрессивный браток с золотой цепью на шее, полный комплексов и презирающий все светлое и высокое, наступил своим тупоносым башмаком на нашу школу, литературу, спорт, на юношеские мечты нового поколения.
Может быть, команда Горбачева и Ельцина, все эти чубайсы и черниченки, ясины и поповы «хотели как лучше»? Может быть они, как демократы-утописты, совершили трагическую ошибку и сегодня втайне терзаются угрызениями совести? Нет, вопрос этот изучен, и ответ не вызывает сомнения: все последствия приватизации были точно предсказаны специалистами, все варианты были просчитаны и в Москве, и в Вашингтоне, вся информация была властям представлена.
Схема приватизации «по Чубайсу» готовилась в США и была за два года до этого опробована в Польше (там это называлось «план Бальцеровича», который вызвал сильное сопротивление и был свернут уже при Лехе Валенсе). По этой схеме изначально предполагались всплеск коррупции, разорение государства и усиление преступного мира – удар по всем структурам жизнеустройства.
Видный польский экономист, пpезидент Польского экономического общества и убежденный стоpонник pыночной экономики пpофессоp Рафал Кpавчик, долго работавший в США, писал в своей книге, на основании первого опыта приватизации в Польше: «Пpавительство относится к своим пpедпpиятиям явно недpужелюбно, и создается впечатление, что оно желает им всего наихудшего. Подход пpавительства к оценке стоимости капитала, каким являются госудаpственные пpедпpиятия, указывает на желание всячески занизить его пеpед началом пpиватизации с непонятным стpемлением показать стpане и миpу, что стоимость польских пpедпpиятий не выше цены металлолома»358.
Планы приватизации в СССР вырабатывались тщательно, дележка заводов велась в тайне несколько лет – потому и не было никаких склок и задержек в момент распределения. И подставные кадры были готовы. Без шума скромный аспирант Каха Бендукидзе «купил на ваучеры» Уралмаш, столь же скромный научный работник Березовский – Омский нефтеперерабатывающий завод и т.д.
Сам Бендукидзе говорит откровенно. Вот его интервью газете «Файнэншл Таймс» от 15 июля 1995 г.: «Для нас приватизация была манной небесной. Она означала, что мы можем скупить у государства на выгодных условиях то, что захотим. И мы приобрели жирный кусок из промышленных мощностей России. Захватить „Уралмаш“ оказалось легче, чем склад в Москве. Мы купили этот завод за тысячную долю его действительной стоимости»359.
Скромничает «новый русский Каха» – не за тысячную долю купил, а в сорок раз дешевле. Заплатив (кому?, интересно) за «Уралмаш» 1 миллион долларов, он получил в 1995 г. 30 млн. долл. чистой прибыли. При этом практически угробив замечательный «завод заводов».
Следующим важным шагом в углублении коррупции властной верхушки и огосударствлении преступного мира стала программа приватизации через залоговые аукционы, породившая «олигархов». Дж.Стиглиц говорит об этой программе: “Наиболее вопиющим примером плохой приватизации является программа займов под залог акций. В 1995 г. правительство, вместо того чтобы занять необходимые ему средства в Центральном банке, обратились к частным банкам. Многие из этих банков принадлежали друзьям членов правительства, которое выдавало им лицензии на право занятия банковским делом. В среде с очень слабым регулированием банков эти лицензии были фактически разрешением на эмиссию денег, чтобы давать их взаймы самим себе или своим друзьям, или государству.
По условиям займов государство давало в залог акции своих предприятий. А потом вдруг – ах, какой сюрприз! – государство оказалось неплатежеспособным, и частные банки оказались собственниками этих предприятий путем операции, которая может рассматриваться как фиктивная продажа (хотя правительство осуществляло ее в замаскированном виде “аукционов”); в итоге несколько олигархов мгновенно стали миллиардерами. Эта приватизация была политически незаконной. И тот факт, что они не имели законных прав собственности, заставлял олигархов еще более поспешно выводить свои фонды за пределы страны, чтобы успеть до того, как придет к власти новое правительство, которое может попытаться оспорить приватизацию или подорвать их позиции” (Стиглиц, с. 194).
Сам А.Чубайс говорил о залоговых аукционах с гордостью: «Что такое залоговые аукционы 95-го года? Это было формирование крупного российского капитала искусственным способом. Далеко не безупречным… Но что мы получили и чего избежали? Мы действительно получили искажение равных правил игры, давление на правительство с целью получить индивидуальные преимущества, к сожалению, нередко успешное. Получили мощную силу, зачастую ни во что не ставящую государство»360.
Е.Ясин, влиятельный идеолог и политик российского «олигархического капитализма», выражается о смысле залоговых аукционов откровенно: «Ельцин нарушил тогдашнюю конституцию, то есть прибег к государственному перевороту. Это позволило удержать курс на реформы… Единственным социальным слоем, готовым тогда поддержать Ельцина, был крупный бизнес. За свои услуги он хотел получить лакомые куски государственной собственности. Кроме того, они хотели прямо влиять на политику. Так появились олигархи» («Московские новости», 18.11.2003).
Так что никаких ошибок и упущений у приватизаторов не было. В мае 1991 г., когда уже были готовы законопроекты о приватизации в СССР и РСФСР, премьер-министр В.Павлов поручил Аналитическому центру АН СССР, где я работал, организовать их экспертизу. А дирекция поручила эту работу мне. По вопросу уже была богатая литература, хорошо изучен опыт приватизации в Польше и Венгрии, сделаны прогнозы и о том, что произойдет в СССР.
Был об этом даже доклад ЦРУ и pазведупpавления Министерства обоpоны США, представленный Конгpессу США по его запpосу 16 мая 1991 г. Его анонимные авторы вызвали у меня уважение и признательность. Там просто и взволнованно говорилось о том, какие массовые страдания ожидают советских людей в результате приватизации, к которой совершенно не готово ни хозяйство, ни общество.
В нем, в частности, было сказано: «Пеpеход от центpализованной плановой экономики к pыночной пpедставляется чpезвычайно болезненным пpоцессом для осуществляющих его стpан. Пpи этом переходе выпуск пpодукции и занятость населения существенно, а в отдельных случаях весьма pезко сокpащаются, уpовень инфляции, наобоpот, увеличивается в два, а то и тpи pаза… Вместе с тем пpиватизация не может быть осуществлена быстpыми темпами. В частности, большинство восточноевpопейских стpан достигли опpеделенного пpогpесса пpи пеpедаче в частные pуки небольших пpедпpиятий, однако испытывают значительные сложности пpи осуществлении политически очень щекотливого пpоцесса пеpедачи частникам кpупных пpедпpиятий, являющихся собственностью госудаpства. Существенным и, возможно, самым главным условием успешного осуществления pефоpм по пеpеходу к pыночной экономике является политическое единство стpаны, базиpующееся на довеpии к избpанному пpавительству, котоpое пользуется шиpокой поддеpжкой населения»361.
Эти простые слова доклада ЦРУ находились в таком контрасте с тем, что мы слышали от своих «родных» политиков, академиков и поэтов, что потрясало это дикое смещение всех устоев. Было ясно, что приближается катастрофа. Кстати, думаю, доклад ЦРУ только побудил Буша еще сильнее надавить на Горбачева, поторопить с приватизацией. Война есть война.
Что главной целью приватизации в СССР и странах СЭВ было разрушение политической системы блока государств, противостоящих Западу в «холодной войне», в самой западной прессе говорилось совершенно открыто – даже трудно поверить, что наша отечественная интеллигенция могла этого не видеть. Накануне обсуждения закона о приватизации в Верховном Совете СССР можно было прочитать такие сообщения: «Западные пpавительства и финансовые институты, такие как Междунаpодный валютный фонд и Всемиpный банк, поощpяли восточноевpопейские пpавительства к pаспpодаже госудаpственных активов… Со своей стоpоны, пpавительства [стран СЭВ] pассматpивали пpиватизацию как сpедство pазpушения базы политической и экономической власти коммунистов. Это было лейтмотивом пpедвыбоpных кампаний, пpокатившихся по всей Восточной Евpопе в пpошлом году»362.
Поскольку цель была чисто политической и разрушительной, то ожидание «расцвета экономики» в результате приватизации, которое наблюдалось в среде нашей интеллигенции, было признаком провала в логике. Уже упомянутый польский экономист Р.Кравчик писал: «Невозможно пpосто внезапно запустить в ход pыночные механизмы в совеpшенно неподготовленной для этого экономической стpуктуpе. Надежда на то, что шок такого pода самопpоизвольно пpиведет к гладкому пеpеходу к pыночной экономике, не опpавдана.
Нет ничего иллюзоpнее и опаснее для будущего наpодного хозяйства, чем теpапия такого pода, ибо она ведет к хаосу… Такого pода замыслы возникают всегда из доктpинальных или тактических сообpажений. Пpимеpом этого может служить обсуждение в сенате в конце августа 1989 г. концепции «скачка в pынок», pазpаботанной Джеффpи Саксом и Дэвидом Липтоном в Нью-Йоpкском фонде Соpоса. Они пpедлагали немедленно ликвидиpовать дотации, пpекpатить контpоль над ценами, пеpейти к стихийному фоpмиpованию куpса валют, создать полную откpытость для иностpанного капитала».
Готовя в Аналитическом центре доклад с анализом законопроекта о приватизации, мы обсуждали с экспертами все стороны дела, последствия применения всех статей будущего закона. И потом не раз приходилось удивляться, насколько верны были их прогнозы. Специалисты из МВД даже знали уже, как и куда будут распродаваться запасы ценных сплавов и материалов с приватизированных заводов.
Для сообщения выводов из нашего доклада меня вызвали на заседание Комитета по экономической реформе Верховного Совета СССР, последнее перед голосованием по закону о приватизации. Дали мне слово в самом конце заседания, на 5 минут. Все у них уже было решено, глаза блестели, речи были возбужденными – предвкушали эпохальное ограбление страны.
Горбачева представлял элегантный молодой человек, он только сказал, что «президент просит провести закон срочно, без проволочек». Я за 5 минут смог изложить только самые главные выводы – об экономических, технологических и криминальных последствиях такого закона. Мне засмеялись в лицо, даже спорить не стали – все это было досконально известно почтенному собранию из депутатов, академиков и высших чиновников. Мне даже на момент показалось, как в страшном сне, что я попал по ошибке в банду, и бандиты смеются моей ошибке. Вдруг вижу милиционера, кидаюсь к нему, а он тоже смеется, – он тоже бандит. Промелькнуло тогда в мозгу такое видение.
Приватизация стала и одной из крупнейших в истории программ по манипуляции сознанием. Шутка ли – уговорить народ отдать его собственность, с которой он регулярно получал большие дивиденды (хотя бы в виде низких цен и бесплатного жилья и врача). Велась эта манипуляция открыто около двух лет и показала исключительную эффективность. Рабочие, которые в 1989 г. категорически отвергали частное владение предприятиями (и, значит, безработицу), в 1992 г. отнеслись к этому равнодушно и даже благосклонно. А ведь они не получили для этого никаких разумных доводов и никакого положительного опыта – почему же так изменилась их установка по важнейшему для них вопросу? Так им промыли мозги.
Для политики и прессы был даже создан особый язык. Ведь приватизация – лишь малая часть изменения отношений собственности. Она – лишь наделение частной собственностью на предприятие. Но это предприятие было собственностью народа (нации). Государство выступает лишь как управляющий этой собственностью. Чтобы ее приватизировать, необходимо было сначала осуществить денационализацию . Это – самый главный и трудный этап, ибо он означает изъятие собственности у ее владельца (нации). А это, очевидно, не сводится к экономическим отношениям (так же, как грабеж в переулке не означает для жертвы просто утраты некоторой части собственности). Однако и в законах о приватизации, и в прессе проблема изъятия собственности замалчивались. Слово «денационализация» не встречается ни разу, оно стало табу и заменено специально придуманным словечком «разгосударствление».
Лукавые «архитекторы» запустили в сознание ложную метафору: «общественная собственность – ничья ». Мол, иду, вижу – валяется завод. Оказывается, ничей, я и подобрал. Народу бросили, как кость, мизерную часть собственности в виде ваучеров и акций – заранее зная, что удержать их люди не смогут. На сессии Верховного Совета 23 и 24 сентября 1992 г. в тягомотине вязких лживых речей блеснуло несколько откровений. Вот слова Чубайса: «Не является ли обманом населения тот факт, что определенные группы скупят у людей чеки?… Но если у людей скупят, то это значит, что люди продадут. А если люди продадут, то это их решение. Это означает, что мы даем им реальную возможность, не на уровне лозунгов и призывов, а на уровне нормальных экономических отношений, получить реальный, живой дополнительный доход, который для многих сегодня является вопросом жизни и смерти. Давайте дадим людям возможность такой доход получить».
Здесь все сказано о том, как доведенные до обнищания люди продадут свои чеки и акции. Так в 1920 г. продавали рояль за мешочек проса и драгоценную картину за полбуханки хлеба. Технология организации голода и с его помощью ограбления разработана досконально – и Гайдар с Чубайсом этой технологией овладели в совершенстве.
Результат известен. Мощные советские заводы перво-наперво раздробили (в среднем на 6 частей), чем угробили единую технологическую базу, и вытолкали с них почти половину рабочих. В 1990 г. в РСФСР имелось 26,9 тыс. промышленных предприятий с 23,1 млн. человек промышленно-производственного персонала, в 1997 г. 159 тыс. предприятий с 14,0 млн. человек персонала. Находящиеся на предприятиях запасы материалов, равные по стоимости двум годовым ВВП нынешней РФ, сразу сплавили за рубеж, да и большую часть оборудования сорвали с оснований и продали в Турцию и Китай. Искалеченный обрубок промышленности работает вполовину прежней мощности. Капиталовложений в обновление техники практически нет.
Регресс в технологии и организации труда такой, что не только в «наш общий европейский дом» войти нам не светит, а и Бразилия становится недосягаемой мечтой. Вот самая богатая, не имеющая проблем со сбытом отрасль – нефтедобыча. В 1988 г. на одного работника здесь приходилось 4,3 тыс. тонн добытой нефти, а в 1998 г. – 1,05 тыс. т. Падение производительности в 4 раза! В электроэнергетике, хоть она и меньше приватизирована, то же самое – производительность упала в два раза и сейчас ниже уровня 1970 г. В 1990 г. на одного работника приходилось 1,99 млн. квт-часов отпущенной электроэнергии, а в 2000 г. 0,96 млн. квт-часов.
Найшуль, Чубайс и другие идеологи приватизации называют себя либералами . Это – самоназвание, реальных оснований для него нет. Действительно, либерализму, как и всей позитивной науке ХIХ в., была свойственна тенденция переносить на социальные явления и системы методы и подходы естественных наук. Одним из таких подходов является редукционизм – упрощение реальной целостной проблемы и представление ее в виде модели, из которой исключены многие стороны реальности. Но никто не мог ожидать, что в культурном слое России в конце ХХ века редукционизм в представлении общественных процессов приобретет такие тупые, доведенные до абсурда формы.
В ходе подготовки к приватизации проблема была представлена в виде ее экономической модели. Это – гротескное упрощение реальности. Более того, даже чисто экономическая модель была представлена в концепции приватизации в крайне усеченном виде. Она была поразительно упрощена даже по сравнению с той структурой проблемы приватизации, которая была принята в странах Западной и Восточной Европы. В России приватизация стала средством разрушения народного хозяйства и, попутно, средством грабежа и создания огромных преступных состояний.
Чтобы блокировать рациональное обсуждение проблемы, из концепции приватизации, положенной в основу законопроектов, были полностью исключены социальный, культурный и психологический аспекты проблемы. Не предполагалось и создания механизмов, которые смогли бы погасить неизбежные потрясения в этих сферах.
Понятно, что любой хозяйственный уклад имеет под собой мировоззренческую основу. Радикальная приватизация хозяйства СССР по западному образцу означала внедрение, силой государственной власти, совершенно новых отношений в социальную и культурную ткань населяющих СССР народов. Между тем, капиталистическая экономика западного типа базируется на специфической культурной основе, несовместимой с культурой России. Об этом было говорено и переговорено. «Дух капитализма» имеет определенные религиозные корни (протестантизм), определенные картину мира, определенный тип рациональности и мышления (механицизм и европейская наука), определенную этику. И все это в одинаковой мере важно и для предпринимателей, и для рабочих.
Поддержав рвущихся напролом «приватизаторов», российская интеллигенция растоптала и заданные Просвещением нормы рациональности, и здравый смысл, присущий отечественной культуре. За это мы сегодня и расплачиваемся.
В ходе подготовки к приватизации велась интенсивная идеологическая кампания, которая стала одним из факторов тяжелого культурного срыва – всплеска самого дремучего социал-дарвинизма, биологизации представлений об обществе, антиуравнительных и антирабочих настроений в среде интеллигенции.
В Концепции закона о приватизации РСФСР (1991 г.) в качестве главных препятствий ее проведению называются такие: «Миpовоззpение поденщика и социального иждивенца у большинства наших соотечественников, сильные уpавнительные настpоения и недовеpие к отечественным коммеpсантам (многие отказываются пpизнавать накопления коопеpатоpов честными и тpебуют защитить пpиватизацию от теневого капитала); пpотиводействие слоя неквалифициpованных люмпенизиpованных pабочих, pискующих быть согнанными с насиженных мест пpи пpиватизации».
Замечательна сама фразеология этого официального документа. Большинство (!) соотечественников якобы имеют «миpовоззpение поденщиков и социальных иждивенцев» (тpудящиеся – иждивенцы, какая бессмыслица). Рабочие – люмпены, котоpых надо гнать с «насиженных мест». Эти выражения свидетельствуют о том, что влиятельная часть либеральной интеллигенции впала в тот момент в мальтузианский фанатизм времен «дикого капитализма». Такой антиpабочей фpазеологии не потеpпела бы политическая система ни одной демокpатической стpаны, даже в прессе подобные выражения вызвали бы скандал – а у нас сторонники А.Д.Сахарова применяли их в парламентских документах363.
После завершения приватизации Е.Боннэр издевалась: «Главным и определяющим будущее страны стал передел собственности. У народа собственность так и ограничится полным собранием сочинений Пушкина или садовым домиком на шести сотках. И, в лучшем случае, приватизированной двухкомнатной квартирой, за которую неизвестно сколько надо будет платить – многие не выдержат этой платы, как не выдержат и налог на наследство их наследники. Ваучер не обогатит их, может, с акций когда-нибудь будет хватать на подарки внукам»364. Утритесь, духовная элита нации!
Этот раздел мы начали с обсуждения результатов большого опроса двух выборок в населении СССР – усредненной выборки и интеллигентов (читателей «Литературной газеты»). И вот, прошло семь лет с того большого опроса 1989 года, экономическая реформа, которой так хотела интеллигенция, в главном состоялась. Каковы же оценки? Оказалось, что ожидания людей трагическим образом обмануты. В начале 1989 г. лишь 10% считали, что в ближайшие годы экономическое положение в стране ухудшится (59% считали, что улучшится, 28% – что останется без изменений). Для ухудшения, действительно, не было никаких объективных причин. Но основания для оптимизма были совершенно разными у интеллигенции и у «массы».
Масса явно не желала капитализма , и ее надежды на улучшение вытекали из того, что советская власть не позволит произойти такому перевороту, чреватому разрушением хозяйства. А потенциал плановой системы, по мнению большинства, был велик и позволял модернизировать хозяйство, в том числе увеличивая его разнообразие и интегрируя в него рыночные механизмы (как это и произошло в Китае). Можно сказать, что выбор большинства народа был фундаментально верен, но ошибочен на уровне политики: КПСС обманула их ожидания и «сдала» страну.
Иное дело у интеллигенции: она хотела капитализма и ждала его от бригады Горбачева-Ельцина. Она не ошиблась политически, но ее ошибка на фундаментальном уровне грандиозна. «Капитализм», который только и мог быть периферийным, разрушил отечественное хозяйство и оставил подавляющее большинство населения, включая большинство интеллигенции, у разбитого корыта.
Можно ли ожидать, что наша культура «переварит» все это, и новые «собственники» станут рачительной буржуазией, которая превратит Россию в цветущий сад? Пока что никаких признаков, подающих такую надежду, не появилось. Уже сложился генотип российского псевдокапитализма – тупого, алчного и расточительного. Если у идущего нам на смену поколения, свободного от советских догм и иллюзий, не возникнет политической воли, Россия превратится в вымирающую трущобу и надолго выпадет из культуры.

Глава 36. Поддержка рыночной реформы в РФ: предупреждения с Запада

Весь раздел, посвященный тому, как была воспринята в широких кругах нашей интеллигенции доктрина и практика «рыночной реформы» в РФ, полезно заключить суждениями и оценками западных экономистов и философов, причем в большинстве своем специалистов либерального толка. В этих суждениях трудно усмотреть и корысть советских «консерваторов», якобы пекущихся о сохранении своих привилегий, и фанатизм «красно-коричневых», якобы отвергающих западную хозяйственную систему из-за своей идеологической ограниченности.
Дадим слово самим западным авторитетам, пусть наши честные интеллигенты, считающие себя либералами и демократами-западниками, услышат из их уст, какие грубые и фундаментальные ошибки они допустили, поверив подряд трем командам реформаторов, от Горбачева до Путина.
Прежде всего, зафиксируем, что уже к середине 90-х годов мнение о том, что экономическая реформа в РФ «потерпела провал» и привела к «опустошительному ущербу», стало общепризнанным среди западных специалистов. Нобелевский лауреат по экономике Дж.Стиглиц, безусловный сторонник рыночной экономики, дает оценку совершенно ясную, которую невозможно смягчить: «Россия обрела самое худшее из всех возможных состояний общества – колоссальный упадок, сопровождаемый столь же огромным ростом неравенства. И прогноз на будущее мрачен: крайнее неравенство препятствует росту, особенно когда оно ведет к социальной и политической нестабильности»365.
Вдумаемся в этот вывод: в результате реформ мы получили самое худшее из всех возможных состояний общества . Значит, речь идет не о частных ошибках, вызванных новизной задачи и неопределенностью условий, а о системе ошибок , о возникновении в сфере сознания «странных аттракторов», которые тянули к выбору наихудших вариантов из всех возможных, тянули к катастрофе. Какое же русская интеллигенция, которая поддерживала доктрину этих реформ и забрасывала цветами ее авторов, имеет право уклоняться теперь от честного анализа этих ошибок!
В 1996 г. целая группа американских экспертов, работавших в РФ, была вынуждена признать: “Политика экономических преобразований потерпела провал из-за породившей ее смеси страха и невежества”366. Страх – это эмоция, он вне рациональности. Причины нашей драмы в том, что эмоции типа параноидального страха не были обузданы разумом – логикой и расчетом. В большой мере это произошло вследствие постыдной для интеллигенции слабости – невежества . Очень многие из ошибочных установок наша образованная публика приняла просто потому, что мало знала и искала не достоверности, а убеждений. И речь идет вовсе не только о ее поводырях-реформаторах, а и о массе образованных людей.
Эмсден и др. пишут в своем докладе: «Несмотря на плачевные результаты, неуклонное следование логике шоковой терапии в России и Восточной Европе было в какой-то мере добровольным, отражая взгляды части интеллигенции. Для многих интеллигентов стало символом веры, что быстрая радикальная экономическая реформа абсолютно необходима, дабы избежать обратного хода событий после очередных выборов. Тем экономистам в бывшем Советском Союзе и Восточной Европе, которые возражали против принятых подходов, навешивали ярлык „скрытых сталинистов“ (Эмсден, с. 67).
Заметим, что в самой РФ о катастрофическом провале реформ, ведущихся по схеме МВФ, говорили вовсе не только «скрытые сталинисты», а и вполне либеральные экономисты-«рыночники», по разным причинам сохранившие независимость суждений. Н.Петраков и В.Перламутров писали в академическом журнале: «Анализ политики правительства Гайдара-Черномырдина дает все основания полагать, что их усилиями Россия за последние четыре года переместилась из состояния кризиса в состояние катастрофы. Взяв на вооружение концепцию финансовой стабилизации, имеющую весьма ограниченное и производное значение, они стали множить дестабилизирующие факторы»367.
Итак, в огромной стране совместными усилиями политиков и влиятельного интеллектуального сообщества, при поддержке широких слоев интеллигенции искусственно создана хозяйственная и социальная катастрофа. Казалось бы, перед российской интеллигенцией и особенно перед научным сообществом возник очень важный в теоретическом и еще более в практическом плане объект исследований, анализа, размышлений и диалога. Очевидно, что обществом совершена ошибка (корыстные и преступные соображения политиков – лишь отягощающие обстоятельства этой ошибки), но за прошедшие десять лет никакого стремления к рефлексии по отношению к программе реформ в среде интеллигенции не наблюдается! Гораздо больше анализом того, что произошло в России, озабочены ученые Запада. Разве это не говорит о том, что что-то важное сломалось в сознании нашего образованного слоя?
Дж.Стиглиц констатирует: «Россия представляет собой интереснейший объект для изучения опустошительного ущерба, нанесенного стране путем „проведения приватизации любой ценой“… Программа стабилизации-либерализации-приватизации, разумеется, не была программой роста. Она была нацелена на создание предварительных условий для роста. Вместо этого она создала предварительные условия для деградации. Не только не делались инвестиции, но и снашивался капитал – сбережения испарились в результате инфляции, выручка от приватизации или иностранные кредиты были растрачены. Приватизация, сопровождаемая открытием рынка капитала, вела не к созданию богатства, а к обдиранию активов. И это было вполне логичным» (Стиглиц, с. 81, 176).
То есть, реформаторы под аплодисменты широких слоев интеллигенции совершили ошибки, которые можно было предсказать чисто логическим путем (и их предсказывали с большой точностью). Это ошибки тривиальные . Чтобы их не видеть, надо было впасть в аномальное, болезненное состояние сознания. Но надо же когда-то заняться лечением!
Были и более важные ошибки, которые не обязан рассматривать Дж.Стиглиц, но обязана понять российская интеллигенция. Реформаторы убили хозяйственный организм , а строения его не знают. И всякие ссылки на реформы Тэтчер, у которой якобы учился Чубайс, на приватизацию лавочек и мастерских в Польше при Лехе Валенсе – ложь и издевательство над здравым смыслом. Никакого подобия это не имеет промышленности СССР, которая представляла из себя один большой комбинат. Не может врач, на руках которого из-за его ошибки умер пациент, не задуматься о сути этой ошибки, не раскопать ее причин. Это было бы противоестественно, противоречило бы главным нормам врачебного сознания. Но ведь интеллигенция, призывавшая народ поддержать реформы, как раз и выступила в роли врача, обещавшего вылечить болезни нашего хозяйства. И вот, совершены тяжелые ошибки, хозяйство загублено – и никаких признаков рефлексии.
Были ли эти ошибки неизбежны, стояла ли перед реформаторами и их «группой поддержки» сложная задача, на которую не могла дать ответа экономическая наука? На этот вопрос можно ответить вполне определенно: нет, никаких непреодолимых сложностей не было, провал реформы был надежно предсказан специалистами самых разных политических направлений. Дж.Стиглиц подчеркивает: “За последние пятьдесят лет экономическая наука объяснила, почему и при каких условиях рынки функционируют хорошо и когда этого не происходит ” (Стиглиц, с. 253). Причина нашей катастрофы – именно смесь политического интереса («страха») и невежества.
Перечислим, кратко, главные ошибки, совершенные в ходе реформы в РФ. Они взаимосвязаны, и их трудно расположить в иерархической последовательности. Можно сказать, что была совершена одна большая фундаментальная ошибка, которая слегка по-разному видится с различных точек зрения.
Как известно, в качестве цели реформ было декларировано превращение советской хозяйственной системы в экономику свободного рынка, причем западного (и даже не вообще западного, а англосаксонского) типа. Когда в 1988-89 гг. академики от А до Я (от Аганбегяна до Яковлева) заговорили о переходе к свободному рынку, это поначалу воспринималось как мистификация, как дьявольская хитрость ради каких-то политических махинаций, которые задумал Горбачев. Казалось невероятным, чтобы наши миллионы образованных людей поверят в эту нелепость. Немногие видные западные экономисты, которые могли в тот момент вставить слово в каком-нибудь интервью для советской прессы, тоже были в недоумении. Например, английский историк экономики Теодор Шанин в интервью «Известиям» (25 февраля 1989 г.) сказал: «Меня смущает, когда у вас говорят о свободном рынке Запада. Где он? Его нет. Скажем, цены на молоко в Англии определяет правительство, а не рынок».
Чуть позже Дж.Гэлбрейт сказал об этих планах наших реформаторов более откровенно: «Говорящие – а многие говорят об этом бойко и даже не задумываясь – о возвращении к свободному рынку времен Смита не правы настолько, что их точка зрения может быть сочтена психическим отклонением клинического характера. Это то явление, которого к нас на Западе нет, которое мы не стали бы терпеть и которое не могло бы выжить» («Известия», 31 янв. 1990).
Психическое отклонение клинического характера – вот как это воспринималось западными специалистами, не имеющими причин лгать!
Навязывая обществу определенную доктрину реформ, политики, в том числе с академическими титулами, утверждали, что они опираются на самую современную и эффективную экономическую теорию – неолиберальную. Политики были недобросовестны, в этом уже не может быть сомнений. Но со стороны интеллигенции вера в теорию , которой никто не изучал и никто не обсуждал, смахивает на идолопоклонство. Ведь даже сами творцы этой теории честно предупреждали, что она имеет ограниченное поле действия, а именно – общество, проникнутое «духом капитализма», т.н. «протестантской этикой» наживы как благой высшей цели. Лауреат Нобелевской премии по экономике Дж. Бьюкенен так определил то условие, при котором экономическая теория обладает полезностью: «Теория будет полезной, если экономические отношения распространены в достаточной степени, чтобы возможно было прогнозировать и толковать человеческое поведение. Более того, экономическая теория может быть применима к реальному миру только в том случае, если экономическая мотивация преобладает в поведении всех участников рыночной деятельности»368.
Принятие неолиберальной доктрины для реформирования отечественной экономики поразительно и потому, что это означало очевидный разрыв непрерывности, самоотречение , отказ от всякой исторической преемственности принципов хозяйственного развития – и одновременно от принципов экономической рациональности вообще. Как могли пойти на это интеллигентные люди, считающие себя русскими, даже православными! Ведь это редкостный случай в истории культуры.
Американские эксперты пишут: «Анализ экономической ситуации и разработка экономической стратегии для России на переходный период происходили под влиянием англо-американского представления о развитии. Вера в самоорганизующую способность рынка отчасти наивна, но она несет определенную идеологическую нагрузку – это политическая тактика, которая игнорирует и обходит стороной экономическую логику и экономическую историю России» (Эмсден и др., с. 65).
Никаких шансов на успех такая реформа не имела. Народное хозяйство любой страны – это большая система, которая складывается исторически и не может быть переделана исходя из доктринальных соображений – даже если на время политикам удается пробудить массовый энтузиазм и радужные иллюзии. В данном же случае устойчивой массовой поддержки неолиберальная доктрина реформ в СССР и РФ не получила, что показали многочисленные исследования и самые разные способы демонстрации позиции «послушно-агрессивного большинства» («совка», «люмпена», «иждивенца» – сам набор ругательств, которыми осыпали идеологи реформ большинство населения, говорит о неприятии реформ).
Это и поражает западных обозревателей. В большом американском докладе сказано: «Критически важным политическим условием экономического успеха является разработка стратегии перехода, опирающейся на широкую поддержку общества . Без такой поддержки, без изначальной социальной направленности реформ ни одну из них нельзя считать «необратимой»… С точки зрения развития, нынешний режим, основанный на неолиберальной политике – тупик. Он не способен провести истинные реформы в демократическом духе. Неолиберальная доктрина фактически не имеет общественной поддержки, что диктует авторитарную тактику проведения болезненных и непопулярных мер (которые несовместимы и с задачами развития). Все, что формируется в современных условиях, – зыбко и непостоянно» (Эмсден и др., с. 66, 81).
Понятно, что правящая верхушка США была заинтересована в том, чтобы разрушить экономику СССР, расчленить его и втянуть его куски в свою орбиту. Холодная война – война на уничтожение. В западной литературе, однако, экономическая часть этой доктрины трактуется как ошибка. Дж. Грей пишет: «Ожидать от России, что она гладко и мирно примет одну из западных моделей, означает демонстрировать вопиющее незнание ее истории, однако подобного рода ожидания, подкрепляемые подслеповатым историческим видением неолиберальных теоретиков, в настоящее время лежат в основе всей политической линии Запада»369.
Мотивация западных политиков нас мало волнует. Нас волнует тот факт, что российская интеллигенция должна была на время совсем ослепнуть, чтобы поверить западным политикам и их подслеповатым теоретикам. Ведь даже если бы либеральная доктрина была хороша для условий Запада (хороша ли она для них, это особый вопрос), она совершенно не могла привести к успеху в России, какие бы законы ни принимали Верховный Совет РСФСР или Госдума РФ. Это странное идолопоклонство, слепая вера в Закон, которую проявили наши интеллигенты, просто пугает.
Дж. Грей пишет о приверженцах неолиберализма: «Его сторонники либо не понимают роли культуры в поддержании политического порядка и обеспечения легитимности рыночных институтов, либо отвергают ее как нечто иррациональное. Они убеждены, что только система общих, обязательных для всех законов, якобы воплощающих общепринятые представления о правах, – это единственное, что требуется для стабильности рыночных институтов и либерального гражданского общества. Такая разновидность либерального легализма не учитывает или отрицает, что рыночные институты не станут стабильными, – во всяком случае в своем сочетании с демократическими институтами, – пока они будут расходиться с преобладающими понятиями о справедливости, нарушать иные важные культурные нормы или оказывать слишком разрушительное воздействие на привычные ожидания граждан. Короче говоря, этот либерализм отрицает очевидный факт, что абсолютно свободный рынок несовместим с социальной и политической стабильностью, в то же время стабильность самих рыночных институтов с гораздо большей мере зависит от того, насколько они приемлемы в политическом и культурном отношении, чем от совокупности правовых норм, призванных определять их рамки и защищать их» (Грей, с. 201-202).
Идолопоклонством отдает и слепое убеждение в том, что России (СССР) следовало копировать Запад – сначала в соревновании с ним, потом в имитации его. И эта тяга к имитации, к отказу от творчества и синтеза, от широкого сравнения разных вариантов, испытанных в различных культурах, вдруг проявилась с тупой силой именно в интеллигенции! Ее символом веры стал давно, казалось бы, изжитый в просвещенном сознании примитивный евроцентристский миф о том, что Запад через свои институты и образ жизни выражает некий универсальный закон развития в его наиболее чистом виде. Этот миф используется в западной пропаганде и психологических войнах – а у нас его носителем стала интеллигенция!
Либеральный философ Дж.Грей пишет: «Вместо того, чтобы упорствовать в своей приверженности несостоятельному проекту апологетического либерального фундаментализма, следует признать, что либеральные формы жизни сообщества принимают по воле случая и сохраняют благодаря идентичности, сформировавшейся у индивидов в силу того же исторически случайного стечения обстоятельств, причем своим случайным характером и идентичность, и судьба либеральных сообществ ничем не отличаются от всех других. Тем самым мы признаем, что либеральные убеждения и либеральные культуры – это конкретные социальные формы, которым не положено никаких особых привилегий ни со стороны истории, ни со стороны человеческой природы» (Грей, с. 167).
Выбор за образец для построения нового общества именно Соединенных Штатов Америки – страны, искусственно созданной на совершенно иной, нежели в России, культурной матрице – не находит никаких рациональных объяснений. Трудно сказать, какие беды нам пришлось бы еще испытать, если бы у реформаторов действительно хватило сил загнать нас в этот коридор.
Этот выбор поражает западных либералов. Дж. Грей пишет: «Значение американского примера для обществ, имеющих более глубокие исторические и культурные корни, фактически сводится к предупреждению о том, чего им следует опасаться; это не идеал, к которому они должны стремиться. Ибо принятие американской модели экономической политики непременно повлечет для них куда более тяжелые культурные потери при весьма небольших, чисто теоретических или абсолютно иллюзорных экономических достижениях» (Грей, с. 192).
И ведь в этом сходятся и английский либерал Дж. Грей, и основоположники современной русской культуры! Гоголь в своих размышлениях о Западе страдал не только от страха за судьбу России, но и при виде угрозы душе европейца. А поскольку уже было ясно, что США стали наиболее полным выразителем нового духа Запада, о них он и сказал, перефразируя Пушкина: «Что такое Соединенные Штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит»370.
Надо к тому же вспомнить, что, в отличие от образованного слоя, массовое сознание СССР вовсе не было так жестко привязано к ориентации на США – люди без высшего образования разумно считали, что для нашей страны гораздо полезнее было бы поучиться реформам у стран Юго-Восточной Азии. Это показали широкие опросы 1989-1990 гг. Ориентация на зарубежный опыт расщепляется так резко, что можно даже говорить о двух противоположных векторах. В «общем» опросе населения СССР в 1989-1990 гг. (опрос в «выборке») опыт Японии назвали самым ценным 51,5%, а в опросе через «Литературную газету» (пресс-опрос), то есть среди интеллигенции, – только 4%! При этом социологи уточняют: «Те, кто назвал ценным для нашей страны опыт США, в пресс-опросе чаще называют в ряду главных событий года (в сравнении с упомянувшими другие страны) возвращение доброго имени академику Сахарову (31%, в аналогичной группе по выборке – 6%), возникновение народных фронтов (14%, в подобной же группе по выборке – 3%). Иначе говоря, ориентация на достижения США предполагает более активную заинтересованность в процессах демократизации, политического обновления страны. Япония же крайне редко называется сторонниками политических реформ»371.
Однако несмотря на явную ориентацию массового сознания на опыт Азии (Япония и Китай в сумме набрали 63,5% высших оценок в общей выборке) наши реформаторы, начиная с Явлинского и кончая нынешними, пошли за «чикагскими мальчиками», как за крысоловом с его дудочкой. Никаких интеллектуальных ресурсов не было направлено на изучение, обсуждение и освоение опыта модернизации и рыночных реформ в азиатских странах, никаких усилий не было сделано для сохранения там тех прочных позиций, которые кропотливо создавались в советское время. Ценным для нас опытом Японии, Китая, Кореи просто пренебрегли. Американские эксперты пишут: «За пренебрежение восточно-азиатской моделью постсоциалистические страны уплатили очень высокую цену. Ведь по крайней мере два краеугольных камня восточно-азиатского „чуда“ имелись также в России и Восточной Европе: высокий уровень образования и равномерность распределения доходов» (Эмсден, с. 76).
Тотальная ориентация российских реформаторов на Запад была вдвойне неразумной оттого, что тот Запад, утопический образ которого создавался в пропагандистских целях во время холодной войны и перестройки, разрушается вместе с советской системой, ибо он, как ее антагонист, в большой мере и был порождением холодной войны. Куда собирались и собираются «входить» наши режимы от Горбачева до Путина? Уже в 1990 г. обнаружился глубокий кризис всех западных институтов, симптомом которого стали «странные войны» и еще более странные рассуждения политиков. Образец растаял в воздухе, а за ним все равно тянутся, поощряемые западными политиками параноидального типа, хотя и внешне разными, вроде Клинтона и Буша.
Дж.Грей пишет об этом провале в логике: «Те, кто формирует общественное мнение и делает политику на Западе, говоря о посткоммунистических государствах в переходный период, практически единодушно предполагают, что перестройка этих государств происходит по западному образцу, и их интеграция в целостный международный порядок опирается на власть и институты Запада. В основе этой почти универсальной модели лежат анахроничные и абсолютно изжившие себя допущения… Подобного рода допущения игнорируют обусловленность этих институтов особой стратегической ситуацией времен холодной войны, а также тот факт, что по мере дезинтеграции послевоенного мироустройства они все больше утрачивают для нас привлекательность… Сегодня ситуация такова, что на Западе нет ни одной достаточно стабильной системы институтов, куда на практике могли бы интегрироваться бывшие коммунистические государства. Реальной перспективой здесь, скорее всего, является прямо противоположная тенденция, ведущая к распространению экономического и военного хаоса постсоветского мира на Запад» (Грей, с. 75-77).
Более того, на исходе неолиберальной волны обнаружилась глубина того кризиса западной экономической системы, который был не создан, но усугублен неолибералами. Холодная война, которая сплачивала Запад как цивилизацию и как общество, после ее внезапного прекращения создала вакуум, который было нечем заполнить. Запад болен – как же можно было нашей огромной стране брать его в этот момент за образец!
Дж.Грей продолжает высказанную выше мысль: «Поистине самая изощренная и жестокая ирония истории заключается в том, что кризис легитимности институтов западного рынка, которого неомарксистские теоретики вроде Хабермаса напрасно ждали в течение десятилетий экономического процветания и холодной войны, по-видимому, наступает теперь, в новом историческом контексте, уже в отсутствие враждебного соседства Советов» (Грей, с. 80). В другом месте он развивает эту мысль так: «Саморазрушение либерального индивидуализма, которое Йозеф Шумпетер предвидел еще в 40-х годах ХХ века, скорее всего, произойдет быстро, особенно теперь, когда крах Советского Союза лишил западные институты легитимности, придаваемой им соперничеством с системой-антагонистом, и когда восточно-азиатские общества более не связаны ограничениями послевоенного устройства и могут идти собственным путем развития, все меньше заимствуя западный опыт» (Грей, с. 170).
И уж совсем глупо (если отбросить версию о злом умысле) было для политиков ориентироваться в своих реформах на Запад в условиях спада производства и ухудшения жизни большинства населения. Ибо Западный образ жизни если и терпим, то только при росте благосостояния. Любое снижение уровня жизни, даже по нашим меркам вообще незаметное, Запад переживает исключительно болезненно. Вот тогда здесь верх берет иррациональность, вплоть до безумия – и появляются бесноватые фюреры, скинхеды или неолибералы. Дж. Грей пишет: «Именно смутное или негласное признание факта, что перед рыночными институтами в пору низкой эффективности экономики всегда встает проблема легитимности, и привело многих фундаменталистски настроенных идеологов экономического либерализма к необходимости поступиться рационалистической чистотой доктрины и соединить ее с определенными разновидностями морального или культурного фундаментализма» (Грей, с. 202).
Заметим, что в болезненной форме, с отходом от рациональности произошло в среде интеллигенции и крушение западнической иллюзии. Уже летом 1994 г. социологи ВЦИОМ пишут: «На протяжении последних лет почвеннические сантименты характеризовали прежде всего необразованную публику. Теперь наиболее яростными антизападниками выступили обладатели вузовских дипломов, в первую очередь немолодые. (Респондент этой категории ныне обнаруживает врагов российского народа на Западе вдвое чаще, чем даже такая, преимущественно немолодая и традиционно консервативная среда, как неквалифицированные рабочие).
Именно эта категория людей (а не молодежь!) в свое время встретила с наибольшим энтузиазмом горбачевскую политику «нового мышления» и оказала ей наибольшую поддержку. Теперь они зачисляют Запад во враги вдвое чаще, чем нынешние образованные люди более молодого возраста»372. Здесь интересна именно неустойчивость сознания интеллигенции «перестроечного» времени. А по сути проблемы молодежь вскоре подтянулась к старшим. В январе 1995 г. 59% опрошенных (в «общем» опросе) согласились с утверждением «Западные государства хотят превратить Россию в колонию» и 55% – что «Запад пытается привести Россию к обнищанию и распаду». Но уже и 48% молодых людей с высшим образованием высказали это недоверие Западу373.
Однако можно сказать, что перечисленные выше ошибочные шаги к принятию общей доктрины реформ имели все же преходящий характер. Да, Запад сейчас болен. Да, у Японии многому можно было бы научиться. Но все же главный вектор – к буржуазному обществу, к рыночной экономике, от этого под сомнение не ставится! Чем же он плох для нашей Святой Руси?
В действительности именно в ответе на этот фундаментальный вопрос наши реформаторы совершили самые грубые нарушения норм рациональности. То меньшинство, которое рвалось и дорвалось к собственности и надеется влиться в ряды «золотого миллиарда», действовало вполне рационально, хотя и недобросовестно. Удивительно то, что в буржуазный энтузиазм впала интеллигенция, которая всегда претендовала на то, чтобы быть нашей духовной аристократией, хранительницей культурных ценностей России. Как получилось, что она вдруг оказалась охвачена тупым, неразумным мировоззрением мещанства и стала более буржуазной, нежели российская буржуазия начала ХХ века? Еще более удивительно, что при этом в ней усилились и утопические, мессианские черты мышления. Быть мещанином и в то же время совершенно непрактичным – ведь это болезнь сознания почти смертельная.
Как представляла себе интеллигенция свое собственное бытие в буржуазном обществе, если бы его действительно удалось построить в России? Ведь сам этот культурный тип там никому не нужен. Й.Шумпетер писал: «Буржуазное общество выступает исключительно в экономическом обличье ; как его фундаментальные черты, так и его поверхностные признаки – все они сотканы из экономического материала »374. Напротив, русская интеллигенция – явление исключительно внеэкономическое . Она могла и может существовать только в «культуре с символами» (Гегель), то есть в обществе в основном небуржуазном . Она может жить только в идеократическом государстве, пусть и под гнетом этого государства и с постоянной фигой в кармане. Ну уродился на нашей земле такой странный культурный тип, интеллигенция, все над ним подшучивали, и в то же время лелеяли. Если бы интеллигенция, бурно поддержав Горбачева и Ельцина, сознательно желала бы своего уничтожения и растворения в массе ларечников и нищих – куда ни шло. В этом социальном самоубийстве было бы даже нечто героическое. Но ведь все было не так! Наши интеллектуалы так и мечтали остаться аристократией, при государственной кормушке, так же служить «инженерами человеческих душ» – но чтобы вне их круга экономика была бы рыночной, а общество буржуазным. Чему только их учили в университетах и аспирантурах?
Сказано было много раз и вполне ясно: интеллигентность с рыночной экономикой несовместима. Лэш пишет: «[Рынок] оказывает почти непреодолимое давление на любую деятельность с тем, чтобы она оправдывала себя на единственно понятном ему языке: становилась деловым предприятием, сама себя окупала, подводила бухгалтерский баланс с прибылью. Он обращает новости в развлечение, ученые занятия в профессиональный карьеризм, социальную работу в научное управление нищетой. Любое установление он неминуемо превращает в свои образ и подобие»375.
Более того, в главном все это растолковал уже Адам Смит, который предупреждал об опасности трагического обеднения всей общественной жизни под воздействием рынка. Дж.Грей цитирует такое резюме этих рассуждений Адама Смита: «Таковы недостатки духа коммерции. Умы людей сужаются и становятся более неспособными к возвышенным мыслям, образование записывается в разряд чего-то презренного или как минимум незначительного, а героический дух почти полностью сходит на нет. Исправление таких недостатков было бы целью, достойной самого серьезного внимания» (Грей, с. 194).
Надо отдать должное – Запад приложил огромные усилия, чтобы компенсировать эти недостатки «духа коммерции». Но ведь российские реформаторы не просто пренебрегли опытом этих усилий Запада, они проявили к этим усилиям и стоящим за ними культурным и политическим течениям поразительную ненависть и агрессивность. Надо было очень постараться, чтобы в обществе с высоким уровнем массовой культуры, как СССР, привести к рычагам и явной, и теневой власти самые темные и злобные слои и субкультуры – все то, что в нашем обществе олицетворяло анти-Просвещение .
Реформаторы и стоящие за ними социальные группы сумели перенять у Запада именно то, что сегодня и там разрушает их духовные, в том числе либеральные, ценности и установления. Дж.Грей отмечает важнейший для нашей темы процесс: «Существуют и возможности выбора ценностей, и истинные блага, и подлинные формы процветания человека, основанные на социальных структурах нелиберальных обществ. Из либеральных обществ такие ценности вытесняются или вышибаются, или они существуют лишь как слабые тени самих себя, – стоит лишь разрушиться социальным структурам, на которых они основаны… Чего стоит интеллектуальная свобода, если обладающие ею граждане живут в условиях городского окружения, вернувшегося в „естественное состояние“? Какова ценность выбора, если этот выбор осуществляется в социальной среде, близкой, как в некоторых городах США, к состоянию „войны всех против всех“ по Гоббсу, – ведь там почти нет достойного выбора?… Из моих рассуждений следует, что западные либеральные формы жизни, в сущности, не всегда достойны лояльности: не обязательно именно они наилучшим образом соответствуют требованиям универсального минимума нравственных принципов, и их принятие иногда влечет за собой утрату драгоценных и незаменимых форм культуры» (Грей, с. 164, 169, 172).
Вот чем оборачивается для нас ошибка интеллигенции. Мало того, что она поддержала и на время легитимировала проект, который закончится неминуемым крахом со страшными последствиями для населения. До того, как это произойдет, бесплодное «принятие либеральных форм жизни» с большой вероятностью «повлечет за собой утрату драгоценных и незаменимых форм культуры». Каких трудов и жертв нам будет стоить возрождение этих форм культуры, да и все ли мы сможем восстановить!
В ухудшенном виде повторился интеллектуальный и духовный дефект мировоззрения российской либеральной интеллигенции, который уже и в начале ХХ века привел к катастрофическим последствиям – непонимание культурного аспекта имитации Запада. А ведь об этом предупреждали русские философы. Вот что писал в 1926 г. философ («евразиец») Г.В.Флоровский об интеллигентах-западниках той формации: «Духовное углубление и изощрение им кажется не только не практичным, но и чрезвычайно вредным. Разрешение русской проблемы они видят в том, чтобы превратить самих себя и весь русский народ в обывателей и дельцов. Им кажется, что в годину испытаний надо все духовные, религиозные и метафизические проблемы на время оставить в стороне, как ненужную и никчемную роскошь. Они со странным спокойствием предсказывают и ожидают будущее понижение духовного уровня России, когда все силы будут уходить на восстановление материального благополучия. Они даже радуются такому прекращению беспочвенного идеализма» («Вопpосы философии», 1990, № 10)376. Ну не о сегодняшних ли интеллектуалах-реформаторах это сказано?
Сами же российские либералы признают, почти со скрежетом зубовным, что по своим фундаментальным чертам наше общество относилось к типу традиционных обществ, причем за советский период эти его черты еще усилились, несмотря на быструю модернизацию производства и быта. Для такого общества важнейшим условием его здоровья и самой жизни является историческая память , задающая культурные и нравственные нормы. Как же можно было избрать для РФ неолиберальную программу реформ, если именно разрушение исторической памяти является самым очевидным следствием этой программы! Ведь это покушение на убийство российского общества, пусть и по халатности и незнанию.
Дж.Грей пишет о последствиях неолиберальной волны на Западе: «Приняв неолиберальную программу непрерывной институциональной революции за основу своей деятельности, современные консерваторы не только отказались от любых претензий на роль гарантов преемственности национальной жизни, они еще и связали свои судьбы с политическим проектом, вне всякого сомнения обреченным на поражение» (Грей, с. 174).
А вот его вывод более общего характера: «Навязывая людям режим непрерывных преобразований и вечной революции, не знающие пределов в своем развитии рыночные институты истощают запасы исторической памяти, от которых зависит культурная идентичность… Утрата исторической памяти, вызванная глобальным развитием рыночных сил, с любых истинно консервативных, да и осмысленно либеральных позиций, будет расценена как своего рода культурное обнищание, а вовсе не одна из стадий пути к единой цивилизации» (Грей, с. 210).
Разрушение системы нравственных ориентиров наряду с социальным бедствием повлекло за собой в РФ взрыв массовой преступности. Ее жертвы, включая саму вовлеченную в преступность молодежь, ежегодно исчисляются миллионами – и это только начало нашего страшного пути. Ведь раскручивается маховик наркомании, который скоро сам создаст для себя двигатель – и остановить его будет очень трудно. Но ведь ко всему этому приложили свою честную руку наши интеллигенты – врачи и инженеры, научные работники и учителя. Благодаря их поддержке преступное сознание заняло господствующие высоты в экономике, искусстве, на телевидении. Рынок, господа! Культ денег и силы! И ничего в этом не было неизвестного – просто не хотели знать и слушать.
Дж.Грей пишет: «Только проявив героическую волю к самообману или просто банальную нечестность, британские консерваторы могли не разглядеть связи между невиданным доселе уровнем преступности и реализуемыми с 1979 года рыночными мерами, которые явились грубым попранием интересов сложившихся общностей и привычных ценностей. И только не менее усердный самообман или нежелание знать всю правду до конца не позволили консерваторам увидеть связь между экономическими переменами, которые были усилены и ускорены их собственной политикой, и ростом многочисленных проявлений нищеты, различных групп бедности, огульно и бездушно объединенных рыночниками в броскую, но вводящую в глубокое заблуждение категорию „низшие слои населения (underclass)“ (Грей, с. 176-177).
Что же теперь заламывать руки, ужасаясь детской преступности и детскому цинизму. Вспомните, как хотелось раскованности, плюрализма, свободы самовыражения – и как издевались над скучным советским телевидением. Помогли порно– и наркодельцам совершить культурную революцию, необходимую для слома советского жизнеустройства, так имейте мужество и силу увидеть последствия – это тоже норма рациональности. Без нее ни о каком лечении и речи быть не может.
На Западе уже в середине неолиберальной волны был сделан определенный вывод. Американский культуролог и историк образования Кристофер Лэш пишет: «В наше время все яснее становится видно, что цена этого вторжения рынка в семью оплачивается детьми. При обоих родителях на рабочем месте и в бросающемся в глаза отсутствии более старшего поколения семья теперь не способна оградить ребенка от рынка. Телевизор, по бедности, становится главной нянькой при ребенке. Его вторжение наносит последний удар по едва теплящейся надежде, что семья сможет предоставить некое убежище, в котором дети могли бы воспитываться. Сейчас дети подвергаются воздействию внешнего мира с того возраста, когда становятся достаточно большими, чтобы без присмотра оставаться перед телеящиком. Более того, они подвергаются его воздействию в той грубой, однако соблазнительной форме, которая представляет ценности рынка на понятном им простейшем языке. Самым недвусмысленным образом коммерческое телевидение ярко высвечивает тот цинизм, который всегда косвенно подразумевался идеологией рынка» (Лэш, с. 78-79).
Снова подчеркну, что растлевающее воздействие телевидения образует кооперативный эффект с одновременным обеднением населения. В ходе рыночной реформы в РФ сильнее всего обеднели именно дети (особенно семьи с двумя-тремя детьми). И глубина их обеднения не идет ни в какое сравнении с бедностью в Великобритании или США. А вот что там принесла неолиберальная реформа: «Самым тревожным симптомом в каком-то смысле оказывается обращение детей в культуру преступления. Не имея никаких видов на будущее, они глухи к требованиям благоразумия, не говоря о совести. Они знают, чего они хотят, и хотят они этого сейчас. Отсрочивание удовлетворения, планирование будущего, накапливание зачетов – всё это ничего не значит для этих преждевременно ожесточившихся детей улицы. Поскольку они считают, что умрут молодыми, уголовная мера наказания также не производит на них впечатления. Они, конечно, живут рискованной жизнью, но в какой-то момент риск оказывается самоцелью, альтернативой полной безнадежности, в которой им иначе пришлось бы пребывать… В своем стремлении к немедленному вознаграждению и его отождествлении с материальным приобретением преступные классы лишь подражают тем, кто стоит над ними. Нам, следовательно, нужно спросить себя, чем объясняется это массовое отступничество от норм личностного поведения – вежливости, трудолюбия, выдержки, – когда-то считавшихся обязательными для демократии?» (Лэш, с. 169).
Наконец, надо признать, что сам выбор неолиберальной модели реформ в РФ означал радикальный отказ от тех демократических идеалов, которые привлекли интеллигенцию к участию в перестройке. Как этого можно было не заметить? Мало того, что большинство населения явно не поддержало постулаты реформы (это можно было списать на реакционную психологию «совка», не понимающего своего счастья). Радикальный слом привычных форм жизнеустройства, предполагаемый программой МВФ, заведомо, теоретически , противоречил интересам большинства. Не случайно символами политики неолиберализма были ковбой Рейган, «железная леди» и Пиночет.
Не будем приводить разумные и печальные предупреждения социал-демократов вроде Улофа Пальме, вот что пишет либерал Дж.Грей: «Больше, чем в свободе потребительского выбора, человек нуждается в культурной и экономической среде, способной обеспечить ему разумный уровень защищенности, и где он чувствовал бы себя как дома. Рыночные институты, отрицающие эту потребность, обречены на то, чтобы демократическая политика их отвергла» (Грей, с. 206).
Как можно было, поддерживая приватизацию, то есть передачу национального достояния в руки небольшого меньшинства, ожидать демократизации общественной жизни? Это откат к пралогическому мышлению. Когда и где денежные тузы и олигархи были демократами? Э.Бёрк писал об опыте Французской революции, что финансовые воротилы забирают при буржуазной революции всю власть в свои руки, и, естественно, «эти демократы, когда забываются, относятся к нижестоящим с величайшим презрением, в то же время притворно утверждая, что власть находится в их руках»377. Да и относительно более демократическое буржуазное государство США с самого начала декларировало власть собственников , а вовсе не народа . Один из отцов-основателей США Дж.Мэдисон писал в 1792 г., что «все [тогда – кроме женщин и негров] должны иметь равные возможности становиться в конечном итоге более неравными и быть ограждены от поползновений со стороны исповедующих эгалитарные взгляды» (Цит.: Лэш, с. 220).
Если реформы в РФ и дальше будут идти по заданной в конце 80-х годов «либеральной» траектории, то ни о какой демократизации не может быть и речи – государство с неизбежностью будет становиться все более полицейским, разбогатевшая часть будет отделять себя от общества все более непроницаемыми сословными барьерами, а внизу будет господствовать преступность и борьба за скудные жизненные ресурсы и идти архаизация жизни как единственный способ выживания. В меньшем масштабе, но достаточно отчетливо это проявилось и на Западе в ходе неолиберальной волны. Лэш писал: «Отринув былой республиканский идеал гражданственности, как и республиканский обвинительный приговор роскоши, либералы лишили себя основания, опираясь на которое они могли бы призывать отдельных человеческих особей подчинять частную корысть общему благу» (Лэш, с. 77).
Дж.Грей как будто прямо обращается к нашей интеллигенции, поддержавшей неолиберальную реформу в РФ: «Будет жаль, если посткоммунистические страны, где политические ставки и цена политических ошибок для населения несравнимо выше, чем в любом западном государстве, станут испытательным полем для идеологий, чья стержневая идея на практике уже обернулась разрушениями для западных обществ, где условия их применения были куда более благоприятными» (Грей, с. 89).

Глава 37. Реформа и изменения в социальной сфере: отступление рациональности

Воздействие проводимой в России реформы на общество («социальную сферу») было чрезвычайно разрушительным. Это настолько очевидный факт, что нет необходимости останавливаться на его доказательстве. Достаточное количество совершенно объективных показателей приведено, без всяких комментариев, в специальном издании378.
Так же очевиден и не требует обсуждения тот факт, что разрушение структур жизнеустройства населения создало ту питательную среду, в которой небольшое меньшинство могло «наскрести» огромные состояния. Иными словами, обеднение большинства населения РФ и деградация систем его жизнеобеспечения были выгодны некоторым социальным группам и явились результатом их целенаправленных действий. Можно сказать, что они явились следствием молниеносной гражданской войны, в которой неорганизованное большинство потерпело сокрушительное поражение и было ограблено победителями.
Тот факт, что война эта велась непривычными, в основном ненасильственными средствами, дела не меняет. Если говорить именно об объективной стороне реальности, то распределение собственности и доходов, которое сложилось в результате реформ, отражает баланс сил, принявших в конце 80-х годов участие в остром и непримиримом социальном конфликте379.
Но в этой книге речь идет не об объективной стороне реальности, а о том, как она преломляется в сознании, и прежде всего в сознании образованной части населения – интеллигенции. От того, насколько реалистично, взвешенно и разумно осваивается реальность в сознании, в каких словах, знаках и символах выражается складывающаяся в сознании картина, во многом зависит дальнейший ход событий, сроки преодоления кризиса и масштаб тех потерь, которые при этом понесет общество.
Главный тезис этой главы состоит в том, что и социальная доктрина реформ, и трактовка происходящих в социальной сфере процессов, и планы исправления самых вопиющих антисоциальных последствий – все это отмечено знаком глубокого поражения рационального мышления во всех его срезах. Это поражение наблюдается как в рассуждениях политиков, так и в широких кругах интеллигенции, принявшей структуру этих рассуждений – их язык, постулаты, логику и меру. При этом оказывается не так уж важно, какую политическую позицию занимает мыслящий в терминах этих понятий и логики интеллигент. Сам «дискурс» реформ (и, хотя и частично, их отрицания) неадекватен реальности. Он неразумен .
Масштабы этого явления таковы, что его нельзя принять просто за идеологическое прикрытие реформ, за технологию отвлечения массового сознания от социальной реальности. Хотя изначально этот дискурс создавался именно как инструмент политической борьбы, он довольно быстро стал действовать в сознании интеллигенции как «вирус», перестраивая мыслительные программы и подрывая способность сознания вести «двойную бухгалтерию» – пропагандировать реформы, но в то же время не верить в собственную пропаганду и параллельно с нею продумывать реальность в реалистичных понятиях, взвешивать явления верными гирями. Сил на это не хватило, и мы погрузились в патологическое состояние ума.
Начнем с фундаментального замысла реформы. Вот уже двенадцать лет политический режим (правительства президента Б.Н.Ельцина, а теперь В.В.Путина) проводит в России программу перевода всех сторон нашей жизни на рыночные отношения. Множество мыслителей и ученых показали, под разными углами зрения, что эта утопия недостижима нигде в мире , в России же она убийственна и ее реализация неминуемо повлекла бы физическую гибель значительной части населения. На эти вполне корректные, академические указания ни президенты, ни правительства не просто не отвечают – они делают вид, будто всех этих трудов русских экономистов, географов, социологов, начиная с XIX века, просто не существует. Этот факт примечателен сам по себе и является свидетельством радикального отхода от норм рациональности. Вся доктрина реформ в России излагалась на языке веры , а не разума.
Очевидно, и этого не думали отрицать классики либерализма, совместная деятельность и общежитие людей могут быть организованы и без купли-продажи и эквивалентного обмена – эти институты вообще возникли очень недавно. Существуют разные способы предоставления друг другу и материальных ценностей, и труда (дарение, услуга, предоставление в пользование, совместная работа, прямой продуктообмен и т.д.). Существуют и типы хозяйства, причем весьма сложно организованного, при которых ценности и усилия складываются, а не обмениваются – так, что все участники пользуются созданным сообща целым.
К такому типу относится семейное хозяйство, которое даже в «самых рыночных» США составляет около 1/3 всей хозяйственной деятельности в стране. Этот тип хозяйства экономически исключительно эффективен (при достижении определенного класса целей) – замена его рыночными отношениями невозможна, т.к. оказывается, что ни у одного члена семьи не хватило бы денег расплатиться по рыночным ценам с другими членами семьи за их вклад. Это показали расчеты американских экономистов, проведенные в 70-е годы.
К этому же типу хозяйства относилось и советское плановое хозяйство. Именно сложение ресурсов без их купли-продажи позволило СССР после колоссальных разрушений 1941-1945 гг. очень быстро восстановить хозяйство. В 1948 г. СССР превзошел довоенный уровень промышленного производства – можно ли это представить себе в нынешней рыночной системе РФ?
Советский строй породил тип промышленного предприятия, в котором производство было неразрывно (и незаметно!) переплетено с поддержанием важнейших условий жизни работников, членов их семей и вообще “города”380. Это переплетение, идущее от традиции общинной жизни, настолько прочно вошло в коллективную память и массовое сознание, что казалось естественным. Его и стали сразу же искоренять реформаторы под присмотром западных экспертов.
Наблюдение за попытками разорвать это переплетение, отделить производство от создания условий жизни позволило увидеть важную вещь, о которой мы не думали при советском строе (и о которой не думают люди Запада при их капитализме, ибо там этой вещи давно нет). Соединение, кооперация производства с “жизнью” является источником очень большой и не вполне объяснимой экономии. Отопление бросовым теплом, отходящим при производстве электричества на теплоцентрали – один из примеров.
Почему же мы этого не видели? Потому, что из политэкономии (и в версии Адама Смита, и в версии Маркса), возникшей как наука о рыночном хозяйстве, основанном на обмене, мы заучили, что специализация и разделение – источник эффективности. Это разумное умозаключение приобрело, к огромному нашему несчастью, характер идеологической догмы, и мы забыли о диалектике этой проблемы. А именно: соединение и кооперация – также источник эффективности. Какая комбинация наиболее выгодна, зависит от всей совокупности конкретных условий. В условиях России именно соединение и сотрудничество оказались принципиально эффективнее, нежели обмен и конкуренция.
Допустим, часть общества пришла к выводу, что положение изменилось и следует совершить переход к рынку и конкуренции. Разумно было бы реалистично описать оба образа, «не выковыривая изюм из булки», взвесить все за и против того и другого, определить цену перехода и распределение его тягот в обществе. Этого не только не было сделано реформаторами, но и всякие (впрочем, весьма слабые) попытки диалога со стороны скептиков пресекались самым жестким образом. Интеллигенция поддержала утопию (и стоящие за нею корыстные интересы меньшинства), а затем и поверила в нее – и потеряла способность к рациональным рассуждениям.
Так началась социальная катастрофа. Развивается она не слишком быстро в силу огромной прочности созданных в советское время систем жизнеобеспечения и устойчивости культуры людей, воспитанных русской литературой и советской школой. Однако на ряде направлений уже слышны тяжелые шаги Каменного гостя – приближение срывов и отказов больших систем.
В ответ на эти шаги объяснения власти и рассуждения идеологизированных интеллектуалов становятся все менее разумными – но принимаются они массовым сознанием все более охотно!
Известно, что в СССР организация и экономическая поддержка ряда важнейших систем жизнеобеспечения была взята на себя государством. Достаточно назвать жилищно-коммунальное хозяйство (ЖКХ), здравоохранение и образование. Блага, «производимые» этими системами, распределялись на уравнительной основе – бесплатно или за очень небольшую плату. В этом заключался патернализм советского государства. В отношении доступа к базовым социальным благам советское общество было устроено по типу семьи, в которой роль отца (патера ) выполняло государство.
Реформаторы, следуя догмам неолиберализма, напротив, не признают иного основания для права на жизнь, кроме платежеспособного спроса. Коррекция “неразумной” действительности допускается в их доктрине как социальная помощь “слабым”.
Это специально подчеркивает В.В.Путин в своем первом Послании Федеральному собранию в 2000 г.: «Политика всеобщего государственного патернализма сегодня экономически невозможна и политически нецелесообразна… У нас нет другого выхода, кроме как сокращать избыточные социальные обязательства и строго исполнять те, которые мы сохраним. Социальную политику будем проводить на принципах общедоступности и приемлемого качества базовых социальных благ. А помощь предоставлять прежде всего тем, чьи доходы существенно ниже прожиточного минимума».
Первое утверждение нелогично (даже некогерентно). Государственный патернализм всегда экономически возможен, он никак не определяется величиной казны или семейного бюджета. Разве в бедной семье отец (патер) не кормит детей? Во время Гражданской войны советское государство изымало через продразверстку примерно 1/15 продукции крестьянства, выдавало 34 млн. пайков и тем самым спасло от голодной смерти городское население, включая дворян и буржуев. Это и есть патернализм в чистом виде. Сегодня РФ имеет в тысячи раз больше средств, чем Советская Россия в 1919 г. – а 43% рожениц подходят к родам в состоянии анемии от плохого питания.
Второе утверждение – о том, что государственный патернализм «политически нецелесообразен» – никак не обосновано, и ему даже трудно найти разумное обоснование. Так говорят, да и то на практике не выполняют, только крайне правые буржуазные политики-фундаменталисты. А, например, русский царь или президент Рузвельт никогда такого бы не сказал. В чем же тогда политическая целесообразность, в чем сама цель нынешнего государства РФ, если сохранить разрушающееся на глазах общество считается нецелесообразным? Здесь, скорее всего, мы имеем случая гипостазирования – отрыва используемого понятия от реальных сущностей.
Третья часть тезиса гласит: «У нас нет другого выхода, кроме как сокращать избыточные социальные обязательства». Здесь тяжелое нарушение меры. В чем избыточность социальных обязательств в РФ? Относительно чего они избыточны – относительно смерти? Уже все мусорные баки в Москве несколько раз в день скрупулезно перебираются людьми, еще недавно принадлежавшими к «среднему классу». Число этих людей уже таково, что они составляют конкретную социальную группу. Они же не ради развлечения занимаются этим промыслом. Но ведь они – только видимый кончик проблемы.
А вот статистически значимый, массивный симптом. Государственный доклад «О состоянии здоровья населения Российской федерации» (М., 2000) гласит: «Непосредственными причинами ранних смертей является плохое, несбалансированное питание, ведущее к физиологическим изменениям и потере иммунитета, тяжелый стресс и недоступность медицинской помощи». И при этом президент считает социальные обязательства государства избыточными и призывает их сокращать! И получает подавляющее большинство голосов избирателей.
Обещание «помощь предоставлять прежде всего тем, чьи доходы существенно ниже прожиточного минимума» также не является рациональным, даже если принять его за лишенный реального содержания штамп. Что значит «существенно ниже»? Насколько ниже прожиточного минимума должны быть доходы, чтобы человеку оказали помощь при отказе от государственного патернализма? Сколько копеек составит эта помощь?
На деле концепция «адресной» помощи является социальной демагогией, добиться ее даже в богатых странах удается не более трети тех, кто должен был бы ее получать (например, жилищные субсидии в США получают лишь 25% от тех, кто по закону имеет на них право). Проверка «прав на субсидию» и оформление очень дороги и требуют большой бюрократической волокиты – даже при наличии у чиновников доброй воли и страстного желания помочь беднякам. На деле именно наиболее обедневшая часть общества не имеет ни грамотности, ни навыков, ни душевных сил для того, чтобы преодолеть бюрократические препоны и добиться законной субсидии.
Поэтому, как говорил премьер-министр Швеции Улоф Пальме, если доля нуждающихся велика, для государства дешевле применять не адресную, а автоматическую систему помощи – или оказывать ее всем на уравнительной основе (например, через цены или через дотации отрасли вроде теплоснабжения).
Но другая мысль Пальме гораздо более важна, и уж она-то, казалось бы, должна быть близка нашей культуре. Она заключается в том, что сама процедура оформления субсидии превращается в символический акт – на человека ставится клеймо бедного. Это – узаконенное признание слабости (и отверженности) человека, которое само по себе становится фактором консервации бедности и углубляет раскол общества. Тот факт, что элита нашей либеральной интеллигенции, даже та ее часть, которая пропагандировала «шведскую модель», не заинтересовалась и даже словом не обмолвилась о важной и многозначительной книге Улофа Пальме «Шведская модель». Разве это не признак иррациональности?
Наконец, совершенно иллюзорным, аутистическим, является и довод, посредством которого В.В.Путин отвергает политику государственного патернализма: «Отказ от нее диктуется… стремлением включить стимулы развития, раскрепостить потенциал человека, сделать его ответственным за себя, за благополучие своих близких».
Это социал-дарвинистская утопия, согласно которой погрузить человека в нищету и обстановку жестокой борьбы за существование означает «раскрепостить его потенциал, сделать его ответственным за себя, за благополучие своих близких». Это представление противоречит и данным антропологии, и историческому опыту. На деле все наоборот! Советский опыт показал, что спокойствие и уверенность в завтрашнем дне позволяют человеку плодотворно отдаться творческой работе и воспитанию детей – вот тогда и раскрывается потенциал человека. По этому же пути развития с опорой на государственный патернализм пошли Япония и страны Юго-Восточной Азии.
Столь же наглядно опыт РФ показал, что нынешний стресс и лихорадочная гонка ведут к небывалой смертности, заболеваемости и преступности – и потенциал человека съеживается. Данные американских социологов также показывают, что даже в США с их колоссальным накопленным богатством социал-дарвинистский подход к обществу и его сознательное превращение в арену борьбы за существование привело к большим потерям человеческого потенциала и аномально высокому уровню преступности381.
При этом В.В.Путин признает, что РФ переживает демографическую катастрофу, но уходит от того, чтобы выявить причинно-следственные связи этого явления. Он никак не связывает сокращение населения с проводимым его правительством курсом реформ. В своем первом Послании Федеральному собранию в 2000 г. он сказал: «Нас, граждан России, из года в год становится все меньше и меньше. Уже несколько лет численность населения страны в среднем ежегодно уменьшается на 750 тысяч человек. И если верить прогнозам,… уже через 15 лет россиян может стать меньше на 22 миллиона человек. Я прошу вдуматься в эту цифру: седьмая часть населения страны. Если нынешняя тенденция сохранится, выживаемость нации окажется под угрозой».
Выживаемость нации под угрозой, но курс реформ обсуждению не подлежит! И ведь сдвиг социальной политики к полному свертыванию государственного патернализма после прихода В.В.Путина вызвал новый рост смертности даже при очень благоприятной для РФ конъюнктуре цен на нефть. Сам В.В.Путин отмечает в Послании 2003 года: «В последние годы смертность населения продолжала расти. За три года она увеличилась на 10%. Продолжала снижаться и ожидаемая продолжительность жизни. Печальная цифра – с 67 лет в 1999 г. до 64 – в 2002 г.».
Признавать факт аномально высокой смертности и даже угрозу выживаемости нации – и уходить от выявления причин столь фундаментального явления – значит полностью выводить обсуждение проблемы за рамки рационального дискурса. При таком подходе выход из кризиса может произойти только случайно или через нахождение гениального решения в тайном кружке хунты просвещенных правителей. Но масштаб кризиса не таков, чтобы существовал хоть один шанс на такое счастье.
Первая сфера, в которой власти пытаются ввести «адресные» субсидии вместо субсидирования отрасли в целом, является ЖКХ. На этом примере видно, насколько иррациональными становятся рассуждения политиков, которые стремятся обосновать это изменение.
В конце ноября 2002 г., Госдума внесла в Закон Российской Федерации “Об основах федеральной жилищной политики” важные изменения и дополнения. Чтобы принять закон в Госдуме в третьем чтении, его пришлось четыре раза переголосовывать – и в итоге он был принят с перевесом всего в один голос.
Госдума уклонилась от того, чтобы внятно изложить смысл изменений. Упор был сделан на изменении тарифов по оплате жилья и коммунальных услуг. Такое восприятие нового закона – типичный случай нашего общего неумения различить за тягомотиной юридических формулировок важного изменения всего жизнеустройства в стране. Причем такого изменения, которое коснется каждой семьи.
Главное то, что реформаторы взяли за принцип переход от удовлетворения потребности в жилье на основе уравнительного (естественного и гражданского) права на жилье к обеспечению лишь платежеспособного спроса на жилье и коммунальные услуги. То, что является условием физического выживания людей, сделали предметом купли-продажи на рынке.
Стоит заметить, что превращение права на жилье в конституционное (то есть гражданское) право, что было безусловно высшим социальным достижением, с самого начала рассматривалось как важное препятствие перестройки и рыночной реформы. Идеологам пришлось вывернуть мозги наизнанку, ссылаться и на Маркса, и на жестокости капитализма, чтобы как-то обосновать необходимость лишения граждан права на жилье. В важной книге времен перестройки можно было прочитать такое рассуждение: “Для административной системы жилье – рычаг манипуляции, закрепощения работников, рычаг власти . Эта ситуация характерна не только для нашей административной системы, она в каком-то смысле является типичной. Еще задолго до появления советских чиновников “английские фабриканты, владельцы рудников и горнозаводчики практически убедились, какое давление могут они оказывать на бастующих рабочих, если они одновременно являются домохозяевами этих рабочих” /Ф.Энгельс. К жилищному вопросу. К.Маркс, Ф.Энгельс. Соч. Т. 18, с. 242/. Вот почему небезосновательна тревога за судьбу перестройки: действующая модель жилищных отношений – один из самых эффективных ее тормозов …
Современная модель жилищных отношений, как показал анализ, имеет полукрепостническую сущность и в корне противоречит социализму – обществу свободных ассоциированных производителей. Однако в массовом сознании конкретная жилищная политика 30-80-х гг. стала отождествляться с истинно социалистической”382.
Поэтому самое главное в новом законе вовсе не тарифы, а перевод жилищно-коммунального хозяйства страны из положения сферы, ответственность за содержание которой несет государство, в ведение местных властей , которые будут продавать жильцам коммунальные услуги по законам рынка. Бедным, которым платить невмоготу, обещают на индивидуальной основе дать некоторое вспомоществование – пусть напишут заявление, соберут справки, подтверждающие их неспособность оплатить купленный товар, отстоят очередь в присутствии – и местная власть им что-нибудь подкинет по мере возможности. Это и называется адресная субсидия , то есть такая помощь, которая не дается автоматически каждому по его праву гражданина, а направляется по конкретному адресу конкретному человеку, доказавшему свою неплатежеспособность.
Политики, проталкивая нынешнюю реформу ЖКХ или, наоборот, требуя ее смягчения, сводят дело к финансовым тяготам людей. Греф говорит о полном возмещении жильцами расходов на услуги (с субсидиями самым несчастным), другие требуют увеличения субсидий. Но ведь дело-то не в этом! Главное – в превращении теплого крова из естественного права в рыночный товар. Цена этого товара – вопрос второстепенный. При этом трудно заподозрить всю массу депутатов, администраторов, журналистов в том, что они сознательно скрывают от людей суть (хотя и это есть). Главное, что они ее не видят, их сформированный за годы реформ интеллектуальный аппарат ее не может освоить.
“Адресные субсидии” – случай вообще из ряда вон выходящий. Как можно представить себе технически всю эту систему? Госстрой считает, что в РФ только 47 млн. человек будут нуждаться в субсидиях – в каких конторах может вместиться эта очередь? Сколько надо чиновников, чтобы разобраться во всех этих бумажках? Кто проверит эти миллионы справок? Все это чушь абсолютная, давно просчитанная и изученная на опыте.
В справочнике «Социально-экономические проблемы Российской Федерации» (2001) говорится: «Самим органам, выдающим субсидии, контролировать их не по силам. С таким объемом работ и наплывом претендентов на получение субсидий вряд ли справятся имеющиеся работники 3,5 тыс. служб жилищных субсидий, которые созданы во всех регионах. А увеличение их числа приведет к разбуханию затрат на содержание последних, которое может поглотить всю экономию бюджетных средств, ожидаемую от внедрения таких новшеств”.
Понимая, что нереально создать эффективную службу для законной проверки обоснованности заявлений на получение субсидий, власти дошли до того, что выдвинут проект организации целой «тайной канцелярии», которая будет собирать анонимные доносы соседей о реальных доходах заявителей, и на основании этих доносов отказывать в предоставлении субсидии. По сообщениям из Красноярска, специально для выявления горожан, которые при заявке на субсидии занижают свои доходы, создано 8 «конфликтных комиссий». Как сказано, «власти также рассчитывают и на „общественный контроль“ за злостными неплательщиками или людьми, подающими в центры субсидий неверные сведения. Тем более что опыт здесь имеется: взять те же „телефоны доверия“ в милиции и некоторых других ведомствах».
Тут уж не о сбое рациональности идет речь, а о тяжелой форме бюрократической шизофрении и плевке в лицо российской демократической интеллигенции – вот что она вырастила, «грезя наяву».
Но вернемся к главному: чем обосновывают правительство и депутаты целесообразность перехода к адресным субсидиям? Трудно поверить, но никакого обоснования они не дают. Одни антигосударственные заклинания и вопли о «чувстве хозяина», которых мы наслушались в годы перестройки и в разгар приватизации. Вот как объясняет смысл этой акции зам. председателя Госстроя Л.Чернышов в недавнем интервью:
«Дотации из бюджета должны отдаваться потребителю, а не спускаться, извините, в канализацию через предприятия ЖКХ. Это основное. Для этого, по существу, уже принято постановление правительства по введению персонифицированных счетов граждан, для того, чтобы человек, открыв этот счет, мог получить государственные деньги, т.е. деньги из бюджета, и акцептировать эти деньги, внося плату за коммунальные услуги. Он платит свои, скажем, 5 руб. и 5 руб. оплачивает со своего персонифицированного счета».
Попробуйте из этого понять, почему деньги, полученные, скажем, на счет предприятия ОАО «Тепловые сети» из госбюджета через казначейство, «спускаются, извините, в канализацию», а деньги, полученные на тот же счет от Ивана Петровича Сидорова, который до этого получил их из госбюджета через казначейство, «спускаются, извините, не в канализацию»? Ведь и деньги прямо из госбюджета, и деньги, пропущенные через И.П.Сидорова, одинаково не пахнут (или одинаково пахнут). Где та невидимая рука реформы, что чудесным образом изменит судьбу денег, полученных «Тепловыми сетями»? Нет никакой руки, все это банальное надувательство. Просто сунут в зубы Сидорову его 37 руб. 96 коп. субсидий – и пусть он с ними делает, что хочет, но тепла от государства уже не требует, а покупает на рынке383. Он уже на ваучер от Чубайса получил две «Волги» и десять лет на них катается. Так же и греться будет.
А сколько еще маленьких нелепостей только в одном этом рассуждении Л.Чернышева! Как представлено дело: «он платит свои, скажем, 5 руб. и 5 руб. оплачивает со своего персонифицированного счета». Дескать, субсидии, в общем, будут составлять 50% затрат граждан на оплату счетов ЖКХ. Не стыдно чиновнику в ранге замминистра вместе с ведущим «Эха Москвы» А.Венедиктовым валять Ваньку? Не знают они, какова сегодня средняя оплата квартиры и коммунальных услуг в РФ и какую долю от нее составят 37 руб. 96 коп.?
Одним из наиболее впечатляющих – в силу своей очевидности – следствием реформы в социальном плане стало обеднение большинства граждан. В целом о бедности и программе борьбы с нею поговорим отдельно – с точки зрения рациональности и трактовки явления, и логики программы. Здесь отметим очевидную вещь – люди обеднели в силу целого комплекса причин, среди которых важное место занимает изменение типа распределения доходов .
Подавляющее большинство жителей России считает справедливым трудовой доход (хотя очень терпимо относится и к предпринимателям, если они знают меру). Поэтому и наши политики, говоря о доходах, употребляют слово «зарабатывать». В.В.Путин, связанный рамками рыночной доктрины, говорит в Послании 2003 г.: «Россия должна быть и будет страной с конкурентоспособной рыночной экономикой. Страной, где права собственности надежно защищены, а экономические свободы позволяют людям честно работать, зарабатывать. Зарабатывать без страха и ограничений».
Однако одно дело – применить слово «зарабатывать» как метафору, в которую включена мера, а другое дело – как программную формулу, из которой эта мера исключена. Зарабатывать без ограничений ! Это уже выходит за рамки рациональности. Здесь уже есть противоречие с очевидной реальностью и даже логикой: «честно зарабатывать» и «зарабатывать без ограничений» – вещи несовместимые. Не может такого быть.
Р.Абрамович «заработал» за пять лет 12 млрд. долларов. Считает ли В.В.Путин, что он «заработал» их честно? И можно ли столько «заработать», если права собственности всех граждан действительно будут защищены? Никак нельзя, тут экономическая свобода входит в противоречие с законом сохранения материи. А понятие «зарабатывать без страха» вообще не имеет смысла, ибо любое общественно приемлемое получение дохода предполагает ответственность. А ответственности не существует без санкций, то есть без страха. Ну как, например, может «зарабатывать без страха и ограничений» врач?
Поэтому в формуле В.В.Путина слово «зарабатывать» есть ложное обозначение, слово не соответствует сущности. Рыночная терминология более реалистична, в ней различаются заработок , предпринимательский доход и доход на капитал . Доходы Абрамовича – не заработок, а изъятие ресурсов из кладовых России, из народного хозяйства и карманов населения. И если государство допускает такие изъятия «без страха и ограничений», то ничего хорошего в этом нет, оно просто не выполняет своих функций даже «ночного сторожа».
Так мы и пришли к аномальному расслоению граждан по доходам. Немного истории: регулярный учет распределения рабочих и служащих по уровню доходов начал вестись с 1956 г. В России реальное, на уровне больших групп, различие в общественной ценности труда не превышает 3-4 раз, такова и разумная вилка между доходами самых богатых 10% населения и 10% самых бедных. Такая вилка и поддерживалась в СССР в течение 30 лет. При этом доходы росли, и основная масса трудящихся передвигалась в зону средних доходов. В ходе реформы стали быстро нарастать нетрудовые доходы . В официальной статистике они объединены под рубрикой “доходы от собственности, предпринимательской деятельности и другие”.

<<

стр. 2
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>