стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ПРАКТИКА ГЛОБАЛИЗАЦИИ:
ИГРЫ И ПРАВИЛА НОВОЙ ЭПОХИ
— Под редакцией директора ИПРОГ-а, д. э. н. М. Г. Делягина —
Москва, 2000 г.
Институт проблем глобализации выражает глубокую благодарность оказавшим неоценимую помощь при подготовке настоящей книги:
КБ "Московско-Парижский банк" (В.Л. ИНОЗЕМЦЕВ) и Компании "ЛОГИСТИК" (В.В. АРИСТАРХОВ)
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию — и мертвым, и живым, —
К устам подъяв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.
(А.С. Пушкин)
Демонам нашего ученичества - Long Zbig'у и В.Б.Резуну - с глубокой благодарностью и искренним сожалением
СОДЕРЖАНИЕ:
Предисловие редактора
Часть I. НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Введение. Скорбный век развлечений
Многообразие человеческой эволюции
Глава 1. Увлекательная жизнь технологий: информационная революция
I. 1.1. Массовое сознание - качественно новый предмет труда
I. 1. 2. Эволюция индивидуального сознания: от логического мышления к творческому
I. 1. 3. Эволюция человечества: в процессе нового скачка?
Глава 2. Деньги теряют значение
I. 2.1. Технологии - несущие конструкции мирового порядка
I. 2. 2. Новые ресурсы для новых технологий
I. 2. 3. Становление глобального монополизма
Глава 3. Глобальная конкуренция: битва наощупь
I. 3.1. Новое лицо интеграции: орудие конкурентной борьбы
I. 3. 2. Евро: замалчивание угрозы и разрушительный эгоизм
I. 3. 3. Цена глобального регулирования
Заключение. Какими мы будем
Часть II. НАТО: УРОК МЕЖДУНАРОДНОГО ТЕРРОРА ДЛЯ РОССИИ
Введение. Реалии и проблемы однополярного мира
Глава 1. Развитые страны: новые цели и новые методы достижения
Глава 2. Уроки для России
II. 2.1. Геополитический: исчезновение для слабых стран института партнерства
II. 2. 2. Военный: необходимость приведения военной доктрины в соответствие доктринам государств-агрессоров
II. 2. 3. Технологический: необходимость разработки комплексной технологической доктрины
II. 2. 4. Экономический: невозможность прямых конфронтаций
II. 2. 5. Внутриполитический: пагубность политики умиротворения агрессора
Глава 3. Место России, ее стратегии и реализующие их силы в мировом развитии 2000-2020 годов
II. 3. 1. Трансъевразийская магистраль создаст новое геоэкономическое пространство
II. 3. 2. "Ловушка глобализации"
II. 3. 3. "Гипофиз человечества"
Заключение. Сохранение самоидентификации общества
Библиография
— Предисловие редактора:
Уважаемый коллега, Вы держите в руках не совсем обычный сборник исследовательских работ.
Он подготовлен людьми, многие из которых занимались научными изысканиями, но затем под воздействием тех или иных событий покинули научную сферу, посвятив себя решению и анализу практических вопросов.
Эта книга написана практиками - и для практиков.
Возможно, неоправданно пренебрегая теоретическим осмыслением затрагиваемых проблем (ему будет посвящена отдельная монография), она сосредоточена в основном на практических аспектах тех качественно новых процессов, которые человечество обнаружило в своем развитии в середине 90-х годов ХХ века.
Так получилось, что именно в это время сложилось содружество аналитиков, сделавших изучение этих аспектов своим делом и позже назвавших себя Институтом проблем глобализации.
Эта книга - концентрированный результат нашей пятилетней работы.
Первая часть, посвященная общим вопросам влияния новых технологий на развитие человека и общества, - доклад "Общая теория глобализации: какой мир нам нужен и что мы с ним можем сделать", версии которого дорабатывались в августе-ноябре 1998 года. Его вторая глава дополнена фрагментами доклада "Евро: стратегические возможности и угрозы для России и США в свете решений Апрельского 1998 г. Пленума ЦК КПК" (май 1998).
Вторая часть книги анализирует последствия нападения НАТО на Югославию. Ее основа - доклад "НАТО: урок международного террора для России", версии которого выходили по мере доработки в марте-мае 1999 года. Его фрагменты, закрытые по решению авторов и никогда не бывшие достоянием общественности, обнародованы впервые, так как прошедшее время сделало их политически безопасными. Этот материал дополнен рядом положений докладов "Трансъевразийская железнодорожная магистраль: путь к изменению баланса конкурентоспособности" (октябрь 1998) и "Основные механизмы возрождения госаппарата и экономики России" (октябрь 1999).
Не скрою - приятно сознавать, что содержание этих работ, оказавших свое влияние на развитие нашей и некоторых других стран, по всей вероятности, в целом выдержало испытание временем.
Я хочу, чтобы при чтении предлагаемой Вашему вниманию, конечно же, далекой от совершенства книги Ваше дыхание замерло так же, как раз за разом замирало мое, в немом и беспомощном восхищении перед ослепительной простотой той всепоглощающей и всеобъемлющей борьбы человечества за существование и с самим собой, которая и образует его жизнь.
Сегодня я еще, - а может быть, и уже - не могу быть уверенным ни в чем ранее познанном, ибо мир стремительно меняется и окутывает реальные события вереницами причудливых и перетекающих друг в друга "информационных призраков". Эта книга - сборник торопливых, а иногда и случайных зарисовок в пути, стопка телеграфных рапортов и изнуряющих и торопливых переходов, ни один из которых по-настоящему еще не завершен. Мы сталкиваемся с вопросами и находим ответы, - но не можем ждать их окончательного подтверждения или опровержения и вынуждены спешить дальше.
Каждое утро глаза распахивают перед нами новый, непрестанно меняющийся мир, и надо торопиться понять его, чтобы он успел стать нашим. "Понять - значит упростить", но непонятое вовремя останется чужим навсегда, а мы хотим, чтобы мир был не просто общим, но и нашим домом тоже.
Когда-нибудь, когда мы поймем, как он устроен на самом деле и когда мы научимся это использовать.
Директор Института проблем глобализации Михаил Делягин

Часть I. НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
"Главное, принципиальное отличие подлинно научного прогнозирования от гадания на кофейной гуще состоит в том, что второе иногда сбывается" [1].
(академик И.Анчишкин, основоположник экономического прогнозирования в СССР)
Введение. СКОРБНЫЙ ВЕК РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Человечество вступило в новую эпоху своего развития.
Это случилось неожиданно и незаметно.
Мы, все вместе и каждый порознь, стали другими - и продолжаем меняться стремительно и неудержимо, не замечая этого изменения, лишь изредка со страхом и недоумением обращая внимание на изменения в своей психологии и мировоззрении, сужение кругозора, растущую ограниченность и разочарование в познании нового.
Эти изменения принято объяснять старостью, физической или по крайней мере душевной, - и, натолкнувшись на них, мы успешно стремимся немедленно "выкинуть из головы" печальные наблюдения, способные отравить даже самую благополучную жизнь.
Конечно, чаще и легче всего мы замечаем эти вдохновляющие мотивы не у самих себя, а у своих ближних: в своем глазу соломинка, в чужом - бревно.
Так, для нас - российских экономистов, переживших монотонное нарастание системного политико-финансового кризиса в 1995-98 годах, увенчавшееся финансовой катастрофой августа-сентября 1998 года, в течение по крайней мере последних полутора лет перед ним не было ничего более смешного, странного и непонятного, чем чтение отчетов зарубежных финансовых аналитиков, зацикленных на абсолютно формальных и заведомо недостоверных показателях, имевших отношение лишь к ничтожно малой части оцениваемых ими финансовых рынков России (не говоря уже о реальном секторе ее экономики и самой экономике в целом).
Это были признанные асы, действительно величайшие профессионалы своего дела. Однако почти ни один из них не озаботился реальным ходом событий, не оторвался от затверженных ограниченных инструкций, не удосужился засомневаться в правильности стандартных решений и правил, разработанных в далеком прошлом для совершенно иных ситуаций и с тех пор по недоразумению считающихся универсальными.
Больные "ракетно-квасным" патриотизмом используют эту близорукость как предлог для обвинений, как доказательство злого умысла.
Но виноваты ли зарубежные наблюдатели хоть в чем-нибудь?
Приходят новые времена - и мы все оказываемся в них одинаково беспомощными.
"Перестав видеть за деревьями лес, человек решает проблему путем перехода к изучению отдельных листьев".
Поток прогресса несет наше сознание, крутит его в воронках и ударяет о коряжистые берега. Мы успеваем реагировать на сиюминутные раздражители, на местные и всеобщие кризисы, мы ухитряемся держаться на плаву в повседневной жизни, но на главное - на стратегическую оценку, куда же уносит нас наше собственное развитие, - времени больше не остается.
Это продолжается так долго и так убедительно, с такими масштабными и многообразными последствиями, что пора признать: перед нами не сюжет для анекдота, перед нами новая закономерность нашей жизни.
Зорко выискивая все новые и новые накатывающие на нас опасности и даже порой успевая вовремя предупреждать их, мы уже не ищем перспективы.
И, что бы ни говорили о новых технологиях, единых рынках и системных кризисах, главной приметой нового времени является именно это: современный человек создал слишком сложный для себя, для своих интеллектуальных возможностей мир и потому больше не может ясно сознавать и эффективно предсказывать направление своего собственного развития.
Прочувствовав свою беспомощность, он в растерянности фактически перестал пытаться сознавать и предсказывать это направление, сдавшись на милость слепого общественного прогресса, - практически так же, как в конце XIX века он сдался на милость не менее слепого прогресса технического.
Все помнят, чем это кончилось для него в первой половине следующего же века?
Еще совсем недавно он называл все непонятное, влияющее него, "богом"; сегодня едва ли не самым популярным термином в мире стало употребляемое примерно в этих же целях понятие "глобализация".
Создав всемирные коммуникационные сети, человек окончательно превратил себя в часть чего-то большего, чем он сам. Человеческое общество получило новое - информационное - измерение, потенциал которого далеко не реализован. Это измерение пока еще существует в основном зародыше, в предположении. Хочется верить, что именно его незавершенность, и только она, не позволяет современному человеку понять последствия произошедшего; сегодня он может только предчувствовать и бояться их, как и любых других далеких от окончательного проявления и тем более завершения принципиальных изменений.
Ноосфера, о которой Вернадский писал более полувека назад как о некоей почти философской категории, совсем недавно, в середине девяностых годов сгустилась во вполне ощутимую технологическую реальность и надвинулась на наиболее "продвинутую" часть человечества, заслоняя и подменяя собой кантовские "звездное небо над нами" и "моральный закон внутри нас".
Человечество изменилось. Оно стало больше и перестало ограничиваться простой совокупностью индивидуумов. Уже не менее четверти века совокупность как жестко формализованных организаций, так и неформализованных и потому относительно неустойчивых сообществ этих индивидуумов стала самостоятельной формой и фактором развития - средой обитания не только для отдельных людей, но и для всего человечества в целом.
Индивидуальное сознание, инстинктивно защищаясь от всего слишком нового, сберегая интеллектуальные силы для решения насущных, неотложных повседневных проблем, старается не замечать этого феномена, считая его то ли не имеющей практического значения фантазией, то ли не существующим в действительности миражом, то ли чудовищной ересью.
Такое сознание воспринимает только наиболее близкие к нему, наиболее прямо влияющие на него, наиболее доступные и потому неизбежно разрозненные элементы нового образа человечества. Это компьютерные технологии, позволяющие мгновенно создавать, преобразовывать и передавать информацию, и интеграция финансовых рынков, благодаря которой наиболее развитая и богатая часть человечества научилась делать деньги, не прикасаясь к материальной реальности.
Цель настоящей работы - показать, что, как и почему именно вырастает из взаимодействия таких относительно хорошо изученных порознь и порознь же вполне укладывающихся в рамки обыденного сознания, но теснейшим образом взаимосвязанных и взаимозависимых процессов, как информационная революция, обычно сводящаяся исключительно к развитию Интернета, и интеграция финансовых рынков, торжественно именуемая "глобализацией".
Характер их исследования достаточно полно отражает характер и недостатки всей современной общественной науки в целом.
Реальное изучение данных явлений велось, ведется и, смеем заверить, будет вестись в обозримом будущем в основном практическими специалистами, которые просто из-за ограниченности времени и ресурсов в принципе не склонны интересоваться долгосрочными закономерностями, межотраслевыми причинно-следственными связями и воздействием этих сугубо экономических и технологических процессов на остальные сферы человеческой жизни. Для них важны почти исключительно деловые возможности - причем, как правило, в достаточно узко ограниченных сегментах их собственной коммерческой деятельности.
Теоретики же, занимающиеся указанными процессами, испытывают, как это обычно бывает, жесткий дефицит конкретной практической информации, в результате чего привычно строят свои предположения на заведомо неполных, а иногда и недостаточно достоверных данных. Это пагубно сказывается на качестве их выводов и вызывает законное недоверие даже в отношении наиболее обоснованной части последних.
Наконец, значительная часть исследователей работает по заказам тех или иных коммерческих или политических сил. Такое положение вынуждает ее вольно или невольно подгонять не только свои выводы, рекомендации и методы анализа, но и первоначальные наблюдения под заранее жестко определенные требования заказчика или под собственные идеологические предрассудки. С точки зрения пагубного влияния на интеллектуальный результат последнее настолько же хуже, насколько самоцензура творца страшнее и эффективней обычного цензора.
Даже в тех случаях, когда первоначальную заданность результатов исследований такого рода удается вполне успешно скрыть, с собственно научной, а не пропагандистской точки зрения они, как правило, остаются вполне бесплодными. Максимум, доступный их авторам по вполне объективным причинам, - недоуменное и беспомощное указание на необъяснимые в рамках заданной идеологической парадигмы феномены.
В целом же не прикладная часть современной науки, по крайней мере, в области изучения общественной жизни, из поиска истины в значительной степени превратилась в вульгарный поиск грантов. Исследования выродились при этом в процесс сначала поиска, а затем, выражаясь по-советски, "освоения" выделенных средств. Авторы их вынуждены стремиться не столько к обнаружению и осмыслению новых явлений, сколько к приведению своих отчетов в соответствие с представлениями, а порой и предрассудками конкретных представителей каждого конкретного грантодателя. При этом качественные скачки в развитии человеческой мысли становятся институционально невозможными, так как гранты по вполне объективным коммерческим причинам предоставляются только на гарантированное и потому, как правило, заведомо незначительное продвижение вперед, - не на открытие, а лишь на уточнение.
Повернуться лицом к реальности, как всегда, науку заставляет массовое вторжение в повседневную жизнь новых и не объяснимых на основании накопленных знаний событий, которые становится уже невозможно более игнорировать. В рассматриваемом нами случае в роли катализатора процесса познания выступило развитие мирового финансового кризиса с лета 1997 года, стремительное падение, а затем и столь же стремительный рост мировых цен на нефть и растущая неопределенность развития определяющего фактора мирового экономического развития - американского фондового рынка.
К настоящему времени перечисленные факторы уже создали качественно новую ситуацию, заставив тем самым исследователей-практиков (речь идет именно о них, потому что большинству теоретиков и мировая война не придаст вменяемости) решительно выйти за привычные узкоотраслевые рамки.
Однако большинство таких исследователей занято в корпоративных структурах. С одной стороны, решаемые ими аналитические задачи, как правило, достаточно жестко ограничены задачами развития соответствующих компаний. С другой - их собственные наработки, естественно, принадлежат корпорации и используются в первую очередь для достижения ее собственных, в основном коммерческих целей. Вероятность того, что такая корпорация поделится с человечеством или хотя бы каким-либо обществом своим пониманием столь сложных и важных с точки зрения ведения ее бизнеса явлений, достаточно мала.
Следовательно, понимание реальной ситуации и перспектив развития человечества, вне зависимости от достигнутых в этом направлении успехов, еще долгое время будет малодоступно широкой общественности. Тем более что ученые, как и ранее, как правило, избегают комплексного рассмотрения проблемы, ради поддержания интеллектуального комфорта и профессиональной репутации ограничивая свои исследования достаточно узкими или, наоборот, чрезмерно общими, перетекающими в область чистой философии, аспектами.
Все это и делает необходимым появление настоящего исследования, направленного на восполнение возникшей в области глобализации своеобразной "лакуны познания".
Оно не преследует конкретных практических целей. Мы не хотим повлиять на те или иные конкретные процессы общественного развития. - для этого существуют более простые и надежные инструменты, чем публикация аналитических материалов.
Наша задача - на основе известных технологических изменений построить общую, возможно более комплексную и неизбежно преимущественно качественную, а не количественную модель ближайшего развития человеческого общества и сделать из выявленных закономерностей максимальное количество выводов, в том числе, по возможности, и практических. При этом исследование полностью остается в рамках методов современной науки, не придумывающих, но лишь анализирующих и доказывающих уже существующую реальность.
Правда, в информационной эре, которую открывает нынешнее поколение, порой создавая угрозу своему рассудку при помощи примитивных логических построений, реальность зачастую сначала именно придумывается и лишь потом создается. При этом процесс создания становится все более рутинным и механическим, а творческие компоненты сосредотачиваются именно в по привычке презираемой нами сфере фантазий, "информационных фантомов" и "конструирования реальности".
Эти компоненты, став сначала идеями и представлениями, овладевают затем сознанием как отдельных структур и руководителей, заставляя их принимать те или иные решения, так и масс, - и в этом последнем случае идеи вполне по-марксистски оборачиваются главной материальной силой, стремительно влекущей человечество новыми, все более извилистыми путями его развития.
Роль и место идей как таковых в развитии человечества качественно возрастает. Информационные технологии меняют характер труда: он приобретает все более творческий, все более внутренне свободный характер. Его плоды уже принципиально не отчуждаемы от труженика.
Именно в этом - ключевое отличие информационных технологий от всех прежних, накопленных за тысячелетия развития человечества.
Если раньше, во все времена после первобытнообщинного строя, создатель производства - назовем его условно в соответствии с исторической традицией нашей страны "капиталистом" - владел всеми важнейшими средствами производства, допуская к ним неизбежно частичного, не имеющего возможности трудиться самостоятельно работника, - то с появлением информационных технологий этот работник носит ключевые средства производства в своей собственной голове и памяти личного домашнего компьютера, подключенного к Всемирной паутине.
Ему не нужно больше идти в наемное рабство к "капиталисту". Выражаясь в марксистских терминах, он уже не продает свою способность создавать новую стоимость - рабочую силу, не имея при этом доступа к новой стоимости, отнюдь нет - он свободно отдает свою рабочую силу в аренду за долю создаваемой ей собственности.
Отчуждения от работника его рабочей силы не происходит, потому что теперь, с приобретением трудом творческого характера, такое отчуждение становится технологически невозможным. Соответственно, место эксплуатации занимают отношения кооперации владельцев принципиально различных и дополняющих друг друга производительных сил. Роль принуждения стремительно съеживается, ибо человека можно принудить исключительно к рутинной, механической работе, а к наиболее производительному творчеству принудить по самой его природе нельзя.
Творчество - вот ключевое слово эпохи информационных технологий. Именно благодаря ему труд из библейского проклятия все в большей степени превращается в развлечение. "Разумно трудящийся" человек все в большей степени становится, по оперяющемуся выражению братьев Стругацких, "человеком играющим". (Интересно, что такое превращение пред- или просто чувствовали многие: например, взаимодействие "человека играющего" с обычным миром, иногда комическое, но очень часто глубоко трагичное и основанное на взаимном непонимании, - сквозная, главная тема творчества такого далекого от научной проблематики и близкого к аналитической практике писателя, как Грэм Грин).
В результате всякий, достаточно тесно сталкивающийся с массой работников, занятых в сфере информационных технологий, рано или поздно с удивлением и завистью обнаруживает вокруг себя множество людей, которые "при прочих равных" условиях испытывают значительно больше, чем он, положительных эмоций в единицу времени.
Причина этого заключается в самом характере их труда, который, опираясь в основном на информационные технологии, является в этой части творчеством, - строго говоря, развлечением.
И это прекрасно, - но сегодня мы еще в принципе не можем представить цену, которую предстоит заплатить за это окружающим и человечеству в целом. Сегодняшний как социальный, так даже и биологический вид человека сформирован традиционным, рутинным, нетворческим видом труда, которым он привычно обеспечивает свою жизнь. Принципиально меняясь, труд изменяет и занимающегося им человека - и, более того, меняет в нем практически все, что мы привыкли считать человеческим.
Плата за возможность массового и повседневного творчества - постепенное изменение едва ли не всех значимых характеристик людей, определяемых выполняемыми ими функциями. Всё, что привычно и дорого, все свойства и признаки, которые мы привыкли считать "человеческими" (кроме, конечно, наиболее устойчивых биологических - и то до практического применения генной инженерии), становятся зыбкими и неопределенными, теряют устойчивость, приходят в движение, начинают колебаться и видоизменяться на наших глазах.
Образ жизни, система ценностей, способ мышления, - ни одна из этих вроде бы незыблемых констант нашей жизни более не имеет шанса остаться неизменной.
Человечество на наших глазах и с нашим участием приобретает многое - но безвозвратно теряет атрибуты своей прошлой жизни. Мы еще не знаем по-настоящему, что и в обмен на что приобретаем. Более того: когда произойдет ожидаемая нами утрата, большинство, предвкушающее и с наслаждением переваривающее новое, скорее всего, даже и не заметит ее. Но сегодня, последние годы осязая краски и запахи летящей к концу привычной обыденной жизни, мы не можем не предчувствовать, не предощущать эту потерю и заранее скорбим по ней.
Именно поэтому, полагая период освоения информационных технологий "веком развлечений", мы в пренебрежение всеми законами русского языка называем этот век "скорбным".
Предлагаемая Вашему вниманию книга посвящена реалиям, перспективам и общим закономерностям развития человечества этого века. К сожалению, авторам не удалось ни открыть, ни даже предсказать ничего принципиально нового. Новизна излагаемого материала ограничена простой компиляцией давно, нудно и обще- известных положений и лишь при крайней необходимости усилена не совсем стандартным взглядом на происходящие процессы. Самое необычайное в нашей жизни кроется именно в рутине и скуке повседневности точно так же, как романтический дьявол прячется в мелочах.
Изложение ведется универсальным для исследования состояния фактически любых обществ образом: последовательным переносом анализируемой области от более долгосрочных и потому более объективных процессов - к более краткосрочным и более субъективным, частично определяемым поэтому ранее описанными.
По степени сокращения сроков проявления процессов общественного развития они сгруппированы в три основные группы.
Первая, относительно долгосрочная, наиболее фундаментальная и в наименьшей степени зависящая от человека, объединяет процессы развития, распространения и взаимодействия технологий производства и управления.
Вторая, относительно среднесрочная, группа процессов общественного развития включает в себя во многом задаваемую господствующими технологиями динамику политической структуры общества, в первую очередь динамику взаимодействия основных групп влияющих на него капиталов.
И, наконец, относительно наиболее краткосрочные процессы связаны с формированием и осуществлением реальной (а не прокламируемой) экономической политики государств. Они в наибольшей степени зависят от относительно свободной воли людей, хотя и определяются достаточно жестко более фундаментальными факторами, - как господствующими технологиями, так и во многом задаваемой ими политической структурой общества.
В соответствии с указанной группировкой, в первой главе рассматриваются исключительно технологические аспекты нового этапа развития человечества. Сначала четко выявляется принципиальное отличие определяющих этот этап информационных технологий от традиционных, а затем подробно анализируется их влияние - в первую очередь на изменение предмета труда, затем на сам труд, на человека и, наконец, на человеческое общество в целом.
Однако при этом человеческое общество воспринимается с максимально широкой, универсально гуманитарной точки зрения. Проведенный таким образом предварительный анализ позволил во второй главе существенно сузить поле изучаемых проблем, сосредоточившись на влиянии распространения информационных технологий уже не на облик человека и человечества в целом, а лишь на изменение экономической и политической структуры последнего.
Данное влияние анализируется как с традиционной геополитической точки зрения (при этом выделяются принципиальные отличия моделей экономического развития различных существующих и потенциальных "центров силы", в том числе по отношению к информационным технологиям), так и с позиций функционального анализа, в разрезе транснациональных производственных и финансовых корпораций.
В третьей главе описанное рассмотрение обогащается и дополняется изучением влияния на складывающуюся политическую структуру мира наиболее значимых современных раздражителей: возникновения в Европе единой валютной зоны и вынужденных попыток регулирования мировым сообществом хаотического движения спекулятивных финансовых капиталов.
При этом значительное внимание уделено объективной необходимости, сознательным попыткам и реальным возможностям государств изменить условия и характер функционирования национальных экономик и мирового хозяйства в целом.
Завершается исследование заключением, заостряющим внимание на ожидающих нас или уже происходящих качественных изменениях (в частности, возникновении метатехнологий, исключающих возможность конкуренции с их разработчиками) и на наиболее болезненных вопросах предполагаемого развития человечества.
К последним относятся возникновение необратимого технологического разрыва между развитыми и развивающимися странами, сокращение числа развитых стран и торможение научно-технического прогресса, в том числе из-за вероятного сужения мирового спроса.
Авторы выражают глубокую и искреннюю благодарность всем специалистам и организациям, вольно или невольно оказавшим влияние на длительный, многосторонний и противоречивый процесс подготовки этого материала. Ее начало можно проследить с исследований взаимодействия пропаганды, являющегося ее объектом сознания и реальности, служащей ее поводом и сырьем, в значительной степени случайно начатых еще в 1987 году. Естественно, тогда никто даже не мог себе представить, во что выльются эти робкие попытки, да и основной части предметов сегодняшнего исследования еще просто не существовало.
К сожалению, некоторые особенности и исторические традиции нашего общества и особенно государства, не только все еще сохраняющиеся, но даже и усиливающиеся в последнее время, не позволяют назвать всех авторов и их помощников в настоящем издании.
Сегодня среди специалистов, в разных формах поддержавших это исследование в разные годы и на его разных этапах, разумно назвать покойного руководителя Группы экспертов Президента Российской Федерации Ельцина (1990-1993 годы) д.э.н. профессора И.В.Нита, бывшего работника ФАПСИ К.В.Макарову, а также бывшего Первого заместителя Председателя Центрального банка России С.В.Алексашенко, Первого заместителя Министра финансов России к.э.н. С.М.Игнатьева, бессменного Председателя подкомитета по банкам и банковской деятельности Комитета Государственной Думы по бюджету и финансам д.э.н. П.А.Медведева, сотрудника экономического факультета МГУ Н.А.Нетунаеву, сотрудника Аналитического центра Совета Федерации Г.Н.Терещенко, сотрудника Мирового банка к.э.н. Л.М.Фрейнкмана, проректора Академии народного хозяйства, бывшего Заместителя Председателя Центрального банка России д.э.н. А.А.Хандруева, бывшего Министра Российской Федерации д.э.н. Е.Ясина.
Существенный интеллектуальный и административный вклад в подготовку данного исследования внесли первый вице-президент Московско-Парижского банка В.Л.Иноземцев, президент компании "Логистик" В.В.Аристархов, а также президенты Российского торгово-финансового союза С.А.Батчиков и "Евросиббанка" Д.А.Митяев.
Авторы убеждены, что в последующих изданиях данной книги они смогут неуклонно расширять список людей, участвовавших в ее создании, - до тех пор, пока в один воистину прекрасный день этот список не окажется наконец полным.
Многообразие человеческой эволюции
Человек тщеславен - а человечество и подавно. Каждый свой шаг оно объявляет новым и эпохальным, каждый чих - историческим, каждое событие - беспрецедентным.
Копните историю: был ли среди влипших в нее хоть один, признавший, что он - обычный человек, живущий в обычное время и делавший обычное дело? Если и был - наверняка гордился своей обыденностью, выделявшей его из прочих писателей мемуаров.
Это действительно выглядит забавно, но вряд ли заслуживает раздражения: сознание своей особости, по-видимому, изначально заложено в человеческой природе и весьма ощутимо помогает в повседневной жизни как отдельному человеку, так и человечеству в целом.
Человек осознает себя как нечто отдельное, обособленное от его соплеменников - точно так же, как человечество осознает себя, как нечто бесповоротно выделенное из остальной живой природы и потому якобы независимое от нее. Всякое напоминание о сохраняющемся единстве и зависимости вызывает волну инстинктивной паники и стремления подтвердить поставленную под сомнение независимость, разорвав еще уцелевшие связи.
Как хочется отличаться! Как хочется вырваться из толпы мириадов безвестных и безымянных предков и современников, в неузнанном молчании стекающих в небытие и безвестность. Как хочется согреться в беспощадном безмолвии и равнодушии истории сознанием своей исключительности, - а еще лучше исключительности заслуженной...
И, чем беспомощней и незаметней человек, чем жесточе прошелся по нему каток общественных ограничений и предрассудков, тем яростней он настаивает на собственной исключительности, а когда ему не удается этого - то хотя бы на исключительности времени, в котором ему выпало жить. Тем отчаянней он ищет оправдания: своей беспомощности - в чудовищных исторических обстоятельствах, а своему неумению исполнять человеческое предназначение и получать радость от жизни - в прикосновенности к "минутам роковым".
· Нож сломанный в работе не годится,
Но этим черным, сломанным ножом
Разрезаны бессмертные страницы.
Хорошее самооправдание для калеки.
Плохое - для отдельного общества и тем более для человечества в целом.
Российские интеллектуальцы, поколениями искалеченные невозможностью применить блестящее образование, истово ищущие, кому бы послужить (и в принципе не способные понять, что служить на этом свете возможно только самим себе - ибо навязывание себя со стороны чужих слуг ничего, кроме подозрения и отторжения, вызвать не может), уже больше столетия сладострастно повторяют: "Бывали хуже времена, но не было подлей".
Полно вам! - уровень общественной морали и социальная структура не так уж и сильно изменились со времен Древнего Рима, а принципы потребления и вовсе остались почти теми же.
Кокетство перед зеркалом - интеллектуальная чума.
Наиболее разумное отношение к натужной пропаганде исключительности своего времени случилось продемонстрировать перед лицом потомков Джеку Кеннеди, который, нежась в ванне и регулируя ногой кран горячей воды, следующим образом резюмировал одному из своих советников доклад другого: "Он сказал, что сейчас в мире происходит семь революций. Первая - революция растущих ожиданий, а остальных я не разобрал" ([2]).
Равнодушие к действительно революционным изменениям, проявленное самым динамичным лидером самой динамичной страны мира не когда-нибудь, а на первом и наиболее впечатлившем человечество пике ускорения научно-технического прогресса, - достойный апокриф нашей цивилизации. Ибо в истории человечества нет ничего более постоянного, чем изменения, открытия и появление каких-то явлений в первый раз. Времена далекого прошлого кажутся нам монолитом, застывшим в незыблемости, - но почитайте, почитайте воспоминания современников: они были наполнены постоянными переменами, и жизнь неуклонно, день за днем ставила перед живущими все новые и новые проблемы, решение которых требовало решительного обновления даже самого инертного, что только есть у человека, - его сознания.
Самый ранний из дошедших до наших дней древнеегипетских памятников письменности - страстная жалоба на молодежь, отвергающую общепринятые традиции поведения и мышления.
Поэтому, терпя поражения и потери, по привычке и традиции обрекая себя и своих близких на не всегда неизбежные лишения, не надо оправдываться уникальностью своей эпохи и исключительной якобы сложностью своих проблем.
Каждый из нас живет в рутинное и обыденное, предельно скучное время - время планетарных бурь и принципиальных переворотов, время мучительного пересмотра традиционных ценностей и решительного отказа от выработанных поколениями привычек. Не от всех - но тех, что остаются в неприкосновенности, мы ведь и не замечаем.
Мы живем в этом стремительно и неумолимо меняющемся времени с тех самых лет, когда два наших предка - один в Сахаре, а другой в пустыне Гоби (а может быть, все-таки только в Гоби) - взяли в лапы первые булыжники и совершили с ними нечто осмысленное. (Справедливости ради стоит уточнить, что некоторые археологи ведут начало современного человечества все же не от труда, но от удовольствия, - от первого полового акта, совершенного вне периода течки).
С тех пор процесс изменений идет постоянно - и по нарастающей.
Пора привыкать.
Пора привыкать к собственной изменчивости и к тому, что в исключительности, пусть даже и собственной, нет, строго говоря, ничего, заслуживающего внимания - не говоря уже о гордости.
Всякая исключительность естественна и обыденна, потому что каждое из следующих друг за другом изменений глубже, быстрее и необычнее предыдущего. Каждый шаг человечества вперед, каким бы робким он ни был, делается по разгоняемому им самим эскалатору прогресса: сначала только биологического, потом технического и социального, а потом, вероятно, еще многих и многих других видов, которым еще только предстоит неудержимо понести нас во все более и более неведомое.
И это неведомое образует такую же рутину и обыденность нашей жизни, как известная Вам до последней точки квартира или работа.
Привыкайте: чем больше Вы знаете и умеете, тем с большим неизведанным и тем более внезапно Вы обречены сталкиваться нос к носу в темном подъезде своей повседневности. Именно поэтому большинство мудрецов, не говоря уже о творцах, истово верит в бога: бог для человека - это то самое неведомое, с которым он непосредственно соприкасается и которое непосредственно и повсеместно влияет на его жизнь.
Человечество меняется все больше, все быстрее и все по большему числу направлений. Человечество меняется, используя сам технический прогресс преимущественно как инструмент этих изменений, как костыль для все большей и большей - не только скорости изменений, но и их вариативности.
Теория эволюции учит: рост числа вариаций - признак достаточно серьезных изменений уже в близком будущем. Романтики говорят о "предчувствии" видом изменения среды обитания и повышении им своей изменчивости ради повышения вероятности приспособления, классики указывают на реакцию вида на незаметные сторонним наблюдателям изменения окружающей среды, лишь позднее выходящие "на поверхность", статистики отмечают, что грядущие изменения сами в значительной степени становятся результатами повышения степени разнородности вида. Однако нас в данном случае интересует чисто практический аспект этих умозаключений.
Повторим его еще раз: рост числа направлений изменений вида предвещает грядущий качественный скачок развития, переход его в новую плоскость, новое измерение.
О каких же направлениях изменений человеческого вида может идти речь сейчас?
По степени увеличения скорости соответствующих видов изменений следует выделить прежде всего биологическую, социальную и технологическую эволюции, существующие бесспорно, а также эволюцию массового и индивидуального сознания, сам факт существования которой требует если и не убедительного доказательства, то во всяком случае тщательного описания и исследования.
Следует сразу же оговориться, что единообразное описание столь различных типов развития вполне оправдано не только потому, что любое развитие само по себе определяется едиными законами диалектики. Законы эволюции - законы приспособления изменчивых целостных структур (не важно, каких конкретно) к внешней среде ради своего сохранения и продолжения - несмотря на свою значительно большую специфику, также оказываются едиными практически для всех эволюционирующих явлений, вне зависимости от их отношения к живой, неживой или даже "второй" - искусственно созданной - природе. (Достаточно указать на тот парадоксальный факт, что параметры изменчивости, рассчитанные, например, для существующих типов металлорежущих станков, вполне соответствуют тем же параметрам живых организмов).
Первый и естественный вид изменений человека - это его биологическая эволюция, наиболее длительный и хорошо изученный процесс. Почему-то принято считать, что с началом совершенствования орудий труда, то есть технологической эволюции, биологическая эволюция человека прекратилась.
Непростительная самонадеянность! - как будто выделение человека из остальной живой природы, вызванное появлением орудий труда, способно само по себе отменить или по крайней мере компенсировать воздействие на него значительно более глубоких и масштабных законов естественной природы.
Да, действительно, с началом технологической эволюции эволюция биологическая неуклонно теряла свою значимость как фактор выживания человека в меняющейся внешней среде. Вместо того, чтобы медленно и мучительно менять себя, неосознанно приспосабливая свой биологический облик к внешним требованиям природы, он начал значительно более осознанно и, соответственно, быстро менять саму эту природу, приспосабливая ее к своим потребностям при помощи орудий труда. Однако это приспособление не носит абсолютно полного характера, и влияние природы на человеческий вид как причина эволюции последнего, пусть даже и опосредованная вмешательством самого человека в состояние этой природы, по-прежнему сохраняется.
Биологическая эволюция человека продолжалась и продолжается - достаточно обратить внимание на изменение среднего роста, мышечной массы и телосложения людей разных эпох. Однако биологическая эволюция мало заметна для самого человека, так как сроки даже самых незначительных изменений, как правило, существенно превышают сроки его жизни. Как всякое естественное (то есть стихийное) изменение сложного биологического вида, она идет очень медленно.
С началом совершенствования орудий труда возникло человеческое общество, и эволюция человека получила новые - технологическую и социальную - составляющие. Развитие технологий и общественных структур шло уже на порядок быстрее биологического, и потому последнее стало незаметным по сравнению с ним, как бы "ушло в тень".
Здесь мы впервые столкнулись с принципиально важным для рассмотрения развития эффектом "относительности времени". С точки зрения эволюции человека как биологического вида пять тысяч лет непрерывной письменной истории - совершенно незначительный срок, не заслуживающий даже беглого упоминания. Для развития же технологий и социальных структур это подлинная вечность, за которую успевали возникнуть, разрушиться и воскреснуть - и нередко по несколько раз - высокоразвитые цивилизации, претерпевавшие глубокую и разнообразную эволюцию.
Таким образом, на самом деле биологический прогресс не прекратился: мы не замечаем его потому, что, во-первых (и как отдельные люди, и как целые общества) живем недостаточно долго, и, во-вторых, наше внимание отвлекают более быстрые и более насущные изменения - в первую очередь общественные.
Более того - биологическая эволюция человека, как представляется, весьма существенно ускорилась по сравнению с неразумной частью живого мира. Ведь активное применение орудий труда оказывает дополнительное влияние и на самого человека - как непосредственно, так и через средне- и долгосрочное влияние на него природы, измененной им же самим в соответствии с его краткосрочными нуждами.
Классические примеры - акселерация, вызванная, как предполагают, массовым употреблением алюминиевой посуды (и практически прекратившаяся после адаптации человека к ее воздействию), снижение иммунитета из-за изменения (отнюдь не только путем вульгарного "загрязнения") окружающей среды, а также последствия изменения образа жизни, стрессов и неумеренного использования недостаточно проверенных медикаментов (не говоря уже о пищевых добавках и генетически измененных продуктах). Следует особо отметить, что долгосрочные (то есть оказывающие влияние на несколько поколений вперед) результаты сочетания перечисленных факторов друг с другом, как правило, остаются неизвестными и не являются объектами систематических исследований.
Нельзя забывать и о сознательном подстегивании человеком своей биологической эволюции.
Так, технологическая эволюция ускоряет биологическую, например, посредством генной инженерии. И не надо красивых слов о моральных ограничениях - "нравственность" человечества как целого проявляется почти исключительно в искреннем сожалении о поступках, которые признаются им безнравственными, и в настойчивом стремлении скрыть эти поступки, но в коей мере не в воздержании от них, если они диктуются сиюминутными материальными интересами.
В частности, в отношении прогресса технологий для человечества как целого никаких моральных ограничений не существует и, по-видимому, не может существовать в принципе. Ведь абсолютный приоритет технологического прогресса над всеми остальными интересами и представлениями исторически был прямым условием выживания человечества как биологического вида и, вероятно, приобрел характер своего рода условного рефлекса.
С этой точки зрения технологический и иные виды прогресса являются для человечества значительно более категорическим императивом, чем для отдельного человека - так называемые первичные индивидуальные потребности (в любви, власти и деньгах). Случаи отказа от них отдельных односторонне развитых личностей известны и достаточно многочисленны; случаев же отказа от технологий человеческих обществ (после индейцев Центральной Америки и отдельных полинезийских племен) история не знает.
Поэтому мы можем быть совершенно уверенными в том, что в то самое время, когда в Великобритании полусумасшедшие "зеленые" взрывают медиков, смеющих ради спасения людей ставить опыты на лабораторных крысах, где-то в значительно более близких и не менее фешенебельных местах, во всех этих Лос-Аламосах и Горках-17 отнюдь не менее сумасшедшие высоколобые наверняка занимаются - одни улучшением биологической породы homo sapiens’а, другие - генетическим оружием, поражающим только избранные народы или же детей и внуков жертв применения, третьи - наделением человека принципиально новыми качествами, в настоящее время "по недосмотру природы" отсутствующими у него вовсе или же существующими в зародыше.
Таким образом, человек в силу своей разумности является единственным видом, для которого изменения, определяющие его биологический облик, носят уже не столько внешний, сколько внутренний характер. Биологическая эволюция человека уже сегодня в неизмеримо меньшей степени определяется внешними для него как вида, чем внутренними условиями - технологиями и социальной структурой, активно и почти беспрепятственно преобразующими в соответствии с его потребностями уже не только внешний для него мир, но и его самого.
Таким образом, появление уже следующего после биологической эволюции вида развития - технологического - полностью заслонило от человека процесс его собственного изменения, сделало биологическую эволюцию производной от других, значительно более быстрых видов человеческой эволюции.
При этом следует сразу же подчеркнуть, что, говоря о влиянии технологий на общество, мы тем самым автоматически рассматриваем только господствующие технологии, носящие не просто массовый, но преобладающий в данном обществе характер. Поэтому отдельные, "точечные" технологические достижения (типа северокорейских баллистических ракет или южноафриканской атомной бомбы), не влияющие на состояние общества в целом, не представляют для нас существенного интереса.
Более того: производственные технологии важны с этой точки зрения не сами по себе, но лишь в их гармоничном и взаимообусловленном соединении с соответствующими им технологиями управления, в том числе управления обществом.
Технологический прогресс, будучи следующим шагом развития после прогресса биологического, резко увеличил число направлений эволюции человека, расширил его собственные масштабы и масштабы происходящих с ним изменений. С одной стороны, это расширение носило качественный характер и шло путем формирования и структурирования общества и начала социальной эволюции. С другой - оно было количественным, связанным с увеличением масштаба влияния человека на всю Землю и ускорением за счет этого влияния уже не только собственной биологической эволюции человека, но и эволюции всей биосферы нашей планеты как единого целого.
Фактически технологическая эволюция человека стала движущей силой не только социальной, но и биосферной эволюции (и являющейся ее частью биологической эволюции самого человека) подобно тому, как раньше ее движущей силой были преимущественно космические и тектонические явления.
При этом принципиально важно, что в настоящее время воздействия человека на окружающую среду уже не гасятся и не поглощаются ей, а практически немедленно "возвращаются" человеку в виде соответствующих природных реакций. Это значит, что "экологический демпфер" исчерпан: человечество стало столь большим, что масштаб его влияния на природу практически совпал с масштабами самой природы. Человек вырос настолько, что стал одной из природных сил - не только изменяющей каждую из остальных и процесс их взаимодействия, но и, в свою очередь, непосредственно зависящей от них.
Следовательно, антропогенная нагрузка на биосферу приближается к своему пределу: ее дальнейшее механическое наращивание может привести к непредсказуемым по своему масштабу и характеру обратным реакциям, в том числе и в результате дестабилизации или даже слома сформировавшихся механизмов поддержания экологического равновесия.
С этой точки зрения заслуживают внимания гипотезы, согласно которым нарастающие во всем их разнообразии проблемы человечества (от ухудшения наследственности до роста международной напряженности) в значительной степени являются результатом стихийного торможения со стороны биосферы его линейно-поступательного развития, близкого к исчерпанию своих возможностей.
Поэтому дальнейшее качественное развитие человечества может происходить путем уже не усиления антропогенной нагрузки на биосферу, сколько принципиального изменения направления его движения, при котором прогресс уже не будет связан с увеличением масштабов этой нагрузки, а может быть, будет сопровождаться и ее уменьшением.
Таким образом, уже следующий шаг после эволюции чисто биологической - появление эволюции технологий - качественно усложнил картину развития человека.
Расширение сферы его влияния создало принципиально новое, невиданное ранее явление - человеческое общество и, соответственно, социальную эволюцию. С другой стороны, под действием технологической и социальной эволюции человек стал главным действующим лицом развития биосферы, качественно ускорив и разнообразив как ее, так и свое собственное (в том числе биологическое) развитие.
При этом характер взаимодействия между сформировавшимися типами эволюции - биологической, технологической и социальной - усложнился и, в свою очередь, также подвергается изменениям. Достаточно указать на нашу привычку к тому, что прогресс технологий лежит в основе прогресса общества и является, таким образом, движущей силой социальной эволюции.
С традиционной точки зрения социальные структуры, хотя и являются результатом развития технологий, более инерционны и менее гибки. Именно тяготение к косности объясняет тот факт, что обновление социальных структур, вызываемое технологическим прогрессом, осуществляется, как правило, в форме разрушительных революций.
Однако в последние полвека "привязка" социальных структур к технологиям стала, как представляется, значительно менее однозначной, чем раньше. Социальные структуры, по крайней мере развитых стран, смогли, как это наиболее убедительно видна на примере современного американского общества, приспособиться к стремительной смене технологий. Они научились воспринимать саму эту постоянную смену как некое постоянство более высокого уровня, в результате чего даже самый стремительный технологический прогресс не вызывает в социальной сфере существенных напряжений, свидетельствующих о потребности в каких-либо заметных изменениях.
Данное приспособление социальной структуры к постоянному обновлению технологий произошло за счет нового увеличения числа направлений эволюции человечества: очередное увеличение масштаба технологической эволюции еще раз качественно расширило сферу влияния технологий, включив в нее (уже в третий раз - после общества и биосферы) индивидуальное и общественное сознание.
В самом деле, социальная структура определяется не только технологиями, но и в очень большой степени общественным сознанием. По крайней мере до 20-х годов ХХ века это не было существенно, так как общественное сознание складывалось преимущественно стихийно, под воздействием, с одной стороны, технологий, обеспечивающих его необходимую изменчивость, а с другой - культурных традиций, обеспечивающих необходимое постоянство (в биологической эволюции аналогичные функции выполняли изменения внешней среды и устойчивость генотипа в целом).
Однако нарастающее ускорение технологической эволюции, предъявляющей все новые и новые требования к системам управления обществом, создало серьезную угрозу для социальных структур. Слишком быстрое изменение базовых технологий сминало структуру более инерционного и не поспевающего за техникой социума, что грозило окостенением в уродливых формах, тормозящих технологический, а с ним и все остальные формы прогресса. (Нечто подобное случилось в СССР и других тоталитарных государствах; пример из повседневной "биологической" жизни - неправильное срастание перелома, ограничивающее подвижность всего организма.)
Задачи социальной стабилизации в условиях ускорения технологической эволюции потребовали от общества способности управлять уже не только внешними явлениями, связанными с биосферой, но и явлениями внутренними, связанными с индивидуальной деятельностью человека и человеческих групп.
Выходом стало очередное расширение сферы применения главного инструментария человечества - технологической эволюции. После социума и биосферы ее влияние распространилось сначала на организацию самого общества и структуры его управления, а затем - и на формирование его сознания. При этом рационализация систем управления обществом (которые, строго говоря, являются системами его самоуправления) оказалась лишь промежуточной ступенькой к рационализации общественного сознания: ее использование было вызвано временной недостаточностью технологий, не позволявших формировать сознание непосредственно, и стало затем основным инструментом преодоления этой недостаточности.
Прямое воздействие на свое собственное сознание означает качественно новый шаг в развитии человечества, открывающего принципиально новое направление своей эволюции - эволюцию сознания или, если позволительно так выразиться, "ментальную" эволюцию.
Данный шаг представляется главным на сегодняшней день содержанием продолжающейся информационной революции. Рассмотрению последствий этого качественно нового результата и направления развития технологий и посвящено данное исследование. В настоящем параграфе, носящем вводный характер, имеет смысл лишь бегло перечислить лишь важнейшие направления нового типа эволюции:

Принципиальное изменение самого механизма восприятия мира не только отдельным человеком, но и обществом в целом, так как это восприятие формируется глобальными средствами массовой информации с использованием информационных технологий. Последние в полной мере учитывают, что, по крылатому выражению кинорежиссеров ([3]), "картинка сильнее слова" (сравните с ленинским "Из всех искусств для нас важнейшим является кино"). На практике это означает начало постепенного отказа от второй сигнальной системы - восприятия слова, связанного с логикой как с преобладающим типом мышления, и перехода к восприятию целостных образов3, связанного с непосредственным воздействием на чувства. (До информационных технологий такое восприятие существовало в искусстве, преимущественно в музыке, и в случайных творческих "озарениях".)

Качественное повышение значения культуры, в том числе национальной, как фундаментальной основы формирующихся новых производительных сил, непосредственно связанных с общественным и личным сознанием.
Расширение масштаба эволюции сознания с отдельно взятых людей на их коллективы, включающие не только отдельно взятые организации разных масштабов, но и целые общества. Такое расширение, по-видимому, ведет к формированию и проявлению надличностного, коллективного сознания, слабо воспринимаемого отдельными людьми, но оказывающего значительное, а возможно, и решающее воздействие на их жизнь.
Формирование коллективного сознания, вероятно, способно изменить адекватность и эффективность человечества и существенно расширить границы его непосредственного взаимодействия с окружающим миром. В частности, продолжение расширение масштаба эволюции сознания может привести к повышению масштаба коллективного сознания до планетарного уровня и формирования в результате этого коллективного сознания всего человечества. В принципе нельзя исключить, что такое сознание начнет взаимодействовать с биосферой Земли и Вселенной в целом не поддающимся прогнозированию образом - в рамках "ноосферы", впервые описанной Вернадским.
* * *
Таким образом, технологии играют в развитии человечества ключевую роль: сначала они заставляют его переводить свое развитие в новую плоскость, а затем становятся основным инструментом его развития в этой плоскости.
При этом развитие с изначально разной, хотя постоянно и неравномерно возрастающей скоростью, продолжается по всем направлениям человеческой эволюции. Естественно, гарантий от ошибок и катастроф, потенциальный масштаб которых возрастает по мере роста производительных сил, нет - если, конечно, не рассматривать всерьез принципиально не поддающуюся доказательству гипотезу о существовании темного и полумистического инстинкта сохранения разумного вида.
Но там, где человек или природа однажды сделали один шаг вперед, они неминуемо сделают все последующие шаги, куда бы они ни вели их, и каждый последующий шаг, как правило, будет сделан быстрее каждого предыдущего.
Полных остановок развития, своего рода "абсолютного торможения", в этой модели в принципе не существует. С точки зрения наблюдателя в каждый момент времени развивается только ограниченное число областей (с учетом особенностей индивидуального человеческого восприятия - вообще одна-две), а остальные "стоят на месте". Однако это связано не с прекращением, но, напротив, с постоянным ускорением развития, которое происходит в отдельных, наиболее заметных и постоянно сменяющих друг друга сферах.
Увидев такую сферу и привыкнув к скорости ее развития, наблюдатель автоматически приспосабливается и к ее масштабу времени, практически теряя возможность восприятия остальных, более медленных процессов развития. В этих сферах время для него как бы "останавливается" так же, как для нейтрального стороннего наблюдателя остановилось бы геологическое время после "включения" более быстрого биологического, биологическое - после "включения" социального, а социальное - после "включения" технологического.
Вне зависимости от того, какой именно вид эволюции является в каждый конкретный момент времени "лидером" этой гонки, мы наблюдаем неуклонное ускорение всех процессов развития - даже первоначально медленных - под действием этого "лидера". В настоящее время в его роли выступает технологическая эволюция, которая в принципе способна "впрячься" даже в сверхмедленные геологические процессы.
В последней четверти ХХ века, когда скорость развития технологий начала превышать скорость осознания человеческим обществом причин и особенно последствий этого развития, общество было вынуждено начать приспосабливаться и к этому ускорению, приспосабливая к нему само свое сознание, ускоряя и усложняя его процессы. Тем самым оно открыло новое направление собственного развития: ментальную эволюцию, эволюцию сознания.
Ключевым инструментом этого ускорения и усложнения стали информационные технологии.
Глава 1. УВЛЕКАТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ТЕХНОЛОГИЙ: ИНФОРМАЦИОННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
Данная глава рассматривает различные аспекты влияния современных информационных технологий на человеческое сознание.
Первый параграф посвящен эволюции используемых человеком технологий и приобретению трудом творческого характера как закономерному этапу этой эволюции. Особое внимание уделяется последствиям расширения возросшей преобразующей силы творческого труда на само человеческое сознание.
Второй параграф содержит описание как уже проявляющихся в настоящее время, так и в принципе возможных в обозримом будущем последствий превращения человеческого сознания в ключевой предмет труда. Данные последствия рассматриваются для индивидуального человеческого сознания, индивидуальной психологии и индивидуальной системы ценностей.
Тема третьего параграфа - анализ этих последствий для сознания и психологии уже не отдельного человека, но человеческих групп (коллективов, организаций) и человеческого общества как совокупности этих групп. Отдельно изучаются очевидные уже сегодня проблемы, связанные с возникновением и функционированием коллективного сознания на разных уровнях организации общества и взаимодействием коллективных сознаний различных "уровней".
I. 1. 1. Массовое сознание - качественно новый предмет труда
Критерий классификации технологий, как и вообще любой классификации, представляется целесообразным подбирать преимущественно в зависимости от преследуемой исследователем цели. В противном случае эклектичность классификации, доходящая до потери однородности создаваемых группировок, становится практически неизбежной4.
Многочисленные исследователи технологий, - как правило, в прямой зависимости от сферы своих интересов, - уже использовали в качестве ключевого критерия практически все, что только можно себе представить: их сложность, глубину преобразования исходного материала ("предмета труда"), трудо-, энерго-, капитало- и даже "интеллектуало-" емкость, принцип работы используемого двигателя, масштабы влияния на экологию и многое, многое другое
В рамках настоящей работы технологии представляют интерес исключительно с точки зрения механизмов и глубины их влияния на человечество, - а значит, и на его социальные структуры, на общественные отношения в целом. С этих позиций наиболее рациональным, хотя, вполне возможно, кому-то это может показаться и странным, представляется традиционный марксистский подход к технологиям, классифицирующий их с точки зрения характера используемого труда, рассматриваемого в зависимости от степени отчуждения его от работника.
Ключевой принцип такой классификации прост: допускает ли (и если да - то в какой степени) господствующая в обществе технология отчуждение работника от его собственного труда - или, в используемом на практике более удобном приближении, от используемых им средств производства.
Первый этап развития технологий, когда орудия труда только-только зародились и изготовлялись (или могли изготовляться) каждым отдельно взятым человеком для себя, не допускал не только необходимости, но даже устойчивой возможности такого отчуждения. В области социальной организации этому этапу соответствует первобытнообщинный строй, в котором нет места для возникновения устойчивой эксплуатации, а условия функционирования людей и их сообществ задаются извне - достаточно жесткими природными рамками их существования.
Второй этап развития технологий вызван их естественным усложнением и соответствующим увеличением числа используемых факторов, многие из которых поддаются отчуждению от работника (первоначально насильственному, потом, по мере их дальнейшего усложнения, - все более и более естественному, связанному с нарастающей сложностью технологического процесса).
Этому этапу соответствует эксплуатация со стороны владельца средств производства, причем внешние для общества (природные) рамки как фактор его организации, бывшие исключительно значимыми, например, в древнеегипетском обществе и азиатских деспотиях, по мере усложнения технологий и связанного с ним продвижения к капитализму все более заменяются внутренними (социальными).
Следует оговориться, что владельцем средств производства, конечно же, может быть не только отдельный человек или группа людей (объединенная в корпорацию), но и воплощение всех людей данного общества - государство. В частности, классическим примером "вынужденной" жестким воздействием внешней среды преобладания государственной собственности служит объективно обусловленная необходимость коллективного поддержания ирригационных систем в условиях окружающей пустыни. В этих условиях каждый отдельный человек изначально привязан к средствам производства и в принципе не может существовать за их пределами: земля плодородна только в орошаемой части, а система орошения слишком велика и сложна, чтоб ее можно было создать и поддерживать усилиями лишь части общества.
Принципиально важно, что в принципе схожие явления могут возникать и на более высоком уровне развития технологий - в случае длительных и жестоких социальных потрясений. Когда механизмы самоорганизации общества, основанные на относительно равноправном взаимодействии его отдельных частей, оказываются в результате таких потрясений недостаточными для поддержания нормального функционирования его хозяйственных и социальных структур, последние в той или иной форме передаются государству. В этом случае государство, олицетворяющее все общество в целом, принимает на себя всю полноту власти и связанной с ней ответственности за развитие общества в результате уже не экстремальных внешних, но экстремальных внутренних условий, - впрочем, точно так же ставящих под угрозу само существование данного общества.
Однако следует подчеркнуть, что оба эти случая возникновения преобладающей государственной собственности носят маргинальный характер. Исторический опыт всего человечества весьма убедительно показывает, что в долгосрочном плане они практически неизбежно приводят к торможению развития технологий и потому лежат в стороне от основного направления эволюции последних (а с ними - и в стороне от основного направления эволюции обществ).
По мере развития технологий во времена преобладания земледелия и мануфактуры работник все дальше отодвигается от непосредственно используемых им средств производства, пока, наконец, в эпоху крупного машинного производства не превращается в частичного работника, который в принципе не способен поддерживать свое существование без дозволения владельца и организатора производства - капиталиста.
Соответственно, чем более частичным и несамостоятельным становится работник, тем более снижается степень его принуждения к труду, необходимого для владельца средств производства: от личного рабства в условиях, когда примитивные орудия труда вполне позволяют прокормить себя самостоятельно, через военный феодализм к вполне цивилизованному обществу крупного промышленного производства, всеобщих избирательных прав и развитой демократии, которое формируется, когда орудия труда усложняются настолько, что делают их применение принципиально невозможным без организующей роли их владельца. Регулярное принуждение уже не нужно: основная часть населения не может обеспечить себе общественно приемлемого уровня жизни (а часто и физиологического прожиточного минимума) вне завода.
Однако по мере дальнейшего усложнения технологий, в связи с развитием естественных наук, юриспруденции и науки об управлении все большую роль начинал играть особый, творческий вид труда, возникновение и распространение которого знаменует собой начало третьего этапа технологической эволюции человечества.
Общепризнанно, что со второй половины 50-х годов ХХ века, с начала научно-технической революции, а в наиболее передовых военных сферах, - по крайней мере на двадцать лет раньше, - ключевой, наиболее эффективной и потому самой важной производительной силой становится наука. Соответственно, наиболее эффективным и потому наиболее важным становится научный труд, творческий по определению. (Колоссальное количество профанаций и подделывание под науку обычного голого администрирования, порой превращающееся в систему и среду обитания десятков тысяч людей, представляется неизбежным злом, несколько умаляющим, но в общем случае отнюдь не нейтрализующим значительно большую эффективность творческого труда по сравнению с обычным, рутинным).
Отличительной особенностью творческого труда является принципиальная неотчуждаемость работника от используемых средств производства, главным из которых оказывается его собственный интеллект. Это кардинально меняет, переворачивает с ног на голову (а для наиболее молодых читателей настоящей работы, возможно, и наоборот) все общественные отношения в сфере, которая оказывается наиболее производительной, а значит - сначала наиболее прибыльной, потом важной, а затем и наиболее влиятельной в обществе.
Принуждение и эксплуатация оказываются принципиально, технологически невозможными и несовместимыми с высокой эффективностью общественного производства. Творческий работник не продает собственнику средств производства отчуждаемую им от себя способность трудиться на них, а, сам будучи органическим собственником важнейшего средства производства - своего интеллекта, - сдает его организатору производства в своеобразную аренду. При этом работник не продает свою рабочую силу - способность к созданию новой стоимости, но также сдает ее в своеобразную аренду, получая часть новой создаваемой стоимости как собственный предпринимательский доход.
Конечно, переход к этому, как и всякое общественное изменение подобной глубины, оказывается исключительно сложным и неоднозначным. В его ходе происходит разделение, а затем и жестокий разрыв общества на творческую и по-прежнему эксплуатируемую части, которое создает глубокое внутреннее противоречие, служащее, как и всякое серьезное противоречие, долгосрочным источником не только трагедий, но и прогресса данного общества.
Следует помнить, что творческий труд, возникая, попадал в те же социальные условия, что и обычный, рутинный труд, и общество, поначалу не замечая его особенности, пыталось механически распространить на него общую систему эксплуатации. Столкнувшись с неэффективностью этой системы, оно реагировало первоначально, как и на любое сопротивление, - резким усилением принуждения.
Принципиально важно, что с собственно технологической точки зрения творческий труд не предполагает необходимости отчуждения человека от средств производства - так же, как это наблюдается, например, в условиях феодализма. Поэтому попытка поддержать традиционные отношения эксплуатации в его отношении объективно требовала достаточно варварских, свойственных именно этому самому феодализму неэкономических форм принуждения, доходящих в отдельных случаях до фактического лишения личной свободы и установления прямой личной зависимости. Ведь экономическое принуждение на творца действует слабо: сколько он ни голодает, он продолжает глядеть на свои звезды, а если бросает это занятие и пытается вписаться в сложившиеся не приспособленные к использованию творческого труда социально-экономические структуры, то, как правило, погибает как творец.
Указанное неэкономическое принуждение наиболее последовательно реализовывалось в поведении военных диктаторов, направлявших творцов в специализированные тюрьмы (где, по живому свидетельству Солженицына, рост производительности труда достигался значительной степени за счет простого высвобождения из-под устарелой и косной социальной и управленческой организации общества, в частности - в результате снятия административных преград для межотраслевой кооперации). Однако вынужденное приспособление систем управления к специфике творческого труда и осознание колоссальной зависимости от его результатов привело к постепенному росту комфортности, а затем и к перерождению "шарашек" в почти столь же изолированные от окружающего мира "наукограды". (Понятно, что более демократические общества пришли к идее "наукоградов" более прямой дорогой - хотя также через существенное ограничение личной свободы ученых в разного рода секретных лабораториях.)
Тем не менее в целом это был тупиковый путь решения проблемы интеграции творческого, не поддающегося эксплуатации труда в общество, в целом ориентирующееся на рутинный труд, по необходимости предполагающий эксплуатацию.
Причина этой тупиковости двояка.
С одной стороны, для уверенного технологического прогресса необходимо по-настоящему массовое творчество, в принципе невозможное в изолированных зонах, так как требует изоляции заведомо невозможной доли населения каждого конкретного общества.
С другой - система управления, создающая эти изолированные "зоны творчества" и органически чуждая им, неминуемо либо преобразует их в конце концов по своему образу и подобию, искоренив даже возможность эффективного творчества и в них, либо, как минимум, начнет душить любую исходящую из них новацию как ведущую к значительным (на то оно и творчество!) изменениям и тем самым создающую потенциальную угрозу для неминуемо закостеневшей вследствие своего нетворческого характера системы управления.
Эта нейтрализация творческого воздействия значительно упрощается тем, что концентрация лиц творческого труда в специальных "гетто" изолирует от них остальное общество, избавляет его от их будоражащего влияния, способствует лишению его внутренних раздражителей, внутренних импульсов к развитию и неизбежно ведет такое сепарированное общество к постепенному загниванию.
Именно по описанному тупиковому пути пошло развитие творческого труда в авторитарных странах вне зависимости от текущей политической - капиталистической или социалистической - ориентации этого авторитаризма. (Читателю предстоит простить автора за предоставленное тем право самостоятельно доказать азбучную истину о том, что политический авторитаризм является естественным результатом слаборазвитости, в первую очередь экономической).
И по-настоящему развитыми смогли стать только те страны, которые избежали этой ловушки, которые решили проблему интеграции свободного труда в несвободное общество. Они не изолировали этот труд в безопасных для системы управления и потому бесполезных для общества анклавах, но превратили его в мотор постепенного не только технологического и экономического, но и социального преобразования. (Разнообразные технопарки - от Силиконовой долины в США до Киберсити в Малайзии - не являются "закрытыми" и изолированными от общества; именно в этом и заключается основная причина их эффективности).
Непосредственным механизмом решения этой проблемы стало ускоренное развитие науки об управлении, которая расцвела именно как инструмент нахождения способа относительно гармоничного объединения свободных людей творческого и несвободных - всех остальных видов труда в единые устойчивые, эффективные и способные к успешному саморазвитию коллективы.
Такое объединение соответствовало требованиям длительного, в большинстве стран продолжающегося и в настоящее время периода мучительной адаптации социальной структуры общества к внезапному возникновению в его недрах значительного количества творческих, потенциально свободных людей.
С этой точки зрения наука об управлении, несмотря на свой узкоприкладной и коммерческий внешний вид, явилась, таким образом, реальным примером и инструментом социальной инженерии, уже наблюдаемая общественная эффективность которой вполне сопоставима с ожидаемой эффективностью инженерии генной.
Наука об управлении - отнюдь не только "менеджмент". Одна из ветвей этой науки, уже при рождении получившая название кибернетики, создала для решения своих задач, резко усложнившихся по сравнению с обычными, принципиально новый, первоначально исключительно вычислительный механизм - компьютер.
Он и его последующее порождение - система глобальных коммуникаций - стали инструментом, качественно повысившим эффективность творческого труда, единственным инструментом, хотя бы приближающимся к его потенциальной мощи (даже если пытаться оценивать эту потенциальную мощь наиболее примитивным образом - по количеству нейронов человеческого мозга).
Влияние компьютера и системы глобальных коммуникаций как орудия труда ни в коем случае нельзя ограничивать одним лишь резким ускорением совершения рутинных операций. Простейший пример такого ускорения для относительно творческой задачи, решение которой само по себе недоступно компьютеру, заключается в организации одновременной работы трех групп специалистов, расположенных на равноудаленных точках земной поверхности: когда одна кончает работать вечером, она направляет результаты своей работы по электронной почте другой группе, у которой рабочий день только начинается, и так далее. В результате этого решение задач осуществляется практически круглые сутки, а скорость такого решения повышается в 3 раза.
Сегодня стало уже самоочевидным то, что компьютер и связанные с ним системы глобальных коммуникаций качественно расширили возможности человека по накоплению и использованию информации, резко увеличив масштабы доступных ему информационных ресурсов и разрушив разнообразные барьеры на пути обмена знаниями.
Однако главное заключается отнюдь не в этом. Принципиальное значение компьютера для ускорения развития человечества состоит прежде всего в качественном упрощении всех формально-логических, аналитических процессов: сняв с плеч человека груз формализуемых логических доказательств, компьютер дал ему возможность сосредоточиться на органически свойственной ему творческой, интуитивной сфере, мгновенно увеличив масштабы творческого труда просто за счет освобождения потенциальных творцов от изнурительных рутинных, механистических операций.
Учитывая разницу между мужским, склонным к формальной логике, и женским, склонным к интуиции и озарениям, типам интеллекта, - не следует ли предположить, что развитие компьютерных технологий постепенно вернет нас в некое подобие матриархата? И не предвестием ли этого служит растущее (даже в относительно слабо развитых и не очень демократических обществах) число женщин на руководящих постах, по-прежнему вызывающих остервенение окружающих их мужчин именно особенностями своей логики, в целом ряде случаев значительно более эффективной?
Качественное расширение возможностей творческого труда, вызванное широкомасштабным использованием компьютера, не просто ускорило технологическую эволюцию человечества, но и качественно изменило ее, придав ей принципиально новое направление. Человек впервые за свою историю получил технологическую возможность (и при помощи конкуренции немедленно создал категорическую необходимость реализации этой возможности) создать информационные технологии, которые из простых систем поиска и передачи информации очень быстро превратились в механизмы постоянного и широкомасштабного контроля и трансформации его же собственного сознания.
Дело в том, что, в отличие от традиционных "материальных" технологий, продуктом которых является тот или иной товар, то есть в целом отделенная от человека вещь или услуга, продуктом информационных технологий волей-неволей является определенное состояние самого человеческого сознания, в том числе массового.
Таким образом, развитие технологий, если рассматривать их с точки зрения отчуждения от человека, прошло "большую диалектическую спираль": от полного слияния с человеком в первобытнообщинном строе до все большего отрыва от него в эксплуататорских (промышленных) социальных структурах и обратно, к все большему слиянию с ним в процессах творческого труда.
При этом вновь наблюдаются устойчивые тенденции к возрождению универсального знания (прежде всего это "второе рождение" философии и особенно психологии) и появлению своего рода практиков-энциклопедистов, работающих практически во всех сферах человеческой деятельности одновременно (к этой категории относятся прежде всего системщики, организаторы коллективов, нейролингвисты, имиджмейкеры - специалисты по формированию сознания). Само же человеческое познание, традиционно сконцентрированное в основном в области технологий, по мере усиления творческой компоненты труда неуклонно становится все более и более гуманитарным.
Современные масштабы и значение развития и распространения творческого труда для повседневного развития человечества не стоит ни переоценивать, ни недооценивать.
С одной стороны, этот процесс, несмотря на свою наглядность и свое воздействие на воображение, все еще остается весьма далеким от завершения и связанного с ним выхода в новую плоскость, новое измерение развития человечества. С другой стороны - он уже сейчас, в заведомо далекой от завершения форме, создает для человечества качественно новую реальность - реальность управления собственным сознанием, как коллективным, так и индивидуальным. При этом картину развития дополнительно усложняет его частичность, в принципе неизбежная для всякого самоуправления.
Сегодня совершенно ясно одно: информационные технологии дают практически всякому, применяющему их, возможность (в настоящее время, вероятно, все еще в основном потенциальную) глубокой и относительно произвольной перестройки массового и тем более индивидуального сознания.
Более того: эта возможность, какой бы скрытой и частичной она ни была, активнейшим образом используется уже сегодня. Значительная часть применяемых в настоящее время информационных технологий изначально предназначена именно для такой перестройки сознания, имея ее не в качестве побочного продукта достижения какой-либо иной основной, традиционной цели (улучшения связи, предоставления больших аналитических и организационных возможностей и т.д.), но в качестве главной, ключевой цели воздействия.
Влиять на сознание оказалось значительно более эффективно (в том числе в узко коммерческом смысле слова), чем на традиционные материалы. Совершенно неожиданно для себя развитая часть человечества обнаружила, что перестройка систем ценностей и восприятия людей приносит качественно большие дивиденды, чем переделка косной материи. Фигурально выражаясь, ловить жемчуг и золото стало пустой тратой времени: с появлением информационных технологий по-настоящему прибыльно лишь уловление душ.
Если раньше производственные технологии были направлены на трансформацию неживой материи, то по мере информатизации они все больше перенастраиваются на изменение живого общественного сознания, в том числе и общественной культуры. Человеческое общество впервые за всю историю своего существования вплотную и в массовом порядке занялось своим собственным преобразованием, которое стихийно и с кажущейся хаотичностью ведется сегодня практически по всем направлениям.
Возможность перестройки сознания резко ограничивает круг проблем, стоящих перед государством, и при этом качественно повышает его возможности. С одной стороны, кардинально возросшая в результате новых механизмов воздействия на общество мощь впервые дает ему возможность практически целиком сосредоточиться на решении действительно стратегических задач. С другой - происходит резкое сокращение потребности в принуждении при решении рутинных, обыденных проблем. Никого не нужно заставлять - достаточно "включить пропагандистскую машину" и привести массы людей в состояние энтузиазма, в котором они сами, абсолютно добровольно, по своему собственному внутреннему порыву будут проявлять инициативу и реализуют все известные и неизвестные скрытые возможности своих организмов, искренне пренебрегая своими собственными эгоистическими интересами.
В частности, корректируя сознание, информационные технологии, естественно, могут корректировать и структуру потребностей как отдельного человека, так и значительных масс людей. Результатом является не просто возможность управления общественным спросом, в том числе (в случае необходимости) прививания неприхотливости. Более того: людей можно научиться извлекать радость и удовлетворение из совершенно незначительных или не относящихся к ним фактов и не обращать при этом внимания на неприемлемые с точки зрения здравого смысла неудобства. (В качестве универсальных примеров, лежащих за пределами хорошо известных нам тоталитарных обществ, можно привести замусоренность Нью-Йорка или постоянное запаздывание вылета самолетов на внутренних авиалиниях США.)
"Поколение Кеннеди": воплотившаяся метафора или сорванный план?
Едва ли не наиболее яркой иллюстрацией потенциальной мощи информационных технологий может служить президентство Дж.Ф.Кенне-ди - одного из самых любимых политических деятелей не только США, но и всего мира, ставшего символом молодости, энергии, неукротимого и оптимистичного порыва человечества к провозглашенным именно им "новым рубежам".
Это было вызвано не только личными качествами действительно выдающегося политика, но и тем, что он стал первым президентом США, активно и комплексно применявшим в своей политической деятельности достигшие к тому времени пороговой мощи технологии формирования сознания. Связям с общественностью и формированию "правильных представлений" уделялось беспрецедентно большое для того времени внимание. (Материальной базой такой политики, обычно недостижимой для условий развитых демократий, служило колоссальное состояние отца Дж.Ф.Кеннеди, миллионера и руководителя целого финансово-политического клана, тесно связанного с Голливудом и едва ли не лучше всех в тогдашней Америке осознававшего силу политического применения информационных технологий). Как вспоминают очевидцы и участники, вся администрация Кеннеди работала как одна пресс-служба ([5]).
Эта работа стала первым столкновением американского общества с энергичным использованием во внутренней политике информационных технологий. У него еще не было "иммунитета", что во многом и обусловило исключительную эффективность работы "команды Кеннеди".
Понятно, что такое положение и тем более вполне возможное закрепление беспрецедентного информационного господства давало "оседлавшему" информационные технологии политику совершенно исключительные возможности.
Одна из легенд, связанных с именем Дж.Ф.Кеннеди, говорит именно о них. Согласно ей, отец президента мечтал о "поколении Кеннеди" - исторической эпохе, которую образовали бы братья Кеннеди, каждый из которых должен был быть президентом США в течение обоих сроков. С учетом гибели старшего из братьев на войне этот срок составлял 24 года - действительно жизнь целого поколения.
Добиться этого фантастического результата позволило бы активное применение и последующее установление своеобразной "политической монополии" на применение постоянно обновляющихся технологий формирования общественного сознания.
Американская демократия не успела и не могла успеть приспособиться к внезапному концентрированному применению качественно нового, информационного политического оружия. Поэтому, согласно легенде, на возникшую опасность "информационного", "демократического" авторитаризма она инстинктивно ответила наиболее примитивным и варварским, но зато и наиболее действенным средством - устранением непосредственного источника опасности, последовательным убийством двух братьев Кеннеди, грозивших самому ее существованию.
В результате вместо "поколения Кеннеди" - исторической эпохе президентства сменяющих друг друга братьев, США получили совсем другое и, скорее всего, более позитивное "поколение Кеннеди" - поколение не только американцев, но и людей всего мира, восхищенных и воодушевленных образом этого выдающегося политика.
Вероятно, мы никогда не сможем узнать, мечтал ли отец Кеннеди о чем-то подобном, подтверждал ли он свои мечтания конкретными планами и разработками и были ли эти планы достаточно реалистичными.
Но легенда о Дедале и Икарах нашего времени, о пионерах политических технологий, жива и остается яркой иллюстрацией потенциальной силы технологий формирования общественного сознания. Ибо нереальные выдумки умирают на устах своих создателей и никогда не превращаются в легенды.
Именно эффективная широкомасштабная пропаганда, обеспечивающая массовую перестройку общественного и индивидуального сознания, позволяла и до сих пор еще позволяет диктаторам получать дивиденды от творческого труда в условиях технологий, недостаточная развитость которых не то что не предполагает, но резко ограничивает возможности всякого массового творчества.
В этом и заключается секрет высокой эффективности диктаторских режимов, первыми в общенациональных масштабах применивших перестройку общественного и индивидуального сознания в социально-политических целях. За счет огосударствления всех общественных ресурсов и концентрации их на важнейших направлениях, в том числе и на формировании общественного сознания, они смогли совершить подлинный технологический прорыв, в то время еще принципиально не доступный органически не способным на тотальную концентрацию всех сил и средств демократиям.
Следует отметить, что именно по этой причине до Второй Мировой войны к перестройке сознания прибегали исключительно тоталитарные режимы. Максимальное продвижение по этому пути относительно демократической страны - голливудский кинематограф времен Великой депрессии - было не более чем частным случаем весьма ограниченной социальной терапии.
О перестройке сознания народа даже в самых критических ситуациях не заходило и речи - просто потому, что мало-мальски демократическое общество органически, в силу самой сути демократической политической системы не позволяло обеспечить объема и интенсивности однонаправленных информационных потоков, необходимых для эффективной перестройки сознания в условиях относительно примитивных докомпьютерных технологий.
Тем не менее именно осмысление опыта Сталина, Геббельса и иных мастеров пропаганды составило основное содержание работы не только агитационных машин, развернутых во время Второй Мировой войны и сразу после нее практически во всех странах мира, но и интеллектуальных центров развитых стран, на протяжении многих десятилетий после войны разрабатывавших концепции информационного общества и информационных войн.
Холодная война в значительной степени была информационной: демократии переработали опыт тоталитаризма, выявили источник его силы и начали бить его его же собственным оружием, на его же собственной, ментальной и мировоззренческой, территории. "Третья мировая война уже идет, и победа будет одержана на поле идей", - писал на ее излете один из наиболее проницательных антикоммунистов-практиков, корейский проповедник и миллиардер Мун.
Однако лишь возможности компьютерных технологий, в том числе компьютерного моделирования, увеличили возможности человека до уровня, позволяющего ему в полной мере учитывать особенности собственной психической и физиологической организации при воздействии на собственное сознание.
Только массовое распространение компьютера и информационных технологий сделало возможным широкомасштабную корректировку сознания в условиях демократического общества.
Информационные технологии впервые сделали воздействие на сознание качественно более эффективным, чем на неживую природу, не только с точки зрения физических результатов, но и с точки зрения результатов коммерческих: воздействие на сознание начало приносить колоссальную прибыль. Это автоматически расширило сферу их регулярного применения с преимущественно военной и политической сфер (в которых понятие коммерческой окупаемости отсутствует по определению) на все стороны повседневной жизни человеческого общества. Наиболее наглядное проявление этого - мировой бум такой специфической отрасли, как "public relations". От рекламы, подгоняющей товар под вкусы клиента, он отличается тем, что, наоборот, подгоняет предпочтения клиента под уже имеющийся товар, то есть, как и пропаганда, занимается формированием общественного сознания.
Американская шутка конца прошлого века "Хочешь стать миллионером - создай религию" в конце века нынешнего вполне успешно перекочевала со страниц сборников анекдотов на страницы серьезных учебников по бизнесу.
Естественно, технологии формирования общественного сознания применяются не только на национальном, но и на международном уровне. Его специфика - в переплетении политических и экономических интересов, стирающем грань между конкурентной борьбой корпораций и политическим взаимодействием государств. Поэтому большинство международных "коммерческих" информационных войн проходит с активным вовлечением государств, тем более что эти войны опосредованно влияют на репутацию последних.
Это подлинный переворот, революция в развитии человечества, последствия которой еще не осознаны. Более того: нет уверенности в том, что из-за многообразных и разносторонних эффектов самопрограммирования применяющих эти технологии (о которых речь пойдет ниже) они вообще, в принципе могут быть когда-либо осознаны.
Связанные с этим технологии уже получили название "high-hume" в противовес традиционному "high-tech’у". Они вырастают из "обычных" информационных технологий, являясь их неотъемлемой частью и используя эти технологии как своего рода питательную среду.
Помимо высочайшей производительности, технологии high-hume отличаются еще и высочайшей изменчивостью, то есть максимальной скоростью прогресса. Уже это одно делает их наиболее привлекательным объектом вложения средств - что, в свою очередь, оказывает дополнительное ускоряющее влияние как на их развитие, так и на развитие использующих их обществ.
I. 1. 2. Эволюция индивидуального сознания: от логического мышления к творческому
Следует отметить, что на изменение господствующего в развитых обществах типа индивидуального сознания основное непосредственное влияние оказало отнюдь не преображение массового труда и не приобретение им все более растущей творческой компоненты. Наиболее значимым оказалось одно из далеко не самых фундаментальных следствий этого преображения - широкомасштабное применение обществом по отношению к самому себе (и к другим обществам) такого специфического средства воздействия и, соответственно, регуляции, как информационные технологии.
Это представляется вполне естественным, так как эти технологии в силу самой своей природы направлены именно на изменение сознания.
С другой стороны, доля людей преимущественно творческого труда, хотя и качественно возросла, осталась все же относительно небольшой даже в наиболее развитых обществах. Кроме того, расширение круга занятых творческим трудом частично компенсировалось сужением его сферы для каждого из этих людей. Естественное углубление специализации привело к соответствующему сужению поля творчества и, соответственно, сферы относительной интеллектуальной независимости каждого отдельно взятого индивида. За постоянно сокращающимися пределами этого поля своей профессиональной компетентности он остается, как правило, исключительно объектом информационного воздействия, в подавляющем большинстве случаев не способным не только как-либо противостоять последнему, но даже просто осознавать его наличие.
Динамичное и направляемое информационное воздействие на индивидуальное сознание ведет к тому, что оно начинает жить в значительной степени не в реальном мире, а в мире информационных фантомов. Даже повседневную, привычную и неопровержимую реальность, с которой оно сталкивается на каждом шагу, индивидуальное сознание начинает оценивать уже исходя в основном из опыта и системы ценностей, получаемых им не от своего непосредственного окружения, но от комплекса существующих в обществе информационных технологий, в первую очередь средств массовой информации.
При этом получаемые и осваиваемые им опыт и система ценностей являются в целом ряде случаев, если вообще не в основном, не вызревшими в недрах тех или иных коллективов в ходе их естественного развития, но имплантированными в них извне, а перед тем более или менее искусственно сконструированными специалистами в области информационных технологий в соответствии с целями заказчика (это еще в лучшем случае) или же в соответствии со случайными и кратковременными целями и прихотями самих этих специалистов. Следует отметить, что в роли такого заказчика могут выступать как государственные, так и иные (в том числе на короткие промежутки времени - и прямо антигосударственные) структуры общества.
"Кажимости и мнимости победили в борьбе с данностями", - резюмировал один из современных российских теологов ([6]).
Нельзя отрицать того, что для каждого отдельно взятого индивида это имеет и свои положительные стороны.
Прежде всего, принципиально меньшая отягощенность грузом естественно сформированных и исторически накопленных стереотипов способствует большей мобильности индивидуального сознания, повышению степени его гибкости, адаптивности и раскрепощенности, а значит - и творческой мощи.
Подспудное ощущение индивидуальным сознанием по крайней мере неполной реальности сконструированного для него и окружающего его мира ведет к возникновению специфического облегченного типа поведения, независимо друг от друга открытого и подробно исследованного рядом серьезных писателей развитых стран. К их носителю может быть применен удачно найденный братьями Стругацкими (хотя и использованный по отношению к принципиально иным типам поведения) термин "человек играющий".
Для него характерно по меньшей мере неполное осознание грани между реальным и воображаемым миром и, соответственно, отсутствие четких представлений о причинно-следственных связях, в том числе по отношению к результатам собственной деятельности.
Это способствует формированию относительной безответственности, безотчетности и раскованности как мышления, так и действий, - своего рода инфантилизма, жизненно необходимого для подлинно свободного и эффективного творчества, особенно в сфере общественной жизни. (В качестве полной, доведенной до абсурда противоположности такому типу сознания следует привести пример "сверхответственности" древних мудрецов, в частности, буддийских. Согласно легендам, они в полной мере предвидели все последствия каждого своего действия и, дабы никому не причинить зла и полностью избавить мир от негативных последствий своей активности, обрекали себя на полное бездействие, доходящее не только до полной физической неподвижности, но и отказа даже от мыслей.)
В развитых странах такая творческая безответственность остается в основном здоровой, относительно безопасной как для индивида, так и для общества. Причина заключается в традиционном наличии для нее достаточно эффективных и надежных социальных рамок, институциональной формой которых служат не только общественные привычки, но и разнообразные и разноуровневые коллективы, исторически сложившиеся в ходе постепенной и потому относительно гармоничной интеграции творческих людей в нетворческие общественные структуры.
Коллектив служит как бы "зонтиком" для творческого и потому с одной стороны крайне уязвимого, а с другой - безответственного и опасного для окружающих индивида.
Совершенно иная, значительно менее идиллическая картина наблюдается обычно в менее развитых странах, в которых современные информационные технологии, включая технологии формирования сознания, не вызрели изнутри, обзаведясь по мере естественной эволюции "шлейфом" необходимых сдерживающих социальных противовесов, а были в значительной степени имплантированы извне, со стороны более развитых обществ. Там естественные проявления подобной творческой безответственности, необходимой, впрочем, для нормального развития и даже существования высокоэффективных (то есть, по большому счету, информационных) технологий может привести к в прямом смысле слова катастрофическим последствиям.
В качестве вполне убедительных примеров подобных последствий достаточно, как представляется, назвать неосознанно построенную именно по этому принципу деятельность руководства нашей страны на протяжении последних 15 лет (то есть трех пятых срока активной деятельности целого поколения). Описанная "творческая безответственность" по-разному и с разной степенью общественной разрушительности, но совершенно очевидно проявлялась в деятельности таких разных сменявших друг друга политических групп, как "команда Горбачева" в 1986-91 годах, ближайшие соратники Ельцина в 1989-96, "гайдаровцы" и "приватизаторы" в 1992-94 годах, "олигархи" в 1995-97, группа кремлевских специалистов по предвыборным технологиям после президентских выборов 1996 года и, наконец, доведшая страну до дефолта и девальвации, проявившая верх безграмотности и безответственности "команда молодых реформаторов" в 1997-98 годах. К сожалению, этот список можно продолжить и дальше.
Систематическое и массовое воздействие информационных технологий освобождает, эмансипирует индивидуальное сознание от груза ответственности, в том числе и за последствия его собственных действий, и тем самым инфантилизирует его, делает его похожим на детское.
Повергнувшись концентрированному воздействию информационных технологий, отдельный человек практически неизбежно утрачивает объективизированный критерий истины. Ведь доступная ему практика, обычно служащая этим критерием, носит уже не материальный и потому бесспорный, но информационный, "виртуальный" характер, задаваемый представлениями, господствующими в непосредственно окружающем этого человека коллективе (масштаб которого варьируется в зависимости от рассматриваемой деятельности данного человека: от семьи до всего человечества) и создаваемом СМИ "медиа-пространстве". Значение того или иного события определяется уже не его реальными последствиями, но преимущественно господствующими в таком коллективе и "медиа-пространстве" мнениями и восприятиями.
Индивидуальное сознание, попадая в информационный мир, оказывается как бы в зеркальном зале, стены, пол и потолок которого отражают друг друга и теряющиеся внешние воздействия столь причудливо, бесконечно и разнообразно, что лишает наблюдателя чувства реальности - и, соответственно, целого ряда иных связанных с этим чувством качеств, включая ответственность. Он начинает соотносить себя уже не с реальностью, но преимущественно (и в этом качественное отличие информационного мира от обычной ситуации!) с господствующими в его окружении мнениями об этой реальности.
В результате, оставаясь физически существующим, материальным объектом, индивидуальный человек начинает сознавать себя и действовать в "виртуальном", информационном мире, мире не реальностей, но оценок и ожиданий. Конечно, его действия оказывают воздействие не только на информационные, но и на реальные объекты, однако, так как он не воспринимает реальность, он не сознает или по крайней мере не полностью сознает и последствия своих воздействий на реальные объекты, по-прежнему являющиеся для "неинформатизированного" большинства членов его общества единственно воспринимаемой реальностью.
"Спортсмены как дети, убьют - не заметят".
Принципиально важно, что при этом качественно более высокая, чем у обычных, эффективность информационных технологий позволяет такому индивидуальному сознанию за счет этой качественно большей эффективности взаимодействия с мнениями и оценками с лихвой компенсировать для себя потери от ошибок, неминуемо совершаемых им при взаимодействии с грубой и потому попросту не воспринимаемой им (или воспринимаемой недостаточно) действительностью. В результате последствия этих ошибок автоматически перекладываются на менее творческую, менее эффективную и потому более уязвимую часть общества, которая и расхлебывает последствия недостаточно ответственного увлекательного общественного творчества своей политической и экономической элиты.
При этом оторванное от реальности, но значительно более эффективное вследствие своей "информатизированности" индивидуальное сознание не просто воспроизводит себя, но, что принципиально важно, постоянно, раз за разом выигрывает конкуренцию у обычных сознаний, воспринимающих адекватную, а не информационную реальность. В результате оно автоматически превращается в символ и образец успеха, объективно существующий пример подражания и, постепенно, в господствующую в обществе модель сознания (господствующую, конечно же, не в количественном, а в идеологическом плане, как цель для массовых устремлений). Характерно, что нечто подобное, хотя и в кардинально меньших масштабах, в обычном, еще не информатизированном обществе стихийно происходит со специальностями, связанными с широкомасштабным преобразованием сознания людей, с зачатками будущего high-hume’a: с кинозвездами, политиками, шоуменами.
Следует особо отметить, что живущее в информационном мире индивидуальное сознание превращается в пример для подражания не только из-за обычной успешности своей деятельности, но и из-за несравненно большей комфортности своего повседневного, обыденного существования. Ведь практически все фрагменты воспринимаемой им информационной реальности конструируются, хотя и разными творцами, с неизменным учетом особенностей человеческого восприятия.
Поэтому информационная реальность изначально адаптирована к индивидуальному человеческому сознанию. В результате она не только автоматически кажется, но и действительно является для него несравненно более дружественной и комфортной, чем обычная, не приспособленная к человеческому восприятию реальность, которая по контрасту (а в определенной степени и объективно - из-за последствий ошибок "безответственного творчества" общественной элиты) начинает казаться все более излишне грубой, а зачастую и откровенно шокирующей.
Кроме того, потеря объективизированного критерия истины многократно усиливает естественное стремление к комфорту самого индивидуального сознания: в отличие от сознания традиционного типа, оно получает возможность фактически безнаказанно (по крайней мере, значительно более долгое время) игнорировать реальность, которая по каким-либо причинам не устраивает его.
И все это - сверх тех преимуществ, которые дает творческий труд по сравнению с обычным! Все это - и большая эффективность, и потрясающий социальный статус (символ успеха!), и безнаказанность, и повседневный душевный комфорт - сверх радости творчества и восторга от постоянного познавания нового, которое сами по себе дарят работнику информационные технологии!
Не только здравые размышления, но и повседневная практика показывает: ни отдельной личности, ни тем более социальной группе практически невозможно отказаться от подобного социального наркотика.
Однако принципиальная безнаказанность информатизированного сознания имеет, конечно же, и свои теневые стороны - преимущественно не для него, а для включающего его коллектива, вплоть до целого человеческого общества.
Главная опасность заключается в том, что стремящееся к комфорту, а не к истине, более, чем обычное, оторванное от объективной реальности информатизированное сознание склонно к нарастающим ошибкам, которые способны поставить на грань разрушения или по крайней мере дезорганизации коллектив, организующий работу данного сознания и оберегающий его от негативных воздействий внешнего, грубо-материального мира.
А ошибки эти весьма разнообразны. Наиболее характерные из них свойственны детскому инфантильному сознанию, лишенному критичности вследствие ограниченности жизненного опыта. Для детей эта ограниченность вызвана малой продолжительностью жизни и дополнительно ограничивающей личной опыт опекой со стороны взрослых. Для работников информационных технологий - отделенностью от реальной жизни, дополнительно ограничивающей их личной опыт опекой - правда, со стороны уже не взрослых, а коллектива - и, наконец, взаимодействием с совершенно иной реальностью и на ином, не непосредственно вербальном уровне.
Так, классическое и по сей день мощнейшее из разрешенных оружие информационных технологий - нейро-лингвистическое программирование - основано именно на невербальном воздействии, в том числе и формально вербальных средств. Оно ориентировано на влиянии, в том числе при помощи слов, не на вторую сигнальную систему и связанную с ней логику, но непосредственно на подсознание, на чувства - на первую (или третью - кто знает?) сигнальную систему. Ее деятельность в значительно меньшей степени поддается осознанному самоконтролю человека, в результате чего она значительно сильнее и непосредственнее влияет на его поведение и представления.
Распространение информационных технологий кардинально меняет процесс принятия решений даже далеко за пределами сферы их непосредственного воздействия, заставляя людей и коллективы постоянно действовать в условиях крайне агрессивной информационной среды, для которой, как правило, характерны:

постоянный переизбыток ненужной, заведомо избыточной информации (так называемый "белый шум" - один из наиболее древних инструментов сокрытия конкретной информации, и по сей день сохраняющий свою наибольшую эффективность);
систематическое отсутствие адекватного реальности структурирования поступающей к пользователю информации (а между тем в терминах теории информации критерий ложности информации - это всего лишь плохое ее структурирование);
существование и хаотическое, непредсказуемое развитие и взаимодействие значительного количества разнообразных "информационных фантомов", сконструированных специалистами в области high-hume для тех или иных целей, многие из которых не отличимы от реальных событий и факторов, а многие продолжают самостоятельное существование и хаотическое взаимодействие с другими "информационными фантомами" еще длительное время после выполнения ими первоначально поставленных задач (классическим примером такого "информационного фантома" служит, по данным некоторых источников, "снежный человек");
постоянное существование значительного количества принципиально непознаваемых в данных условиях и данными наблюдателями явлений (например, части тех же самых "информационных фантомов"), порождающих у большинства наблюдателей интеллектуальную пассивность в стиле знаменитого "есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе - науке это… не известно", где в заключающей части реплики слышится "все равно".
В ряду этих же явлений следует назвать и качественное усложнение реальности, связанное с усилением многообразия существенных для человечества процессов и началом широкомасштабного проявления ранее не существовавших или не замечавшихся долгосрочных закономерностей (между прочим, оба эти явления объективно свидетельствуют о приближении человечества к качественному изменению его развития).
Долгосрочные закономерности, сроки реализации которых сопоставимы или превышают человеческую жизнь, весьма разнообразны: от колебаний уровня Каспийского моря и распространения инфекций, компенсирующих ухудшение генетического качества человеческой популяции и снижение иммунитета принудительной интенсификацией процессов естественного отбора (типа СПИДа и гепатитов С и Д), до глобальных конкурентных войн. Эти закономерности объединены тем, что масштабы и сроки их реализации слишком велики для того, чтобы отдельный человек или даже общество могли непосредственно почувствовать их.
Влияющие на человечество процессы по мере усложнения и расширения его собственной деятельности также становятся все более сложными и многообразными (здесь имеет место своего рода "принцип отражения"). Они приобретают все более комплексный, "распределенный" между различными сферами человеческой деятельности характер, - в то время как человеческое и даже общественное восприятие по-прежнему раздроблено по отдельным отраслям и сферам и лишь с величайшим трудом способно объединять изменения, наблюдаемые в отдельных направлениях, в единые комплексные процессы.
Строго говоря, данное утверждение является оптимистичным предположением; пока нет никаких убедительных доказательств того, что подобное комплексное восприятие значительного количества распределенных процессов вообще в принципе доступно современному человеческому сознанию - и не только индивидуальному, но и общественному.
Таким образом, благодаря всем перечисленным эффектам распространение информационных технологий резко ограничивает сферу эффективного применения обычной, традиционной формальной логики. Строго говоря, информационные технологии и особенно технологии high-hume означают смерть логики в привычном для нас понимании. Причина этого состоит с том, что указанные технологии в значительной степени строят свое манипулирование объектами воздействия (людьми и коллективами) именно на основе органической приверженности последних традиционной формальной логике, эксплуатируя естественную ограниченность последней и делая таким образом всякое использование чисто логических построений заведомо обреченным на неудачу.
Это опирается на значительно более глубокую технологическую основу. Напомним, что логика как способ функционирования сознания по самой своей сути соответствует в основном традиционным технологиям high-tech. Технологиям же high-hume больше соответствует творческая интуиция, и в прямом конкурентном столкновении high-hume "бьет" high-tech столь же непреложно и столь же разнообразно, как творческая интуиция - формальную логику.
Описанные процессы напрямую связаны с крайне опасными и грозными для каждого индивидуального сознания явлениями, объективно расшатывающими его. Это прежде всего потеря объективизированного критерия истины и постоянное использование сложных и многообразных информационных технологий, механизм и последствия действия которых, как правило, до конца непонятны даже самому субъекту, их применяющему. Не следует забывать и о его постоянном взаимодействии с миром на глубинном информационном уровне, не контролируемом сознательно и не доступном для повседневного самоанализа. Как представляется, все это практически неизбежно формирует у индивидуального сознания (в том числе и в особенности творческого) рабскую приверженность господствующему мнению, слепое следование ему, доверчивость и катастрофическое, опять-таки напоминающее свойственное детям, отсутствие критичности.
Эти замечательные черты прежде всего проявляются за пределами профессиональной деятельности каждого отдельного человека, однако по мере повышения роли коллектива в этой деятельности и "растворения" индивидуума в том коллективе они все более полно проявляются и в профессиональной сфере.
Непосредственным следствием этого становится широчайшее распространение маниакальной веры во всемогущество внешних, заведомо не контролируемых и зачастую даже не осознаваемых человеком, но воспринимаемых и безусловно существующих с его точки зрения сил.
Силы эти крайне разнообразны.
Наиболее безобидной, хотя и достаточно жестоко караемой, является вера во всемогущество и необычайную эффективность разнообразных специалистов - от столяров и сантехников до составителей математических моделей биржевых и общественных процессов, конечно же, с особым выделением специалистов в области информационных технологий и отдельных направлений науки, обычно прикладной.
Частным случаем проявления этой веры представляется вера в абсолютное всесилие, с одной стороны, психоаналитиков, а с другой - научного и подкрепленного информационными технологиями менеджмента. Последнее выражается обычно в полной убежденности в том, что любой процесс можно организовать должным образом, причем результат его будет определен не более чем мерой административного, управленческого умения. (Интересно, что убежденность эта, насколько можно понять, возникла первоначально в тоталитарных обществах; многие из граждан бывших социалистических стран бесспорно помнят то блаженное мироощущение, когда казалось, что принятие решения ЦК КПСС или постановления правительства само по себе автоматически означает решение той или иной проблемы наилучшим образом).
Органическое непонимание того, что в общественной сфере многие вещи, которые в принципе можно представить себе, в принципе нельзя воплотить в жизнь, даже если очень захотеть, является одним из наиболее распространенных пороков информатизированного сознания, действующего в неинформатизированном в целом обществе. (Примеров полностью или хотя бы преимущественно информатизированных обществ человечество пока, увы, - а может быть, и к счастью - не знает.)
Наиболее бросающимся в глаза и наиболее потенциально деструктивным пороком информатизированного сознания представляется его органическая склонность к конспирологии или, иначе говоря, к "теории заговоров". Служащая в реальном мире клиническим симптомом интеллектуальной импотенции (если не психического заболевания), в мире информационных технологий эта склонность носит угрожающе распространенный характер.
Как представляется, "информационная пандемия" конспирологии вызвана некими органическими, принципиально неустранимыми особенностями технологий high-hume. Сам характер этих технологий жестко предопределяет неизбежную скрытность, конспиративность всякого случая их сознательного применения. Ведь если даже самым благожелательно настроенным людям сообщить, что они находятся под информационным воздействием, оказываемым на них таким-то образом в таких-то и таких-то целях, эффективность этого воздействия в общем случае уменьшится в разы, если оно вообще не приведет к противоположным результатам. (Так, одним из наиболее изощренных и эффективных приемов информационной войны является создание у людей иллюзии враждебного пропагандистского воздействия на них для того, чтобы направить их естественное противодействие в нужную сторону.)
Специалисты в области информационных технологий, как и абсолютное большинство людей, охотно судят о других по себе и своим успехам. А так как их успехи основаны преимущественно на применении скрытых методов, более чем легко подпадающих под определение "заговора", они охотно верят в широкую распространенность и всемогущество заговоров - тем более, что для них самих эта вера приятна, так как означает неявно и веру в их собственное всемогущество, в их собственную принадлежность к некоему всесильному и тайному сообществу, своего рода "новым масонам".
Эта вера подпитывается и тем, что постоянная погруженность в информационный мир и связанный с ней отрыв, "выпадение" из мира реального способствует потере специалистами в области информационных технологий не то что всяких адекватных представлений о роли объективных закономерностей в развитии общества, но даже зачастую и о самом принципиальном существовании подобных закономерностей.
Происходит своего рода естественная "инверсия сознания", автоматически распространяющего известные ему преимущественно информатизированные аспекты жизни на всю эту жизнь.
Следует отметить, что у широкого распространения "теорий заговоров" есть и вполне объективная предпосылка, выявленная для общих случаев Ильей Пригожиным и конкретизированная для общественных процессов Василием Леонтьевым.
Дело в том, что практически любое позитивное взаимодействие людей внешне выглядит как заговор (именно в этом заключается объективная предпосылка широкого распространения специфических расстройств психики среди сотрудников разного рода политических полиций). В любой момент времени такие взаимодействия осуществляются в целом достаточно хаотично и разнонаправленно. Однако объективные закономерности общественного развития, реализуясь через деятельность людей, позволяют достичь успеха только тем межличностным взаимодействиям, которые случайно или же в результате успешного сознательного планирования в наибольшей степени соответствуют требованиям этих объективных закономерностей.
Именно эти успешные взаимодействия и сохраняются в памяти - не только общества, но и самих их участников и, соответственно, входят в историю. Остальное практически неизбежно забывается и отбрасывается как несущественное и случайное.
В результате, оглядываясь назад без углубления в изучение объективных закономерностей развития (которые принципиально недоступны для специализирующихся на информационном воздействии), человек и общество в целом видят на поверхности явлений лишь цепочки зачастую очень сложных, но неуклонно венчающихся успехами межличностных взаимодействий. Называть их заговорами или же плодами удачного стратегического планирования - дело воспитания, вкуса и личной культуры, но приверженность к их изучению жестко задается самой поверхностностью рассмотрения.
Таким образом, сведение всего общественного развития именно к таким цепочкам практически неизбежно для информатизированного, профессионально инфантильного сознания, принципиально не имеющего отношения к объективной реальности и тем более к ее объективным закономерностям.
И, наконец, венцом такого сознания, остро ощущающего свою неадекватность и недостаточность для восприятия окружающего реального мира, являются фобии - безотчетные, неподконтрольные сознанию страхи, произвольным образом концентрирующиеся на относительно случайных предметах и явлениях.
Другой, глубинной причиной фобий является внутренний конфликт между обстоятельствами реального мира, которые помнит, знает или видит не- или недостаточно "информатизированный" человек, ставший объектом интенсивного воздействия технологий high-hume, и теми образами и оценками этих обстоятельств, которые массированно и настойчиво внедряют в его сознание указанные технологии.
Невиданный взрыв популярности фильмов ужасов в развитых странах, отнюдь не случайно совпавший с началом относительно широкого применения информационных технологий, представляется таким образом не только стихийной реакцией совокупности индивидуальных сознаний на распространение относительно высоких стандартов благополучия и связанного с ним сенсорного голодания, но и более чем наглядным воплощением широкого распространения индивидуальных фобий.
В общественной жизни фобии находят себе конкретное воплощение в том числе и через описанные выше "теории заговоров". Сфера конкретизации их объектов достаточно широка - от "жидомасонов" и "мирового правительства" с центром то в Шамбале, то в Бильдебергском клубе до "русской мафии", всевластного АНБ (а ранее - не менее всевластных ЦРУ и КГБ) и более или менее "террористических режимов" Кастро, Хусейна, Ким Ир Сена, Каддафи, Клинтона и Милошевича.
Все описанные проявления инфантилизма весьма характерны и для индивидуальных сознаний авторитарных обществ, в наибольшей степени и в наиболее грубой форме подвергнувшихся перестройке с помощью информационных технологий. Основная часть наших российских современников старше 35 лет прекрасно помнит большинство рассмотренных черт на своем собственном примере.
В развитых странах распространение фобий способствует ускоренному и углубленному развитию психиатрии и психотерапии, которые не только выступают непосредственной реакцией общества на распространение заболеваний, но и, на более глубоком уровне рассмотрения, служат своего рода "ремонтными производствами" для важнейшей производительной силы информационных технологий - индивидуального человеческого интеллекта и психики.
Психиатрия приобретает принципиальное значение еще и потому, что развитие информационных технологий привело к кардинальному изменению самой сути и глубинных механизмов индивидуального сознания, а именно - к коренному изменению соотношения между логическим сознанием, опирающимся на вторую сигнальную систему, и сознанием эвристическим, творческим, опирающимся на непосредственно чувственное восприятие (в том числе и вербальных сигналов).
Технологически этот переход связан с тем, что всю часть процесса мышления, связанную с применением в принципе алгоритмизируемой формальной логики, под неумолимым давлением коммерческой конкуренции все в большей степени берет на себя компьютер, вычислительные возможности которого качественно превышают человеческие. Логика постепенно становится при этом второстепенным и механическим инструментом, который, по всей вероятности, ждет участь современной арифметики. (Для использования этой бывшей "царицы наук" в расчетах уже не пользуются никакими правилами, которые, кстати, в определенной своей части являются достаточно сложными, а просто берут стандартный калькулятор, которому стандартным образом надо поставить стандартную же задачу).
Соответственно, человеческое мышление все в большей степени вытесняется сейчас и будет вытесняться в дальнейшем в принципиально неформализуемую сферу творчества, основным инструментом которого являются интуитивные озарения, которые можно рассматривать как некоторый вид если и не "сверх-", то во всяком случае "вне-" чувственного восприятия мира.
Строго говоря, существует всего две базовых гипотезы, объясняющих природу творчества, в которое человек неуклонно выталкивается неумолимым давлением технического прогресса.
Согласно первой, человеческий мозг, воспринимая информацию при помощи пяти органов чувств, перерабатывает ее не только в сознательном режиме, используя в качестве основного инструмента опирающуюся на вторую сигнальную систему логику, но и бессознательно, внелогически. При этом он опирается не на достаточно искусственную систему слов, являющуюся инструментом логики и результатом многоуровневого абстрагирования, то есть упрощения (в этом отношении правы Стругацкие: "понять - значит упростить"), но на качественно более сложную и потому более эффективную систему целостных образов, непосредственно воспринимаемых и обрабатываемых подсознанием.
Ее неизмеримо большая по сравнению с вербально-логической системой эффективность вызвана принципиально меньшим уровнем абстрагирования и, соответственно, значительно меньшим объемом отбрасываемой, исключаемой из рассмотрения информации. Соответственно, мышление преимущественно при помощи более разнообразных и потому более полно отражающих реальность образов требует качественно большей "мощности" мозга по сравнению с традиционным для нас мышлением преимущественно при помощи формализованных, упрощенных логических конструкций - слов.
Таким образом, создание компьютера, объективно вытесняющее человеческое сознание в сферу интуитивного творчества, принуждает это сознание к ускоренному эволюционированию, ускоренному повышению эффективности при попадании в новые, менее комфортные для него условия деятельности. В этом отношении компьютерные технологии выступают таким же убедительным и необоримым, хотя и неизмеримо более гуманным, стимулом качественного ускорения эволюции, каким несколько раньше стал ледниковый период, также вынудивший тогдашнего человека мобилизовать имеющиеся резервы и, кардинально повысив технический уровень изготовляемых и используемых орудий труда, увеличить эффективность своей деятельности в целом.
Собственно говоря, вторая гипотеза, излагаемая ниже и объясняющая механизм творчества, не противоречит, а лишь дополняет изложенную нами первую, раскрывая механизм интуитивного, бессознательного мышления, пока еще только подпрыгивающего над костылями формальной логики. Более того: тем самым она претендует на описание и направления будущей эволюции человеческого сознания, и механизма качественного повышения его эффективности, которое требуется переходом от логического к творческому мышлению.
Эта гипотеза не обольщается утверждениями о том, что человек использует потенциал своего мозга только на 4% и при необходимости легко может увеличить его. В самом деле: маловероятно, что остальные 96% мозговых клеток представляют собой некоторый аналог не используемого человеческим организмом аппендикса. (Забавным интеллектуальным опытом, подтверждающим низкую вероятность этой гипотезы, представляется сопоставление последствий удаления не используемого человеком аппендикса с последствиями удаления 96% также якобы "не используемых" им клеток головного мозга). Скорее всего, они (или по крайней мере их основная часть) в той или иной мере играют свою роль - просто мы еще не умеем определять ее, а современные методы измерения остаются недостаточными для того, чтобы регистрировать их деятельность.
Гипотеза исходит из рассмотрения информации как особого свойства структуры пространства, обладающей лишь ограниченной способностью к рассеянию. С этой точки зрения практически никакая однажды возникшая информация не теряется, образуя так называемое "информационное поле".
Процессы творчества представляют собой не только самостоятельное создание индивидуальным мозгом принципиально новой информации на основе переработки уже имеющейся информации, но и своеобразное "подключение" его к этому "информационному полю". Последнее качественно повышает возможности индивидуального сознания с точки зрения как непредставимого нам увеличения объема доступной информации, так и принципиального роста скорости ее обработки. (Вероятно, и при создании новой информации, и при "подключении" к информационному полю ключевую роль играет такое специфическое свойство человеческой психики, как эмоциональность).
"Информационное поле" выступает, таким образом, в роли своеобразного прообраза "сетевого" или "распределенного" компьютера, память которого и важнейшая часть инструментов ее обработки находятся в некотором аналоге Всемирной сети (протяженной не только в пространстве, но и, по всей вероятности, во времени). Пользователь же располагает в основном инструментами доступа к ней и в исключительные моменты своей жизни, - как правило, без соответствующих сознательных усилий, - обретает возможность пользования этими инструментами.
Если данная гипотеза принципиально верна, естественная эволюция индивидуального сознания в условиях технического прогресса ведет его при помощи развития компьютерных и информационных технологий к формированию сознания коллективного, надиндивидуального, которое даже без учета компьютерных сетей постепенно объединит в единый интеллектуальный контур (так как физические организмы будут разными) если не все человечество, то по крайней мере его творческую, "информатизированную" часть.
Некоторые проявления движения к формированию такого коллективного сознания заметны уже достаточно длительное время. Оно возникает не только и пока еще не столько за счет своеобразного "подключения" работников творческого труда к всеобщему "информационному полю" (что изначально обеспечит такому сознанию глобальный, всеохватывающий характер, но является принципиально не заметным и не доказуемым для внешнего наблюдателя). Пока формирование коллективного сознания ощущается на значительно более низко организованном и технологически примитивном уровне, в принципе не требующего появления современных технологий, - на уровне отдельных организаций, представляющих собой бюрократические организмы, объединяющие и перерабатывающие отдельные индивидуальные сознания.
I. 1. 3. Эволюция человечества: в процессе нового скачка?
Всякое увеличение накопленного знания и, более широко, освоенной информации автоматически ведет к соответствующему расширению непознанного. Едва ли не лучшей иллюстрацией этого тезиса служит одна из наиболее известных и одновременно древних философских моделей - так называемая "сфера Аристотеля", представляющая собой границу между известным и неизвестным: ее объем символизирует накопленное знание, а поверхность - неизвестное, доступное человеку и потому воспринимаемое им. Чем больше человек узнал, тем больше радиус сферы, тем больше ее площадь и, соответственно, тем сильнее и разнообразней его столкновение с неведомым.
Таким образом, в любой конкретный момент времени "чем больше познано, тем больше неизвестно". А неизвестное практически всегда на интуитивном уровне воспринимается человеком и человечеством как проблема, как потенциальная угроза.
Поэтому увеличение масштабов деятельности и, соответственно, накопление знания ведет не только к количественному, но и к качественному нарастанию проблем, к их неуклонно повышающемуся многообразию и ускоряющемуся усложнению (в том числе и за счет постоянного перехода количества в качество).
Рассматриваемые со структурной точки зрения, изложенные банальности означают, что по мере своего развития человечество выходит на уровень закономерностей, временной и пространственный масштаб которых все более превышает масштаб деятельности отдельного человека, а сложность и разнообразие которых все более усложняется.
Понятно, что индивидуальные способности каждого отдельно взятого человека ограничены. Ограничены и в принципе, - просто потому, что этот уровень, по-видимому, имеет некий биологически предопределенный предел, - и в каждый отдельно взятый момент до достижения этого биологического предела. Эта принципиальная ограниченность сохраняется, несмотря даже на постоянное повышение качества мышления и неуклонное увеличение его количественной мощности за счет все более массового и организованного использования все более современной техники (от книгопечатания до компьютеров).
Поэтому неуклонно нарастающие сложность и разнообразие проблем, с которыми сталкивается человечество, рано или поздно превысят уровень, доступный адекватному восприятию и анализу не только среднего, но даже самого выдающегося человека.
Указанное превышение, скорее всего, не носит окончательного, необратимого, фатального характера. Происходит своего рода "гонка преследования": растущие способности индивидуального человеческого сознания пытаются соответствовать неумолимо растущей сложности проблем, встающих ним - и перед всем человечеством в целом.
Эта гонка небезуспешна.
Понятно, что всякий раз, когда сознание человека догоняло сложность встающих перед ним проблем и начинало соответствовать им, прорываясь к реальному пониманию общих закономерностей развития, это происходило на поле наиболее универсальной из наук - философии - и автоматически вело к ее расцвету. Даже не отягощенным избытком образования авторам данных строк известно по меньшей мере три момента такого рода, связанных соответственно с античной философией, эпохой европейских энциклопедистов и, наконец, открытием диалектики со всеми ее разнообразными свойствами и последствиями.
При этом общее ускорение развития, вызывающее сокращение промежутков между повторяющимися событиями человеческой истории, позволяет предположить близость следующего этапа возрождения философии как единой универсальной науки, - если, конечно, общее направление развития человечества не изменится резко как раз сейчас, "вильнув" в новую, неизведанную нам еще плоскость.
Как представляется, это может быть рывок в индивидуальной биологической (или вообще индивидуальной - ментальной, например) эволюции, непредставимо увеличивающий мыслительную мощь отдельного человека. С другой стороны, изменение может коснуться не отдельного человека, но человечества как целого или выделяющейся из него группы человеческих сообществ. В этом случае вполне может произойти увеличение человеческих знаний до такого "критического" уровня, когда сфера непознанного, непосредственно касающегося человечества, начнет не расширяться, а сжиматься по мере дальнейшего накопления знаний. В этом случае неизвестное, непознанное из внешней среды обитания интеллекта превратится в своего рода "пузырьки", лакуны внутри единого пространства окончательно победившей науки.
Несмотря на оптимистичность этой картины, ничего невозможного в ней - по крайней мере, для относительно коротких промежутков времени - нет. Так уже было во времена Ньютона, так было и в конце XIX века, когда сияющие небосклоны физической, например, науки омрачали собой лишь несколько тучек. Научная общественность расслабленно ожидала, что трудолюбивые аспиранты под водительством стареньких профессоров - потому что кто ж из молодых ученых будет заниматься таким рутинным и скучным делом! - особо не напрягаясь, потихоньку развеют их буквально в течение нескольких лет.
Однако эти безобидные тучки, как мы помним, внезапно превратились в зияющие "черные дыры", которые, в клочья разорвав пространство человеческого знания, всосав в себя триллионы долларов, десятки тысяч тонн золота и миллионы жизней, выплюнули на землю ядерное и еще бог весть какое оружие и заставили нас строить из обломков прежних храмов науки жалкие временные сооружения.
Однако, каким бы образом ни шла гонка между индивидуальным человеческим интеллектом и усложнением встающих перед ним проблем в будущем, мы должны строить свои предположения, исходя из единственно по-настоящему доступного нам знания - опыта прошлого.
Доступный нам опыт показывает: практически на всем протяжении человеческой истории индивидуальный интеллект в целом безнадежно отставал в этой гонке. Причем, несмотря на отдельные выдающиеся рывки, отставание это в целом, как правило, нарастало. Наиболее убедительным доказательством последнего представляется прежде всего неуклонное углублении специализации, постоянно идущее практически во всех сферах человеческой деятельности.
Объективно обусловленные трудности с пониманием относительно сложных и при этом все более и более разнообразных процессов обусловили естественное, стихийное формирование коллективов, каждый член которых выполнял какую-либо одну, изначально заданную и строго определенную функцию. Созданием коллективов или, иначе (с иной, более институциональной, чем гносеологической точки зрения), организаций человечество как бы дополнительно "укрупняло" и усложняло действующие сознания, бывшие до того исключительно индивидуальными, подтягивало их на необходимый уровень сложности, в большей степени соответствующий изучаемым явлениям.
Всякий сталкивавшийся с организацией как целым чувствует, что она представляет собой качественно иной объект, чем простая совокупность отдельных людей. Это целостная система, имеющая собственные цели, задачи и средства их достижения, далеко не всегда совпадающие с целями, задачами и средствами их достижения отдельных людей, не только образующих ее, но даже и непосредственно руководящих ею. Организация, как правило, представляет собой единый организм, образуемый людьми, организм не только в переносном, но и прямом - структурном, биологическом, эволюционном смысле слова.
Принципиально важно, что обычно организация значительно умнее, эффективнее и лучше адаптирована к окружающей среде (образуемой другими организациями, с которыми она взаимодействует), чем любой из ее сотрудников. При этом ее способности к познанию как таковому неизмеримо ниже аналогичных способностей образующих ее людей как из-за общей инерционности группового сознания, так и потому, что коллектив практически никогда не выравнивается по лучшим своим членам (а обычно - при недостаточно эффективном менеджменте - выравнивается по худшим). В результате новое знание, которое еще может быть доступно одному отдельно взятому человеку, добывшему это знание, для организации - и тем более общества в целом - вполне может оказаться (и сплошь и рядом оказывается) принципиально недоступным.
Превосходство коллективного сознания над индивидуальным проявляется прежде всего в совершенно иной сфере - сфере сбора уже имеющейся информации и ее реализации: отдельный человек может обладать лишь ограниченным объемом накопленных человечеством знаний, коллектив же - практически всеми; отдельный человек реализует лишь ничтожную часть своих знаний, коллектив, как бы мало он ни знал, реализует практически все свои знания. (Вероятно, именно поэтому гении очень редко выживают в организациях - уровень их индивидуального интеллекта оказывается в опасной близости к уровню совокупного интеллекта коллектива, что объективно ведет к неизбежному возникновению фактической конкуренции между ними. В результате гений сначала стихийно отторгается организацией, а затем и подавляется ее количественным, а иногда и качественным превосходством.)
Сегодня уже никто не имеет возможности забывать о том, что "коллективный разум", несмотря на банальность этого термина, - такая же реальность, как и, например, "коллективный интерес". Опираясь не только на индивидуальные разумы, но и на индивидуальные эмоции и впитывая их, он зачастую успешно осуществляет массовое и постоянное объединение логики с интуицией. Следует отметить, что такое устойчивое объединение остается пока принципиально недоступным для любого типа индивидуального интеллекта - как для искусственного (из-за недоступности для него интуиции, по-видимому, носящей принципиальной характер), так и для естественного (из-за чрезмерного напряжения, связанного с интуитивной деятельностью, что делает невозможным ее систематическое осуществление).
Так же, как организация не сводится к совокупности образующих ее индивидов, "коллективный разум" ни в коем случае не тождественен совокупности отдельных разумов. Лишь в благоприятных и далеко не частых случаях он персонифицируется в лице руководителя организации, действия которой тогда приобретают преимущественно осознанный характер. Без этого организация обычно действует, как животный организм, как коллектив насекомых, стихийно и неосознанно (хотя часто и весьма эффективно) реагируя на внешние раздражители и стремясь в первую очередь к выживанию, а во вторую - к экспансии.
При этом цели и инструменты организации, ее реальные стратегии, внешне стихийно определяемые взаимодействием разнообразных стремлений ее членов (подобно тому, как инстинкты животного, например, определяются внешне стихийным взаимодействием разнообразных электрических импульсов в его нервной системе), могут не только не совпадать, но и весьма разительно отличаться от представлений о них даже наиболее осведомленных и влиятельных ее представителей.
Таким образом, при эффективном руководстве организация склонна вести себя как вполне разумное существо, при менее эффективном - как существо, обладающее не разумом, но лишь инстинктами.
Универсальный критерий разумности общеизвестен: это способность к самостоятельному целеполаганию. Принципиально важно, что очень многие организации рассматривают целеполагание - определение "миссии" организации - как важнейший аспект своей деятельности. В этом они подчиняются своего рода "административному инстинкту". Наука управления, развившая и формализовавшая этот коллективный инстинкт, прямо и категорически требует от организации активного, постоянного и разветвленного целеполагания, то есть с нашей точки зрения - постоянного настойчивого упражнения, тренировки и максимального наращивания ее коллективного разума.
Таким образом, по мере развития и рационализации систем управления организаций, в первую очередь крупных корпораций, на Земле происходит быстрая эволюция их коллективного разума. Этот разум, хотя и вырастающий из совокупностей индивидуальных сознаний людей, является тем не менее не вполне человеческим. Если можно так выразиться, коллективный разум - это "разум второго порядка", надчеловеческий разум, для которого отдельные личности являются не более чем образующими его элементами, отчасти взаимозаменяемыми.
Главным инструментом развития человечества на этапе быстрого возникновения и эволюционирования "второго разума" становится совершенствование "организационной структуры" - механизма объединения ограниченных и неэффективных по отдельности людей в эффективные коллективы. Не секрет, что именно организационная структура является, как правило, наиболее тщательно охраняемой коммерческой тайной практически любой корпорации - ибо технологию производства можно купить или придумать, а технологию управления достаточно крупной организации можно только вырастить, как живое существо, вместе с самой организацией. Тот, кто получит доступ к ее организационной структуре и технологии управления, сможет понять, как она функционирует и как она думает (в классических терминах - "принимает решения"), в результате чего сможет фактически манипулировать ей при помощи минимальных и не вызывающих подозрений воздействий.
Собственно говоря, технология управления представляет собой механизм функционирования именно живого существа - организации; поэтому эффективная технология управления большой организацией всегда в очень большой степени индивидулизирована.
Чтобы понять масштабы и значение произошедшей уже на нашей памяти, но парадоксально тихой и незаметной (а это верный признак высокой эффективности, особенно в наш шумный информационный век) "организационной" (иначе - управленческой, менеджерской) революции, стоит вспомнить, что с середины 70-х годов статьи о передовых исследованиях в этой сфере практически полностью исчезли из соответствующих научных журналов всего мира.
Единственный известный в истории человечества прецедент - практически аналогичное исчезновение из научной литературы в начале 40-х годов статей по атомной физике, знаменовавшее близкое овладение человечеством ядерной энергией. Однако в середине 70-х эффект исчезновения научных статей в силу изменения характера науки был весьма эффективно "замаскирован" появлением множества псевдонаучных, в лучшем случае популяризаторских материалов, направленных на традиционный поиск грантов, но не истины. Они весьма убедительно заняли место собственно научных публикаций, в результате чего количественные показатели публикаций и взаимного цитирования, на которые обращает внимание большинство наблюдателей, претерпели лишь относительно незначительные изменения.
Между тем непосредственный механизм исчезновения подлинно научных статей в 70-е годы был тот же, что и в 40-е: организаторы исследований сконцентрировали в своих руках всех специалистов, до которых смогли дотянуться, и обеспечили им условия работы, заведомо превосходящие все, что могло предоставить большинство потенциальных конкурентов. То, что организаторами выступили уже не государства с их топорными и примитивными административными методами, но корпорации, скупившие на корню исследователей, свидетельствовало о смене хозяев мира, но не о смене закономерностей осуществления рывков в развитии этого мира.
Как и в прошлый раз, наиболее значимые субъекты человеческого развития перевели технологический прогресс в важнейшей сфере с общечеловеческого, внешнего по отношению к себе, на свой собственный внутренний уровень.
Однако, в отличие от 40-х годов, рывок в развитии человечества носил и носит уже не внешний для отдельных организаций, но глубоко внутренний для них характер и касается самой сути отношений между людьми внутри человечества.
Они становятся более четко структурированными, - и при этом как бы более "многоэтажными".
Общество как совокупность разумных, то есть целеполагающих людей постепенно даже не замещается, а дополняется, надстраивается более эффективным сообществом нового поколения - сообществом как совокупностью все более разумных, то есть се более эффективно целеполагающих организаций. С точки зрения значения для деятельности общества конкуренция между людьми все в большей степени и весьма постепенно перемещается именно на этот, более высокий уровень: общества, организации которых менее разумны, имеют так же мало шансов на успех в конкуренции, как еще недавно - общество с менее разумными или просто менее образованными людьми.
При этом отдельный человек получает значительно больше степеней свободы, чем раньше, частично освобождаясь от повседневной ответственности за результаты рутинного труда, который все в большей степени берет на себя организация, к которой он принадлежит.
Значимые, имеющие серьезные последствия решения в большинстве случаев и принимает, и осуществляет организация. Поэтому отдельный человек по мере укрепления и развития системы организаций обретает все большее раскрепощение - хотя эта личная свобода достигается соответствующим сокращением возможностей личного влияния на процессы общественного развития.
Это открывает для него новые возможности для творчества, для проявлений интуиции. Интуиция отдельного человека относительно хаотична и неуправляема; она похожа на слабый огонь, который светит понемногу во все стороны. Оценку этой интуиции в сложноорганизованных системах с высокой ценой выхода на рынок сегодня производит уже не столько сам этот рынок, сколько действующая на нем организация, опосредующая его требования при помощи первичного и осознанного отбора, жесткость которого иногда превышает жесткость требований рынка, на котором она работает. Организация находит творческих людей, решает, заслуживает ли усиления костер их интуиции и в случае принятии положительного решения обеспечивает им практически любую необходимую поддержку со стороны практически любого количества людей обычного, рутинного труда. В результате она играет роль своего рода "зеркала", превращающие простой костер в яркий, эффективный, полезный и убедительный для всего человечества маяк.
При этом разнообразие видов, сфер и направлений деятельности организаций позволяет творческому человеку ощущать их не как ограничивающие рамки, но в основном наоборот - как необходимые для успешной жизни подпорки, существенно расширяющие его возможности.
Принципиально важно, что разнообразие организаций касается не только сфер и целей, но и масштабов их деятельности. Многие организации "вложены" друг в друга, многие имеют слабо определенные или меняющиеся в зависимости от действий отдельных людей границы поля своей активности. Все это предоставляет каждому отдельно взятому человеку достаточно широкие возможности выбора организации, то есть, по сути дела, - административно-организационной, интеллектуальной и ценностной "среды обитания".
Свободу выбора по последнему критерию обеспечивает принципиальное несовпадение границ деятельности организаций разного рода; классическим примером несовпадения служит транснациональные корпорации и государства, занимающиеся примерно одним делом, но на различных "уровнях организации" человеческого общества, а также производство и семья. Кроме того, многие типы организаций не предъявляют исключительных прав на своих членов: это касается прежде всего сферы потребления, но в последнее время - и, например, работы.
Такое "несовпадение границ" создает постоянный конфликт интересов, служащий мощным инструментом саморазвития каждой отдельной личности, находящейся в его "магнитном поле". Кроме того, он предоставляет каждому отдельному человеку максимально широкую свободу выбора, осуществляемого в максимальном количестве плоскостей одновременно, и следовательно, максимальное количество возможностей для самореализации.
Говоря о "коллективном сознании", о разуме организаций, стоит сразу же задуматься - и задумываться впредь всегда, сталкиваясь с чем-то принципиально новым: не является ли это "новое" просто очередным информационным фантомом - очередной поделкой неутомимых и неугомонных технологов в области high-hume, "исправляющих" наше сознание ради более интенсивного потребления очередного нового сорта стиральных порошков, или же "информационным конденсатом" - продуктом случайной комбинации информационных отходов их информационного же производства?
Ибо мир, в котором основным продуктом труда стало наше с Вами сознание, неизбежно полон призраков и предрассудков; увидев очередное чудовище, ущипните свой разум: не его ли это сон?
Опасения эти в целом обоснованы, но как раз в данном случае представляются нереальными.
Ведь все изложенное было общеизвестно еще до появления и массового распространения современных информационных технологий. Более того: большинство из нас сталкивалось с проявлениями нечеловеческого, бюрократического целеполагания и логики и проклинало либо использовало ее. О "внутренней логике организации" и "бюрократической предопределенности" написаны горы литературы (начиная от советской классики - см., например, "Новое назначение" Бека, на заре перестройки заново воспетое и проанализированное Г.Поповым, до бессмертных трудов Паркинсона и иже с ним).
Большинство из нас знает, что у организации есть свои цели, которые лишь на первом этапе развития закладываются в нее ее создателями, а затем уже в основном формируются и корректируются ей в значительной степени самостоятельно. Большинство из нас знает также, в том числе и на личном опыте, что продвижение по любой иерархии неразрывно связано с сокращением степеней личной свободы, и знает почему - потому что, занимая все более высокие позиции в системе управления, человек все в большей степени взаимодействует с организацией, частью которой он все в большей степени является, и с остальными организациями, становясь частью взаимодействия более высокого уровня - уже не межличностного, но межорганизационного.
И, наконец, большинство из нас с величайшей охотой пользуется той долей безответственности, которую, автоматически компенсируя наши ошибки, предоставляет нам любая стоящая организация. (Один из авторов настоящего исследования, например, с глубоким удовольствием и азартом проявлял совершенно непростительную безответственность, составляя ее вслед за своими диссертациями и статьями на рабочем месте и в рабочее же время, что привело, по мнению других авторов, к весьма негативным общественным последствиям, не компенсируемым той пользой, которую получило общество от его труда).
Вся новизна изложенного - просто в несколько ином, немного смещенном взгляде на общеизвестную и неоспоримую деятельность организаций: во взгляде с точки зрения соответствия их деятельности критерию разумности и с точки зрения продолжения человеческой эволюции за пределами отдельно взятого человека.
Не является представление о разумности организаций и очередной фобией слишком быстро развивающегося человечества. С формальной точки зрения все вроде бы в порядке: страх божий, страх техники, страх инопланетян, - отсюда рукой подать до страха перед новым разумом, объемлющем нас, существующим одновременно с нами и, безусловно, влияющим на нас, но для нас пока остающимся принципиально непостижимым и недостижимым.
Однако в реальности отсутствует самая главная, ключевая составляющая фобии - отсутствует сам страх. Для его появления и распространения мы слишком хорошо знаем, что такое организации (так, мы знаем их значительно лучше, чем других кандидатов на роль носителей "нечеловеческого разума" - дельфинов). Мы живем и работаем в них, мы воспринимаем их как дом, построенный если не своими собственными руками, то, во всяком случае, на нашей памяти, мы взаимодействуем с ними и, что бы нам про них не говорили, не боимся их - потому что хорошо знаем и видим, что в целом они созданы нами и в основном - для нашего же собственного блага. Мы слишком привыкли пользоваться ими в своих целях, чтобы какие-то слова о них, пусть даже подкрепленные периодическими бессмысленными и болезненными действиями с их стороны, могли нас серьезно напугать.
Но самое главное - мы инстинктивно (и вполне справедливо и прозорливо) склонны рассматривать организации как наше собственное продолжение. А такой подход исключает саму возможность появления страха на самом надежном - на подсознательном уровне: человек может бояться своего дома, своих детей и своих домашних животных, но в принципе не способен ощутить угрозу со стороны своего собственного, послушного ему тела - со стороны собственной руки или ноги.
Поэтому предположение о разумности организаций, каким бы гипотетичным оно ни было признано, - не информационный фантом, не фобия, но реальность.
То обыденное, что окружает нас и частью чего мы являемся почти с самого своего рождения и очень часто - до самой смерти, оказывается едва ли не самой захватывающей из доступных нам тайн нашего собственного бытия.
Что может быть более обескураживающим с точки зрения ограниченности возможностей отдельного человеческого сознания? Что может быть более вдохновляющим с точки зрения возможностей и перспектив развития человечества, его познания и самопознания?
Повторим еще раз: посредством все более разветвленных и сложных организаций человечество постоянно приспосабливает себя к решению все более сложных проблем, как бы приподнимая свой интеллектуальный и организационный уровень до уровня, соответствующего этим проблемам.
Из-за единства мироздания эти проблемы в целом едины и по мере усложнения настойчиво требуют выработки все более единого подхода к ним, - требуют универсализации знания.
Универсализация знаний, несмотря на растущую потребность в ней, на индивидуальном уровне встречается исключительно редко, если вообще встречается: слишком сложны и разнообразны эти знания. Даже философия, универсальная по своей природе, требует создания специальных "приводных ремней", адаптирующих ее положения к реалиям конкретных сфер знаний.
Обычно универсализация знания проявляется лишь частично: как синтез, объединение предварительно резко разделенных и при том - обязательно смежных отраслей знания. В традиционном же, энциклопедическом, всеохватывающем (или хотя бы широко охватывающем) смысле слова она обычно оказывается достоянием любо разветвленных компьютерных систем, либо крупных коллективов, становящихся в эпоху информационных технологий вместо отдельного человека основной единицей и инструментом познания.
К нынешнему человечеству вполне применим апокриф о людях, использующих иероглифическое письмо: количество иероглифов, необходимых для написания или прочтения специализированной статьи и тем более книги, заведомо превышает в принципе доступное заучиванию одним человеком. Поэтому процесс письма и чтения по специальности - и, таким образом, процесс познания в целом, - доступен не отдельному человеку, но только коллективу.
Эпоху информационных технологий, характеризующуюся в том числе и взрывообразным расширением любой информации, едва ли не каждый бит которой превращается в своего рода заново взрывающуюся "сверхновую звезду", в полном смысле этого слова можно назвать "эпохой интеллектуальной коллективизации", точнее - эпохой принудительного, технологически предопределенного и в определенной мере даже насильственного коллективизма. Ибо один человек принципиально не в силах найти и воспринять необходимый для него объем информации.
В этом отношении коллективизм компьютерного века столь же жестко предопределяется использованием господствующей технологии, как и коллективизм Древнего Египта и других государств, для которых организация массовых работ (в основном в области мелиорации) были объективным условием выживания.
Разница - и притом качественная - заключается в самих используемых технологиях и, соответственно, в уровне и производительности индивидуального человека и его сознания, являющегося частью коллективного разума.
В Древнем Египте организация общества могла быть сколь угодно совершенной, - но она находилась в столь жестких внешних рамках и осуществляла настолько примитивные функции, что по необходимости представляла собой простейший социальный автомат, не способный не то что к сложной деятельности и самообучению, но даже к малейшему стихийному приспособлению к меняющейся окружающей среде. При изменениях такого рода социальные автоматы древности рушились, как карточные домики, какими бы изощренными они ни были и какие индивидуальные умения ни стимулировали бы они в своих недрах на потребу восхищенным археологам будущего.
Однако принудительный коллективизм компьютерной эры имеет и другую - не коллективную, но индивидуальную сторону.
В условиях информационных технологий индивидуальный человек постепенно становится таким же частичным работником, каким он был и в машинном производстве. Раньше он был бесправным придатком станка - теперь он становится почти столь же бесправным придатком общедоступного, но все равно не зависящего от него и не контролируемого им информационного окружения, - принадлежащего и управляемого, правда, уже не таким же отдельным человеком, как и он сам, но "коллективным разумом" новых организаций.
Специализируясь на неизбежно узкой и, как правило, в силу объективных обстоятельств сужающейся теме, работник ставится ограниченным, односторонне развитым. Если организация - это нечто "большее, чем человек", то ее сотрудник, какие бы степени свободы ни были ему внутри нее предоставлены, - это неизбежно уже нечто меньшее.
Именно в этом, между прочим, заключается, с одной стороны, один из секретов успешности американской личной ограниченности, на которую обращают внимание большинство представителей других обществ, а с другой - причина настойчивого культивирования американским обществом этой ограниченности. Дело в том, что ограниченность личности, ее одностороннее развитие существенно облегчают ее встраивание в организацию и тем самым повышает ее эффективность как частичного, пусть даже и творческого, работника.
Ограниченных, односторонне развитых людей намного легче складывать в организационные структуры - точно так же и по тем же причинам, по которым строить сооружения из одинаковых и заведомо совпадающих друг с другом кубиков значительно проще и надежней, чем из хаотически подобранных объектов случайных очертаний.
Именно в этой особенности американского национального характера и заключается одна из причин того, что искусство составлять людей в структуры впервые появилось именно в США. А когда людей легче складывать в структуры, то и сами эти структуры работают надежней и добиваются больших успехов в конкурентной борьбе.
Оборотной стороной этого является упрощение структуры личности - не только как результат, но и как стратегическая социальная цель, как стихийно проявляющаяся задача основной части организаций и общества в целом. Это неизбежно ведет к стандартизации, ограничивающей возможности индивидуального творчества и подрывающей тем самым саму возможность прогресса организаций.
Американское общество выработало множество разнообразных и в большинстве своем весьма эффективных механизмов (начиная с поддержки иммиграции творческих людей и знаменитой "политкорректности"), стимулирующих внутреннее разнообразие и смягчающих тем самым описанное противоречие. Однако оно остается и, несмотря на все старания, еще может "выстрелить".
Возможен, впрочем, и иной вариант: противоречие между стандартизацией индивидуальных личностей ради удобства формирования организации и потребностью в необычных личностях ради стимулирования внутреннего творчества может быть решен и на уровне коллективов, а не отдельных людей.
В самом деле: развитие компьютерных технологий и формирование всемирной информационной сети может достигнуть момента, когда ее сложность будет сопоставима со сложностью человеческого мозга: каждому из 14 миллиардов нейронов будет соответствовать компьютер, перерабатывающий информацию ради той или иной организации или отдельного человека. К тому времени сложность одного компьютера, по-видимому, будет превышать сложность одного нейрона.
С этой точки зрения вполне возможно, что нынешние раздробленные и противоречивые "коллективные сознания" явятся элементами и контурами единого планетарного сознания, подобно тому, как индивидуальное сознание человека уже становится элементом сознания коллективного. Это сознание впервые в истории цивилизации может сделать человечество (а точнее - его активно использующую компьютерные технологии часть) действительно единым целым. Следует подчеркнуть - человечество, но ни в коем случае не отдельных людей и даже не их отдельные объединения (организации).
При усложнении и сгущении информационных потоков на базе более развитых коммуникаций до формирования единого планетарного сознания возникнут единые планетарные контуры переработки информации, носящие полностью надчеловеческий характер и, вполне возможно, в принципе не поддающиеся восприятию со стороны индивидуальных сознаний. Было бы безосновательным и потому непростительным биологическим шовинизмом априорно утверждать, что этим контурам и связанному с ними планетарному разуму будут недоступны творчество и интуиция. Более того: близость по масштабу к единому информационному полю, являющемуся, как мы предположили в прошлом параграфе, источником интуиции и творчества, позволяет предположить, что эта форма мышления будет более органична ему, чем отдельным личностям.
Таким образом, снижение способности к творчеству со стороны интегрируемых в организации отдельных личностей может быть с лихвой восполнено появлению качественно нового субъекта творчества - коллективного разума или объединения коллективных разумов в единый планетарный разум, по-прежнему образуемый в конечном счете индивидуальными людьми и не существующим без них и вне них. Сегодня он если уже и существует, то, скорее всего, лишь потенциально; это "разум, еще не проснувшийся".
Человек будет постоянным источником пополнения информационного поля; возможно, некоторые его особенности (в частности, эмоциональность) сделают его уникальным элементом иерархии разумов и, соответственно, сделают его вклад в формирование информационного поля необходимым и незаменимым.
Биологическая, социальная и технологическая эволюция станут в этих условиях предварительными элементами эволюции надчеловеческого сознания, - а возможно, и сознательно используемым им инструментом самосовершенствования.
Человечество еще не столкнулось непосредственно с планетарными проблемами, требующими формирования и пробуждения планетарного же разума. Но то, что инструмент этого формирования уже куется вдохновленными похотью любознательности и наживы умами, заставляет вглядываться в убегающий горизонт человеческого развития в предвкушении новых проблем и свершений. Хотя, нельзя полностью исключить вероятности того, что, возможно, грядущие проблемы окажутся доступными для восприятия только коллективного, но не индивидуального сознания, а мы в своем стремлении к известному и покою воспримем их лишь как частное изменение привычных, рутинных проблем.
* * *
Так или иначе, главным уроком на сегодняшний день и одновременно главным результатом развития информационных технологий является то, что основным действующим лицом мировой истории неуклонно становится все более разумная, все более крупная и все более "мягкая", то есть все меньше претендующая на монопольное, единоличное обладание своими членами, организация.
Историю в еще большей степени, чем в наполеоновские времена, делают "большие батальоны", - но движущиеся сами и по своей воле, больше не нуждаясь в думающих за них и направляющих их Наполеонах, - по-видимому, отныне и навсегда.
Глава 2. ДЕНЬГИ ТЕРЯЮТ ЗНАЧЕНИЕ
Вторая глава настоящего исследования посвящена изучению влияния стремительного распространения информационных технологий, наблюдающегося в последние годы, на современную геополитическую и геофинансовую структуру человеческого общества.
В первом параграфе проводится изучение технологического аспекта традиционного - странового и регионального - разреза политической структуры современного человечества. Рассматривается значение различных видов технологий для формирования и поддержания соотношения сил между различными странами и группами стран. Основное внимание уделено качественным изменениям в характере мировой конкуренции, вызываемым распространением принципиально нового типа технологий - метатехнологий, в принципе исключающих возможность конкуренции с их разработчиками.
Тема второго параграфа - изменение важнейших ресурсов развития человечества, вызванное распространением принципиально новых, информационных технологий, и влияние этого изменения на ключевые аспекты экономического, а также и политического развития.
Наконец, третий параграф посвящен анализу места, занимаемого в современной геополитической и геофинансовой структуре человеческого общества такими традиционно находящимися в поле зрения исследователей элементами мирового порядка, как транснациональные корпорации. Выявляются причины, по которым они по мере развития глобализации склонны занимать все более монопольное положение.
При этом основное внимание уделено влиянию процессов глобальной интеграции финансовых и информационных рынков, существенно ограничивающих значение и масштабы конкуренции, на становление транснациональных корпораций в качестве ключевого фактора и основной несущей конструкции политической структуры современного человечества.
I. 2. 1. Технологии: несущие конструкции мирового порядка
Представляется самоочевидным, что позиционирование владельца тех или иных технологий на рынке, в том числе мировом, зависит в первую очередь от характера используемых технологий. Ключевым критерием в общем случае служит степень уникальности производимого с их помощью продукта: чем она выше, тем в большей степени рынок этого продукта контролируется производителем, а не потребителем и, соответственно, тем выше рыночная сила и политическая влиятельность владельца данной технологии.
Однородные, "биржевые" товары ни при каких обстоятельствах не являются уникальными: все производители представляют на рынок практически одно и то же, в результате чего реальный контроль за этими рынками в долгосрочном плане, как правило, принадлежит преимущественно покупателям. Производители могут противиться этому контролю, объединяясь в картели и синдикаты, но сама однородность продукта, предопределяющая однородность его потребления, в случае наличия сколь-нибудь значительного количества производителей провоцирует конкуренцию между ними и делает их союзы изначально непрочными.
Всякое усложнение продукта, повышение степени его индивидуализации объективно повышает степень его уникальности и тем самым расширяет возможности производителя по контролю за рынком его сбыта. Такое расширение возможностей происходит как само по себе, так и благодаря предоставлению новых возможностей для специализированного воздействия на массовое сознание, из-за которого дизайн, торговая марка и репутация изготовителя приобретают для потребителя не меньшее значение, чем непосредственные потребительские качества товара (а точнее - становятся новыми, "информационными" потребительскими качествами, зачастую более важными, чем связанные с физическими свойствами данного товара).
Наибольшей степенью уникальности обладают благодаря этому сложнотехнические товары народного потребления - например, бытовая техника и автомобили. С одной стороны, высокая степень переработки и техническая сложность позволяют максимально разнообразить реальные (в том числе заведомо избыточные) потребительские качества этих товаров, с другой - ориентация на индивидуальное потребление позволяет в максимальной степени использовать технологии корректировки человеческого сознания.
Следует отметить, что активное и массовое воздействие на человеческое сознание, формирование нужных ожиданий позволило качественно изменить взаимоотношение между потребностью и товаром. Уже довольно длительное время не осознанная потребность человека вызывает к жизни соответствующий товар, но, напротив, создание того или иного товара сопровождается искусственным формированием у человечества соответствующей потребности (именно в этом состоит принципиальное различие между технологиями соответственно традиционной рекламы и public relations, сокращенно именуемого на современном "пиджин рашен" "пиаром").
Соответственно, корректировка человеческого сознания позволяет качественно повысить степень уникальности сложных потребительских товаров и окончательно превратить их рынки из "рынков покупателя" в "рынки продавца".
Таким образом, подводя итоги ранжирования технологий по степени влияния использующего их производителя на рынки соответствующих товаров, следует вывести общее правило возрастания этого влияния в зависимости от степени сложности производимых товаров. Рыночная сила производителя, а следовательно - и конкурентная эффективность используемых им технологий возрастает по мере движения от однородных "биржевых" через сложные товары - к уникальным товарам, к которым относится не только уникальное производственное оборудование, но и сложные потребительские товары, поддерживаемые технологиями воздействия на массовое сознание.
При этом производство последних за счет массовости спроса и связанного с ним масштабности воздействия на общественное сознание дает их производителю неизмеримо большую рыночную власть, чем производство сколь угодно сложного и уникального оборудования производственного назначения.
Однако эта рыночная власть еще далеко не максимальна. Ведь производственные технологии лишь завершают, "венчают" сложное и длительные технологические циклы. Заведомо более уникальным, если можно так выразиться, "более неповторимым", чем производство любых товаров и услуг, является создание и тиражирование самих производственных технологий в целом - разработка "ноу-хау". Соответственно, рынки "ноу-хау" контролируются их разработчиками значительно более сильно, чем рынки даже самых сложных потребительских товаров.
Но и эти разработчики обладают далеко еще не максимальной рыночной властью! "Выше только звезды" - создание новых технологических принципов, которые лишь в результате длительных и сложных научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, после значительных затрат денег, интеллекта и времени воплощаются (или не воплощаются, что тоже бывает часто и служит одним из барьеров "входа" на данный тип рынков) в производственно пригодные "ноу-хау".
Именно разработчики новых технологических принципов, а точнее - владельцы организационных и исследовательских технологий разработки таких принципов - и являются наиболее влиятельными субъектами современной мировой экономики, в наибольшей степени контролирующими рынки своей продукции и практически избавленными от внешней конкуренции.
Таким образом, мы, двигаясь снизу вверх, описали своего рода "технологическую пирамиду", на вершине которой находятся создатели новых технологических принципов, полностью контролирующие и самостоятельно формирующие рынки и направления реализации своего продукта. Его эффективность настолько высока, что он, как правило, практически не выпускается на открытые рынки, продаваясь и покупаясь преимущественно внутри соответствующих транснациональных корпораций, в той или иной форме финансирующих или контролирующих исследования. Таким образом, рынки новых технологических принципов носят не просто управляемый, но по сути внутренний для крупных субъектов мировой экономики характер и контролируются ими не столько коммерчески, сколько наиболее жестко - организационно.
Второй "этаж" технологической пирамиды образует реализация новых принципов, то есть их воплощение в "ноу-хау" - непосредственно реализуемые производственные технологии. Производители продуктов этой группы также непосредственно контролируют процесс их реализации, хотя и в значительно меньшей степени, чем представители первого "этажа". Ведь, в отличие от новых технологических принципов, "ноу-хау" в достаточно больших объемах регулярно поступают на открытые рынки, хотя продажа их обычно и носит неполный характер, касаясь не самой собственности на "ноу-хау", но лишь права их использования и, иногда, ограниченного тиражирования, - лицензий.
Третий, четвертый и последний, пятый уровни технологической пирамиды образуют производители товаров, в той или иной форме использующие разработанные на втором уровне "ноу-хау". Эти уровни плавно перетекают друг в друга по мере упрощения и снижения степени уникальности производимых товаров: от уникальных потребительских товаров, оборудования и услуг, поступающих на открытый рынок, но позволяющих производителю полностью контролировать его, - к просто сложным и, на последнем, пятом уровне, образующем фундамент пирамиды, - к однородным "биржевым" товарам, рынки которых полностью контролируются потребителями и являются поэтому наименее стабильными, а ориентация на них производителя или страны служит для них фактором стратегического риска.
Каждая национальная экономика, как правило, привязана преимущественно к одному из уровней технологической пирамиды господствующими в ней, то есть наиболее распространенными и значимыми для нее технологиями. Поэтому описанная технологическая пирамида, задающая своего рода "иерархию технологий", создает тем самым основу международного разделения труда и, соответственно, основу международной иерархии политической влиятельности различных стран.
Каждая страна оказывается в своей "технологической нише", от которой зависит и степень ее влиятельности, и ключевые экономические (а значит - и политические) партнеры. Именно таким образом, на этой основе и формируются геополитическая и геофинансовая структуры человечества в целом.
После уничтожения Советского Союза единственной страной, обладающей достаточным для систематического и массового создания новых технологических принципов научно-техническим потенциалом, являются США. Именно это и обуславливает в стратегическом плане долгосрочное сохранение их в качестве единственной мировой сверхдержавы. Помимо них, разработку новых технологических принципов отчасти осуществляет и Великобритания, однако ее ресурсы недостаточны для преимущественной специализации в этой сфере; поэтому ее успехи, с одной стороны, носят частичный и нерегулярный характер, а с другой - касаются лишь отдельных направлений развития технологий.
Поэтому можно сказать, что на верхнем этаже технологической пирамиды человечества находятся "полторы" страны - США и, частично, Великобритания.
Переработку созданных ими технологических принципов в практически применимое "ноу-хау" осуществляют филиалы транснациональных корпораций, расположенные практически во всех развитых странах мира - в основном в странах "большой семерки".
Остальные страны в общем случае способны лишь воспринимать и реализовывать разработанные на более высоком уровне технологии и распределяются в зависимости от их сложности и эффективности на третьем - пятом уровнях технологической пирамиды. При этом по мере устаревания каждая конкретная технология перепродается все менее и менее развитым странам, постепенно (иногда в течение десятилетий) спускаясь на более низкие уровни.
Принципиально важно понимать, что уровни технологической пирамиды не только не изолированы друг от друга, но, напротив, теснейшим образом взаимосвязаны. Каждый более низкий уровень в прямом смысле слова служит фундаментом для последующего, обеспечивая его сырьем и полуфабрикатами (во все смыслах этого слова, включая интеллектуальное сырье - идеи, молодых специалистов и просто способных студентов), получая от них технологии производства и управления либо просто оборудование.
Важно отметить, что принадлежность страны к тому или иному уровню технологической пирамиды отнюдь не является чем-то жестким, раз и навсегда заданным еще в ходе формирования этой пирамиды (во время формирования единого мирового хозяйства после войны). Каждая страна имеет потенциальную возможность как подниматься на новые уровни, так и "терять высоту".
Наиболее эффектный подъем продемонстрировали Япония, ряд стран Юго-Восточной Азии, а также некоторые социалистические страны Восточной Европы, сумевшие в исторически кратчайшие сроки после Второй мировой войны почти с самого низа технологической пирамиды подняться до его предпоследнего, второго уровня.
Наиболее эффектное падение выпало на долю Советского Союза, который, обладая, как и царская Россия, "многоукладным" хозяйством, содержал и достаточно уверенно развивал внутри себя все уровни технологической пирамиды, включая высший - генерирование новых технологических принципов.
Таким образом, до разрушения Советского Союза в результате его поражения в глобальной конкурентной гонке в мире существовало не одна, а две "технологические пирамиды": советская и западная. Они не могли интегрироваться из-за принципиальной несовместимости используемых технологий. Хотя эта несовместимость наблюдалась зачастую и на достаточно низком уровне (так, например, принципиально разные технологии производства стали сделали невозможными применение ряда советских металлорежущих станков на Западе, а западных - в Советском Союзе), в основном она проявлялась на верхних, наиболее сложных и индивидуализированных уровнях технологической пирамиды.
С этой точки зрения борьба за влияние в "третьем мире", бывшая во второй половине ХХ века наиболее острым направлением соперничества двух типов политических систем, была борьбой за расширением фундамента и, соответственно, ресурсного потенциала двух слабо совместимых технологических пирамид. Включение той или иной развивающейся страны в орбиту политического влияния СССР или США достаточно прочно "привязывало" хозяйство этой страны к одной из двух технологических пирамид и со временем делало ее невосприимчивой к "чужим" технологиям.
Поражение Советского Союза и его уничтожение привело к уничтожению и поддерживаемой им технологической системы: относительно простые производства были достаточно быстро и относительно безболезненно интегрированы в западную технологическую пирамиду, ставшую общемировой, глобальной, а относительно наиболее сложные - почти полностью уничтожены как враждебно противостоящие и потенциально конкурирующие с ней5.
Именно поэтому наибольший урон в результате распада мировой социалистической системы понесли наиболее развитые в технологическом отношении страны: Болгария, ГДР, а на территории бывшего СССР -
Армения и ряд областей России с высокой концентрацией высокотехнологичных оборонных производств. Наименее же развитые страны испытали при перестраивании в другую технологическую пирамиду лишь минимальный технологический дискомфорт.
Сегодня и Россия, и другие бывшие относительно развитыми страны постсоциалистического пространства (включая бывшую ГДР - "восточные земли" Германии) в целом отброшены на четвертый-пятый уровни мировой технологической пирамиды и ведут жестокую конкурентную борьбу за возможность подняться на третий уровень. Их отставание от развитых стран, занимающих второй "этаж", сегодня можно с полным основанием считать окончательным и необратимым.
Это отставание еще более усугубляется тем, что сама глобальная технологическая пирамида отнюдь не остается неизменной, сформировавшейся раз и навсегда.
По мере интеграции науки в экономику и вызванного этим усложнения рыночного производства она растет, постоянно усложняясь и дополняясь все новыми и новыми "этажами". Так, "ноу-хау" окончательно стало самостоятельным товаром лишь во время научно-технической революции - уже во второй половине ХХ века, то есть второй уровень технологической пирамиды образовался не более чем 50 лет - всего лишь два поколения людей - назад. Создание же новых технологических принципов стало фактором рыночного влияния лишь на следующем шаге - не ранее середины 70-х годов, то есть всего лишь одно поколение назад.
В прошлой главе было показано, как в 90-е годы развитие и распространение новых технологий, в первую очередь информационных, привело к фактическому началу создания наиболее развитой частью человечества того самого "информационного общества", о котором на протяжении последних десятилетий говорили так много, что перестали воспринимать его всерьез.
Реалии его повседневного функционирования, действующие внутри него причинно-следственные связи, равно как и его конкурентный потенциал, в силу интеллектуального и технологического разрыва мало доступны для представления и даже простого восприятия тех, кто находится за его пределами. (В качестве примера можно привести Россию, в которой до массированного применения в ходе президентской компании 1996 года практически не были представимы возможности современных технологий корректировки общественного сознания, а переход одного из банкиров-"олигархов" в сферу информационных технологий, совершенный в 1994 году, вызвал у наблюдателей жалость и неумение.)
Важнейшим проявлением качественного технологического рывка, приведшего к возникновению информационного общества, и одновременно одной из его наиболее существенных черт является новое надстраивание технологической пирамиды и формирование следующего - "нулевого" - уровня. На этом уровне находятся разработчики и распространители качественно нового типа технологий - так называемых "мета-" или "гипер-технологий", появление которых знаменовало начало нового, принципиально важного этапа не только технологической эволюции человечества, но и развития самих рыночных отношений.
Специфика метатехнологий и их ключевая отличительная черта состоит в том, что сам факт их применения автоматически, сам по себе делает для любой применяющей их стороны принципиально невозможной всякую реальную конкуренцию с разработчиком этих технологий. Это своего рода плата за допуск к более высокой эффективности, обеспечиваемой этими технологиями, ранее в неполной форме встречавшаяся лишь в дилерских, лицензионных и франчайзинговых системах.
Современные передовые технологии в явной или, чаще, неявной форме, но все в большей степени ставят пользователя в положение дилера или лицензиата, - достаточно посмотреть на рынок программного обеспечения. Во многом это обусловлено объективно, так как информационные технологии по самой своей сути принципиально отличаются от традиционных своей неполной воспроизводимостью. Они несут на себе неотъемлемый отпечаток создавшего их типа национальной культуры, в результате чего их использование представителями иных культур является для них в определенной мере чуждым занятием и обеспечивает разработчику данных технологий значительное конкурентное преимущество.
Метатехнологии являются логическим завершением этого процесса: в обмен на доступ к качественно большей эффективности субъект рынка сознательно или (как правило) бессознательно отдает не только деньги, но и потенциальную возможность тотального и оперативного контроля за своей деятельностью, а также произвольного и многообразного воздействия на нее.
Чтобы понять значение метатехнологий для технологической пирамиды и причину, по которой автор присваивает их уровню окончательный, нулевой номер, предполагающий, что этот уровень является завершающим, и следующих номеров не потребуется, следует отметить, что в описанной выше незавершенной, то есть не содержащей метатехнологии, технологической пирамиде конкуренция существует не только внутри каждого отдельно взятого уровня, но и между ними.
Ведь владение относительно передовой технологией само по себе отнюдь не гарантирует успеха в конкуренции. Так, относительное несовершенство более простых и менее уникальных технологий может достаточно эффективно компенсироваться специальными мерами - достижением большего масштаба деятельности и установлением за рынками сбыта не коммерческого или технологического, но административно-политического контроля.
Более того: относительно простые технологии могут обеспечивать большую степень контроля за рынком за счет качественно большего масштаба производства, обуславливаемого технологически и коммерчески, а также за счет большей (и опять-таки технологически обусловленной) среднеотраслевой рентабельности производства, позволяющей направлять дополнительные средства на обеспечение некоммерческого контроля за рынками сбыта. Так, например, добыча однородной нефти по этим причинам всегда гарантированно обеспечит более полный контроль за рынками и большую рыночную силу, чем, например, производство самых уникальных джинсов.
Возможно, прорывы на первом уровне технологической пирамиды, то есть появление новых технологических принципов, наиболее вероятное сегодня в области биотехнологии и, в частности, генной инженерии, сделают влиятельность осуществивших эти прорывы корпорации выше влиятельности владельцев метатехнологий. Однако, скорее всего, прорывы такого рода просто приведут к формированию новых метатехнологий - на сей раз не являющихся информационными.
В целом, вне зависимости от достаточно многочисленных исключений и отклонений от общего правила, технологическая пирамида существует, причем по мере повышения уровня конкуренция более низкого уровня с более высоким становится все более затрудненной.
Метатехнологии являются ее завершающим уровнем потому, что сама их природа практически исключает возможность глобальной конкуренции с их разработчиком, которым сегодня являются почти исключительно США. ("Почти" потому, что, например, попыткой с пока неясными результатами создания собственной метатехнологии в области организации бизнеса является концепция "мусульманских банков" и, шире, "мусульманского предпринимательства". Однако ограниченность как сферы применения этих метатехнологий, так и информации о них заставляет решительно оставить их вне сферы рассмотрения настоящей работы).
Процесс формирования группы метатехнологий, скорее всего, не только далеко не закончен, но еще только начинается. Механизм пополнения этой группы сам по себе достаточно прост; лучше всего рассмотреть его на примере уже произошедших переходов обычных технологий в категорию "мета".
В качестве классического примера перерастания обычной технологии в метатехнологию можно привести редактор Windows: первоначально его, как и любой другой редактор, можно было использовать в любых целях, в том числе и во вред разработчику - У.Гейтсу и корпорации Microsoft. Однако, по целому ряду неформальных, хотя и не нашедших полного подтверждения сообщений, последние модификации этого редактора в принципе позволяют осуществлять внешнее управление компьютером, использующим этот редактор и подключенным к Интернету.
Если это так, последние версии редактора Windows превратились в метатехнологию: всякая попытка использовать его для нанесения вреда разработчику в принципе может быть оперативно отслежена и предотвращена последним самыми разнообразными путями - от "случайного" заражения вирусом или, проще, уничтожения соответствующих файлов до полностью осведомленного и потому эффективного противодействия в некомпьютерном пространстве.
Не секрет (особенно для компьютерно грамотных исследователей), что подобные принципы достаточно широко используют и некоторые грантодатели. Последние настаивают на выполнении оплачиваемых ими исследовательских работ исключительно на специально выделенных для этого компьютерах. Обязательное подключение этих компьютеров к Интернету и заблаговременная установка на них специального программного обеспечения обеспечивают практически свободный доступ грантодателя к содержащейся в них информации без какого-либо предварительного уведомления исследователя.
Наконец, многие системы контроля головных организаций за дочерними или же внутри организаций строятся на тех же самых принципах скрытого контроля за содержимым используемых теми компьютеров.
К основным на сегодняшний день и наиболее наглядным примерам метатехнологий представляется целесообразным отнести в первую очередь следующие:
Сетевой компьютер, память которого рассредоточена в сети (у пользователя находятся лишь модем, монитор и клавиатура). Это предоставит разработчику, контролирующему соответствующие серверы, практически всю информацию пользователя и позволит первому произвольно вмешиваться в деятельность последнего или даже управлять ей на постоянной основе. Несмотря на то, что довольно длительное время продвигавшаяся У.Гейтсом идея сетевого компьютера еще не осуществлена, частично принцип внешнего управления включенного в сеть компьютера, возможно, реализован уже в описанных выше некоторых модификациях Windows. По имеющимся оценкам, через 2-4 года решение уже не принципиальной, а чисто технической задачи повышения быстродействия компьютера в 1000 раз и увеличения его памяти на порядок позволит владельцам такого компьютера обеспечить полный и оперативный контроль за всеми действиями, совершаемыми в Интернете, и их быстрый и автоматический анализ.
Современные, в первую очередь спутниковые, технологии связи, даже на современном, еще не очень совершенном уровне позволяющие спецслужбам США через систему “Эшелон”, не менее чем десятилетнее существование которой получило огласку сравнительно недавно, перехватывать все телефонные сообщения на территории первоначально Западной и Центральной Европы, а в последние годы, насколько можно понять, уже и других регионов мира. В ближайшее время станет возможна (если еще не стала во время доработки и выпуска этого материала) полная и оперативная компьютерная обработка всего объема этих сообщений;
Различные организационные технологии, преобразующие культуру не только объекта, но и субъекта их воздействия, - от всех видов влияния на массовое сознание до построения организационных структур корпораций и осуществления стратегического планирования. Наиболее важными подгруппами таких метатехнологий в настоящее время представляются следующие:  
Практически все глубоко разработанные технологии организации управления, в том числе организации деятельности корпорации. Ориентированные на культуру и систему ценностей страны-разработчика (преимущественно США), они объективно снижают конкурентоспособность применяющих их корпораций, представляющих другие культуры, и этим сокращают их конкурентный потенциал. Здесь следует отметить, что в общем случае распространение в обществе чужеродного типа культуры, не интегрирующейся с собственной культурой этого общества и поэтому не столько обогащающей ее, сколько остающейся обособленной от нее, как правило, существенно ослабляет конкурентоспособность данного общества.
Технологии повышения эффективности корпораций и вывода их на более высокий, на завершающей стадии - общемировой уровень. Являясь важной категорией технологий организации управления, эта группа технологий вполне отвечает характеристикам, данным в предыдущем пункте. Хорошими примерами успешной реализации подобных технологий являются “Майкрософт” (до принятия судебного решения о ее делении) и “Макдонелл-Дуглас - Боинг”.
Технологии формирования массового сознания: постоянная стихийная адаптация последнего к формам и методам воздействия на него вызывает объективную необходимость постоянного же обновления этих форм и методов. Безоговорочное лидерство в данной сфере принадлежит США, и они не только обгоняют другие общества по крайней мере на один шаг, но скоро и будут привязывать их к себе, так как без получения обновленных технологий, которые появляются сначала в США, а уже затем тиражируются в остальных странах, массовое сознание обществ, использовавших "западные", то есть американские технологии воздействия на него, неминуемо начнет выходить из-под контроля соответствующих государств.
Фактически именно метатехнологии вследствие своей наибольшей производительности приобретают сегодня господствующий характер. Именно они, стремительно распространившись буквально в последние годы, стали технологическим фундаментом и ключевой составляющей информационного общества: говоря о нем с точки зрения технологий, мы, возможно, не отдавая себе отчет и не зная об их особенностях, имеем в виду в первую очередь именно метатехнологии.
Как и high-hume, возникающие в настоящее время метатехнологии являются органичной частью информационных технологий. Более того: так как они, как правило, служат не просто инструментами наблюдения за деятельностью людей и организаций, но и направлены на активную (хотя и крайне разнообразную) трансформацию их сознания, метатехнологии можно рассматривать как специфический и наиболее эффективный вид современных технологий high-hume.
Вполне естественно, что переход от создания "обычных" информационных технологий к high-hume’y и метатехнологиям, к их распространению и возникновению таким образом информационного общества наиболее концентрированно выразил бесспорный лидер и основной непосредственный организатор этого процесса - У.Гейтс.
Уже в 1998 году он публично подчеркнул, что главным фактором развития информационных технологий, в отличие еще от прошлого, 1997 года, становится не их собственное совершенствование, но комплексное применение уже имеющихся технических решений для обеспечения "информационной прозрачности" всех стран ([7]). Эта "прозрачность", насколько можно понять, должна, по его представлениям, быть вполне односторонней и служить долгосрочному обеспечению глобальных конкурентных преимуществ исключительно американских корпораций (в том числе транснациональных корпораций, базирующихся на территории США) и, в первую очередь, самих США в целом.
Однако значение распространения информационных технологий отнюдь не ограничивается возникновением их высшей формы - метатехнологий - и надежным долгосрочным обеспечением интеллектуального, психологического и технологического лидерства США при помощи создания и поддержания "принудительной информационной открытости" перед ними всего остального мира, включая их потенциальных либо предполагаемых конкурентов.
Намного более фундаментальным следствием является происходящее на наших глазах изменение соотношения сравнительного значения денег и технологий.
В самом деле: описанные факты и процессы вполне убедительно свидетельствуют, что появление и распространение информационных технологий вообще и метатехнологий в частности кардинально снижает значение финансовых ресурсов с точки зрения конкурентоспособности обществ и корпораций: если раньше они были главным источником и воплощением рыночного могущества, то теперь становятся всего лишь его следствием. Главным источником рыночной силы все в большей степени становится интеллект, воплощенный в организационных структурах исследовательских и рыночных корпораций, создающих метатехнологии и удерживающих контроль за ними.
Деньги с их изменчивостью и нестабильностью валютных курсов и процентных ставок постепенно уступают место универсального эквивалента, синонима благосостояния и наиболее концентрированного выражения господства и влияния универсальным и всегда устойчивым технологиям, которые становятся такой же всеобщей и единой ценностью, какой когда-то было золото, но, в отличие от него, еще и производительны.
Это принципиально важно для оценки самого процесса развития человечества.
Перефразируя М.Фридмана, можно с полной уверенностью утверждать, что с возникновением информационного общества деньги начинают терять свое значение. Причина в том, что собственность на информационные и особенно на метатехнологии в принципе, по чисто технологическим причинам органически неотчуждаема от их владельца - создавшего и поддерживающего их интеллекта. Эти технологии, как и способность к интеллектуальному, творческому труду в отличие от труда рутинного (что было показано в прошлой главе) невозможно продать; продаже поддается лишь доступ к ним и право их использования.
Деньги теряют значение. Конечно, они ни в коей мере не отменяются. Они просто начинают существовать внутри технологических отношений - точно так же, как в свое время самостоятельная важность золота, бриллиантов и других стратегических ресурсов не исчезла, но отчасти сохранилась внутри денежных отношений. Точно так же принципиальная значимость рынка труда сохранилась внутри рынка товаров, рынка товаров - внутри рынка капитала, рынка капитала - внутри рынка информации, а рынка информации, в свою очередь, - внутри рынка ожиданий, формируемого современными информационными технологиями, в первую очередь технологиями high-hume.
Эта "матрешка" из вложенных друг в друга рынков сохранилась и с появлением метатехнологий. Последние просто добавили к картине глобальной конкуренции новое измерение, сделав старую "матрешку" ограниченной, частичной, не всеобъемлющей. В результате коммерческим лидером человечества является сегодня уже не тот, кто функционирует на самом внешнем из образующих эту "матрешку" рынков, а тот, кто поставляет всем участникам этих рынков практически равно используемые ими метатехнологии, пронизывающие все пространство рыночных отношений - от "внутренних" рынков до "внешних".
Таким образом, метатехнологии в силу самого своего характера склонны становиться "средой обитания" субъектов коммерческой деятельности, во многом вытесняя, подменяя собой прежние правила и атрибуты этой деятельности.
Постепенно, по мере все большего распространения и укоренения они во все большей степени будут превращаться во "вторую природу", образуя рамки и задавая условия развития как отдельной личности и коллектива, так и всего человечества в целом. В этом качестве они постепенно будут замещать рыночные отношения и, главное, права собственности, выполняющие соответствующие функции фактически с самого момента появления денег.
В определенном смысле слова "вторая природа", образованная метатехнологиями, станет для информационного общества таким же внешним ограничением и стимулом развития, каким для первобытнообщинного общества была "первая" природа.
В последнем параграфе предыдущей главы это было показано на примере влияния компьютера на человеческое сознание, стимулирующее влияние которого оказалось схожим с влиянием на человечество ледникового периода. Компьютер - воплощение логики - самим фактом своего появления начал вытеснять человеческое сознание в сферу интуитивного творчества точно так же, как ледниковый период вытеснил его в сферу организации технологической эволюции.
I. 2. 2. Новые ресурсы для новых технологий
Быстрое распространение и неуклонное совершенствование информационных и особенно мета- технологий привели к весьма существенным, а в целом ряде направлений и принципиальным изменениям в функционировании использующих их обществ и в их взаимодействии с остальными, менее развитыми странами. Понятно, что данные изменения не могли не затруднить адекватный анализ и оценку новых реалий общественной и государственной жизни развитых стран со стороны остального мира, в том числе и России.
Эти изменения, носящие как позитивный, так и негативный характер, создающие как новые возможности, так и новые преграды для развития человечества, наиболее непосредственно связаны с изменением ресурсной базы, используемой новыми технологиями.
Прежде всего, следует подчеркнуть, что важнейшим ресурсом для наиболее эффективного класса технологий - технологий high-hume - стало само человеческое сознание. Его гибкость, адаптивность и связанная с этим постоянная изменчивость привели к тому, что преобразовывающие его технологии high-hume, в свою очередь, помимо высочайшей производительности, стали отличаться от традиционных видов технологий еще и высочайшей изменчивостью, то есть максимальной скоростью прогресса.
Именно поэтому пионеры освоения технологий high-hume и информационных технологий в целом - США - привлекают к созданию информационных технологий в первую очередь спекулятивный финансовый капитал, высокая мобильность которого наилучшим образом соответствует изменчивости разрабатываемых с его помощью технологий.
Привлечение такого капитала в создание обычных технологий, как показывает опыт развивающихся стран (в первую очередь "новых индустриальных" стран Юго-Восточной Азии), в принципе невозможен из-за врожденной "медлительности" неинформационных технологий: осуществление любого проекта, связанного с ними, требует качественно больше времени, чем то, на которое готов вкладываться традиционно "короткий" спекулятивный капитал.
В результате наблюдается разрушительное несовпадение скорости движения преимущественно международного спекулятивного капитала и создания объектов традиционных технологий. Широкомасштабные вложения спекулятивного капитала оказываются неэффективны и даже опасны для национальных экономик развивающихся (да и большинства развитых) стран именно по этой причине: он уходит, не успев создать ничего реального и оставляя после себя одни разрушения.
Однако скорость развития информационных технологий качественно выше, чем обычных. Поэтому они оказываются единственным видом существующих в настоящее время технологий, по отношению к которым "короткий", спекулятивный капитал оказывается нормальным производительным. Их технологический цикл настолько мал, что вполне соответствует скорости обращения финансового капитала.
Одним из фундаментальных следствий этого является недостаточная обоснованность получающих все большее распространение опасений, связанных с возникновением в американской экономике "мыльного фондового пузыря". Как представляется, американский фондовой рынок только снаружи, из недостаточно информатизированных, остающихся в основном индустриальными обществ выглядит, как мыльный спекулятивный пузырь. На самом же деле львиная доля внешне спекулятивных инвестиций направляется на развитие информационных технологий и за счет относительно высокого темпа их развития носит для их получателя вполне нормальный производственный, а не спекулятивный характер.
Поэтому ожидания на американском рынке катастрофического "прокола спекулятивного пузыря" по образцу, например, японского представляется вполне бесперспективным занятием, годным лишь для краткосрочного воодушевления патриотов-реваншистов. Падение котировок, особенно в случае возможной "ударной возгонки" этого рынка, которая может быть предпринята для компенсации негативного эффекта от введения евро (подробней об этом будет рассказано ниже), представляется действительно неизбежным. Однако практически не вызывает сомнений, что оно будет значительно меньше предвкушаемого по масштабам, значительно менее длительным и, самое главное, приобретет характер не болезненного кризиса, а достаточно мягкой корректировки, - возможно, даже не неожиданной.
В этой позитивно ориентированной стратегической стабильности наиболее полно и ясно выражается принципиальное преимущество американской экономики перед экономиками практически всех других стран мира. В этом - залог ее среднесрочной устойчивости и победы в, весьма вероятно, предстоящих в ближайшие годы глобальных финансовых потрясениях.
О значении различий в скорости технологического времени
Значение фактора времени в условиях совместного существования относительно быстро совершенствующихся информационных и традиционных технологий весьма убедительно иллюстрируется относительно большим количеством банкротств компьютерных фирм в США. Непосредственной причиной этих банкротств оказывается относительная длительность практического внедрения новых технологических принципов, из-за которой значительная часть еще недавно принципиально новых разработок успевает морально устареть в процессе внедрения.
Таким образом, компания, направившая часть своих ресурсов из сферы чисто технологической гонки на практическую реализацию новых решений, выходит этим в иной, значительно более медленный масштаб "технологического времени" и в результате проигрывает своим конкурентам, остающимся в сфере "чистой" разработки новых идей, в которой технологическое время течет значительно более быстро.
Однако применение технологий high-hume связано не только с большей эффективностью и устойчивостью, но и принципиально новыми, неведомыми для традиционных технологий опасностями. В частности, кажущаяся легкость и безнаказанность воздействия на сознание порождает широкое распространение едва ли не самой опасной профессиональной болезни работников сферы public relations - соблазна решать проблемы не реально, а "промывкой мозгов" или, если пользоваться более корректным немецким аналогом этого американского термина, "массажем душ". Особенно легко поддаться этому соблазну, находясь внутри относительно масштабных управляющих систем (крупных корпораций или даже общества в целом), в которых, как правило, отсутствует четкая персонификация ответственности, а в целом ряде случаев - и возможность своевременного выявления и адекватной оценки возникающих проблем.
С этим связана первая проблема технологий high-hume: увлекшись являющейся сутью этого класса технологий корректировкой сознания, система управления (государства или крупной корпорации) практически неизбежно начинает заниматься самогипнозом. Нет нужды доказывать, что при отсутствии должного самоконтроля и внимания к данной опасности она способна в исключительно короткие сроки сделать соответствующую систему управления полностью неадекватной и привести к ее саморазрушению.
Современные информационные технологии с блеском опровергают старинную узбекскую поговорку: если Вы много раз повторите слово "халва", искренне (а по-другому работать с технологиями high-hume невозможно в принципе) убеждая в ее наличии значимую для Вас аудиторию, во рту у Вас самого непременно станет сладко.
Это принципиальная и, во всей вероятности, в принципе неискоренимая особенность технологий high-hume: они опасны не только для непосредственного объекта воздействия, но и для применяющих их лиц и структур, так как неминуемо перестраивают и их сознание тоже. Именно это, между прочим, и позволяет целиком отнести этот вид технологий к категории "метатехнологий".
Вероятно, в информационной сфере действует некое подобие третьего Закона Ньютона: действие по перестройке сознания если и не равно вызываемому им противодействию, то, во всяком случае, оказывается в принципе подобно ему.
Вторая проблема, связанная с широкомасштабным применением технологий high-hume, заключается в том, что для достижения необходимого, например, политического результата пользователю этого вида технологий достаточно формировать нужный тип сознания у не более чем 20% населения. Именно примерно такую его часть составляет так называемая "элита" общества, члены которой реально оказывают влияние на принятие решений его управляющими системами и служат для большинства его граждан примером для подражания (на практике совершенно неважно, позитивного или негативного).
Регулярно предпринимаемые усилия в этом направлении достаточно быстро и достаточно прочно отделяют элиту от основной массы населения и в результате создают в обществе устойчивое внутреннее противоречие между самозагипнотизированной элитой и "народом" (остальной частью населения). Более того: элита, отделившись от народа, со временем начинает в принципе воспринимать только идеи, соответствующие ее собственным установкам, значительно усиливая и поддерживая внутри себя первоначально внедренные в ее сознание представления.
В результате около 80% интеллектуального потенциала общества, находящегося за пределами элиты, в значительной степени растрачивается, так как в принципе лишается идейных рычагов воздействия на нее. В традиционной же, не информатизированной демократии и даже во многих видах относительно авторитарных режимов в обществе в принципе не существует двух обособленных типов сознания, и рожденные в низах устойчивые идеи и представления по различным капиллярным системам все-таки диффундируют на самый верх.
Таким образом, последовательное применение информационных технологий к элите общества (обычно, как показывает практика, осуществляемое прежде всего самой этой элитой) ограничивает пространство демократических механизмов самой элитой и тем самым кардинально сокращает потенциал общества (в первую очередь интеллектуальный).
Граждане России имели возможность и сомнительное удовольствие наблюдать этот процесс на предельно ярком и убедительном примере российских реформаторов-фундаменталистов 1992-98 годов. За счет интенсивного применения к себе самим передовых информационных технологий эта "демократическая" группа за семь лет своего господства сумела оторваться от основной массы населения страны значительно сильнее, чем безнадежно далекие от демократических ценностей коммунисты - за семьдесят лет своего.
В результате по мере распространения технологий high-hume возникает парадокс. При противоборстве с неинформатизированным обществом, в котором сохранилось традиционное единство образа мышления руководящей верхушки и населения, относительно передовое информатизированное общество должно раз за разом оказываться значительно менее гибким и адаптивным и, следовательно, менее жизнеспособным, хотя и более сильным вследствие качественно большего объема располагаемых ресурсов и более эффективных механизмов их концентрации. (Если процедуры формирования сознания будут распространяться на все общество, мы получим пример самогипноза, перестающего быть адекватным при любом качественном изменении - см. первую проблему).
В принципе взаимодействие России с развитыми странами, особенно с США, а также с международными финансовыми организациями достаточно ярко и убедительно иллюстрирует этот тезис. Со стороны наших партнеров оно являет собой нескончаемую вереницу примеров самовлюбленного, полностью оторванного от реальности и в принципе не интересующегося ей (недаром МВФ называют "врачом, который выписывает рецепт, не интересуясь диагнозом") доктринерства, обладающего при этом поистине всесокрушающими ресурсами.
Не в этой ли внезапно проявляющейся относительной слабости заведомо более сильного участника международной конкуренции и заключается одна из причин парадоксальной жизнеспособности авторитарных режимов в конце ХХ века?
Возможно, данный феномен является своего рода "встроенной гарантией" от безусловного торжества нового, информационного империализма, от тотального подчинения мира одной, наиболее информатизированной стране. А полное подавление сознаний других, в том числе и относительно отсталых стран информационными технологиями (это сделает невозможным саму идею конкуренции, убьет ее на корню) в принципе невозможно из-за неустранимых, преимущественно объективных различий в культуре, которая автоматически отстаивает минимальный интеллектуальный и информационный суверенитет каждой нации. Разумеется, упование на это как на магистральный путь автоматического решения грядущих проблем в условиях постепенной интеграции культур в одну общемировую (на первом этапе в три основных - христианскую, исламскую и буддийскую) представляется наивностью, в современном мире не имеющей оправдания.
В частности, при конкурентном столкновении двух обществ, в которых применяются информационные технологии, "при прочих равных условиях" в конечном счете победит то, в котором информационные технологии более развиты (то есть которое может применить их к противнику) и в котором при этом более развита демократия (то есть на принятие решений влияет не 20, а 25% населения, или не 10, а 50 млн. человек).
Последнее, в частности, объясняет, почему Россия, элита которой сильно самозагипнотизирована, начиная по крайней мере с преддверия президентских выборов 1996 года, не сможет быть отнесена к странам с высокой конкурентоспособностью даже в случае достижения убедительных экономических успехов.
Частным, хотя и весьма распространенным случаем информационной войны является "культурная агрессия", то есть навязывание своей культуры обществу, потенциалу которого она не соответствует или соответствует не полностью. "Культурная агрессия", бесспорно, является широко применяемым инструментом международной конкуренции, однако применение это пока носит, как правило, неосознанный характер и связано преимущественно с завоеванием рынков сбыта для товаров - носителей данной культуры.
Предельным случаем стихийной, неосознанной и в принципе не устранимой "культурной агрессии" следует признать систематическое использование для организации постоянной деятельности чужого языка, наблюдаемое при наличии значительного отставания (например, в колониях или при заимствовании технических терминов), неудобства собственного языка (например, китайского, использование иероглифов которого в профессиональных целях излишне усложнено) или применения языка межнационального или международного общения (классическими примерами служат русский язык в СССР, английский в современной международной жизни и Интернете). Так как язык является концентрированным выражением национальной культуры, его заимствование вызывает достаточно серьезные сложности, объективно снижающие конкурентоспособность6. Не прекращавшиеся на заре складывания мирового хозяйства попытки сконструировать искусственный язык международного общения интересны в этом плане как проявления стихийного стремления к обеспечению равных условий для всех участников международной конкуренции.
Оценка "культурной агрессии" как инструмента международной конкуренции заставляет нас решительно переосмыслить коммерческую роль и историческое значение традиций.
В последнее время они все чаще воспринимаются едва ли не как синоним косности, невосприимчивой к прогрессу отсталости и в лучшем случае - иррациональной национальной чудаковатости. В такой дискредитации этого, в общем-то, почтенного и, как правило, вполне респектабельного общественного института просматривается стихийное влияние развития информационных технологий, инстинктивно стремящихся "расчищать себе дорогу", уничтожая все значимые препятствия.
Между тем традиции - это в первую очередь форма психологической защиты от вторжения от нового: попытка строить свою повседневную жизнь "так, как будто ничего не случилось". В условиях все более частых, достаточно энергичных и в целом эффективных, хотя и далеко не всегда осознанных, попыток перестройки массового сознания, предпринимаемых со стороны явных и потенциальных конкурентов, следование традициям становится уже не страусиным прятанием головы в песок, но вполне рациональным способом минимизации негативных последствий перемен "явочным порядком": попыткой "отмены игнорированием" этих перемен в целом или хотя бы отмены максимальной их части.
Таким образом, "возврат к традициям" представляется стихийной попыткой отражения обычно также стихийной информационной атаки безупречно информационным же методом.
При этом традиции, затягивая воздействие информационных технологий на относительно отсталое общество, обеспечивают не просто наиболее комфортное, но и максимальное освоение этих технологий, максимальную адаптацию к ним. Они сводят к минимуму как искажения, так и обоюдоопасный "эффект бумеранга", при котором воспринятые информационные технологии активно применяются против их первоначальных носителей - достаточно вспомнить, например, их совершенно исключительную роль в исламской революции в Иране.
Однако с точки зрения долгосрочного поддержания национальной конкурентоспособности его возможности в целом представляются все же весьма ограниченными - как, впрочем, и возможности всякой обороны как таковой.
С одной стороны, это вызвано объективным несоответствием большинства традиций многим существенным требованиям современных технологий. В качестве поистине классической иллюстрации этого тезиса следует привести бесспорные неудобства, возникшие у израильской армии в связи с религиозным праздником Йом-Киппур во время "октябрьской войны" 1973 года, получившей из-за этого праздника также название "войны Судного дня". Но и в более широком плане одна из наиболее глубоких причин внутренней неустойчивости многонациональных государств заключается именно в разнообразии, чтобы не сказать "пестроте", традиций образующих их народов, даже близких по своему уровню развития, - в то время как успешное развитие экономики объективно требует единообразного применения используемых технологий, что с неизбежностью означает единообразие общественной культуры и психологии.
С другой же стороны, влияние информационных технологий на международную конкурентную борьбу лишь в наиболее яркой и наглядной своей части протекает в форме информационной агрессии или, выражаясь более строго, "борьбы за перестройку общественного сознания", в которой национальные традиции способны сыграть хоть сколь-нибудь ощутимую роль.
Отнюдь не менее важной и уж во всяком случае куда более фундаментальной частью этого влияния следует признать коренное изменение важнейших ресурсов общественного развития, вызванное распространением информационных технологий.
Принципиально значимым следует признать тот самоочевидный, но недостаточно осмысленный современными исследователями факт, что в новом, информационном, постиндустриальном мире важнейшим ресурсом общественного развития является уже не пространство с относительно жестко закрепленными на нем людьми и производством, а в первую очередь относительно мобильные благодаря господству информационных технологий и демократических стандартов финансы и интеллект, легко перетекающие с территории на территорию (в частности, по этой причине развитие информационных технологий и вызываемая ими глобализация означают смерть "учения о жизненном пространстве" - геополитики7).
Именно из-за описанных изменений традиционный для российской истории призыв к "новым варягам" из развитых стран "придите и правьте" уже практически не имел в 90-е годы ХХ века того в целом, безусловно, позитивного смысла, который заключался в нем на заре российской истории и даже еще в XVIII веке.
Так как новые ключевые ресурсы развития больше не имеют однозначной территориальной "привязки", сегодня эффективное освоение практически любой территории наиболее передовым, информатизированным обществом состоит уже не в оздоровлении и развитии находящегося на ней общества, но, напротив, в обособлении внутри него с последующим изъятием из него основной части здоровых и прогрессивных элементов, то есть людей - носителей финансов и интеллекта.
При таком освоении прогресс более развитого, "осваивающего" общества если и не целиком и полностью, то во всяком случае в весьма значительной степени идет за счет нарастающей деградации "осваиваемого", причем масштабы деградации разрушаемого общества и утраты его культуры, как это обычно бывает при "развитии за счет разрушения", существенно превосходят выигрыш в культуре и прогрессе более развитого общества. В отличие от традиционных, относительно гармоничных процессов колониального развития, сопровождавшихся в целом ряде случаев достаточно глубоким оцивилизовыванием колоний, развитие за счет чужой деградации всегда представляет собой "игру с отрицательной суммой" в чистом виде.
Таким образом, распространение информационных технологий качественно изменило относительную ценность ресурсов, выдвинув на первый план ставшие наиболее мобильными интеллект и финансы. Это, в свою очередь, в корне изменило характер преобладающей модели стратегического сотрудничества между развитыми и развивающимися странами: созидательное освоение вторых первыми при помощи прямых инвестиций в реальный сектор во все большей степени уступает место разрушительному, деструктивному освоению при помощи изъятия финансовых и интеллектуальных ресурсов.
Для более полного осмысления реалий такого освоения представляется целесообразным уточнить, что объективной (и практически единственной) предпосылкой как для быстрой концентрации капитала, так и для наиболее быстрого и окончательного отрыва его (наряду с интеллектом) от национальной почвы является глубокий и по возможности представляющийся наиболее безысходным системный общественный кризис - как социально-экономический, так и политический.
Ведь, чтобы обрести необходимую для использования в современных информационных технологий мобильность, и капитал, и интеллект в массе своей должны прежде всего отчаяться в возможности приемлемого применения на своей родине. В противном случае их избавление от собственного национального облика займет неприемлемо много для процессов международной конкуренции времени и, скорее всего, будет недостаточно окончательным.
Следует особо отметить, что на практике весьма эффективным, радикально ускоряющим процесс выделения из общества его финансовых и интеллектуальных ресурсов и потому неминуемо широко применяемым механизмом обособления являются провокационные (в том числе и стихийные, не до конца сознаваемые теми, кто их использует) методы обособления и изъятия.
Они заключаются в активном поощрении всех черт, которые не просто выделяют привлекательные для развитой страны элементы "осваиваемого" или просто отсталого и потому подлежащего освоению общества из его основной части, но и являются принципиально неприемлемыми для нее. Вызываемое (а точнее - усиливаемое) таким образом отторжение привлекательных для развитых стран элементов "осваиваемого" общества кардинально облегчают изъятие из общества его наиболее прогрессивной части.
В качестве примера достаточно указать на приписываемые Эйзенхауэру весьма проницательные слова о том, что беспощадное подавление Советским Союзом венгерской революции 1956 года отдало "свободному миру" лучшую часть венгерской молодежи, вынужденную покинуть свою родину ([8]).
Именно осмысление реалий и последствий описанного изменения формы сотрудничества между развитыми и развивающимися странами, а отнюдь не бескорыстная (и противоестественная в элитах крайне рациональных и при этом внешне еще и политкорректных обществ) ненависть к славянам, азиатам и африканцам, и породило шокирующую, но находящую себе успешное применение в практическом прогнозировании теорию "конченых стран". Она молчаливо исходит из того, что, подвергнувшись всеразрушающему воздействию нового, "информационного" империализма, развивающиеся страны действительно становятся "кончеными", по всей вероятности, безвозвратно теряя не только важнейшие - интеллектуальные и финансовые - ресурсы развития, но и саму потенциальную способность их производить. Понятно, что такое развитие событий если и не полностью, то, во всяком случае, на весьма длительные сроки лишает их всякой исторической перспективы.
Добавим, что происходящая при этом утрата или, по крайней мере, упадок национальной культуры, как было показано в предыдущем параграфе, дополнительно ослабляет сопротивляемость этих стран информационному воздействию их мировых конкурентов.
Описанная деградация международного сотрудничества и его реальных целей в наиболее убедительном и полном виде была проанализирована на примере "освоения наследства" свежераспавшегося СССР развитыми странами. В этом свете представляется весьма интересным и значимым, что непосредственной причиной бурного развития и распространения информационных технологий, вызвавшего указанную деградацию, стало именно глобальное поражение самого Советского Союза в "холодной войне".
Связь между этими событиями не имеет отношения к конспирологии: поражение и последовавший за ним распад СССР вполне естественным образом дал развитым странам столь концентрированную и качественную финансовую и особенно интеллектуальную подпитку, что они смогли "на его костях" кардинально ускорить свое развитие. (Различие стратегических ориентаций и, соответственно, возможностей и перспектив развитых стран Европы, с одной стороны, и США, с другой, лучше всего показывает то, что первые впитали преимущественно финансы, в то время как вторые - преимущественно интеллект).
Достаточно указать, что принципиальные решения, необходимые для достижения упомянутой в предыдущем параграфе цели полного и оперативного контроля за всем мировым Интернетом с его автоматическим анализом в режиме реального времени, были разработаны в свое время (задолго до появления Интернета) именно в Советском Союзе.
Таким образом, победив в "холодной войне", развитые страны не ограничились уничтожением своего глобального противника, как принято думать в настоящее время. Победители сделали гораздо большее: они захватили и освоили его наиболее важные в складывающихся новых условиях ресурсы - правда, использовавшиеся из рук вон плохо. (Ключевым внутренним противоречием социализма, с точки зрения организации управления, было то, что он, готовя наилучшие в мире человеческие ресурсы, использовал их заведомо наихудшим способом. Именно это было непосредственной причиной имманентной враждебности советской элиты и среднего класса - в первую очередь, интеллигенции - к собственному государству и собственной идеологии).
Освоив ресурсы СССР и кардинально усилив за счет этого как свой прогресс, так и свой отрыв от остального мира, развитые страны создали и прочно закрепили, в том числе и институционально, описанную выше деструктивную модель международного экономического взаимодействия - наиболее успешную для себя и наиболее разрушительную для остальных стран мира.
Справедливости ради стоит отметить, что все более необратимое отставание развивающихся стран от развитых возникает далеко не только вследствие нарастающего вымывания из них наиболее ценных в новых условиях ресурсов развития. Важную роль играет и падение полезности относительно устаревающих, традиционных ресурсов и технологий, которые (или возможность получения которых - например, при разработке полезных ископаемых) эти общества унаследовали от "до-информационной", индустриальной эры.
Ведь важнейшим с точки зрения практической политики результатом каждого нового этапа развития человечества (в том числе и в первую очередь его технологического развития) является относительное обесценение всех "старых" технологий и продуктов их применения по мере распространения новых.
Данное обесценение тем глубже, чем более примитивными являются "старые" технологии и чем менее монополизированными и более конкурентными являются доминирующие рынки продукции этих технологий. В соответствии с этим правилом за счет распространения информационных технологий происходит относительное обесценение в первую очередь технологий добывающей промышленности. Сегодня этот процесс связывают в основном с нефтью, мировой рынок которой либерализован в наибольшей степени даже среди биржевых товаров.
В свете этого как поистине революционная договоренность о доступе американских корпораций к разработке нефтяных запасов Саудовской Аравии, так и стремление целого ряда традиционных производителей, в том числе из числа стран - членов ОПЕК, ограничить превратившуюся в стратегическую конкурентную угрозу добычу нефти на месторождениях с объективно высокими издержками (в первую очередь в Северном море) могут рассматриваться лишь в качестве непосредственных причин очередного, переживаемого нами на протяжении последних месяцев падение ее мировой цены.
Основная причина представляется несравненно более глубокой: это складывание качественно нового - информационного - технологического уклада, который самим фактом своего появления начал неуклонное обесценение предшествующих укладов. Для понимания масштаба долговременного удешевления нефти представляется целесообразным обратить внимание на масштабы падения цены на нее с начала 80-х годов, с начала новой структурной перестройки экономик развитых стран, породившей микропроцессор, компьютер и в середине 90-х годов выведшей на авансцену мировой истории информационные технологии.
В начале 80-х годов мировая цена на нефть достигала 34 долларов за баррель. За истекшее время, достаточно сильно колеблясь под действием различных конъюнктурных причин, в целом она снизилась существенно больше, чем в 3 раза, так как доллар также испытал за эти годы значительное снижение своей покупательной способности.
Новые потрясения, подобные вторжению Хусейна в Ирак и последующей операции "Буря в пустыне", равно как и усилия добывающих стран, в первую очередь членов ОПЕК, возможно, смогут вернуть мировые цены на нефть на достаточно высокий уровень. Однако, прежде всего, в сопоставимых ценах, учитывающих обесценение доллара, этот подъем все равно может быть лишь относительно незначительным и никогда не сможет достигнуть уровня 1981 года (как не смог достичь его в 1991 году). Самое же главное заключается в том, что он может произойти только на относительно небольшой промежуток времени. Ведь развитые страны, неминуемо страдая от повышения мировых цен на нефть, смогут, опираясь на свое технологическое преимущество (в том числе в сфере технологий high-hume), заставить значительно менее развитые страны-производители обеспечить необходимое снижение цен8.
Подводя итог, следует отметить, что общее снижение реальных мировых цен на сырье и, в более широком смысле, на продукты относительно мало интеллектуального труда, станет, по-видимому, наиболее долговременной тенденцией развития мировой экономики, более или менее значительные отступления от которой останутся в целом частными флуктуациями.
В этом смысле США, активно "сбрасывавшие" за рубеж, в "осваиваемые" страны уже не столько экологически, сколько "интеллектуально грязные", то есть слишком простые, производства, оставляя себе производство относительно наиболее дорогих новых технологий и принципов управления, максимально застраховали себя от негативных последствий собственного технологического рывка.
Эти последствия, как было показано выше, в наибольшей степени грозят наименее развитым странам, - но далеко не только им. Ведь переток наиболее значимых - интеллектуальных - ресурсов, предопределяющих успех в глобальной конкуренции, охватывает весь мир, а отнюдь не только лишь одни развивающиеся страны.
Невозможно спорить с тем, что отток специалистов из них носит наиболее массовый, заметный и однонаправленный характер. Но точно такое же движение специалистов, хотя и в значительно меньших масштабах и менее заметных формах, наблюдается и в развитых странах.
Специалисты мигрируют.
Это весьма сложный и многообразный процесс, непосредственно связанный прежде всего с обособлением во всех странах групп людей, работающих с "информационными технологиями" (а под "специалистами" в области информационных технологий мы имеем в виду именно и только их), во внутреннее "информационное сообщество". Существенно, что такое сообщество в силу самой своей природы практически всегда будет оставаться относительно изолированным от общества в целом. Совершенно понятно, что "информационное сообщество" может быть относительно устойчивым только в относительно богатом и демократическом обществе, способном обеспечить его членам достаток, профессиональный рост и, что ничуть не менее важно, профессиональную среду обитания. Интеллект не выживает в нищете и одиночестве.
Поэтому во всех остальных случаях специалисты будут неминуемо "выталкиваться" общественной средой в более развитые страны или же стихийно уничтожаться как профессионалы на месте.
Благодаря этому будет происходить постепенное перетекание "информационного сообщества" из остального мира в развитые страны до полного сосредоточения этого сообщества преимущественно только в развитых странах.
Однако процесс на этом не остановится: параллельно с этим перетеканием будет происходить (а вообще-то, уже полным ходом идет) концентрация основной части "информационного сообщества" человечества в "наиболее развитых" странах.
Точно так же, как в погоне за лучшими условиями жизни и работы, профессиональной востребованностью и признанием специалисты постепенно перебираются из менее развитых стран и регионов в развитые, - точно по тем же самым причинам из развитых стран они стремятся в создающие новые технологические принципы "наиболее развитые", к которым в настоящее время можно отнести прежде всего США, в меньшей степени, Великобританию.
Данное движение не просто формирует и углубляет разрыв между развитыми и всеми остальными странами и дополняет его в принципе подобным ему, хотя и значительно менее глубоким и болезненно воспринимаемым, разрывом между основной массой развитых стран и "наиболее развитыми" странами.
Оно позволяет с уверенностью утверждать, что при сохранении сложившихся тенденций технологического развития оба указанных разрыва уже в самое ближайшее время смогут приобрести, если еще не приобрели, окончательный, принципиально непреодолимый характер.
А это, в свою очередь, предопределяет полное прекращение или как минимум качественное замедление прогресса (по крайней мере, технического) за пределами развитых стран (а со временем - и за пределами наиболее развитых стран), с одной стороны, и необратимую социальную и финансовую деградацию развивающихся стран - с другой.
При этом из-за обостряющейся конкуренции, в том числе и за специалистов, представляется разумным ожидать постепенного сокращения количества как развитых, так и наиболее развитых стран: мигрируя в относительно более развитые страны, "интеллект" отталкивает покидаемые им территории на нижние уровни глобальной "конкурентной лестницы".
Если же вспомнить о неизбежно высокой самоотделенности "информационного сообщества" от остальной части общества, в котором он в каждый конкретный момент времени пребывает, становится очевидным, что информационные технологии, эти технологии всеобщей коммуникации и мгновенной связи всего со всеми, парадоксальным образом несутчеловечеству эпоху многообразной, глубокой и окончательной разделенности, рядом с которой эпоха феодальной раздробленности выглядит праздником международной и межклассовой солидарности.
Происходит все более жесткое и необратимое разделение людей и обществ по степени их участия в создании и использовании информационных технологий и - в практически полной взаимосвязи с этим - по их богатству.
В самом деле: трудно-, а через относительно короткие промежутки времени - и в принципе непреодолимые пропасти пролягут не только между, с одной стороны, развитыми и развивающимися, а с другой - наиболее развитыми и "просто развитыми" странами. Все намного более сложно и трагично, ибо и каждое из этих обществ (кроме разве что "конченых" стран), в свою очередь, будет необратимо разделено на "информационное сообщество" и всех остальных. И наиболее острым и, соответственно, наиболее болезненным это разделение окажется там, где доля "информационного сообщества" в населении будет наибольшей, - в "наиболее развитых" странах, а точнее, стране.
Представляется, что подобная внутренняя неоднородность будет весьма ощутимы и болезненным "встроенным дестабилизатором" этого, наиболее развитого и сильного общества. А значит, бурная и беспощадная информационная революция не оставляет надежды на относительно спокойное и обеспеченное будущее даже ему.
I. 2. 3. Становление глобального монополизма
Информационные технологии являются материальным воплощением и непосредственным двигателем процесса глобализации - разрушения административных барьеров между странами, планетарного объединение региональных финансовых рынков, приобретения финансовыми потоками, конкуренцией, информацией и технологиями всеобщего, мирового характера. Важнейшей чертой глобализации является формирование единого в масштабах всего мира не просто финансового или информационного рынка, но финансово-информационного пространства, в котором во все большей степени осуществляется не только коммерческая, но и вся деятельность человечества как таковая.
Наиболее широкую известность в связи с этим получили процессы глобализации конкуренции, связанные прежде всего с ее обострением и приобретением ей всеобщего характера.
Информационные технологии по мере своего распространения свели к минимуму значение пространственных барьеров на рынках. Это привело к поистине принципиальным изменениям. Достаточно указать, что если еще четыре года назад, копаясь на своем приусадебном участке, Вы противостояли почти исключительно собственной лени или усталости, то сегодня, начав вскапывать землю (или взявшись за почти любое другое занятие), Вы автоматически вступаете в конкуренцию с сотнями миллионов крестьян всего мира - и должны понимать, что, если делаете свое дело хуже, чем они, или в худших условиях, то Вы даром тратите свое время и будете бедны до тех пор, пока не займетесь тем, что умеете лучше всех .
При развитии глобализации конкуренции наблюдается уверенное и широкомасштабное развитие двух взаимодополняющих и взаимообуславливающих тенденций.
С одной стороны, происходит, - и это является одним из наиболее наглядных, широко известных и самоочевидных признаков глобализации, - формирование в результате слияния ранее отделенных друг от друга региональных сегментов единых общемировых рынков, в первую очередь в финансовой и информационной сферах.
С другой стороны, наблюдается значительно менее популярная, но ничуть не менее важная постепенная интеграция отдельных глобальных рынков различных финансовых инструментов в единый мировой рынок финансов, непосредственно выражающаяся в практически неуклонном снижении "цены перехода" для капиталов из одного финансового инструмента в другой.
Такое сочетание процессов объединения и фактического слияния "региональных" и "отраслевых" финансовых рынков в один-единственный общемировой финансовый рынок все более решительно ставит на повестку дня вопрос о возникновении в финансовой сфере глобальных монополий, обладающих значительной, небывалой ранее властью в масштабах общемировых рынков.
Причина повышения актуальности этой проблемы проста: единый рынок в принципе нельзя поделить.
Многочисленные относительно успешные разделы рынков, известные мировой истории, либо охватывали крайне непродолжительные по сравнению со сроком жизни господствующего товара (именно этот срок является естественным масштабом времени в рыночных процессах развития) промежутки времени, либо основывались на объективных препятствиях, затруднявших доступ части конкурентов к каким-либо принципиально важным элементам рынков.
Информационные технологии, до минимума снижая трансакционные издержки и "цену входа" по крайней мере на глобальные финансовые рынки, практически полностью уничтожают эти препятствия, устраняя тем самым и "зацепки" для всякого хоть сколько-нибудь устойчивого раздела этих рынков. Срок же жизни господствующего товара - актуальной информации, определяющей ожидания и поведение субъектов этих рынков, - стремится к нулю, что делает практически невозможным даже краткосрочный относительно времени жизни господствующего товара раздел данных рынков.
Таким образом, каким бы парадоксальным и неожиданным это ни казалось на первый взгляд, значительно большая внутренняя однородность финансовых рынков по сравнению с товарными в сочетании с значительно более коротким сроком жизни финансовых инструментов и значимой для финансовых рынков информации по сравнению с такими же инструментами и информацией, обращающихся на товарных рынках, объективно делает финансово-информационные рынки значительно более предрасположенными к монополизации, чем традиционные рынки обычных товаров и услуг.
В результате процесс возникновения глобальных монополий на финансовых рынках идет значительно быстрее аналогичного процесса возникновения производственных транснациональных монополий и носит значительно более глубокий характер.
Чтобы подчеркнуть это различие, приобретающее все более качественный характер, транснациональные корпорации (ТНК), действующие преимущественно в финансовой сфере (транснациональные банки, инвестиционные и финансовые компании и фонды), представляется целесообразным выделять при анализе из общей массы ТНК в особую категорию - "глобальных" или "наднациональных" корпораций.
"Старые добрые" производственные ТНК, воспетые еще едва ли не Кукрыниксами, сегодня больше уже не могут даже претендовать на роль хозяев мира. На смену им идут (если еще не пришли) глобальные финансовые группы, во многом вырастающие из старых производственных структур и контролирующие развитие уже не столько производства и торговли, сколько технологий и мировоззрений.
Эти группы зачастую даже не формализованы (что качественно затрудняет их отслеживание и анализ, не говоря уже о внешнем регулировании), но их эффективность, мобильность и разносторонность на порядок превышают аналогичные качества традиционных ТНК (обычно входящих в их состав либо являющихся их устойчивыми партнерами).
Новый аспект влияния технологий на процессы монополизации связан также с принципиальным изменением самого характера производимого товара. При этом основное значение имеет не столько превращение в этот товар человеческого сознания как такового, сколько все большая уникальность и неповторимость методов производства этого товара. Эта уникальность и неповторимость сама по себе создает серьезнейшие предпосылки для монополизации - особенно с учетом того, что речь идет об "обработке" интеллектуального, то есть человеческого, исключительно разнообразного и потому требующего все более сложных методов воздействия сырья.
Принципиальной представляется также не только сама специфика, но и универсальная важность производимого товара - определенного состояния человеческого сознания.
На современном глобальном финансовом рынке скорость движения капитала практически равна скорости движения информации и намного превосходит скорость ее анализа и тем более осмысления. Поэтому движение капитала в мировом масштабе все больше зависит от психологических факторов - от настроений, ожиданий и инстинктивных, подсознательных реакций участников рынка, а не от каких-либо объективных процессов.
А так как объемы стремительно перемещающихся по миру "горячих" денег превышают по крайней мере 1 триллион долларов, и эта "ударная волна" способна превратить в руины почти любую национальную экономику, настроения и ожидания нескольких сотен операторов, работающих на нескольких мировых биржах, становятся значительно более важным фактором мирового развития, чем труд и ожидания сотен миллионов остальных людей, живущих в странах, которые могут попасть под удар мирового финансового кризиса.
Таким образом, воздействие на сознание нескольких сотен специалистов, определяющих принятие ключевых решений в области финансов, является ключом к господству как минимум на мировых финансовых рынках. Понятно, что это вполне объективно создает серьезнейшие предпосылки для монополизации глобальных финансовых рынков со стороны владельцев наиболее эффективных технологий high-hume.
В силу описанных причин процесс возникновения глобальных монополий в целом, как представляется, достаточно уверенно опережает развитие "обычных" транснациональных корпораций.
Он развивается одновременно в двух основных направлениях:
формирование глобальных монополий на глобальных рынках отдельных финансовых и информационных инструментов;
формирование единой глобальной монополии в результате интеграции указанных рынков (снижения "цены перехода" с одного на другой до пренебрежимо малого уровня и унификации как формализованных правил, так и стихийно формирующихся общих закономерностей работы на них).
В роли такой единой глобальной монополии в настоящее время, как это ни парадоксально, все в большей степени выступает американское государство. Причина - не просто тесное позитивное взаимодействие с базирующимися на территории США транснациональными корпорациями, но успешное превращение в один из безусловных национальных приоритетов их укрепления и "выращивания" обычных национальных американских корпораций до наднационального уровня и, далее, до уровня мирового доминирования.
Эта политика является едва ли не наиболее эффективным способом национального развития, так как в среднем более половины прибыли, получаемой ТНК за рубежом, репатриируется, то есть вывозится в страну их базирования, в данном случае - в США.
Именно концентрация ТНК на территории США - и, соответственно, в юрисдикции американского государства - является одной из наиболее фундаментальных причин абсолютного коммерческого доминирования США в современном мире.
Американские ТНК являются сегодня, как представляется, практически безусловным лидером: 35 из них входят в число 100 крупнейших (на Европу приходится 42, на Японию - 21, на остальные регионы мира - 2). При этом они осуществляют четверть мирового объема инвестиций, сами получая их пятую часть.
Именно это предопределяет изначальную ограниченность и ущербность любой борьбы с доминированием США как страны - так как ключевую роль в ее доминировании играют уже не национальные, контролируемые государством, но наднациональные структуры, находящиеся в тесном и многообразном симбиозе с национальным государством. (Сегодня такой симбиоз представляется категорическим условием поддержания национальной конкурентоспособности).
Несмотря на исключительно сложные и постоянно меняющиеся конкретные формы этого симбиоза, его принципиальный механизм достаточно прост. С одной стороны, государство использует транснациональные монополии как один из ключевых инструментов эффективной реализации своих национальных целей за пределами собственной территории. С другой стороны, сами эти цели вырабатываются государством под сильнейшим воздействием монополий и выражают в первую очередь их собственные интересы.
Принципиальная новизна этой схемы по сравнению с усердно пропагандировавшейся а протяжении многих десятилетий советским обществоведением состоит в том, что американскому государству удалось добиться если не полного тождества, то во всяком случае весьма близкого сходства между целями корпораций, ориентированными в конечном счете на повышение собственной конкурентоспособности, и целями общества, заинтересованного в закреплении той же самой конкурентоспособности, но уже на ином, формально более высоком, а на деле более низком, национальном уровне.
Один из ключевых факторов исторического успеха США после Второй Мировой войны состоит в том, что американское государство и американское общество в целом успешно решили противоречие между интересами национальных монополий и общества, развернув экспансию своих монополий не внутрь страны, а вовне ее, превратив их в наднациональные структуры и сделав их, таким образом, главным инструментом долгосрочного обеспечения и закрепления национальной конкурентоспособности.
При этом возникло принципиально новое и очень болезненное противоречие между внутринациональным характером не столько производства, сколько принятия политических решений и, главное, интересов, на основании которых эти решения принимаются, с одной стороны, - и глобальным характером воздействия этих решений, с другой.
В результате судьбы мира все более определяются совершенно незначительными, микроскопическими по сравнению с ними факторами внутриполитической жизни США.
Потенциальная разрушительность этого как для человечества в целом, так и для эффективности политики американского государства такова, что рядом с ней меркнут все ее, даже самые болезненные и потенциально опасные частные следствия (вроде "ползучего" распространения американских юридических норм сначала на международные отношения, а затем и внутреннюю жизнь формально еще независимых государств9).
Фактически дело идет к тому, что мировая политика скоро перестанет существовать на уровне отдельных государств, переместившись, с одной стороны, на наднациональный уровень глобальных групп капиталов и технологий, а с другой - на внутренний уровень политической жизни одной-единственной страны, контролирующей основную часть этих капиталов и технологий.
Достаточно указать, что еще в 1997 году, во время расцвета проамериканской "команды молодых реформаторов", российские лоббисты вдруг с изумлением обнаружили, что сфера наиболее эффективного лоббирования ключевых вопросов внутренней российской политики переместилась с уровня правительства и администрации президента России на уровень Конгресса и администрации США. Наиболее близким аналогом этого положения, как отметили памятливые и имеющие большой жизненный опыт лоббисты, является ситуация, когда-то существовавшая в Советском Союзе. Тогда для решения принципиальных вопросов развития союзных республик или даже российских областей надо было "выходить" не на их собственное руководство, но непосредственно на кураторов соответствующих направлений в Москве - в ЦК КПСС и Совете Министров СССР.
Экстраполяция такого положения на современное развитие нашей страны свидетельствует об определенной утрате национального суверенитета - причем не только Россией, но и всеми странами мира. Доминирование в мировой экономике транснациональных корпораций, базирующихся на территории США, вкупе с ускоряющимися процессами глобализации ведет к постепенному размыванию и исчезновению понятия "национального суверенитета" как такового.
Об актуальности проблемы увеличения роли и влияния транснациональных корпораций весьма убедительно свидетельствует такой институциональный факт, значение которого очевидно всякому советскому человеку, как совпавшая с ростом видимых проявлений активности именно глобальных финансовых групп передача еще в 1993 году исследований транснациональных корпораций от специализированного органа ООН (UNCTC), который в целом достаточно успешно справлялся с этой задачей, на значительно более низкий уровень, - соответствующему отделу ЮНКТАД.
Указанный отдел, естественно, рассматривает развитие ТНК преимущественно с узковедомственных позиций этой организации (то есть с точки зрения обеспечения торговли и развития). В результате он даже по институциональным причинам в принципе не может справиться со все более необходимым в современных условиях комплексным отслеживанием и анализом их деятельности. Достаточно указать, что он не может с должным вниманием рассматривать важнейшую сферу деятельности наднациональных монополий - финансовые рынки, критически значимая часть которых по определению находится далеко за пределами поля зрения ЮНКТАД.
Действительно, хорошо известно, что первый признак обретения той или иной группой "порогового" влияния - это прекращение неприятных для этой группы (то есть как минимум любых независимых, а при отсутствии необходимости в широкой рекламе - и просто любых) исследований ее деятельности.
Как мы увидели в предыдущем параграфе, технологический лидер человечества У.Гейтс даже в 1998 году еще только собирался обеспечивать информационную прозрачность, причем на значительно более очевидном для наблюдателя страновом уровне. Наднациональные же монополии, оказывающие на мир все более определяющее воздействие, опережают этого "лидера" более чем на пять лет, превентивно ликвидируя в мировых масштабах возможность даже примитивно-статистического исследования своего собственного развития.
При этом не только глобальные монополии, но и традиционные производственные ТНК по самому характеру своей деятельности являются весьма труднонаблюдаемыми величинами. Так, присутствие ТНК в той или иной стране отнюдь не обязательно выражается во владении пакетами акций зарегистрированных в ней предприятий или иной собственностью, находящейся на ее территории.
Помимо того, что ТНК могут работать (и работают!) не только напрямую, но и через своих "дочек", "внучек" и "внучатых племянниц", большинство из них широко использует такие системы, как субконтракты, франчайзинг, исследовательские соглашения и почти совершенно неуловимый для внешнего наблюдателя контроль за рыночными условиями функционирования предприятия.
Выбор подобных форм вызывается вполне объективными причинами и прежде всего - естественным для любой (а отнюдь не только коммерческой) структуры стремлением к минимизации риска. Однако в условиях широкого распространения информационных технологий и глобализации не только финансовых, но и информационных потоков минимизация риска начинает весьма тесно корреспондировать с минимизацией распространения всякой значимой информации о соответствующей структуре как таковой.
Минимизация риска является одной из объективных доминант в поведении любых крупных бюрократических структур, в том числе - в поведении ТНК. Усиливая их ориентацию на качественно менее рискованные портфельные инвестиции, по самой своей сути свободные от многих видов риска, свойственных прямым инвестициям, эта доминанта весьма серьезно способствовала глобализации фондового рынка и развитию действующих на нем финансовых ТНК.
В целом же степень изученности феномена транснациональных монополий по ее плачевности можно поставить только рядом со степенью изученности феноменов глобализации и информационной революции. Это обиходные термины, массово применяющиеся не только в политике и науке, но и в повседневной жизни, однако большинство использующих их даже не пытается понять, какие же конкретно процессы и явления они описывают и что следует хотя бы из естественного, монотонного, инерционного развития этих процессов и явлений.
Так, до сих пор остается "довольно расплывчатым понятием" даже само определение ТНК, что позволяет исследователям с удовольствием переводить бумагу на анализ деятельности так называемых "малых и средних ТНК", не имеющих никакого влияния как за пределами своей страны, так, как правило, и внутри нее и в большинстве представляющих собой совершенно незначительные фирмы с некоторым количеством зарубежных филиалов или отделений. Достаточно указать, что в традиционные и наиболее распространенные определения ТНК, даваемые на основе таких критериев, как деятельность на территории более чем одной страны и доля зарубежных активов (впрочем, иногда к ним добавляется столь же оправданные указания на конкретный вид деятельности), вполне укладываются, например, туристические компании и предприятия приграничной торговли.
Между тем совершенно понятно, что принципиальной особенностью, выделяющей ТНК и глобальные монополии из всех остальных многонациональных корпораций, является именно высокая степень их влияния на процессы как экономического, так и политического развития. Критерием степени этого влияния следует признать наличие или отсутствие способности оказывать ощутимое воздействие на национальное развитие стран, в которых они в той или иной форме присутствуют, на основе интересов, находящихся за пределами соответствующей национальной территории.
Профессор Сорбонны Петрелла так охарактеризовал роль транснациональных корпораций в современном мире: "Решения о размещении экономических и технологических ресурсов в том или ином регионе мира, то есть решения, которые изменяют настоящее и моделируют будущее развитие, принимаются крупными ТНК, которые делят и переделывают мир по-своему" ([9]).
"Именно на основе ТНК формируется новая экономическая система, в которой лидерство определяется наличием крупных финансовых ресурсов, передовых технологий, обширных рынков сбыта и активной, в глобальном масштабе, инвестиционной политикой".
ТНК контролируют две трети мировой торговли, причем лишь половина последней приходится на торговлю между ТНК и другими фирмами, а половина, то есть треть мировой торговли, представляет собой "внутрифирменный" оборот самих ТНК. Усилению ТНК, как и крупного капитала как такового, объективно способствуют кризисные ситуации. В частности, в ходе "азиатского кризиса" 1997-98 годов с фондовых рынков Юго-Восточной Азии (как и из России) практически ушел мелкий и средний капитал, зависимый от перепадов конъюнктуры. Его заменил пришедший крупный капитал, влияющий на правительства и посредством них создающий нужную ему конъюнктуру не только на национальном, но и на региональном, а в ряде случаев - и мировом уровне.
Он доказал, что лучшим видом бизнеса является управление не теми или иными действующими на рынке компаниями, но управление самими рынками посредством национальных правительств.
Знаменательно, что, когда последние влияют на международные рынки, масштабы которых заведомо превышают сферу их компетенции и компетентности, они в принципе лишаются возможности сознавать последствия своей деятельности, и начинают "вслепую" использоваться транснациональными корпорациями. (Отсюда, в частности, проистекает широко распространившийся в структурах государственного управления ряда стран именно в последнее время иррациональный страх перед заговорами, так как государства теряют даже потенциальную возможность планировать свою деятельность и, что особенно важно, ее последствия).
Однако в наибольшей степени влиятельность, чтоб не сказать всевластие ТНК и их превращение в ключевой инструмент современного общественного развития проявилось в характере и глубине их воздействия на ключевые для человечества процессы развития и распространения технологий.
Если новые технологические принципы разрабатывались и до сих пор разрабатываются в основном государствами, то 80% новых технологий, то есть способов практической реализации этих новых принципов, создаются уже транснациональными корпорациями.
В наибольшей степени и в наиболее выразительной форме долгосрочные последствия этого проявляются в складывающемся характере взаимодействия ТНК и развивающихся стран.
Прежде всего, качественно новый этап технологического развития человечества, резко усложняя процесс труда, постепенно снижает роль такого важного конкурентного преимущества слаборазвитых и развивающихся стран, как дешевая рабочая сила. Ведь ее дешевизна в общем случае означает именно ее низкую квалификацию - не как отдельных людей, а как рабочей силы общества в целом. При этом представляется принципиально важным, что с точки зрения конкурентоспособности национальной экономики значение имеют не сами по себе индивидуальные навыки взятых по отдельности работников (которые в СССР, например, были достаточно высоки), но только сочетание их личных навыков и господствующих технологий управления.
Усложнение труда объективно повышает требования к квалификации рабочей силы и, соответственно, неуклонно снижает значимость простого труда. Растущая потребность в качественном труде, таким образом, создает предпосылки для сокращения масштабов глобальной производственной интеграции и "возвращения" производственных структур транснациональных корпораций из третьего мира обратно в развитые страны, где находятся их центральные офисы, и откуда в 70-х годах началась их экспансия.
Так, в то время транснациональные корпорации переместили значительную часть своих трудоинтенсивных производств (к которым относились такие разные отрасли, как, например, электроника и производство одежды) в регионы с низким уровнем зарплаты (в основном в страны Юго-Восточной Азии). Однако развитие современных технологий, существенно снизивших долю труда в издержках и резко повысившее важность ориентации на индивидуального потребителя (что объективно требует размещения производства вблизи рынков сбыта и повышения качества труда), привело к перемещению значительной части этих производств обратно в развитые страны.
С точки зрения географических аспектов международного разделения труда эти еще только разворачивающиеся процессы выглядят как первые, но уже весьма убедительные признаки нарастающего обособления экономик развитых стран мира, их своего рода "закукливание", совместное отгораживание от развивающихся стран при углублении их собственной внутренней интеграции.
С учетом относительно компактного территориального размещения развитых стран усложнение господствующих технологий и вызываемое им повышение относительной значимости качественного труда создают объективные предпосылки для замены глобальной, общемировой интеграции региональной интеграцией весьма ограниченного круга развитых стран, осуществляемой практически без участия сегодняшних развивающихся стран.
Таким образом, высосав из "третьего мира" значительные материальные, финансовые и человеческие ресурсы, развитые страны начинают "закукливаться" для переваривания этих ресурсов и совершения, в значительной степени на их основе, нового рывка в своем развитии. При этом одновременно происходит предусмотрительное отгораживание развитых стран от волны неблагополучия, которая естественно вызывается в "третьем мире" потерей этих ресурсов.
Непосредственным двигателем обоих процессов - как перекачки ресурсов из стран "третьего мира" (к которым сегодня следует отнести и все без исключения страны бывшего "социалистического лагеря") в развитые страны, так и растущей степени самоизоляции этих последних стран как целого, - являются ТНК.
При этом ускорение прогресса развитых стран носит, как было показано в первой главе, технологический, качественный характер, который уже в ближайшем будущем способен привести к возникновению их практически полной несовместимости - как технологической (Дж.К.Гэлбрейт писал еще по поводу вьетнамской войны ([10]), что сложность предоставляемого слаборазвитым странам оружия должна соответствовать уровню развития этих стран), так и психологической - с любыми развивающимися и тем более слаборазвитыми странами, которые ждет постоянная потеря ресурсов и неуклонная деградация.
О том, что этот процесс уже набрал критически значимые для мирового развития обороты, свидетельствует не только формирование зоны НАФТА в Северной Америке и еврозоны в Западной Европе. Об этом же более чем убедительно свидетельствует и неуклонно растущий рост протекционизма со стороны развитых стран, формально остающихся приверженцами либерализации внешнеэкономической деятельности и настойчиво (чтобы не сказать "насильственно") принуждающих к этой либерализации весь остальной мир.
Инструментами и движущей силой такой либерализации во многом оказываются опять-таки ТНК. Наиболее глубоким, фундаментальным механизмом ее осуществления "явочным порядком", вопреки даже сознательным усилиям отдельных обществ, являются трансфертные цены, которые при всей их естественности следует признать одним из наиболее серьезных механизмов деструктивного воздействия ТНК на национальные экономики.
В самом деле: цены не только разовых, но и регулярных сделок, осуществляемые между филиалами одной и той же корпорации, расположенными в различных странах, из-за маневрирования финансовыми потоками внутри ТНК ради максимально эффективного использования страновых различий могут весьма существенно и практически произвольно отличаться от рыночных цен, которые были бы установлены на основе традиционных рыночных механизмов - при аналогичных продажах между не связанными друг с другом фирмами.
Таким образом, механизмы трансфертного ценообразования становятся механизмами стихийной и насильственной либерализации национальных экономик, так как страны, вводящие более жесткие механизмы регулирования бизнеса, объективно становятся жертвой трансфертных цен: они недополучают налоги, теряют валютные резервы, сталкиваются с фактическим ограничением развития национальных предприятий, вынужденных действовать в более суровом, чем ТНК, деловом климате.
Глубина такой либерализации значительна, так как ТНК имеют все возможности для использования в качестве "эталонов" многочисленных оффшорных зон (не в этом ли одна из причин их расцвета именно во время бурного развития ТНК?) Принципиально важно, что многие из оффшоров представляют собой крошечные территории, государства которых не имеют практически никаких ни социальных, ни каких-либо иных обязательств. Это позволяет им устанавливать экономический режим, соревнование с которым по уровню его либеральности (то есть низкому уровню налогов и свободе движения капитала) является по определению непосильным практически для любого не "виртуального", а реально существующего государства.
Чрезмерная, не говоря уже о принудительной, либерализация пагубна для национальных экономик, особенно развивающихся и слаборазвитых стран. Достаточно указать, что даже авторитетные международные финансовые эксперты окончательно пришли к выводу о принципиальной невозможности стабилизации социально-экономического развития за счет реализации либеральных рецептов ([11]), констатировав таким образом не только фактический крах, но и экспериментальное доказательство принципиальной порочности "Вашингтонского консенсуса" (политики, направленной на принудительную либерализацию экономик развивающихся, в первую очередь постсоциалистических стран, включая Россию, при помощи в том числе давления и стимулирования со стороны международных финансовых организаций).
Классическим примером действия механизма трансфертных цен служит Колумбия, власти которой в свое время установили верхний предел прибыли, которая могла быть репатриирована. Действующие на ее территории ТНК без всяких видимых усилий решили возникшую проблему путем повышения цен, по которым головная компания поставляла товары местным отделениям. В результате через три года импортные цены для колумбийских отделений ТНК на фармацевтические товары превышали соответствующие цены мировых рынков на 87%, на электротовары - на 54%, на резину - на 44%, на продукцию химической промышленности - на 25% ([12]). Для достаточно эффективного контроля за такими действиями и противостояния их разрушительным последствиям у национальных властей развивающихся стран обычно нет квалифицированных специалистов, а в целом ряде случаев - даже простых юридических прав.
ТНК оказывают негативное воздействие на национальные экономики далеко не только при помощи трансфертных цен. Среди других "отравленных инструментов" важное место занимает продажа товаров зависимым покупателям.
Эта проблема обычно полностью игнорируется, так как согласно распространенным либеральным предрассудкам международные рынки a priori считаются полностью конкурентными, а покупатели - исчерпывающе информированными. Однако эти представления, как правило, совершенно не соответствуют действительности, - по крайней мере, в эпоху существования ТНК, не говоря уже о том, что она же является одновременно и эпохой формирования спроса как специальной отрасли общественного производства и доминирующей модели рыночного поведения производителей, а также эпохой активного массового применения технологий high-hume.
Классический рынок "свободной конкуренции", которому соответствуют постулаты либерализма и монетаризма, исчезает, как утренний туман, сразу же после возникновения самой первой, еще далеко не транснациональной монополии, - фактически в момент создания первого крупного производства, не говоря уже о конвейере. Однако принципиальная несовместимость либеральной идеологии "свободного рынка" и существования монополий верна не только для внутринациональных, но и для международных отношений. "Ошибочно предполагать, что глобализация - результат действия исключительно рыночных сил. Те рамки, в которых действуют рыночные силы, определяются политикой" ([13]).
Недостаточная информированность покупателей и влияние на их сознание, в том числе путем внедрения в него убеждения, что только ТНК могут обеспечить товары необходимого качества, становится повсеместно распространенной практикой и позволяет ТНК многократно завышать цены относительно рыночного уровня, получая сверхприбыли за счет эффективного формирования сознания потребителей. (Так, корпорация Sri Lanka State Pharmaceuticals Corporation приобрела требуемое количество препарата "Диацепам" у Hoffman La Roche по цене, более чем в 25 раз превышавшей ту, за которую она могла приобрести аналогичный препарат у индийской фирмы ([9])).
Наконец, как показывают исследования, ТНК обычно прилагают максимум усилий для того, чтобы избежать передачи технологий, так как именно владение технологиями (наряду с эффектом масштаба, позволяющего переносить международное разделение труда внутрь корпорации) является основным фактором их конкурентоспособности. Именно этим (наряду с чудовищным монопольным завышением цен на целый ряд "лицензируемых" товаров, в первую очередь компьютерные программы, а также аудио-, видео- и цифровые записи) во многом объясняется болезненно гипертрофированное значение, придаваемое ТНК вопросам защиты интеллектуальной собственности.
Одним из ключевых механизмов защиты технологий является патентование. Страна, предоставляющая ТНК патентную защиту, автоматически полностью лишает свои собственные компании возможности импортировать более дешевые продукты и технологии и тем более - использовать запатентованную технологию в производстве. Следует учитывать, что продажа запатентованной технологии, как правило, сопровождается целым рядом серьезных ограничений и подкрепляется фактически принудительной продажей полуфабрикатов с использованием трансфертного ценообразования.
Тем не менее принято считать (в значительной степени, насколько можно понять, в результате регулярных пропагандистских усилий, предпринимаемых самими ТНК), что развивающиеся страны извлекают из присутствия в них ТНК значительные выгоды, - правда, преимущественно нефинансового характера. Эти выгоды связывают в первую очередь с переносом на территорию страны более современных технологий - не только производства, но и управления, в том числе таких технологий управления, которые зачастую делают возможными осуществление самих этих инвестиций со стороны ТНК.
Однако необходимо понимать, что, даже если бы поведение ТНК было полностью альтруистичным и направленным на технологическое обогащение развивающихся стран, принципиальные возможности передачи технологий объективно остаются весьма ограниченными, а их последствия - по меньшей мере неоднозначными.
Дело в том, что конкретная форма, в которую воплощена каждая отдельно взятая технология (характер инструкций, организационная структура, реализующая технологию, и так далее), несет на себе сильнейший отпечаток социально-экономических и культурных особенностей того общества, которым (или для которого, хотя эти понятия, как правило, совпадают) она создавалась.
В частности, большинство передовых "высоких" производственных технологий в принципе, ни в какой форме не могут быть адаптированы к условиям основной массы развивающихся стран. Наиболее проблематична возможность их приспособления, в частности, к условиям дешевого и, соответственно, неквалифицированного труда, так как эти технологии слишком сложны и требуют часто недостижимой в условиях этих стран точности. Весьма часто данные технологии объективно нуждаются и в непосильных для развивающихся стран масштабах производства. Адаптация же более простых технологий, в принципе возможная, может требовать чрезмерных издержек, включая дополнительные исследования и изменение организационной структуры.
Поэтому технология, как правило, не может быть просто трансплантирована в другой стране с отличающимся типом экономики и культуры, а "оцивилизовывающая" миссия ТНК, соответственно, значительно преувеличивается пропагандистами и объективно сдерживается самим характером используемых ими технологий.
Следует отметить и то, что ТНК обычно экспортируют технологии, ориентированные на удовлетворение потребностей развитых стран, а не стран расположения филиалов, которые обычно относятся к категории развивающихся. Это объективно обусловлено, так как только развитые страны способны предоставить соответствующий объем стабильного спроса. Однако такое распространение технологий почти никак не способствует удовлетворению основных социальных нужд стран размещения филиалов ТНК; в то же время они в полной мере оплачивают не только размещаемые в них технологии, но и будущие конкурентные преимущества ТНК.
ТНК часто обвиняют в стремлении предоставлять развивающимся странам не столько трудо-, сколько капиталоемкие технологии. Причина этого предпочтения объективна и заключается в том, что капиталоемкое производство "при прочих равных условиях" гораздо быстрее и эффективнее реагирует на изменение спроса, что предоставляет использующим их ТНК значительные конкурентные преимущества.
Однако это вполне объективно обусловленное предоставление развивающимся странам в основном капиталоемких технологий ведет к целому комплексу негативных последствий. В первую очередь это относительное обострение проблем занятости (ибо для обслуживания тех же объемов капитала требуется меньше людей), усиление социального неравенства (так как связанные с ТНК работники получают на порядок больше остальных) и торможение развития технологий, не связанных с ТНК, в том числе и разрабатываемых национальными специалистами.
Свою роль играет и ориентация ТНК на производство относительно дорогих товаров с избыточными для населения развивающихся стран потребительскими качествами. Автоматическая переориентация на потребление этих товаров (связанная с тем, что для модели потребления развивающихся стран характерно слепое заимствование стандартов стран развитых) носит для населения характер заведомо излишних, непроизводительных расходов.
Немудрено поэтому, что имеющиеся эмпирические данные свидетельствуют о выраженном негативном и даже "пагубном" влиянии примерно 40% иностранных инвестиций (среди которых основная доля принадлежит ТНК) на социальное благополучие развивающихся стран, являющихся объектом этих инвестиций ([14]).
При этом далеко не все развивающиеся страны, а только наиболее развитые из них, восприимчивы к иностранным инвестициям. Так, в 1994 году доля инвестиций, направляемых в развивающихся страны, составила 37% - однако две трети их пришлось на 10 стран. То есть инвестиции транснациональных корпораций, с одной стороны, достаются наиболее развитым из развивающихся стран, то есть тем, кому они нужны в наименьшей мере. С другой, они в определенной степени способствуют замедлению и затруднению развития этих стран и в конце концов способны торпедировать "догоняющую" модель развития национальных экономик.
Строго говоря, действительная адаптация используемых технологий к национальным особенностям стран размещения филиалов попросту невыгодна для ТНК.
С одной стороны, всякая реальная адаптация, не говоря уже о прямом упрощении, повышает вероятность того, что технологии будут скопированы специалистами развивающихся стран без разрешения, то есть попросту украдены у ТНК.
С другой - основной принцип деятельности ТНК как раз и заключается в применении единого технологического "пакета" в разных странах с внесением в него минимальных изменений. Поэтому размещение в третьих странах не адаптированных к их условиям технологий для производства не соответствующих их структуре потребления товаров, строго говоря, является принципиальной основой деятельности ТНК, одним из ключевых источников их рыночного преимущества и одной из важнейших причин, по которой они вообще осуществляют экспорт технологий.
Таким образом, издержки экспансии ТНК возникают не по вине ТНК и покупателей технологий, они являются составной частью более общего явления - глобализации.
Однако противоречие между ТНК и развивающимися странами значительно шире, чем кажется даже на основании изложенного, и затрагивает фундаментальную проблему будущих источников технологического прогресса всего человечества.
Ведь ТНК сегодня являются основной движущей силой его развития, и то, что они в принципе не способны создавать технологии, отвечающие потребностям его основной части, сосредоточенной в развивающихся странах, не только обрекает эту часть на серьезные и постоянно углубляющиеся диспропорции в развитии. В стратегическом отношении эта неспособность подрывает потенциальный спрос на продукцию и "высокие" технологии самих ТНК!
Это - технологический тупик, ожидающий человечество уже в недалеком будущем. Он может быть преодолен самыми разными путями: окончательным разделением развитого и развивающегося мира, пути которых разойдутся сначала в технологическом, затем в социальном, а затем, возможно, даже и в биологическом плане; или крахом ТНК в их современном виде; или переносом развития цивилизации на новый технологический уровень, который сам собой, автоматически решит описанные проблемы, и реалии которого мы еще в принципе не можем представить.
Ответ на этот вопрос может дать только будущее. Поэтому особенно важно, вглядываясь в него, не упускать из виду те вопросы, на которые рано или поздно придется давать ответ.
Пока же отметим, что многие преимущества ТНК - и в первую очередь связанные с их внутренней организационной структурой и системой внешних контактов - носят принципиально неотчуждаемый характер и не могут быть проданы или переданы другим фирмам. Это весьма напоминает принципиальную неотчуждаемость творческой рабочей силы от ее носителя. В принципе хорошо организованная корпорация, как было показано в первой главе, является - по крайней мере потенциально - носителем коллективного разума, и ее неотчуждаемые преимущества могут рассматриваться как составляющие творческой способности этого разума.
Значительная часть этих преимуществ возникает и увеличивается по мере длительности относительно успешного функционирования ТНК, ее роста и международной экспансии. Таким образом, деятельность корпорации как таковая сама по себе уже является самостоятельной ценностью и несомненным ресурсом ее последующего развития. Этот ресурс, который можно условно назвать "историческим", вполне сопоставим по своей важности с такими, бесспорно, значимыми традиционными ресурсами, как финансовый, административный, интеллектуальный и рыночный (выражающийся в доле на рынке, то есть в наличии устойчивого спроса на продукцию данной корпорации).
Принципиальная невозможность продажи все более существенных факторов производства и формирование устойчивой традиции сознательного отказа от продажи тех значимых факторов, которые в принципе можно продать, - еще один значимый признак отступления всевластия денег под натиском современных технологий.
Эти технологии мало-помалу начинают если еще и не замещать деньги непосредственно, то, во всяком случае, уже приобретать сопоставимое с ними значение. Постепенно технологии сформируют вокруг человечества "вторую природу", непосредственное противостояние которой, наряду с усилиями по ее развитию, и станет, по-видимому, основным направлением его будущего прогресса.
* * *
Таким образом, ТНК и их "передовой отряд" - глобальные монополии - являются на сегодняшний день наиболее технологически развитым, эффективным и потому влиятельным типом организаций, созданных человечеством. Характер их деятельности ставит их как единое целое вне привычного поля зрения человечества (структурированного в первую очередь по национальным и традиционным отраслевым критериям).
Технологическая обусловленность лидерства, существующая с середины ХХ века, делает необходимым условием развития ТНК сотрудничество с национальными государствами, наиболее успешно стимулирующими развитие технологий. Она превращает в мировых лидеров прежде всего ТНК, базирующиеся на территории США, так как именно этой стране удалось в наибольшей степени стимулировать прогресс технологий как производства, так и управления, и за счет этого - организовать ускоренное и комплексное развитие разнообразных технологий.
Естественно, развитие и распространение принципиально новых типов информационных технологий многократно усиливает перечисленные качества ТНК и особенности их развития.
Глава 3. ГЛОБАЛЬНАЯ КОНКУРЕНЦИЯ: БИТВА НАОЩУПЬ
Рассмотрение в предыдущей главе вопросов влияния информационных технологий на изменение экономической и политической структуры человечества в целом позволяет перейти к более детализованному изучению этого влияния на конкретные направления и эпизоды глобальной конкурентной борьбы.
В первом параграфе рассматриваются влияние информационных технологий на эволюцию геофинансовой политики и конкурентной стратегии США, приведшее к формированию идеологии глобальной интеграции как магистрального пути развития не только этой страны, но и всего человечества. Описываются основные механизмы и последствия ее практической реализации.
Второй параграф анализирует потенциальные возможности, вероятные формы и последствия развития региональной интеграции как единственно возможного стратегического ответа на вызов разрушительной глобальной интеграции и, соответственно, глобального монополизма на примере последнего по времени и наиболее многообещающего проекта такого рода - Европейского валютного союза.
Третий параграф посвящен изучению объективной необходимости, сознательных попыток и реальных возможностей государств и межгосударственных организаций изменить условия и характер функционирования национальных экономик и мирового хозяйства в целом, создав надгосударственную систему экономического регулирования, соответствующую объективным требованиям, предъявляемым надгосударственным же монополизмом.
I. 3.1. Новое лицо интеграции: орудие конкурентной борьбы
"…Во многих случаях интеграция в мировое хозяйство ведет не к ускорению роста, а к закреплению периферийной модели экономики и потере …ресурсов развития" ([15])
(А.Р.Белоусов)
Подобно тому, как основы современного экономического могущества США вполне оправданно выводятся исследователями из политики "рейганомики", эволюцию современной геофинансовой политики США при кратком обозрении разумно прослеживать, начиная с 1981 года. В этот момент Рейган, стремясь решить исключительно внутриэкономические задачи, начал так называемую "политику тяжелого доллара" - ревальвации доллара по отношению к основным валютам мира. Эта политика, как можно теперь понять, вполне неожиданно для ее творцов, оказала колоссальное влияние на всю международную экономику и вывела США на новую орбиту могущества, превратив их в важнейший фактор мирового экономического регулирования.
Непосредственной целью было повышение конкурентоспособности достаточно сильной к тому времени национальной экономики за счет открытия ее для международной конкуренции на уровне товаров и подстегивания в том числе и таким образом структурной перестройки, идущей на излете глубокого структурного кризиса и в условиях нового взлета мировых цен на нефть.
В частности, именно "политика тяжелого доллара" позволила остановить галопирующую инфляцию - одну из составляющих так называемой "стагфляции", поразившей в ходе структурного кризиса рубежа 70-х и 80-х годов американскую экономику. Другая составляющая стагфляции - стагнация производства - была преодолена как подстегиванием конкуренции внутри национального хозяйства за счет повышения рентабельности импорта при помощи "политики тяжелого доллара", так и не имевшим к ней прямого отношения беспрецедентным наращиванием военных расходов, ставших "локомотивом" не только инвестиционного подъема, но и глубокой и комплексной структурной перестройки экономики.
"Политика тяжелого доллара" обеспечила значительный приток капиталов, необходимых для углубления и расширения этой структурной перестройки. Именно тогда, насколько можно понять, впервые была сформирована модель, при которой значительная часть долларов, уходивших из страны в результате превышения импорта над экспортом, затем возвращалось в виде высокоэффективных иностранных инвестиций в американскую экономику.
С другой стороны, благодаря специальным усилиям американского государства и общего увеличения привлекательности "потяжелевшего" доллара произошло кардинальное увеличение долларовой массы, "сбрасываемой" за пределы США, которое практически нейтрализовало краткосрочные негативные последствия беспрецедентного роста как бюджетного, так и (частично) внешнеторгового дефицита.
После достижения ключевой цели данного этапа - преодоления структурного кризиса и обеспечения устойчивого развития американской экономики на качественно новом уровне - произошла естественная смена концепции.
Наступил долгий период девальвации доллара для стимулирования экспорта США, повышения их конкурентоспособности и притока финансовых средств в базирующиеся на их территории транснациональные корпорации. Принципиально важно, что решительное стимулирование американского экспорта означало тем самым вывод глобальной экспансии США как таковой на новый уровень: вслед за распространившимся по миру на предыдущем этапе американским долларом пошли американские товары и, за ними, американские производители. (Нелишне вспомнить, что одним из важнейших для мирового опыта конкурентной борьбы достижений американской общественной культуры было и остается четкое осознание того, что политическая экспансия может быть прочной лишь при поддержке ее экономической экспансией, и, главное, - организационное закрепление выводов из этого положения как в структурах представительной демократии, так и в структурах государственной и даже корпоративной бюрократии).
Изменение политики отражало смену ключевой стратегической задачи: после нормализации собственного экономического развития необходимо было обеспечить экономическое и политическое господство, что требовало качественного повышения конкурентоспособности уже собственно американских корпораций и их превращения в мировых лидеров. Принципиально важен был не подчеркивавшийся, но весьма ощутимый упор на необходимость развития корпораций не самих по себе, как неких космополитичных образований, а именно как американских корпораций, базирующихся на территории США и объективно если не служащих их интересам, то во всяком случае связанных с ними в некое единое целое.
Это позволило укрепить эффективный симбиоз американского государства и бизнеса и превратить последний в стратегическое (но отнюдь не вульгарно-тактическое!) продолжение первого, - в одновременно и вдохновителя, и в послушного выразителя его воли.
В первую очередь к решению этой задачи необходимо было привлечь ресурсы наиболее развитых стран, все еще остававшихся военно-политическими союзниками и во все большей степени становящимися потенциальными экономическими конкурентами. Их ресурсы были наиболее качественными и потому внутри США - наиболее полезными, а за их пределами - наиболее опасными для них.
Последовательная реализация описанной политики позволила закрепить фактически безоговорочное экономическое и политическое господство США в мире, в том числе и в пределах бывшей советской "зоны влияния".
Этот успех в середине 90-х годов заставил США в третий раз решительно изменить свою геофинансовую политику. Непосредственной причиной стало распространение информационных технологий, на плечах которых на авансцену мирового развития ворвались глобальные финансовые рынки. Эти рынки сделали спекулятивные финансовые ресурсы качественно более эффективным инструментом развития, чем традиционные прямые инвестиции. Их несравненно более высокая эффективность обуславливалась не только возможностью более высокой и более быстрой концентрации финансовых ресурсов, но и институциональным отсутствием контроля за ними со стороны инвесторов.
Подобное отсутствие контроля самостоятельно, без учета технологических различий в перетоке портфельных и прямых инвестиций, качественно повышало скорость и качество принятия решений по отдельным проектам. Ведь прямой инвестор, как правило, в принципе не владеет ситуацией, складывающейся вокруг объекта инвестирования; поэтому он вынужден тратить значительное время, а в целом ряде случаев - и средства на исследование и подтверждение хорошо известных самому этому объекту факторов. Портфельный же инвестор просто передает средства действующему управляющему предприятия, которому уже известны его реальные потребности, слабые и сильные места.
Так как в целом управление американскими корпорациями было относительно эффективным, то и портфельные инвестиции в них стали в целом более удачным вложением средств, чем традиционные прямые инвестиции.
Важным преимуществом портфельных инвестиций перед прямыми была значительно более низкая для потенциального инвестора "пороговая цена" входа на рынок, - и не только за счет качественно меньшей минимальной суммы инвестиций, но и благодаря меньшим профессиональным требованиям, предъявляемым к самому инвестору.
В результате масштабы инвестиций в международном масштабе, в том числе и инвестиций в саму американскую экономику, весьма существенно выросли.
При этом некоторое увеличение риска, связанного с возможностью обмана или серьезной управленческой ошибки получателя инвестиций, с лихвой компенсировалось снижением (из-за роста профессионализма непосредственно управляющих инвестициями менеджеров и исчезновения временного разрыва между вложением средств и вхождением новой команды управляющих "в курс дела", характерным для прямых инвестиций) риска устаревания внедряемой технологии. Из-за ускорения технологического и экономического развития, а также общего повышения уровня знаний и умений этот риск стал более весомым, чем указанные традиционные риски, и его снижение, как правило, с лихвой "перевешивало" последствия их увеличения.
Кроме того, высокий уровень развития информационных технологий именно в США позволил им, как было показано выше, в отличие от всего мира привлекать "короткие", спекулятивные деньги для совершенствования технологий, то есть фактически для инвестиционных целей, что дало им качественное конкурентное преимущество перед всеми остальными странами.
Все изложенное сделало постоянное привлечение мобильного спекулятивного капитала значительно более важной задачей, чем развитие традиционных видов производства, - а решение этой задачи требовало не девальвации, но, наоборот, новой ревальвации доллара.
Таким образом, в условиях глобализации США в значительной степени заменяют экспорт капитала как такового (например, традиционного спекулятивного капитала) его массированным привлечением для разработки информационных технологий и их последующего экспорта. При этом принципиальное значение приобретает относительно незначительный в стоимостном выражении экспорт метатехнологий, обеспечивающих требующийся экспортеру способ жизни и характер мышления у потребляющих эти технологии обществ.
В результате с осени 1997 года азиатский кризис окончательно выкристаллизовал новый переход США от политики девальвации доллара к его ревальвации, но не самой по себе (за счет укрепления самого доллара), а за счет целенаправленных усилий, направленных на девальвацию остальных валют, в первую очередь валют их основных конкурентов - развитых стран.
Такая девальвация укрепляет позиции и самих США - как лучшего объекта для инвестирования, своего рода "инвестиционной гавани", и доллара - как единственной мировой резервной валюты. При этом происходит кардинальный подрыв всех его конкурентов, в том числе претендентов на роль региональных резервных валют (немецкая марка, японская иена, ЭКЮ, а в перспективе, как будет показано ниже, не сможет обойтись и без попыток удара по "евро").
Таким образом, ревальвация доллара и превращение его в действующий символ стабильности становится новой стратегией глобальной экономической экспансии и поддержания ведущей роли США в мире в условиях глобализации и растущей потенциальной угрозы со стороны региональных резервных валют.
Эта ревальвация поневоле происходит через болезненные кризисы потенциальных участников региональной интеграции и влечет за собой девальвации валют отдельных стран соответствующих регионов. Неизбежная хаотичность подобных девальваций дестабилизирует экономические связи и компенсирует рост конкурентоспособности товарного экспорта стран этих регионов. Принципиально важно, что при этом последние вынуждаются к беспорядочной конкуренции прежде всего друг с другом, а не с США.
Происходит это потому, что дестабилизируемые экономики вынужденно сосредотачиваются на рынках, доступных им без каких-либо серьезных усилий, так как в условиях кризиса они просто не в силах совершить их. К указанной категории рынков относятся прежде всего региональные, как правило, небольшие по своим масштабам рынки, а также мировые рынки относительно примитивных товаров с низкой добавленной стоимостью, обеспечивающие производителям лишь относительно небольшой приток средств. Мировые же рынки, значительные по своим масштабам, и рынки технологичных товаров, представляющие реальную ценность для США, требуют для прорыва на них сплочения усилий, что невозможно в условиях кризиса, девизом которого неизбежно является лагерное "умри ты сегодня, а я завтра".
Подобный кризис национальных экономик (в основном развивающихся стран) вкупе с девальвацией их валют позволяет США в целом успешно навязывать своим потенциальным конкурентам выгодную США экономическую политику принудительной максимальной открытости и в массовом порядке скупать по дешевке наиболее привлекательные и важные, структурообразующие корпорации соответствующих стран.
Однако либеральная политика максимальной открытости опасна для большинства относительно слабо развитых стран отнюдь не по этой причине. Главное состоит в том, что принудительное освобождение относительно слабо развитых национальных экономик от скорлупы рыночных и нерыночных защитных барьеров, принудительное подстегивание либерализации даже (и особенно) в тех случаях, когда она заведомо превышает их "резервы прочности", ставит их под такой удар глобальной конкуренции, который они заведомо не могут выдержать.
Так, перманентный голод в Эфиопии и многих других слаборазвитых странах Африки возник отнюдь не только в результате действительно из рук вон плохого управления (в частности, связанного с "социалистической ориентацией") и эрозии почв, но и благодаря разрушительному "вскрытию" преимущественно аграрных слаборазвитых экономик стихийными силами беспощадной международной конкуренции.
С одной стороны, обеспечивая бескомпромиссное обострение конкуренции и широкий приток относительно дешевых товаров, внешнеэкономическая либерализация делала доминировавшие в этих странах традиционные производства безнадежно нерентабельными10.
С другой стороны, импортные товары кардинально меняли структуру потребностей населения указанных стран, в результате чего оно сокращало потребление многих традиционных продуктов или вовсе отказывалось от него. В качестве наглядной иллюстрации роли, которую способен играть импорт из относительно развитых стран в слаборазвитой экономике, можно привести десятки примеров, но наиболее разительный дала, как представляется, Ангола, фактической национальной валютой которой одно время было не производившееся на территории страны баночное пиво.
Таким образом, всемерное ускорение и поощрение глобальной интеграции, проповедуемой США и некоторыми другими развитыми странами как универсальный рецепт процветания, равно как и являющийся ее обоснованием либерализм, навязываемый всему миру как идеология этого процветания, в действительности объективно направлены на обеспечение долгосрочного лидерства развитых стран в мировой конкурентной гонке. Они являются столь популярными в этих странах (а благодаря активной пропаганде - и за их пределами), несмотря на свое интеллектуальное убожество, а зачастую и сомнительность исходных постулатов, в значительной степени потому, что служат действенным оружием в мировой конкурентной борьбе.
Глобальная интеграция, доводя мировую конкуренцию до небывалой бескомпромиссности, способствовала стратегическому успеху в первую очередь наиболее развитой страны мира - США, лидирующей в важнейших сферах развития: создания новых технологических принципов, технологий управления, технологий формирования сознания.
Первая развитая жертва глобальной интеграции: Япония
О том, что глобальная интеграция представляет собой стратегическую угрозу не только для развивающихся стран, но и для всех стран, менее развитых, чем США, весьма убедительно свидетельствует печальный пример Японии.
В 1991 году, когда СССР перестал представлять непосредственную угрозу для развитых стран, и интересы экономики в международных отношениях были либо осознаны (конечно, не всеми и не везде даже в самих США), либо, скорее всего, лишь прочувствованы как преобладающие над военно-политическими, США начали "топить" наиболее развитого союзника - Японию, который мог составить им наибольшую конкуренцию в мирное время.
Таким образом, США первыми и вполне неосознанно, стихийно отреагировали на реалии нового, однополюсного мира - в то время, когда он еще даже не начинал осознаваться, а дилемма самоидентификации Запада даже не ставилась на повестку дня (это признак адаптивности американского общества, то есть его большой жизнеспособности).
Ударом стало излюбленное оружие США - открытие национальной экономики, "вхождение в мировой рынок". В конкуренции оно при формальном нейтралитете всегда на руку сильнейшему, то есть США (именно поэтому и возникает региональная интеграция, закрытая от США и направленная на превращении в их конкурентов целых регионов).
Трагедией Японии стало вхождение в мировой рынок банковских услуг на его условиях, то есть внезапное подчинение национальной банковской системы совершенно чуждым для нее условиям. В результате национальная специфика, ранее бывшая источником силы, превратилась в источник уничтожающей слабости. Японские банки традиционно (как и вся экономика в целом) работали с минимальным уровнем резервов, вполне достаточным с учетом традиционной точности, деловой культуры и наличия подстраховки со стороны государства.
Мировой рынок все это в расчет не принимал, и для него резервы японских банков казались неприемлемо низкими, а сами они, соответственно, хотя и крупнейшими, но недостаточно надежными.
Чтобы исправить это, в 1991 году Япония подписала международную конвенцию по банковскому резервированию, предусматривавшую величину резервов в 8-12% (в японских банках вследствие национальных традиций ведения бизнеса, за счет качественного управления минимизировавшего производственные запасы - и, соответственно, банковские резервы - они в лучшем случае достигали 1%). Столь резкое увеличение резервов привело к катастрофическому сокращению ликвидности, глубокой дестабилизации финансовой системы ("проколу фондового пузыря", который был плох не сам по себе, а тем, что конкурировал с таким же пузырем в США; его гибель позволила американскому фондовому рынку избежать аналогичных последствий и уверенно развиваться до сего дня) и краху японских банков, который все еще не сменился их восстановлением.
Достаточно указать, что сумма безнадежных кредитов, выданных банками Японии, достигает 30% ВВП. При этом оба активно обсуждаемые пути оздоровления финансовой системы страны - массовые банкротства и широкое использование бюджетных средств - представляются одинаково неприемлемыми для выхода из положения.
Экономический спад в Японии в 1998 году составит не менее 3% и, скорее всего, продолжится в 1999 году12.
Следующий удар глобальной конкуренции по уже подорванной японской экономике будет нанесен в принципе неизбежным переходом на международную систему бухгалтерского учета, который сделает невозможным целый ряд традиционно важных для японского бизнеса финансовых маневров.
Таким образом, далеко не случайно именно США стали наиболее последовательным проводником и миссионером либеральной экономической идеологии. Направленная на максимальное обострение глобальной конкуренции и освобождение ее от всяких регулирующих пут национальных правительств, на "вскрывание" национальных экономик, подобно консервным банкам, эта идеология стала фактически инструментом обеспечения наибольшей конкурентоспособности именно США и действенным средством закрепления их технологического лидерства в мире.
Принципиально важно, что это закрепление лидерства осуществляется описанными выше разрушительными методами, отнюдь не безобидными для всех менее развитых (а не только развивающихся, как принято думать) стран, то есть фактически для всех стран современного мира.
Действительно, при умеренном разрыве между участниками конкуренция поощряет слабых к всемерной активизации усилий и, в конечном счете, весьма эффективно содействует прогрессу. Именно поэтому она заслуженно считается благом не только в экономической теории, но и в повседневной жизни.
Однако в современных международных отношениях в целом наблюдается иная ситуация: разрыв между большинством участников конкуренции исключительно велик. В этих условиях "галстук превращается в удавку": с точки зрения содействия развитию отстающих стран, неуклонное обострение и глобализация конкуренции превращают ее в ее же собственную противоположность.
Конкуренция из взаиморазвивающего соревнования превращается в подавление, способствующее деградации обеих сторон, и оборачивается невиданным в истории человечества монополизмом. Сметая все национальные барьеры, она не столько вынуждает заведомо слабейшие экономики напрягать силы для плодотворного поиска и скорейшего использования скрытых ресурсов, сколько, подобно всякому ничем не ограничиваемому монополизму, лишают их самой возможности уже не развития, но даже и простого существования. Сильных они делают еще сильнее, а слабым не оставляют долгосрочных шансов для выживания.
Поэтому именно глобальная интеграция и либерализм непосредственно ведут к возникновению и непрерывному увеличению количества "конченых" стран, само обиходное наименование которых представляется чудовищным вызовом человеческому разуму и прямым оскорблением всем ценностям и традициям гуманизма. Это весьма значимая оборотная сторона той самой медали "Вашингтонского консенсуса", лицевую сторону которой все еще с гордостью демонстрируют друг другу и всему миру беспощадные лидеры глобальной конкурентной гонки и их разнообразные прихлебатели.
Непосредственными исполнителями описанной политики либерализма являются в первую очередь представители МВФ, энергично и без разбора навязывающего либерализацию всем странам, оказавшимся в поле его деятельности. Формально будучи международной организацией, МВФ фактически превратилась к настоящему времени в инструмент глобальной реализации узко понимаемых и разрушительных для мирового сообщества в целом конкурентных интересов даже не развитых стран в целом, а преимущественно одной наиболее развитой страны (крупнейшего и наиболее влиятельного акционера) - США.
На фоне этого весьма характерны яростные дискуссии, периодически вспыхивающие в США о целесообразности их участия в работе МВФ. Американскую элиту не пугает ни ограниченность взглядов и рекомендаций этого достойного символа международной бюрократии, ни его явная скомпрометированность в мире.
Проблема совсем в ином: помимо США, у МВФ есть и другие акционеры! И, более того, США даже не располагают в МВФ контрольным пакетом. В результате, каким бы значительным ни было их влияние13, им все равно приходится учитывать мнение других стран. А такой учет, каким бы ограниченным он ни был, объективно значит ограничение свободного волеизъявления США, ограничение их возможности и права реализовывать свое положение сильнейшей экономической, политической и военной державы мира.
Значительная часть американской элиты воспринимает такое самоограничение как недопустимое расточительство. В самом деле: зачем учитывать чужие мнения, когда можно навязать свое? Зачем согласовывать позиции в международном органе, когда можно выйти из его состава и продиктовать его участникам свою позицию - или непосредственно, или оказывая соответствующие воздействия на мировые рынки?
Одним из наиболее последовательных сторонников такого подхода выступает Дж.Сорос, практически предложивший создать на базе американской ФРС всемирный "финансовый Госплан" ([18]).
Эти идеи не реализуются и, скорее всего, не будут реализовываться отнюдь не от недостатка силы. Просто в условиях господства информационных технологий конкурента уже отнюдь не всегда надо уничтожать или "ломать через колено". Гораздо эффективнее, да и просто дешевле убедить его (в том числе скорректировав его сознание при помощи соответствующего применения технологий high-hume), получив его добровольное согласие или даже инициативу, направленную на реализацию интересов более сильного партнера.
А лобовые столкновения не только в мировой дипломатии, но и в мировой конкурентной гонке - такой же бесспорный брак в работе, каким у российских специалистов по переделу собственности вот уже несколько лет является вынужденное убийство.
Прямое насилие все более становится нерентабельным.
И без того разрушительность либерализма и глобальной интеграции автоматически вызывает энергичное стихийное сопротивление, как в идейной, так и в повседневно коммерческой сфере.
При этом наиболее действенное сопротивление оказывают, как показывает практика, не те, кто в наибольшей степени страдает от глобальной интеграции (у них просто не остается ресурсов для такого сопротивления), а те, кто наиболее силен, - другие, относительно обособленные от США в хозяйственном отношении развитые страны, чье отставание от лидера относительно невелико.
Ориентируясь прежде всего на поддержание внутреннего единства и обеспечение собственных текущих интересов, ближайшие конкуренты США - развитые страны Европы стихийно выработали политику не глобальной, а долгосрочной региональной интеграции. При такой интеграции в глобальной конкуренции участвуют не отдельные страны, силы которых заведомо недостаточны для нее, а целые группы стран, поддерживающих и взаимодополняющих друг друга.
Региональная интеграция, в отличие от глобальной, объективно направлена не на подавление, а на сберегание отстающих стран, наиболее полное и рациональное использование их ресурсов (обычно недостаточных для участия в глобальной конкуренции) и представление им тем самым возможности найти свое место в новом мировом хозяйстве14.
Предоставляя отстающим странам исторический шанс, региональная интеграция играет значительную роль в развитии не только этих стран, но и человечества в целом: она поддерживает высокий уровень его внутреннего разнообразия, а тем самым - и устойчивости (ведь известно, что устойчивость всякого вида прямо пропорциональна степени его внутреннего разнообразия).
Однако по этим же причинам сама идеология региональной интеграции вступает в "лобовое", непримиримое противоречие с исповедуемой США и широко насаждаемой ими в современном мире либеральной идеологией глобальной интеграции.
I. 3. 2. Евро: замалчивание угрозы и разрушительный эгоизм
Как было показано выше, наиболее эффективные технологии, широкомасштабное распространение которых, собственно говоря, и знаменовало начало нового этапа в развитии человечества - информационные и особенно мета- технологии - в силу самой своей специфики превращают глобальную конкуренцию в свою противоположность - глобальный монополизм, качественно ограничивают масштабы конкуренции в мировой экономике и, соответственно, влияние этой конкуренции на общественное развитие.
Создатель метатехнологий, являющийся в силу принципиальной неотчуждаемости информационных технологий и их владельцем, автоматически и, по-видимому, навсегда попадает при этом в положение абсолютного монополиста, который заведомо ни при каких обстоятельствах не может столкнуться со сколь-нибудь значимой конкуренцией в масштабах всего человечества.
Строго говоря, именно появление метатехнологий придает глобальному монополизму абсолютный характер.
Сегодня в описанном положении находятся США, финансовое, политическое и информационное доминирование которых в мире в течение всего времени после распада СССР не сталкивалось со сколь-нибудь серьезными вызовами. (Следует подчеркнуть, что концентрация метатехнологий именно в США, как и их технологическое лидерство в целом, обусловлена прежде всего разумной и последовательной политикой самого американского государства, на протяжении поколений сознательно направленной на превращение своей территории в наилучшую "базу" для деловой активности, и в первую очередь активности транснациональных корпораций, а также на максимальное стимулирование научно-технического прогресса и интеллектуальной деятельности как таковой).
Последствия этого "тотального одиночества" для самих США, проводимой ими международной политики и отношения к ним со стороны других стран скорее негативны, но являются предметом самостоятельного исследования15. Пока же обратимся к относительно новому фактору, способному внезапно для всех без исключения участников международных политических процессов подорвать, казалось бы, бесспорно доминирующие позиции США в мировой финансовой сфере.
Этим фактором стала наконец-то венчающаяся безусловным успехом валютная интеграция развитых стран континентальной Европы. Введение евро, особенно после трагического поражения проекта "экю", блестяще торпедированного в сентябре 1992 года международными спекулятивными капиталами американского происхождения, становится, без всякого преувеличения, важнейшим событием новейшей истории человечества. Как представляется, оно способно не просто качественно изменить геополитическое и геофинансовое соотношение мировых сил, но и, по крайней мере, на какое-то ограниченное время, вернуть в экономическое, политическое и интеллектуальное развитие человечества конкуренцию, близкую к равноправной.
До введения евро человечество не имело альтернатив развития. Единственной мыслимой перспективой была глобализация, ведущая к взламыванию всех межстрановых барьеров и формированию единого мирового рынка, в первую очередь финансов и информации.
Возникновение же европейского валютного союза, венчающее длительный и противоречивый процесс европейской интеграции, является, несмотря на сохраняющуюся неуверенность в его перспективах, самым решительным и дерзким актом международной политики ХХ века.
Начало европейской валютной интеграции стало первой после возникновения в начале 90-х общемирового финансового рынка реальной, то есть имеющей шансы на успех попыткой углубления региональной интеграции до уровня, превосходящего интеграцию глобальную. Такое углубление региональной интеграции представляется сегодня единственно возможным ответом национальных экономик деструктивному воздействию перманентной нестабильности финансовых рынков, вызванной глобализацией последних.
В этом отношении евро выступает символом и наиболее чистым воплощением идеи региональной интеграции.
Введение евро фактически завершит начатый в 1971 году (когда в результате мирового валютного кризиса администрация Никсона отменила золотодевизный стандарт, практически полностью прекратив регулярный обмен долларов на золото) переход мировой экономики от одновалютной (Бреттон-Вудской) системы, основанной на долларе в качестве единственной мировой резервной валюты, к многовалютной системе региональных валют, на первом этапе опирающейся не только на доллар, но и на евро.
Введение евро равнозначно появлению новой валюты, стабильность которой уже начиная со второго-третьего года своего введения значительно превысит (за счет эффекта большего масштаба обслуживаемых экономик и роста совокупной конкурентоспособности стран еврозоны) стабильность национальной валюты любой из этих стран.
Принципиально важно своевременно подчеркнуть, что в подобном "превышении стабильности" можно быть вполне уверенным не ранее чем со второго, а скорее всего - и вовсе с третьего года введения новой валюты потому, что, как и всякий новый инструмент, в первоначальный момент своего введения он почти неминуемо будет переоценен по чисто психологическим причинам, в том числе по соображениям интеллектуального и национального престижа.
С другой стороны, для его широкого распространения и преодоления связанных с его принципиальной новизной психологических, эмоциональных и, что значительно более важно, юридических барьеров также потребуется весьма ощутимое время. И, наконец, до полномасштабного введения в обращение наличных банкнот и монет, номинированных в евро, оно будет оставаться не вполне полноценной и поэтому, в том числе и в силу отсутствия объективно поддерживающего влияния постоянного розничного оборота, - не вполне стабильной по сравнению со своим потенциалом валютой.
Однако широкомасштабное понимание практической неизбежности подобной перспективы приведет к тому, что евро задолго до истечения указанного срока в два-три года изменит в свою пользу структуру валютных резервов не только стран самой еврозоны, но и многих других. Таким образом, удельный вес евро в валютных резервах банковских систем мира достаточно быстро и весьма существенно превысит сумму удельных весов валют стран еврозоны.
Сегодня можно быть вполне уверенным в том, что уже в течение ближайших лет евро по крайней мере частично вытеснит из валютных резервов и международных расчетов, связанных с Европой, все валюты, не входящие в “еврокорзину”, и в первую очередь доллар - как из-за его наибольшей распространенности в современном мире, так и из-за неоспоримых причин, связанных с глобальной конкуренцией:
· Глубокой и стойкой, хотя и старательно прикрываемой в силу дипломатической вежливости, а также финансовой, экономической и технологической зависимости, враждебности к США во многих странах Европы и Юго-Восточной Азии. Непосредственной причиной этой враждебности представляется прежде всего подрыв конкурентоспособности этих стран, вызванный прежде всего их собственными недостатками и ошибками, но осуществленный, по глубоко укорененному в элитах этих стран представлению, в первую очередь руками Дж.Сороса (в Европе - в 1992 году, в Юго-Восточной Азии - в 1997-98 годах). Нет нужды подробно оставаться на том, что это представление дополнительно подогревается вполне естественным и не всегда осознаваемым стремлением свалить на Дж.Сороса, а в его лице - и на "проклятого старшего брата" вину за собственные ошибки.
. Заведомо локального характера всех остальных резервных и потенциально резервных валют современного мира (японской йены, швейцарского франка и так далее), использование которых, как правило, обусловлено в определяющей степени теснотой региональных экономических связей и весьма слабо зависит поэтому от действия практически любых внешних факторов.
Из изложенного следует, что успешное введение и относительно широкое распространение евро в первые же годы создаст как минимум три различных проблемы глобального масштаба:
· отток “резервных” долларов из стран еврозоны;
отток “резервных” долларов из остальных стран;
отток долларов, обслуживавших международные расчеты.
Прежде всего, в настоящее время представляется вполне очевидным, что введение евро приведет к довольно значительному одновременному сокращению как общего объема национальных валютных резервов стран еврозоны, так и удельного веса в них доллара.
Таким образом, практически в каждой стране еврозоны произойдет два параллельных и взаимодополняющих процесса. С одной стороны, начнется обмен “резервных” долларов государства и негосударственной части финансовой системы этой страны на “резервные” же евро. С другой стороны, по мере естественного сокращения соответствующих государственных и частных резервов из них пойдет неуклонное выделение “лишних” ликвидных долларов.
Обмен “резервных” долларов на “резервные” же евро объективно и вне зависимости от степени формализации этого процесса (он может оказаться и полностью стихийным и потому неформальным) приведет к созданию, по крайней мере, на первом шагу, общеевропейских долларовых резервов (своего рода резервного фонда евро).
Вероятно, снижение этих резервов (продажа долларов еврозоной) будет идти постепенно, по мере обретения уверенности в относительной стабильности евро и действенности основных регулирующих его обращение механизмов. Заведомая постепенность этого процесса делает его в принципе поддающимся согласованию со США - как из-за наличия времени, так и из-за объективной заинтересованности стран еврозоны в относительной стабильности доллара.
Ведь помимо того, что такая стабильность означает автоматически и стабильность всей мировой финансовой системы, к которой они как развитые страны не могут не стремиться, они сознают, что им придется продавать свои резервные доллары относительно долгое время, - по мере неизбежно постепенного укрепления веры мирового делового сообщества в евро. Вполне очевидно, что сколь-нибудь существенное падение стоимости доллара в течение этого времени обесценит их собственные долларовые активы и, более того, как это ни парадоксально, снизит доверие к евро (так как оно частично обеспечено теми же самыми долларами), замедлив тем самым темпы продажи резервных долларов.
Выделение из сокращающихся резервов национальных банковских систем стран еврозоны “лишних” долларов ставит перед этими странами проблему согласованного использования последних, информация не только о решении, но даже и о простой постановке которой в настоящее время полностью отсутствует. Простой массовый “сброс” этих долларов маловероятен, так как “испортит рынок” и отдельным странам, и еврозоне в целом.
Скорее всего, использование национальных долларовых резервов все же в конечном счете будет согласовано с использованием аналогичных резервов банковских систем еврозоны, что снимет угрозу дестабилизации доллара.
Отток долларов из международных расчетов также, по всей вероятности, будет “канализироваться” центральными банками стран еврозоны, которые смогут регулировать его влияние на курс доллара.
Возможно, именно поэтому специалисты ни США, ни стран еврозоны не склонны публично рассматривать потенциально возможный отток "евродолларов" как острую и актуальную проблему, пренебрежение к которой способно на практике дестабилизировать современную мировую финансовую систему.
Для России исключительно важно то, что одним из возможных в принципе направлений использования высвобождающихся в еврозоне долларов, помимо активизации торговли со США и остальным миром (например, Японией), в настоящее время представляется усиленная реализация в третьих странах разнообразных дополнительных программ развития. Их естественной стратегической целью будет повышение геоэкономического, геополитического и интеллектуально-технологического значения Европы (по образцу послевоенных США). Понятно, что положение и объективная важность для объединенной Европы автоматически делают Россию одним из потенциально первоочередных объектов реализации подобных программ.
Как представляется в настоящее время, они могут достаточно эффективно осуществляться в четырех основных направлениях:
· качественный рост финансового участия Европы в международных организациях (ООН, НАТО, МВФ, Мировой банк, МФК, МЕГА и прочие), в том числе и в целях стратегического ограничения влияния США в них (американцам придется согласиться с вызываемой этими усилиями потерей или по крайней мере ограничением своего лидерства под страхом массового сброса еврозоной долларов и кумулятивного из-за потери доверия возврата их в США);
активизация и качественное расширение сферы деятельности собственно европейских институтов в области политического прогресса (преимущественно ОБСЕ), экономического развития (прежде всего ЕБРР, ОЭСР, Европейский инвестиционный банк), общественных исследований (по образцу Римского клуба) и разработки новых технологий;
создание принципиально новых организаций еврозоны, в том числе для целенаправленного развития важных для нее стран и регионов, для ее превращения в интеллектуального, технологического, экономического и политического лидера мира взамен США и Японии, в противовес набирающему силу Китаю;
индивидуальная деятельность стран еврозоны по комплексному расширению их интеллектуального, технологического, экономического и политического влияния в третьих странах (трата высвободившихся долларов в других странах еврозоны должна быть, по всей видимости, запрещена как не решающая главную задачу безболезненного вывода из еврозоны этих долларов).
Представляется, что активизация подобной деятельности еврозоны и рывок наиболее развитой объединенной части Европы к мировому лидерству создаст для России качественно новые возможности для развития не только вследствие получения дополнительных прямых выгод, но и благодаря существенному расширению жизненно важного для нее потенциала балансирования между текущими и долгосрочными интересами США, развитых стран Европы, Китая и Японии.
Подводя итог рассмотрения проблемы возможных последствий оттока “резервных” долларов из стран еврозоны, можно констатировать, что он сам по себе не грозит США не только немедленным, но даже и среднесрочным глобальным кризисом.
Качественный рост расходов еврозоны на продвижение ее интересов в третьи страны так же вряд ли вызовет непримиримо жесткую реакцию США. Основных причин этому три: прежде всего, такое развитие событий является для самих США наилучшей альтернативой из всех видимых сегодня. Во-вторых, продвижение интересов еврозоны в третьи страны неизбежно будет весьма сильно растянуто во времени, что объективно сделает его малозаметным и кардинально ослабит всякую реакцию на него. Наконец, в-третьих, подобное продвижение европейских интересов может быть значительно, хотя и не полностью, нейтрализовано в силу действия вполне объективных факторов:
· исторически обусловленным значительно более высоким средним уровнем затрат в национальных экономиках развитых стран Европы по сравнению с уровнем средних затрат в экономике США и, соответственно, меньшим уровнем их эффективности;
представляющейся совершенно очевидной качественно меньшей эффективностью европейской государственной и международной бюрократии по сравнению с аналогичной американской;
видимым интеллектуальным бессилием рассматриваемой в целом континентальной Европы по сравнению с США (в США ученым - как, впрочем, и бюрократам - стараются платить преимущественно за решение конкретных, в конечном счете практических проблем, а в Европе очень часто платят просто за то, что они есть);
качественным превосходством накопленного потенциала влияния США на развитие и повседневную жизнь большинства третьих стран над аналогичным потенциалом влияния стран еврозоны, что позволит США эффективно противодействовать европейским усилиям значительно меньшими ресурсами.
Американцев должно успокаивать и сознание принципиального противоречия между целью и механизмами кампании по расширению влияния еврозоны: оплачивая продвижение своих интересов валютой основного конкурента, она объективно будет ставить сама себе палки в колеса, так как именно валюта есть основной инструмент и символ влияния последнего.
Значительно более тревожная ситуация начинает складываться с оттоком “резервных” долларов из неевропейских стран, в том числе стратегически не заинтересованных в сохранении относительной стабильности как доллара, так и США в целом.
Важнейшая из этих стран - Китай, "главное событие XXI века", только за 1993-97 годы увеличивший свой ВВП более чем в 1,7 раза (среднегодовой прирост - 11,6%), что является абсолютным рекордом как темпов, так и масштабов мирового развития. Влияние США на него и по сей день остается пренебрежимо малым, а экономическое влияние Китая на США не просто значительно, но весьма ощутимо нарастает. В течение ближайших 10 лет это упорно оказываемое по целому ряду разнообразных каналов влияние вполне может, несмотря на поистине отчаянное сопротивление самых различных слоев американской элиты, быть успешно конвертировано в создание эффективного политического лобби, по влиятельности сопоставимого с еврейским.
Отношение властной и интеллектуальной общественности двух стран к объективно идущему соревнованию между ними наглядно иллюстрирует сопоставление долгосрочных прогнозов развития: в то время, как китайские специалисты с традиционной для Китая преувеличенной скромностью и осторожностью говорят о наращивании влияния Китая преимущественно как региональной державы, американские аналитики, хотя и оценивают ВВП Китая в 2015 году максимум в 27% от американского, но, по имеющимся данным, склонны рассматривать его как ключевую стратегическую угрозу американскому доминированию в мире16.
Весьма интересно, что Китай стал одной из первых стран, практически отреагировавших на планы введения евро на уровне государственного управления. Уже в апреле 1998 года ЦК КПК окончательно оформил решение, по которому Китай в течение 6-8 месяцев после введения евро (то есть к июлю-сентябрю 1999 года) должен был принципиально изменить соотношение между американским долларом и валютами стран еврозоны в государственных валютных резервах. В более отдаленной перспективе было намечено, насколько можно понять по имеющейся информации, поэтапное осуществление перехода от сегодняшней пропорции 4:1 к прямо противоположному соотношению 1:4, которое представляется подлинно революционным изменением.
По оценкам, основанным на том, что валютные резервы Китая немного превышают уровень 140 млрд.долл., даже только начало указанного изменения их структуры означает практически залповый выброс около 40 млрд.долл. в течение 6-8 месяцев после введения евро. Нет сомнения, что столь убедительному примеру Китая в той или иной степени немедленно последуют центральные банки ряда стран мира.
Все эти доллары будут обменены на евро, что оценивается сегодня основной частью наблюдателей как сказочный подарок еврозоне за счет США, финансовая система которых не может не пошатнуться, внезапно получив всю эту массу долларов "в подол".
Однако такая оценка представляется несколько поспешной и неоправданно односторонней.
В самом деле: описанное решение Китая означает, что в течение 8 первых месяцев после введения евро в обращение на него будет предъявляться постоянный дополнительный спрос в размере не менее 5 млрд.долл. в месяц.
В этих условиях еврозона может пойти только двумя путями: либо эмитировать дополнительные объемы евро, чтобы не допустить резкого обесценения доллара, либо отказаться от дополнительной эмиссии, пойдя тем самым на ощутимое снижение курса доллара.
Второй путь представляется маловероятным, так как означает, как было показано выше, не только рост сиюминутного авторитета евро, но также и крайне опасные для него коммерческие убытки еврозоны, не говоря уже о вероятной болезненной дестабилизации всей мировой финансовой системы в целом. Кроме того, этот путь будет слишком грубым провоцированием США на слишком жесткую реакцию в заведомо непредсказуемом направлении.
Эмиссия же дополнительных объемов евро для удовлетворения спроса Китая (и иных крупных покупателей, если они появятся) для поддержания относительной стабильности курса доллара, хотя и повышает политический потенциал еврозоны на ее вероятных переговорах со США и улучшает ее экономическую конъюнктуру (гарантируя неинфляционное погашение дефицита бюджетов в течение 8 месяцев), имеет и негативную сторону. На деле оно означает перекладывание весьма серьезного риска обесценения доллара с продающих его крупных держателей (Китая) на саму еврозону.
Таким образом, этот "подарок" носит как минимум несколько эгоистичный характер. Фактически Китай страхуется от обесценения доллара, не только перекладывая весьма значительную часть его будущих издержек на еврозону и США, но и существенно повышая вероятность самого этого обесценения (так как понятно, что, чем выше объем долларовых ресурсов еврозоны, тем сложнее избавиться от них без обесценения доллара).
Таким образом, "подарок" приобретает черты эффективного профилактического и упреждающего удара по нынешним и будущим глобальным конкурентам, так как ставит под угрозу долларовые активы как США, так и самой еврозоны. Наиболее вероятным выходом из сложившегося в его результате положения представляются прямые переговоры руководства США (которые, с одной стороны, страдают от китайского "подарка" сильнее и быстрее, чем еврозона, а с другой - обладают более эффективной и энергичной системой управления) с руководством Китая. В ходе этих переговоров последнее в обмен на какие-либо значимые уступки со стороны США, скорее всего, пойдет на существенное снижение темпов изменения структуры своих валютных активов до относительно безопасного для США уровня.
Принципиально важно, что, несмотря на этот весьма вероятный частный успех, в целом США в принципе не смогут своевременно стерилизовать огромную по любым меркам сумму долларов, высвобождающихся из резервов национальных банковских систем и особенно - из международных расчетов.
Не следует забывать, в частности, о том, что расчеты на европейском рынке энергоносителей (в том числе на рынках нефти и природного газа) осуществляются преимущественно в долларах. Перевод этих расчетов в евро, который после введения последнего становится уже не принципиальным вопросом, а всего лишь вопросом времени, пусть даже и достаточно длительного, приведет к высвобождению как минимум нескольких десятков миллиардов долларов.
Кроме того, покупательная способность самой крупной европейской банкноты в 500 евро практически при любых обстоятельствах будет существенно превышать покупательную способность наибольшей американской банкноты в 100 долларов. Это приведет к остаточно быстрому и окончательному перетоку в евро основной части крупных наличных сумм денег, находящихся в Европе, причем не только в странах валютного союза, но и в их соседях. (Можно быть уверенным, что такой переток будет вызван не только простыми соображениями удобства, но и специальными мерами сознательной экономической политики стран еврозоны; в качестве примера можно указать, что в пунктах автоматического обмена валюты в ряде этих стран еще в 1997 году в принципе отсутствовала возможность обмена долларов).
Для понимания масштаба вероятного обмена наличных долларов на евро следует вспомнить, что, например, минимальная оценка наличных долларов, находящихся в настоящее время на руках населения только России, составляет 30 млрд..
В этих условиях принципиальное отсутствие у руководства еврозоны всякой видимой озабоченности дальнейшей судьбой "евро-" и "чайна-" долларов дает нам пример едва ли не самой разрушительной и неоправданной беспечности в истории человечества. Пассивность стран еврозоны, поддающаяся объяснению только с точки зрения непропорционально низкой по сравнению с уровнем их экономического развития эффективности их анализирующих и особенно управляющих структур, представляет собой непосредственную опасность не только для США, в экономику которых высвобождаемые доллары могут вернуться в первую очередь. Как это ни парадоксально, значительная опасность возникает и для всего остального, в том числе настроенного жестко антиамерикански, мира.
Фактически эта пассивность вынуждает США сосредоточить все их колоссальные и разнообразные, качественно превосходящие все, используемые остальным миром, и потому на сегодняшний день не поддающиеся даже непосредственной оценке ресурсы, на крайне разрушительном направлении - на усилиях по дополнительной дестабилизации мировой финансовой системы.
Ведь, чтобы "евро-" и "чайна-" доллары не дестабилизировали экономику США, нанеся ей тем самым необратимый вред, они должны либо быть "впитаны" экономиками других стран, либо вернуться в США таким образом, чтобы пойти на благо дальнейшему развитию самой американской экономики.
Последний вариант выглядит слишком благостным, чтобы обладать правдоподобием когда-либо, кроме Рождественской недели (возможно, именно поэтому в отличающейся особой доверчивостью России эта неделя затягивается на три: с 25 декабря по 14 января).
Инструменты его организации и даже принципиальные схемы его осуществления, как представляется, в настоящее время практически отсутствуют.
В самом деле: по всей вероятности, активно обсуждаемое время от времени повышение ставки рефинансирования Федеральной резервной системы с точки зрения решения проблем, порождаемых массовым притоком в США "евро-" и "чайна-" долларов, практически бессмысленно, так как способно "связать" лишь пренебрежимо малую часть этих сумм.
Единственным в принципе возможным выходом из положения представляется энергичная и разносторонняя "накачка" фондового рынка США для "впитывания" им высвобождающихся долларов. Бесспорное технологическое лидерство США, а также ощущаемая субъектами мировой экономики (и, соответственно, потенциальными инвесторами) колоссальная прибыльность принадлежащих преимущественно американским компаниям метатехнологий (и, соответственно, колоссальная прибыльность вложений в эти компании) вкупе с наиболее эффективно используемыми именно США технологиями формирования коллективного сознания (в том числе и в масштабах мирового финансового сообщества в целом) вполне могут позволить в кратчайшие сроки обеспечить беспрецедентный рост американского фондового рынка и, соответственно, весьма эффективное и позитивное для американской экономики "впитывание" ей не только высвобождающихся, но и всех остальных "евро-", "чайна-" и прочих долларов мира.
Принципиально важным, однако, является то, что подобная "накачка" фондового рынка, как представляется, ни при каких обстоятельствах, в принципе не может продолжаться более нескольких лет. В результате после кратковременного спекулятивного prosperity по образцу второй половины 20-х годов ХХ века она может привести если и не к общемировому аналогу Великой Депрессии, то по крайней мере к длительной и болезненной корректировке американского фондового рынка, которая, снизив доверие к доллару и усилив распространение евро, лишь усугубит первоначальную проблему "впитывания" "евро-" и "чайна-" долларов.
Строго говоря, для нас конкретный исход этой попытки совершенно безразличен. Даже наиболее успешный для фондового рынка США исход - простое прекращение бурного роста котировок - означает исчерпание "фондового" механизма стерилизации долларов, высвобождаемых из хозяйственного оборота за их пределами.
Таким образом, даже в случае успеха взрывной рост американского фондового рынка - не более чем паллиатив, способный позволить выиграть не более (а скорее всего и менее) двух-трех лет.
Конечно, за это время административный и интеллектуальный ресурс еврозоны может окрепнуть до такой степени, что позволит ей разрешить потенциально возникающий конфликт с США путем осознанных переговоров. Однако глубина затрагиваемых с обеих сторон интересов, динамика развития соответствующих институтов развитых европейских стран и накопленный человечеством опыт решения глобальных конфликтов подобного рода позволяет нам совершенно спокойно оставить этот вариант на растерзание романтикам и ненаучным фантастам.
Человечество еще не доросло до сознательного разрешения конфликтов между своими частями, находящимися на разных уровнях развития. (Ведь, несмотря на всю сходность уровня достигнутого технологического развития, США уже шагнули в информационное общество, а развитые страны Европы не сделали этого шага - то ли "еще", то ли "уже". Кроме того, как было показано выше, США, разрабатывая принципиально новые технологические принципы и владея метатехнологиями, поднялись на самый верх мировой технологической пирамиды - на первый и нулевой ее уровни, в то время как еврозона находится существенно ниже - лишь на втором уровне).
Соответственно, единственным стратегически приемлемым и практически доступным для США вариантом развития становится в этих условиях организация массового и долговременного "впитывания" долларов экономиками третьих стран.
Прочитав эту идеологически и эмоционально нейтральную формулировку, читатель должен в полной мере сознавать, что она представляет собой такое же "терминологическое прикрытие", как и называние убийства "долговременной нейтрализацией", а смертей на войне - "необратимыми потерями в живой силе".
Ведь относительно быстрое "впитывание" мировой резервной валюты в значительных масштабах, сопоставимых с ее высвобождением в ходе введения "евро", в принципе может происходить только в условиях глубокой и долгосрочной экономической дестабилизации.
Таким образом, эгоистичное (или бездумное) равнодушие европейцев к благополучию их основного глобального конкурента - США - объективно принуждает последнего к деструктивным шагам по отношению не столько к еврозоне, экономическая мощь которой на первом этапе, как представляется, в целом достаточно надежно оберегает ее от краткосрочных воздействий, сколько к третьим, экономически менее устойчивым странам, являющимся поэтому благоприятным потенциальным реципиентом высвобождающейся долларовой массы.
Понятно, что эти страны будут относиться, скорее всего, к категории развивающихся, в наибольшей степени затронутых метаниями спекулятивных капиталов вокруг земного шара, которые приобрели в конце 1997 и особенно в 1998 году столь разрушительный характер, что позволили вполне обоснованно говорить о возникновении своего рода "глобального финансового цунами".
В докладе Всемирного банка "Глобальные экономические перспективы и развивающиеся страны в 1998/99гг" отмечалось, что, если в 1997 году ВВП на душу населения упал в 21 стране, на долю которых приходилось 10% суммарного ВВП и 7% населения развивающегося мира, то в 1998 году он уменьшится уже в 33 развивающихся странах и странах с переходной экономикой, производящих 42% ВВП развивающегося мира и объединяющих более четверти его населения.
Однако даже эта статистика носит излишне успокаивающий характер. На самом деле кризис вышел далеко за пределы собственно развивающихся стран; в испытывавших глубокие трудности экономиках в 1998 году производилось около 40% мирового ВВП.
По оценке международных аналитиков, по итогам 1998 года только четыре страны с развивающимся фондовым рынком имели положительный валютный индекс его доходности. Помимо уже пережившей к тому времени первый и наиболее болезненный удар кризиса Южной Кореи, эту группу образуют Китай, достаточно эффективно пользующийся преимуществом своих масштабов и своей диаспоры, а также Греция и Португалия, относительно надежно защищенные от спекулятивных атак своим скорым вхождением в еврозону. Большинство же развивающихся стран, оставаясь никак не защищенными перед ударами глобального спекулятивного капитала, окончило 1998 год с падением фондового рынка не менее чем на треть.
После Юго-Восточной Азии и России болезненный процесс девальвации национальных валют стремительно распространился на Латинскую Америку.
В начале сентября 1998 года девальвация произошла в Колумбии, 15 сентября - в Эквадоре. С проблемами в обеспечении фиксированного курса национальной валюты в рамках энергично навязывавшейся и России политики currency board столкнулась Аргентина, которая в начале сентября безуспешно пыталась разместить еврооблигации, а затем обратилась к Межамериканскому банку развития и Всемирному банку с просьбой срочно предоставить ей кредит в размере 6 млрд.долл.
Однако наиболее болезненный удар испытала Бразилия, занимавшая 9 место в мире по производству ВВП. Ее макроэкономические показатели, на которые после начала глобального финансового кризиса инвесторы обращают внимание в первую очередь, являлись осенью 1998 года едва ли не худшими во всем развивающемся мире.
Так, дефицит ее бюджета превышал 7.5% ВВП; худшие показатели имели в то время только Словакия - 9.7%, а также непосредственно пораженные кризисом Индонезия и Россия (соответственно, 9.6% и 7,8% ВВП). В конце августа из Бразилии началось бегство иностранного спекулятивного капитала, скорость которого порой превышала 1 млрд.долл. в день. За август-сентябрь валютные резервы страны сократились примерно с 70 до 50 млрд.долл., причем чистый отток капитала из страны оценивается в 30 млрд.долл..
Пакет помощи Бразилии со стороны МВФ, Мирового банка, Межамериканского банка развития и стран "Большой семерки", согласованный в ноябре 1998 года, предусматривал получение ей в 1998-2000 годах 41,5 млрд.долл.. Однако эта помощь либо ключевые ее элементы могли опоздать, а могли лишь на некоторое время продлить агонию навязанной стране недостаточно адекватной политики, как это наблюдалось в России в 1995 - 1998 годах. Сроки и характер предоставления этой помощи вызывали подозрение, что она сможет не столько преодолеть крах17, сколько скорректировать его последствия в нужную для оказывающих ее развитых стран сторону.
Строго говоря, с чисто экономической точки зрения в общем случае разумным представляется предоставление основной части помощи уже после разрушительной девальвации. Ведь в этом случае значительная, если не основная часть накопившихся диспропорций будет уже стихийно устранена, а неамериканское (в Латинской Америке - преимущественно испанское) экономическое влияние в соответствующих странах будет сведено к минимуму. Главное же - национальные экономики впитают в себя значительное количество долларов США, высвободившихся из валютных резервов Европы и Китая после введения евро.
Конечно, возможное в этом случае падение "латиноамериканского домино" в принципе могло весьма болезненно "качнуть" американский фондовый рынок. Однако из-за того, что, как было показано выше, его перегретость в значительной степени является мнимой (высокая скорость развития информационных технологий, как было показано выше, позволяет использовать даже самые "короткие" деньги для фактически производственных инвестиций), падение его, если и вообще произойдет, то будет носить значительно менее долгий, глубокий и болезненный характер, чем принято считать в настоящее время.
Выгоды же такого развития событий для США огромны. Стратегически они закрепляют положение Латинской Америки как своего внутреннего рынка, обеспечивающего по мере нормализации ситуации устойчиво растущий в обозримом будущем спрос на американские инвестиции и относительно простые технологии. Тактически же США выигрывают жизненно необходимое для них время, превращая Латинскую Америку в резервуар для высвобождающихся в ходе введения евровалюты "евро-" и "чайна-" долларов.
Реальный недостаток практически один - глубокая дискредитация МВФ, являющегося сегодня одним из наиболее важных инструментов глобального финансового влияния США (так, директор-распорядитель МВФ М.Камдессю успел в момент наибольшей напряженности категорически заявить, что не допустит возникновения эффекта "латиноамериканского домино").
Однако в тактическом плане, как показал опыт Юго-Восточной Азии и России, эта дискредитация может быть достаточно легко и быстро компенсирована методами "глобального public relations". Стратегически же МВФ является хотя и важным, но отнюдь не единственным рычагом реализации США своих глобальных интересов, и ради достижения значительных целей им, в конце концов, можно и пожертвовать (тем более, что снижение влиятельности МВФ окажет лишь незначительное негативное воздействие на авторитет и влиятельность Мирового банка в целом, частью которого он, строго говоря, является).
Вместе с тем нельзя исключать вероятности того, что высокая степень привязки Латинской Америки к США (и вызванная этим решительная поддержка со стороны контролируемых последними финансовых организаций) сможет защитить ее на достаточно долгое время, а то и полностью вывести из-под удара "финансового цунами". В этом случае выдавленный из Европы введением евро спекулятивный капитал с наибольшей силой ударит по пока еще незначительно затронутой глобальным финансовым кризисом окраине еврозоны - Восточной Европе и по странам других регионов, присутствующим на мировом фондовом рынке, но еще не испытавшем последствий его дестабилизации.
Это расширение кризиса приведет к быстрому впитыванию долларов (хотя как раз для Восточной Европы вполне вероятен и прямо противоположный результат - ускорение повсеместно начинающихся процессов постепенной переориентации на евро).
Однако необходимо понимать: стерилизация долларов, осуществляемая при помощи дезорганизаций национальных экономик, является не решением проблемы, пусть даже и излишне дорогостоящим для человечества образом, но лишь способом отсрочить это решение, причем на достаточно короткий срок.
Окончательных и притом реальных вариантов такого решения, как представляется, в принципе существует только два.
Первый - осуществление согласованных долгосрочных вложений высвобождающихся долларов в крупные проекты, находящиеся в зонах потенциально совместного влияния США и Европы (например, реконструкции российского Транссиба ради создания единой трансъевразийской магистрали.
Достаточно убедительные причины, по которым этот сценарий представляется принципиально нереалистичным, приведены выше.
Надежды же, связанные с вложением высвобождающихся средств на территории России, представляются вдвойне безосновательными еще и потому, что сегодня наша страна политически находится в зоне влияния США, а экономически тяготеет к Европе. В результате стерилизация избыточных долларов мира именно на ее территории (при неминуемом управленческом доминировании стран еврозоны, которое через короткое время автоматически обретет и политический характер) будет для США обменом части своего геополитического влияния на кратко- и среднесрочную экономическую безопасность.
Принципиально важно, что в стратегическом плане реализация этого сценария будет для США обменом кратко- и среднесрочной угрозы (возврата в страну "евро-" и "чайна-" долларов) не просто на утрату своего преобладающего влияния в одном из регионов мира (хотя США в принципе не способны соглашаться а столь унизительные и невыгодные размены), но на угрозу долгосрочную, связанную с возникновением глобального евразийского экономического пространства и, соответственно, качественного возрастания конкурентоспособности и устойчивости расположенных на нем экономик, объективно противостоящих США.
Таким образом, с точки зрения глобальной конкуренции этот вариант будет для США чистым проигрышем.
Учитывая приоритетность для США именно геополитического господства, а также выраженный стратегический характер мышления их политической и экономической элиты и склонность ее к наступательным, а не оборонительным стереотипам поведения, выбор ею данного варианта развития представляется крайне маловероятным.
Поэтому наиболее вероятен второй вариант: использование передышки, получаемой за счет временного оттока долларов в дестабилизирующиеся "периферийные" экономики мира, для организации на наиболее выгодных для себя условиях "лобового" конкурентного столкновения с еврозоной. Слабым предвестием этого выбора, по всей видимости, были лихие кавалерийские атаки международных спекулятивных капиталов на еще толком не объединившуюся европейскую экономику в сентябре 1992 года и на только начинавшие в то время долгий и противоречивый путь к региональной интеграции экономики Юго-Восточной Азии - во второй половине 1997 года.
Сценарий "атаки на еврозону" представляется особенно убедительным после того, как практически все вышеизложенное разными путями приводило нас к одному и тому же, фактически бесспорному выводу: после введения евро курс доллара начинает в решающей степени определяться политикой стран еврозоны, а не США.
Такой глобальный перехват стратегической финансовой инициативы в масштабах всего мира (так как доллар является мировой резервной валютой) может быть и не осознан странами и тем более органами коллективного управления еврозоны, бюрократия которой отличается достаточно низкими эффективностью и интеллектом. Однако не вызывает сомнения, что США будут воспринимать встающие перед ними угрозы и энергично реагировать на них вполне адекватно.
Поэтому они, вне зависимости от поведения и осмысленности действий стран еврозоны, в своей повседневной деятельности будут руководствоваться совершенно четким и однозначным пониманием того, что всестороннее - финансовое, политическое, технологическое и идеологическое ослабление еврозоны становится категорическим стратегическим условием выживания США как геополитического лидера современного мира.
В этих условиях в США может восторжествовать так называемая "концепция управляемой дестабилизации" или ее разновидность - "концепция локальной дестабилизации" (по аналогии с "локальными войнами" - в данном случае финансовыми).
Решительные и последовательные действия, основанные на этой концепции, позволяет США захватить стратегическую инициативу и самостоятельно выбирать время, сферу и характер данного столкновения, что (учитывая вероятный фактор внезапности) даст им ощутимое, а возможно, и решающее преимущество.
При статичном рассмотрении перспектив такого столкновения, основывающемся прежде всего на прямом сопоставлении имеющихся запасов ресурсов, безусловно преимущественными представляются шансы объединенной Европы.
Однако такое примитивное сопоставление - лишь первый шаг минимально необходимой процедуры стратегического планирования. Сопоставление же двух конкурентов в динамике требует полномасштабного учета как растущей роли наиболее современных технологий и фактически "естественной" (после уничтожения Советского Союза) монополии США на обладание ими и на развитие их, так и кардинальных отличий американской бюрократии от европейской (первая творит, вторая существует). Такое сопоставление заставляет сделать решительный вывод в пользу США: в долгосрочной и даже среднесрочной перспективах их шансы представляются абсолютно предпочтительными.
Влияние "динамических" факторов качества технологий и бюрократии на современную глобальную конкуренцию достаточно убедительно проявляется при сопоставлении потерь, понесенных европейскими и американскими капиталами в Юго-Восточной Азии и России: в обоих случаях при любых способах оценки убытки европейцев на порядок превышали потери американцев. При этом если в США потери несли в основном высокорисковые структуры, находящиеся на периферии национальной финансовой системы и не ставящие под угрозу ее стабильное развитие, то в Европе страдали преимущественно банки, образующие ее сердцевину.
Нет практически никаких оснований полагать, что в ближайшие несколько лет соотношение эффективности двух финансово-управленческих систем может качественно измениться.
Кроме того, США всегда имеют потенциальную возможность осуществить в той или иной форме дискриминацию по крайней мере наличной части своих долларов, находящихся за пределами их территории. С наибольшей легкостью, например, это может быть сделано под видом борьбы с международной организованной преступностью: во-первых, потому что использование этого тезиса постепенно становится стандартным приемом США в международной конкурентной борьбе, а во-вторых, потому, что это полностью соответствует действительности: обращение значительной части долларов за пределами США в той или иной форме связано с нарушением законов и, таким образом, прогресс США основан в определенной степени на поощрении преступной деятельности за их пределами.
Конечно, такая дискриминация резко ограничит наиболее важную финансовую составляющую экономического могущества США - использование их национальной валюты в качестве мировой резервной - и потому в существующих условиях не может быть осуществлена в превентивном порядке.
Однако она вполне может быть осуществлена при кардинальном изменении сегодняшней ситуации: как негативном, когда доллар явочным путем потеряет статус мировой резервной валюты и для США главной стратегической задачей станет защита национальной экономики от возвращающихся "домой" долларов (по крайней мере одна "контрольная дата" представляется здесь вполне очевидна: массовый выпуск в обращение наличных банкнот в 500 евро), так и позитивном, когда роль в мировой экономике будет определяться в первую очередь владением метатехнологиями, а финансовый фактор постепенно утратит свою значимость, и США смогут с легкостью пожертвовать статусом страны, выпускающей мировую "резервную валюту", так как они к тому времени станут обладать значительно более серьезным весомым страны, выпускающей мировые "резервные технологии".
Собственно, нельзя отрицать возможности того, что предположение об уже свершившемся начале описываемого "лобового столкновения", идущего пока в скрытой форме, и о том, что финансовые кризисы в Юго-Восточной Азии и России являются лишь его наиболее яркими эпизодами, является не таким уж и большим преувеличением.
В этом случае мы имеем дело с ударами по экономически ближайшей периферии еврозоны, способными дестабилизировать и ее саму. Классическим примером долговременного воздействия служит российский дефолт августа 1998 года.
Напомним, что, приняв комплекс решений, воистину наихудших из всех возможных для российской экономики, проамерикански ориентированные реформаторы (правительство Кириенко, как известно, направило полученные от МВФ 4,8 млрд.долл. не на стабилизацию национальной финансовой системы, а на защиту сверхприбылей международных спекулянтов, ориентирующихся в основном на США) тем самым сделали практически неизбежным в среднесрочной перспективе не только реструктуризацию, но и списание ощутимой части внешнего долга России, в одночасье ставшей для нее совершенно непосильным. Практически при любом варианте теоретически возможного списания (по определению не подлежат списанию и реструктуризации долги международным финансовым организациям и еврооблигации) наибольшие и наиболее болезненные убытки понесут именно страны еврозоны, являвшиеся основными кредиторами не только России, но и СССР.
Таким образом, действия "киндердефолта" и его проамериканской команды не просто гарантировали нанесение еврозоне, помимо текущего, еще и среднесрочного ущерба. Они еще и надежно обеспечили возникновение очага длительной и обоюдно болезненной политической напряженности между естественными союзниками и столь же естественными стратегическими конкурентам США - еврозоной и Россией, жизненные интересы которых в вопросе о реструктуризации и списании внешнего долга России закономерно оказались диаметрально противоположными.
Этот пример достаточно наглядно показывает потенциальную мощь как стратегического планирования США, подкрепленного значительными финансовыми и организационными ресурсами, так и возможности "конструирования реальности", которые дают им современные технологии формирования и корректировки сознания.
В ходе непосредственной борьбы за подрыв еврозоны эта мощь будет, по всей вероятности, сосредоточена на некоторых из следующих наиболее уязвимых точек последней:
· на экономиках неразвитых стран, географически прилегающих либо хозяйственно тесно связанных с еврозоной (рассмотрено на примере России);
на валютах развитых и относительно развитых европейских стран, не входящих в еврозону, но тесно связанных с ней экономически, в первую очередь Великобритании, а также, возможно, наиболее развитых стран Восточной Европы;
на слабейших (наименее развитых и наиболее уязвимых для экономических кризисов) членах самой еврозоны - в первую очередь на Португалии, Испании, Италии;
на “локомотиве европейской интеграции” - Германии, ресурсов которой вполне может не хватить на одновременную поддержку ее собственных восточных земель (бывшей ГДР), осваиваемой ее капиталами части постсоциалистического пространства и объединенной Европы.
Решающее влияние на перспективы валют развитых европейских стран, не входящих в еврозону, окажут при ее создании не инерционное экономическое развитие, но мгновенные спекулятивные процессы.
Соответственно, будущее ”прочих” европейских валют (в первую очередь фунта стерлингов) определяется не их промежуточным положением между прогрессирующей еврозоной и несущими на первом этапе распространения евро потери США (как это было бы исходя из соображений исключительно экономического развития), а их положением слабейшего участника кризиса, чья участь всегда наиболее тяжела (как это есть исходя из спекулятивных соображений).
Данная группа валют является потенциально слабейшей и наиболее уязвимой в современных условиях, что создает объективные предпосылки для проведения спекулятивных атак на валюты европейских стран, не входящих в еврозону. Такие атаки, носящие кратковременный и чисто спекулятивный характер, могут использоваться США для упреждения долларового кризиса за счет ослабления наиболее уязвимых стран, не входящих в еврозону. Их ослабление позволит:
· создать дополнительный спрос на доллар, хотя и меньший, чем в условиях прежних кризисов, так как на роль резервной валюты в дестабилизируемых странах начинает претендовать и евро;
дестабилизируя страны, тесно связанные с еврозоной, создать угрозу дестабилизации и для самой еврозоны, по меньшей мере снизив привлекательность евро и, соответственно, спрос на него со стороны третьих стран.
Однако, несмотря на всю логичность приведенных построений, теснота связей соответствующих стран с еврозоной представляется совершенно недостаточной для того, чтобы удар по ним мог привести к ее значимой дестабилизации. Кроме того, "снаряд не падает дважды в одну и ту же воронку", а срыв европейской валютной интеграции в 1992 году был непосредственно вызван именно спекулятивной атакой против Великобритании.
Поэтому данные страны можно считать практически гарантированными от превращения в "основную мишень" США. Наиболее вероятно, что, как и прошлый раз, удар будет наноситься по важному, но при этом относительно неустойчивому звену самой еврозоны.
Действительно, важнейшая проблема еврозоны, как и любого другого интеграционного объединения, - не внешняя уязвимость, а внутренняя слабость. Прежде всего это касается южных членов еврозоны - Португалии и Испании, а в перспективе - и Греции (когда она присоединится к еврозоне).
Условия вхождения в еврозону в среднесрочном плане могут оказаться непосильными для этих стран, в результате чего ущерб от жесткого подчинения заданным извне рамкам превысит выгоду от кооперации, экономики начнут деградировать, а соответствие необходимым параметрам окажется разовым достижением.
Необходимая поддержка может оказаться превышающей возможности более развитых стран еврозоны (прежде всего Германии), что приведет к сокращению числа ее членов. Это не просто окажет весьма существенное негативное воздействие на репутацию еврозоны, но и, сократив ее внутреннее экономическое пространство, сократит тем самым и возможности увеличения конкурентоспособности образующих ее стран.
Сегодня нельзя предвидеть, произойдет ли такая “отбраковка” на практике, а если и да - то приведет ли она к достижению оптимального состава еврозоны, или же последняя пойдет “вразнос” и будет разрушена внутренними противоречиями и внешним давлением.
Однако наиболее серьезной потенциальной проблемой еврозоны представляется чрезмерность “интеграционной” нагрузки на экономику Германии. Стоит напомнить, что в 1992 году объединявшаяся Европа не смогла противостоять энергичным и неожиданным атакам Дж.Сороса против введения единой валюты в значительной степени именно из-за ослабленности Германии, основные силы и внимание которой уходили на развитие тогда еще недавно присоединенных “восточных земель”.
Сегодня ситуация принципиально не изменилась: глубокий разрыв (и в уровне жизни, и, что представляется значительно более важным, в общественной психологии) между Западной и Восточной Германиями в целом сохраняется, экономика последней не выдержала внутригерманской конкуренции и существует в основном за счет прямой помощи, будучи фактически разрушенной, безработица колоссальна, внешне безрезультатное дотирование по-прежнему составляет около 100 млрд.марок в год. Укрепилось взаимное раздражение и, хотя объединение Германии и состоялось, восточные немцы весьма часто называют его “присоединением” - “аншлюсом” (подобном насильственному присоединению Австрии к гитлеровской Германии в 1938 году).
В стране если уже и не нарастают, то остаются весьма значительными радикалистские настроения (неонацизм, коммунизм и анархизм); достаточно указать на то, что и армия, и полиция вынуждены были провести широкомасштабные антинацистские чистки своих рядов.
Указанные факторы существенно снижают возможности Германии по поддержке общеевропейской интеграции.
Между тем интеграция, несмотря на то, что улучшает положение всех своих участников, всегда осуществляется за счет наиболее развитого участника и с наибольшим учетом его интересов. Этот участник интеграции “подтягивает” партнеров к своему уровню, но отнюдь не бесплатно. Стимулируя и частично оплачивая ускорение их развития, он в обмен на расходуемые ресурсы получает возможность частично определять это развитие и корректировать его в свою пользу.
Таким образом, интеграция для ее наиболее развитого участника есть долгосрочная стратегическая инвестиция, дающая право конструировать зону интеграции в соответствии со своими потребностями. Только в этом случае, как показывает практика, интеграция оказывается успешной. (История, в том числе новейшая история СССР и "социалистического лагеря", весьма убедительно учит, что "высасывание" слабейших сильнейшим не уменьшает, но увеличивает разрыв между ними и разрушает интеграционную систему как целое. Развитие же слабейших партнеров за счет сильнейшего без соответствующего "привязывания" их к его интересам органически не способно обеспечить долгосрочности сотрудничества, за исключением заведомо неправдоподобного случая полного совпадения интересов всех участников интеграции).
Следовательно, для долговременного успеха европейской валютной интеграции Германия должна располагать значительными ресурсами, не связанными в “новых землях” и социальных программах.
Достаточны ли эти ресурсы?
Строгий ответ, по-видимому, в принципе невозможен. В любом случае он требует масштабных исследований, за время осуществления которых (даже если необходимая информация и окажется существующей и доступной) текущая ситуация претерпит новые принципиальные изменения. России же надлежит оценить вероятность успеха еврозоны (они скорее преобладают), выгоду или невыгоду ее для себя и занять место по ту или иную сторону баррикад, сознавая, что судьба новой европейской валюты может зависеть и от ее позиции.
В связи с этим следует со всей решимость подчеркнуть, что в успех еврозоны полностью отвечает национальным интересам России как в кратко-, так и в средне- и долгосрочном плане.
В краткосрочном плане:
· Ожидаемый в связи с валютной интеграцией экономический подъем развитых европейских стран и соответствующий рост спроса с их стороны позволит России активизировать внешние связи (в первую очередь экспорт) с основной частью стран, образующих ее крупнейшего экономического партнера, - Евросоюз.
Переход на единую валюту существенно упростит для российских предприятий торговлю и финансовые операции с еврозоной.
Избыток долларов в еврозоне может быть конвертирован в поддержку России (что, впрочем, маловероятно, - помимо описанных выше причин, в том числе и потому, что об этом надо заранее договариваться, а российская система управления как целое остается органически неспособной на долгосрочные, упреждающие действия).
В среднесрочном плане:
· Продолжение поддержания относительной стабильности обменного курса доллара в России при его обесценении относительно валюты основного торгового партнера (евро) равнозначно соответствующей девальвации рубля относительно евро и улучшению конъюнктуры внешней торговли России с еврозоной. Это представляется вполне целесообразным и при значительных масштабах обесценения доллара относительно евро может позволить России избежать дальнейшей девальвации рубля или максимально ограничить ее масштабы.
В долгосрочном плане:
· Ослабление конкурентоспособности США затрудняет их развитие как мирового лидера и дает новые геополитические шансы всем остальным, в том числе России. В частности, трудности технологического лидера (связываемые, впрочем, рядом экспертов не с обострением конкуренции вследствие европейской валютной интеграции, а с глобальным переходом от high-tech к high-hume) дает государствам сегодняшнего “второго эшелона”, в том числе и России, шанс если и не достигнуть, то во всяком случае приблизиться к их уровню конкурентоспособности. Важно отметить, что в случае действительно принципиального изменения - перехода в мировой экономике к доминированию high-hume - отставание России в области high-tech может оказаться стратегическим преимуществом, а не недостатком.
Возникает геополитическая зона “преобладания еврорезервов” “Европа - Китай”. В связи с этим качественно возрастают жизненно важные для существования России возможности ее лавирования между крупнейшими группами мировых капиталов (впрочем, при простраивании отношений с еврозоной и Китаем следует помнить, что последний в силу своего колоссального потенциала требует постоянного и значительного внимания).
Для поддержки еврозоны России представляется разумным - наиболее естественным и наименее обременительным - пойти по пути Китая и прежде всего провести реструктуризацию своих валютных резервов в пользу евро (может быть, не сразу после его ввода в обращение, а по истечении некоторого времени, когда первичная завышенность курса евро будет компенсирована).
Вместе с тем практически не вызывает сомнений, что подобное решение будет своевременно и справедливо расценено США как прямо противоречащее их национальным интересам и вызовет весьма жесткую и разнообразную реакцию с их стороны.
Между тем Россия полностью зависит от США, так как в принципе не может существовать без внешних займов, получаемых при их поддержке (или при отсрочке текущих платежей по ранее сделанным займам, что в принципе одно и то же). Эта зависимость по меньшей мере сохранится и в обозримом будущем. Поэтому реструктуризация наших валютных резервов должна пройти максимально скрытно, с утаиванием ее принципиального характера (в частности, публично стоит признавать не более чем “незначительную реструктуризацию, вынужденную аналогичными действиями центральных банков ряда других стран, обладающих значительными валютными резервами”).
* * *
Возвращаясь к вполне реальной в настоящее время возможности глобальной финансовой конфронтации между США и Европейским валютным союзом, можно уверенно утверждать, что она в практически любом случае, вне зависимости от своего исхода, приведет к крайне неблагоприятному и даже опасному для прогресса всего человечества событию далеко за пределами ее участников.
Это событие - кардинальное замедление экономического развития Китая, которое в принципе может привести к его социально-политической дестабилизации, болезненному регрессу и даже распаду (предрекаемому, впрочем, торопливыми американскими планировщиками, слишком склонными выдавать желаемое за действительное, по меньшей мере с 1992 года).
Причина этого состоит в том, что Китай, несмотря на значительные масштабы своей экономики, развивается и будет развиваться в ближайшем будущем как в значительной степени экспортно-ориентированная страна, уверенно вторгающаяся на рынки как Европы, так и США. Экспорт, несмотря на относительно небольшую долю в экономике Китая, играет в ней принципиально важную качественную роль. Поэтому вне зависимости от итога гипотетического столкновения между США и еврозоной, само это столкновение неизбежно приведет к существенному снижению покупательной способности побежденной стороны и, соответственно, к снижению совокупной покупательной способности всех развитых стран. Понятно, что это вызовет резкое и, скорее всего, внезапное для инерционных систем управления китайским обществом сокращение китайского экспорта.
Одновременно с этим победитель, перестроивший свое общество, экономику и государство в соответствии с основными целями и методами негативной (то есть ведущейся "на уничтожение") глобальной конкуренции, просто в силу инерции своей сформировавшейся к тому времени внутренней природы обрушится на Китай как на явного или потенциального, но в любом случае наиболее опасного, а скорее всего - и единственного стратегического конкурента.
Глубочайшее уважение, испытываемое к успехам и потенциалу Китая, не позволяет тем не менее предположить, что он сможет выдержать столь мощный двойной удар, внезапно нанесенный ему в глобальном масштабе. Его же дестабилизация станет завершающей чертой, способной еще до 2015 года повергнуть в хаос экономику всего мира за пределами победителя (еврозоны или, скорее всего, США).
Собственно говоря, победа последнего будет "пирровой": отбросив конкурентов, а с ними - и весь мир практически на поколение (и людей, и господствующих технологий) назад, он своими руками уничтожит важнейшие рынки сбыта для своей собственной продукции, что, в свою очередь, весьма серьезно затормозит уже и его развитие.
При этом в любом случае произойдет утрата или по крайней мере консервация наиболее передовых технологий: в случае победы еврозоны - так как она просто не располагает ими и не умеет их создавать, а в случае победы США - из-за резкого сжатия рынков продажи и реализации этих технологий (фактически до размеров самих США), что кардинально ослабит стимулы их разработки и, соответственно, существенно уменьшит ресурсы, привлекаемые на эти цели.
Описываемые события, практически вне зависимости от их конкретного исхода (победа США или еврозоны) могут качественно ускорить центробежные тенденции, позволяющие прогнозировать вероятный распад США на период около 2025 года. (Данный период обычно связывается с ожидаемым по логике политико-демографических процессов избранием президентом США представителя не европеоидной части населения. Как представляется, это событие явится знаковым выражением достижения процессами социально-этнической и, соответственно, культурной дезинтеграции американского общества уровня, при котором они в решающей степени перестанут сдерживаться экономическими и информационными факторами и приобретут масштабы, несовместимые с сохранением целостности общества.)
Таким образом, в случае окончательного перевода потенциального стратегического противоречия между США и еврозоной, связанной с введением евро и высвобождением избыточной долларовой массы, в плоскость негативной конкуренции, весьма значительной представляется вероятность торможения экономического развития всего человечества, которое может принять формы, крайне опасные для его будущего. (В частности, потому, что не только сегодняшняя Россия, но и завтрашние США обладают значительными арсеналами оружия массового уничтожения, судьба которых в условиях внутриполитических потрясений представляется принципиально непредсказуемой).
Это является, по-видимому, наиболее серьезной из глобальных, стратегических опасностей, стоящих перед современным человечеством. То, что оно постепенно приближается к их осознанию, делает обоснованными надежды на преодоление их.
I. 3. 3. Цена глобального регулирования
Описывая грозящие современному человечеству опасности, следует обратить внимание на то, что разрушительное "схлопывание" мирового спроса может произойти и по гораздо более прозаичной и менее эффектной причине, чем конкурентная "борьба на уничтожение" между США и странами Европейского валютного союза, - например, в результате значительной коррекции фондового рынка США.
Прежде всего, такая коррекция окажет крайне негативное влияние на развитие самого американского общества. Сегодня фондовый рынок играет исключительно важную, стержневую роль в жизни американского общества. Достаточно указать, что на различные его сектора "завязаны" столь разные и исключительно значимые сферы общественной жизни, как развитие технологий и сфера социального обеспечения. При этом экономика не имеет "встроенного механизма" защиты от долгосрочного снижения или даже простой стабилизации котировок.
В результате значимая корректировка фондового рынка приведет к болезненному торможению развития указанных двух важнейших сфер жизни американского общества. Это приведет как к замедлению технологического прогресса и, соответственно, уменьшению общего уровня ожиданий в обществе, так и к существенному сокращению социальных ожиданий.
Непосредственным следствием сокращения как того, так и другого будет сокращение потребительского спроса в США, которое окажет крайне серьезное негативное влияние на экономики стран Юго-Восточной Азии и Китая, ориентирующиеся на американский рынок непосредственно, и на экономику Японии, подпитывающую технологиями указанные страны Юго-Восточной Азии и потому также зависящую от экономической конъюнктуры США.
Конечным результатом станет такое же сокращение общемирового спроса, замедление технологического прогресса и развития целого ряда регионов мира, как и в случае завершения непримиримого конкурентного столкновения США со странами еврозоны.
Описанные перечисленные катастрофические последствия дальнейшего слепого и нерегулируемого обострения глобальной конкурентной борьбы, являющиеся символом и признаком качественно новой по своим масштабам глобальной неустойчивости, особенно зловеще выглядят на фоне нарастающего числа признаков объективной ограниченности потенциала развития человечества.
В первую очередь среди этих признаков следует отметить потенциальные пределы дальнейшего наращивания совокупного мирового спроса, вызванного необратимостью отставания стран, не имеющих широкого доступа к информационным технологиям (описанные выше примеры являются частными случаями этого более общего ограничения).
Такое ограничение спроса создает объективные предпосылки для возникновения глобального и крайне болезненного "кризиса перепроизводства", в том числе и на едином общемировом рынке информационных и особенно финансовых продуктов.
Более фундаментальным ограничением развития представляется неизбежное в случае продолжение процессов глобальной интеграции исчерпание потенциала развития человечества за счет взаимного обогащения различных культур. Ведь глобальная интеграция объективно ведет к стиранию различий между ними и распространяет тенденции унификации в том числе и на сферу культуры. Возможность возрождения этого потенциала дает "отгораживание" стран и регионов от глобального финансового рынка в рамках реализации парадигмы региональной интеграции, но это не останавливает, а лишь несколько замедляет течение унификационных процессов.
Раскрытые возможности масштабного торможения технологического и общественного прогресса представляются частными проявлениями более общего правила: в условиях глобализации, в условиях объединенного коммуникациями мира устойчивое и длительное развитие может быть только общим. Всякое подавление конкурентов подрывает его, сужая и обедняя, увеличивая степень монополизации, сокращая рынки сбыта продукции победителя, и ведет таким образом к общему торможению прогресса человечества и к загниванию.
Таким образом, стихийное развитие технологий, приводя к глобальной монополизации, само тормозит себя, создавая объективную потребность в осознанном вмешательстве человечества в процессы собственного развития. Развитие технологий достигло уровня, создающего категорическую необходимость распространения сферы действия общественных систем саморегулирования (какими в настоящее время являются национальные государства) с национального на наднациональный уровень.
Естественно, это в принципе изменит содержание таких понятий, как суверенитет, государство и Родина. Естественно, это изменит всю модель взаимодействия национального государства с региональными и общемировыми международными организациями. Естественно, все эти процессы будут чрезвычайно болезненными, сопровождающимися ломкой сознания и разнообразными кризисами.
Однако, как было по другому поводу отмечено в предисловии к настоящему исследованию, для человечества самого по себе, в нашем традиционном его понимании проблемы его собственного развития уже сегодня становятся слишком тяжелыми. Национальные государства сталкиваются с тем, что "среду их обитания" стихийно образуют наднациональные структуры (в том числе наднациональные структуры, владеющие метатехнологиями), которые, таким образом, во многом предопределяют их действия и в силу эгоистичных побуждений невольно подталкивают человечество к серьезным катаклизмам и резкому замедлению развития.
Чтобы не допустить описанного исхода событий, необходимо международное экономическое регулирование: своего рода "экономическая ООН", отличающаяся от действующей политической качественно меньшим уровнем бюрократизации, так как финансовые процессы отличаются качественно более высокой скоростью и, соответственно, требуют для своего регулирования качественно большего быстродействия и вообще эффективности, чем политические.
Существующие интеллектуальные и консультационные "площадки" глобальных финансовых групп, несмотря на доминирование в них влияния США, также с легкостью могут стать зародышем подобной организации. Ее главной особенностью, обеспечивающей, как и в случае ООН, дееспособность, должно быть общее осознание реальности взаимного уничтожения, принуждающее сильнейших к поиску компромисса с относительно более слабыми и даже признание за ними права "вето" по стратегическим и наиболее болезненным вопросам.
Промедление с обузданием роста влияния наднациональных монополий (включая США как ключевую и наиболее мощную из монополий такого плана, при всей уникальности этого сплава ТНК с национальным государством) может, как представляется, воспроизвести уже в ближайшем десятилетии в высшей степени трагическую ситуацию рубежа 20-х и 30-х годов нашего века.
В то время господство частных монополий в экономиках наиболее развитых тогда стран (включая, с некоторыми оговорками, и тогдашний Советский Союз) привело к их загниванию и охватившей мир Великой депрессии. В ходе борьбы с последней на национальных уровнях были сформированы механизмы государственного контроля за монополиями, но в полной мере преодолена она была лишь в ходе непосредственной подготовки ко Второй Мировой войне.
Вероятно, столь шокирующая и ужасающая современного наблюдателя "воля к катастрофе", проявленная ведущими странами мира в 30-х годах, в значительной степени объясняется подсознательным стремлением национальных экономических организмов к широкомасштабному военному столкновению как к радикальному и пугающему, но единственному средству, способному преодолеть депрессию и обеспечить долгосрочное оздоровление мировой экономической конъюнктуры.
Рассматривая же события, приведшие к началу Великой Депрессии в США, уже тогда бывшей наиболее развитой страной мира, с точки зрения решения вопроса о власти, - нельзя не обратить внимания на весьма существенные изъяны чисто экономического подхода. Так, непосредственной причиной обрушения США (а с ними и всего мира) в Великую депрессию принято считать одну-единственную, хотя и весьма существенную ошибку, допущенную американским государством. Эта ошибка заключалась в том, что в момент, когда с экономической точки зрения надо было радикально смягчать финансовую политику, она, наоборот, была кардинально ужесточена, что привело к биржевому краху и подлинной хозяйственной катастрофе.
Однако нельзя и впредь продолжать закрывать глаза на то, что указанные действия руководства США, с экономической точки зрения представлявшие собой грубый и непростительный просчет, с политической точки зрения были практически единственным выходом из стихийно сложившегося к тому времени положения. Ведь в те дни перед Америкой стоял не вопрос об экономическом благополучии, второстепенный для любого практического политика, но главный и, строго говоря, единственный для всякого государства вопрос о власти.
В дни угрожающего ухудшения экономической конъюнктуры решалось, кто будет править страной. Вариантов было только два: либо государство - в условиях сколь угодно потрясенной и несовершенной демократии и в целом все же в интересах общества, либо ничтожная кучка частных монополий ("олигархия" - в терминах современной российской журналистики) - в своих собственных интересах, заведомо не соответствующих общественным.
И ради восстановления своего господства, частично утраченного после бурного расцвета в 20-е годы частных монополий и спекулятивного капитала, американское государство без раздумий и колебаний, с безоглядной, поистине чубайсовской решимостью ввергло свою страну в беспрецедентные в истории человечества бедствия, уничтожившие почти половину национальной экономики и оставившие свой шрам в душе каждого пережившего катастрофу американца.
Подчеркну два важных для понимания сегодняшней ситуации аспекта этих событий почти 70-летней давности.
Прежде всего, это чудовищное решение было исторически оправданным, так как частные монополии по объективным причинам не могли выполнять необходимые функции государства, а их господство грозило обществу еще большими бедами, хотя и несколько позже (что хорошо видно на примере России 1995-98 годов).
Во-вторых, указанное решение, скорее всего, принималось стихийно, на уровне коллективного сознания (или даже "коллективного бессознательного") государства и общества. Не существует никаких свидетельств тому, что политический аспект решения сознавался какими-либо отдельными, пусть даже самыми высокопоставленными, участниками его принятия, - хотя понятно, что люди, отдававшие себе отчет в политическом аспекте описываемых событий, никогда и никому не захотели бы признаться в этом.
Вероятно, что в случае дальнейшего промедления с сознательными действиями через подобное стихийное и не осознаваемое отдельными современниками решение некоего подобного вопроса о власти придется пройти в ближайшем (учитывая ускоряющийся ход прогресса) будущем и современному человечеству - на уровне уже мировой экономики и мировой политики. Вероятно, оно будет не менее трагичным и трудным для развитых экономик, чем для промышленных и финансовых центров США конца 20-х годов (что косвенно подтверждает наш прогноз о возможности общего замедления технологического развития человечества), и не менее разрушительным для менее развитых стран, чем для американских сельскохозяйственных захолустий того же времени.
Вероятно также, что "экономическая ООН", о которой говорилось выше, возникнет в конце концов именно как механизм контроля за наднациональными корпорациями и особенно - за глобальными финансовыми группами, то есть в конечном счете - как действующий механизм непосредственно мировой власти, чем-то напоминающий раннюю администрацию Франклина Рузвельта.
Что же до внешнего по отношению к мировой экономической системе событию, которое выведет ее из неминуемой в этом случае Величайшей посткризисной депрессии, - что же до этого события, которое так же не оставит места для промедления и компромисса и столь же мобилизует человечество, как и Вторая Мировая война, - то предвидеть его с хоть сколько-нибудь удовлетворительной степенью точности нам пока не дано.
Сегодня можно лишь предполагать, что, как и 70 лет назад, гроза с наибольшей вероятностью придет из наиболее развитой страны мира - Соединенных Штатов. Возможно, она, как это было оказано выше, окажется связана с корректировкой их фондового рынка после некоего подобия эры prosperity конца 20-х годов ХХ века.
Точные прогнозы неуместны.
Нам остается лишь надеяться, что лидеры человечества (к которым больше уже не относится наша страна), как и 70 лет назад, увидят надвигающийся кризис первыми и сообщат о нем остальным устами своих стратегов и городских сумасшедших.
* * *
Принципиально важно, что этот кризис, каким бы болезненным он ни был, и в целом описанное выше развитие событий позволит лишь ослабить остроту проблемы глобального монополизма, но отнюдь не решить ее окончательно. Ведь склонность производства к монополизации и, затем, к загниванию является проблемой всего развития человечества.
Вспомним: монополизация на национальном уровне была одной из причин не только Великой депрессии рубежа 20-х и 30-х годов, но и жесточайшего структурного кризиса рубежа 70-х и 80-х годов ХХ века. Национальные правительства в принципе не смогли ограничить национальные монополии при помощи непосредственного воздействия на них. Вероятно, это общее правило: в долгосрочном плане государство в принципе не может эффективно регулировать монополии, действующие на соответствующем его возможностям национальном уровне.
И подлинное историческое величие Рейгана и Тэтчер заключалось не в сногсшибательном и неожиданном для них самих успехе объявленного ими "крестовом походе против коммунизма", но в том, что они первыми нашли выход из "ловушки монополизма". Они ограничили национальные монополии за счет международной конкуренции, открыв ей национальные экономики, как бы "открыв форточку" в мир.
Тем самым они не только дали миру сильнейший импульс к принудительной интеграции и глобализации, но и качественно ускорили развитие своих собственных стран, "уведя их в отрыв" от человечества в целом и превратив их из просто развитых в качественно отличающиеся от остальных "наиболее развитые" страны.
Однако к настоящему времени, как было показано выше, вновь сложилась жесткая система монополий - уже не национальных, но транснациональных - которые снова начинают загнивать (современная мировая финансовая нестабильность может быть расценена как признак именно такого загнивания).
При этом источников внешней конкуренции нет. Более того: если на национальном уровне государства не могли контролировать монополии, находящиеся с ним "на одном уровне", то сейчас уровень монополий выше уровня государств. Поэтому создание необходимых международных систем регулирования, о котором говорилось в данном параграфе, не решило бы проблему окончательно, ибо, подобно событиям рубежа 20-х и 30-х годов, подняло бы регулирующие механизмы лишь “на уровень” самих монополий. История ХХ века показывает, что это достаточно лишь в среднесрочном, но не в долгосрочном плане.
Недостаточность такого регулирования для национального развития в окончательной форме проявилась через 50 лет после начала Великой депрессии. Учитывая колоссальное ускорение темпов как технологического, так и общественного прогресса, можно быть уверенными в том, что аналогичная недостаточность подобного регулирования для глобального развития проявится в на порядок более сжатые сроки.
Возможно даже, что кризисы национального и глобального регулирования глобальных монополий совпадут во времени или по крайней мере перейдут один в другой: кризис, сначала охватив системы национального регулирования, по мере формирования наднациональных регулирующих систем распространится и на них.
Представляется, что единственно возможным ограничением глобальных монополий в условиях невозможности дальнейшего расширения масштабов регулирования могут стать метатехнологии, которые уже приобретают характер жестких объективных рамок развития (возможно, ограничивающих даже тех, кто создает их). В этом случае совокупность господствующих технологий - "вторая природа" - станет для человечества, как было показано в конце первого параграфа второй главы, столь же жестким ограничителем и стимулом, с точки зрения организации развития частично заменяющим общество (с его мотором развития - конкуренции), каким была для первобытного человечества "первая природа".
Заключение. КАКИМИ МЫ БУДЕМ
1. Развитие современных информационных технологий привело к следующим принципиально новым явлениям, оказывающим колоссальное влияние на все будущее развитие человечества:
· возникновению "метатехнологий", применение которых делает для применяющей их стороны принципиально невозможной конкуренцию с разработчиком этих технологий и, следовательно, обеспечивает стратегическое подчинение всякого применяющего эти технологии их разработчику;
переориентации технологий с формирования нужных материальных предметов на формирование нужного типа сознания и культуры (переход от high-tech’а к high-humе’у);
ускорению развития информационных технологий до такой степени, что для наиболее передовых из них "короткие", спекулятивные вложения оказываются производительными;
относительному обесценению традиционных технологий;
возникновению "информационного" общества, в котором деньги уступают свое значение технологиям.
2. Основные перспективы технологического развития человечества:
· углубление и приобретение непреодолимого характера разрывами между развитыми и остальными странами, а также развитыми странами, создающими новые технологии, и остальными развитыми странами;
обособление работников информационных технологий в каждой стране во внутреннее "информационное сообщество", его сосредоточение в развитых странах; постепенная концентрация "информационного сообщества" мира, а с ним и мирового прогресса, преимущественно в наиболее развитых странах;
прекращение прогресса за пределами развитых стран; социальная и финансовая деградация развивающихся стран;
возможное резкое замедление прогресса в результате глобального финансового кризиса и деструктивной конкуренции между США и Европейским валютным союзом.
3. Формирование глобальных монополий идет:
· на глобальных рынках отдельных финансовых инструментов;
в ходе интеграции этих рынков (снижения «цены перехода» между ними до пренебрежимого уровня) по мере развития информационных технологий - в виде формирования единой глобальной монополии.
Эти процессы уже в ближайшие годы потребуют создания механизма наднационального регулирования глобальных монополий, которое будет носить болезненный характер.
Все развитие человечества, в том числе в области экономики, определяется сегодня и будет определяться в ближайшее десятилетие достижением нового качественного уровня сразу двумя фундаментальными процессами: развитием новых технологий, в первую очередь информационных, и опирающейся на него быстрой глобализацией конкуренции, в первую очередь на финансовых и информационных рынках.
Важнейшим с точки зрения влияния на развитие человечества становится рынок формирования ожиданий.
М. Ляличи - Москва - Биарриц - Михайловское
1987-1998



Часть II. НАТО: УРОК МЕЖДУНАРОДНОГО ТЕРРОРА ДЛЯ РОССИИ
"Ты виноват уж тем,
Что хочется мне кушать"
(И.Крылов)
Введение. РЕАЛИИ И ПРОБЛЕМЫ ОДНОПОЛЯРНОГО МИРА
"Холодная война", все чаще оцениваемая современниками, беспристрастными аналитиками и даже политическими деятелями как Третья Мировая, завершилась полной победой США и их союзников по НАТО.
Хотя она была относительно "мягкой" и носила в основном бескровный, информационный характер, для побежденных государств она оказалась неизмеримо более разрушительной, чем прошлые, "горячие" мировые войны. Главный противник США, - СССР, - был полностью уничтожен как общество, а его обломки и население - необратимо разобщены и ослаблены (стоит напомнить, что побежденная во Второй Мировой войне Германия была всего лишь разделена на 2 части, а Япония и Италия вообще сохранила территориальную целостность). Его придатки - "страны социалистического лагеря" - были превращены в экономические и политические придатки победителей.
Таким образом, несмотря на неизмеримо меньшую жестокость по отношению к отдельным людям (даже с учетом жертв "малых войн" и этнических чисток, вспыхнувших на национальных окраинах СССР в ходе и особенно в результате его разрушения), средства ведения "холодной", то есть "информационной", войны доказали свою качественно большую эффективность, то есть жестокость, по отношению к обществам. Причина - перенос центра тяжести с физического уничтожения противника на изменение его сознания, то есть на его идейное и психологическое уничтожение, вызванный распространением информационных технологий (собственно, все их используемые в политической борьбе элементы первоначально возникли именно как оружие "холодной войны").
Последствия качественного изменения характера войн были осознаны в развитых странах довольно быстро. Военная доктрина США стала исходить из достижения "информационного превосходства" над противником как первого этапа военных действий, лишь по достижении которого можно переходить ко второму этапу - обеспечению превосходства в воздухе, то есть к обычной войне.
Осознание внешнеполитических последствий победы над СССР и предоставленных возникновением "однополярного мира" прав и возможностей, напротив, значительно затянулось. В полном объеме США, как представляется, смогли обобщить результаты своих побед лишь к 1997 году, когда в ходе разработки сценарных вариантов развития мира в первой четверти XXI века была установлена практически полная невозможность восстановления России как влиятельной страны "первого ряда" и достаточно высокая вероятность ее распада. Тогда же в качестве стратегической цели США по отношению к России была сформулирована организация "международного освоения природных ресурсов Сибири и Дальнего Востока" ([19]), что в контексте соответствующих источников подразумевало существенное ограничение или полную потерю суверенитета России над указанными территориями в пользу одних только США или же США и группы следующих в фарватере их политики развитых стран.
"Гуманитарная акция" по уничтожению Югославии, начатая в марте 1999, интересна именно тем, что явилась хотя и не первым, но наиболее выразительным и ярким результатом осознания однополярности сложившегося мира. США, которые, по выражению Дж.Сороса, долго выбирали, "хотят ли они быть единственной сверхдержавой или просто лидером свободного мира" ([20]), решительно и окончательно сделали свой выбор, открыв тем самым новую главу в истории человечества. Она уже успела получить от людей, склонных прятаться от реальности за словами, рабское наименование "холодного мира".
Это был отнюдь не случайный выбор. Тот же Дж.Сорос задолго до рек крови, пролитых США и их вассалами по НАТО в Югославии, писал буквально "с живой натуры": "США не проводят репрессий у себя дома, но... не стесняются бравировать силой в международном масштабе. Когда это не грозит трупами собственных граждан, они могут... действовать как агрессор - в качестве примера можно назвать бомбардировку фармацевтического завода в Судане. Характерно, что они агрессивно отказываются сотрудничать (здесь и далее в цитатах выделено редактором). Они отказываются платить... взносы в ООН...; и они налагают санкции в одностороннем порядке и по любому поводу или, точнее, по требованию отдельных групп избирателей. США были в числе семи стран, которые проголосовали против Международного суда справедливости, так как американские военные возражали против того, чтобы их персонал подпадал под международную юрисдикцию. Другими странами были Китай, Ирак, Израиль, Ливия, Катар и Йемен. Не очень-то почетная компания! Пентагон зашел так далеко, что дал инструкции военным атташе при посольствах США во всем мире добиваться от военных лидеров правительств принимающих стран лоббирования против Международного уголовного суда. Эта тактика представляется особенно сомнительной в тех странах, где гражданские власти не достаточно надежно контролируют свои вооруженные силы" ([21]).
Действия США и их союзников по НАТО, впервые широко и решительно использовавших свои новые возможности, весьма доходчиво показали мировому сообществу новые правила его жизни. Эти правила основаны на абсолютном финансовом, технологическом, информационном, управленческом и военном уже не просто превосходстве, а нескрываемом господстве США. Это господство обеспечивает им политическое доминирование и позволяет не то что отбрасывать, а попросту не замечать нормы, ранее казавшиеся незыблемыми (например, запрет применять военную силу против суверенных государств без санкции Совета безопасности ООН) или же ставшими результатом уступок их собственному давлению (например, Дейтонских соглашений).
Такое соотношение сил делает в принципе ненужной дипломатию (о бессмысленности которой при наличии "большой дубинки" так убедительно и часто проговаривается М.Олбрайт) и само международное право как таковое, ибо сколь-нибудь серьезное желание реализуется прямым действием (неважно, информационным или военным). "Юристы - это для слабых". Для сильных признание за другими странами и народами каких-либо прав не нужно: любые, даже самые фундаментальные права человека (в том числе на жизнь) де-факто признаются США, а значит, и существуют в сегодняшнем мире лишь в той степени, в которой не противоречат "национальным интересам" США.
При этом сами "национальные интересы" США определяются без сколь-нибудь серьезного учета положения за их пределами. "США усвоили... привычку позволять соображениям внутреннего порядка диктовать внешнюю политику - вспомним торговое эмбарго в отношении Кубы, рассчитанное на то, чтобы угодить влиятельным избирателям - кубинцам во Флориде, или расширение НАТО, призванное понравиться избирателям -полякам в Чикаго во время выборов 1996 г.", - справедливо отмечает все тот же Дж.Сорос ([22]).
Иллюстрацией этого тезиса применительно к России служит вызвавшее много шума наблюдение, сделанное в докладе ИПРОГа "Общая теория глобализации: какой мир нам нужен и что мы с ним можем сделать": по некоторым наблюдениям, во время господства во внутренней политике России проамериканской "команды молодых реформаторов" в 90-х годах наиболее эффективным объектом лоббирования конкретных решений российского государства, включая и некоторые стратегические вопросы, были не его собственные структуры управления, а Конгресс и Администрация США.
Таким образом, сегодня вопросы не только мировой политики, но даже внутренней политики многих достаточно значимых стран мира решаются исходя из соотношения сил во внутренней политической жизни США, анализ которой часто недоступен для стороннего наблюдателя. Ему предстоит просто принять к сведению, что США и их союзники по НАТО достаточно убедительно продемонстрировали свои подкрепленные военной и пропагандистской силой право и намерение произвольно выбирать и уничтожать страны, правительства которых, с их точки зрения, ущемляют права своего населения.
При этом агрессоры даже в принципе не ставят вопрос о возможности и целесообразности узнать мнение защищаемого населения по поводу оправданности, желательности и адекватности подобной "защиты" его интересов. Это делает в принципе возможной ситуацию беспощадных массированных бомбардировок страны, правительство которой, например, задолжало своим пенсионерам или занимает "неправильную" позицию в разрешении трудовых споров.
Теперь никто в мире больше не находится в безопасности.
Знаменательно, что доминирование США в современном мире объективно делает "политическую цену" жизни одного американца неизмеримо выше цены жизней тысяч граждан других стран. Сухопутное вторжение в Югославию, если оно произойдет (пока оно, по имеющимся оценкам, намечается на конец лета - начало осени) позволит на практике соотнести "политическую цену" жизней граждан США и стран НАТО, однако воля США к такой операции при стремлении рисковать жизнями первую очередь представителей других стран НАТО дает вполне достаточный принципиальный ответ на этот вопрос.
Фактически такой подход возрождает забытое в развитых странах деление людей - правда, уже не по цвету кожи, а по степени экономической и политической силы их стран, с одной стороны, и лояльности их руководства к руководству США, с другой.
Люди "первого сорта" - американцы: их ценность абсолютна, ибо их судьбы непосредственно влияют на внутриполитические процессы в ключевой стране мира. Смерть даже сотни граждан США, по оценкам, резко и достаточно быстро изменит отношение руководства США к войне и потому должна служить важнейшим ориентиром для всех сил, последовательно и решительно стремящихся к прекращению той или иной американской агрессии.
Люди "второго сорта" - граждане развитых стран - членов НАТО. Их жизни имеют существенную ценность, но она в целом недостаточна для влияния на принятие решений американскими политиками. Остальные, по-видимому, объективно являются в глазах американского общества некоторым аналогом недочеловеков - "унтерменшей" гитлеровской Германии.
Сходство этого мировоззрения с фашизмом при подходах к решению практических вопросов шокирует, но представляется практически бесспорным. При этом почти точно так же, как оправданием гитлеровских убийц в их собственных глазах служило расовое превосходство, сегодняшних натовских преступников оправдывает их политическое и военное превосходство: принадлежность к более демократической (в переводе на практический язык современной международной политики - более развитой и сильной) стране.
Людоедское в своей простоте объяснение своей правоты натовским пилотом, уничтожившим колонну албанцев только за то, что они пытались вернуться обратно в еще не очищенное от сербов Косово, простым фактом собственной принадлежности к "силам демократии" - не оговорка, а честное и прямое выражение фундаментальной идеологической установки на то, что людьми в полном смысле этого слова являются лишь граждане развитых стран, а остальные - "недочеловеки", неразумные туземцы, которых нужно приводить к удобному для себя виду всеми средствами, вплоть до физического истребления.
США не стесняются демонстрировать решимость последовательно продолжать эту политику. Выступая на праздновании 50-летия НАТО в разгар бомбардировок Югославии, госсекретарь США М.Олбрайт прямо заявила о решимости США и дальше "преобразовывать мир, изменять облик целых стран". Стремясь к созданию наиболее комфортного для себя однородного мира, живущего по американским "правилам игры", США объективно превращают себя в непримиримого врага любой особости, любой специфичности за своими пределами18.
Фактически уже сейчас США инстинктивно рассматривают любое существенное отличие от исповедуемых и устанавливаемых ими правил и ценностей как непосредственную угрозу своим жизненным интересам, требующую как можно более быстрого устранения практически любой ценой. При этом относительно высокая терпимость и "политкорректность" внутри страны сопровождается абсолютной нетерпимостью по отношению к настораживающим явлениям за ее пределами.
Не будет преувеличением утверждать, что практически вся активная часть американского общества искренне считает свой образ жизни и вою систему ценностей универсальными, являющимися наилучшими для всех людей мира, и понимает задачу их всеобщего распространения и внедрения во все человечество как свою историческую миссию, сходную с религиозной. То, что в начале этого века звалось "бременем белого человека", в его конце с полной самовлюбленностью и самоуверенностью, без тени самоиронии именуется "бременем демократии".
Человечеству еще только предстоит осмыслить глубину случившегося: последовательное и ничем не сдерживаемое развитие демократии в наиболее демократичной стране мира превратило ее по отношению к остальным странам в обычное (по своим стимулам, а не по ресурсам, которые исключительны) тоталитарное государство, вполне соответствующую общему критерию тоталитарности, выведенному Дж.Соросом. Сегодня США вполне уподобились фашистским и коммунистическим режимам прошлого, которые "претендовали на знание высшей истины и навязывали миру свои представления силой" ([23]).
Феномен "демократического фашизма", "демократического тоталитаризма", "демократического террора" еще ждет тщательного, разностороннего и, что самое главное, беспристрастного изучения. Такое изучение в принципе не может начаться сегодня, когда еще не осела пыль развалин, а кровь жертв не впиталась в землю. Однако уже в настоящее время становится неоспоримым, что, провозглашая на словах ценности «открытого общества» и энергично навязывая их формальные признаки всем зависимым от них странам, США каждым своим практическим шагом отвергают их содержательную часть. При этом они все больше и больше напоминают античные Грецию и Рим: греческая демократия опиралась на наличие "движущегося имущества" - рабов, а передовые по тем временам права римского гражданина в принципе не могли распространяться на окружающих империю "варваров".
Изучение внутренних закономерностей развития США, в первую очередь закономерностей функционирования их политической системы, сегодня необходимо как никогда, ибо потенциальным объектом их агрессивности объективно является весь мир. Разрушение мирового баланса сил после полной победы НАТО в "холодной войне" поставило человечество на грань возвращения в средневековое варварство.
Моральное осуждение этого заведомо более слабыми странами, даже внутри самой НАТО, если и сможет проявиться в сколь-нибудь заметных формах, будет иметь еще меньше значения, чем 60 лет назад. Ведь США и их соучастники (в первую очередь Великобритания и Германия) обладают абсолютным превосходством на информационном поле и фактически оказывают решающее воздействие на формирование мирового общественного мнения.
Важно уточнить: сегодняшние США и НАТО являются прямой угрозой остальному человечеству отнюдь не из-за аморальности своей политики. Многие государства, в том числе и члены НАТО (Турция), обходятся со своими или чужими гражданами с по крайней мере не меньшей жестокостью, чем США и НАТО - с гражданами Югославии.
Угроза человечеству, исходящая в настоящее время от США и НАТО, является исключительной только из-за исключительности их потенциала, позволяющего безнаказанно совершать практически любые преступления. Отсутствие силы, непосредственно уравновешивающей агрессоров, сохранит это положение, пока процессы внутреннего развития лидеров (интеллектуальное, административное и психологическое перенапряжение из-за "сверхответственности" и, как следствие, - замедление прогресса технологий, деградация управления и др.) не позволят остальному человечеству создать убедительный противовес новому, постиндустриальному, безукоризненно демократическому и почти столь же чудовищному, как и 60 лет назад, террористическому режиму.
Пока же формирование нового миропорядка на основе изложенных выше правил является беспрецедентным в мировой истории вызовом, брошенным небывало узкой и небывало более сильной частью человечества его небывало широкой и небывало более слабой части. Этот вызов столь же однозначен и оставляет его жертвам так же мало выбора, как и тот, что был брошен гитлеровской Германией и ее союзниками сталинскому Советскому Союзу 22 июня 1941 года.
Цель данного исследования - извлечение из агрессии США и НАТО максимума уроков, пригодных для выработки Россией адекватного ответа на этот вызов в части, непосредственно касающейся ее.
Глава 1. РАЗВИТЫЕ СТРАНЫ: НОВЫЕ ЦЕЛИ И НОВЫЕ МЕТОДЫ ИХ ДОСТИЖЕНИЯ
Главная официальная цель агрессии США и их союзников по НАТО против Югославии - защита албанского населения Косово от притеснений сербов и предотвращение "гуманитарной катастрофы", которая якобы могла произойти в результате этих притеснений.
Когда чудовищная и поражающая воображение гуманитарная катастрофа все-таки произошла, причем не из-за действий сербских властей, а практически исключительно благодаря массовым бомбардировкам НАТО и поощрением с его стороны албанских боевиков, ключевым требованием стало возвращение албанских беженцев.
Когда же возмущение агрессией стало во все большей степени распространяться даже в самих странах НАТО (политическая "тишина" объясняется только тем, что раскол прошел внутри практически всех партий и общественных организаций, а не между ними), администрация США подготовила специальную подробную инструкцию по public relations, положения которой американцы старательно воспроизводят на всех сколь-нибудь официальных мероприятиях: США обязаны навести порядок, не могут терпеть никакого противостояния себе по принципиальным вопросам и не могут терпеть никакой долгосрочной угрозы.
При этом, исходя из характера соответствующей сербской угрозы в Косово, представляется совершенно ясным, что США непримиримо относятся к ее источнику даже в тех случаях, когда точные доказательства существования самой этой угрозы отсутствуют, а сама она только подозревается. (Весьма схожий подход применяется США и по отношению к другим странам, в частности, к России: их представители при каждом удобном и неудобном случае буквально истерически протестуют, например, против передачи Ирану ракетных технологий и даже вводят санкции против подозреваемых в этом организаций, - открыто признаваясь при этом, что не имеют никаких сколь-нибудь внятных доказательств того, что вызывающие их возмущение процессы действительно имеют место).
Лживость и лицемерие всех этих сменявших друг друга мотивировок, их несоответствие самоочевидным реалиям в целом ясны даже общественности даже самих натовских стран, однако полезно еще раз подчеркнуть наиболее важные моменты:
· Режим Милошевича не представлял никакой - ни прямой, ни опосредованной угрозы ни для каких интересов США. Даже теоретически и идеологически он на порядок менее опасен для них, чем режим Кастро, которого США терпят у себя под боком уже более 7 лет после распада когда-то защищавшего его СССР
США и их союзники по НАТО постоянно говорят о "моральных целях" и ссылаются на них при обосновании своих практических действий, однако на самом деле демонстрируемая ими по отношению к суверенной Югославии позиция глубоко аморальна. В переводе на житейский, общечеловеческий язык позиция США и их союзников по НАТО выглядит так: "Мы будем убивать ваше мирное население, пока вы не примете наши условия". Это стандартный подход наиболее жестоких и бесчеловечных террористических групп (представляется принципиально важным, что многие из них - например, народовольцы и эсеры в России конца XIX - начала ХХ века, Ирландская республиканская армия или "Красные бригады" - ограничивали свою борьбу почти исключительно властными структурами, не предпринимая систематических и широкомасштабных "акций устрашения" против мирного населения). Таким образом, Олбрайт, Солана и Клинтон отличаются от Басаева, Бен Ладена и Гитлера не моральным обликом или применяемыми методами, а всего лишь неизмеримо большими ресурсами. С содержательной же точки зрения принимаемые ими решения доказывают, что США и их союзники по НАТО являются точно такими же международными террористами, примитивно беспощадными при достижении своих целей.
Сами притеснения со стороны сербов, ставшие формальным поводом для агрессии, в значительной степени были спровоцированы США и их союзниками по НАТО, которые на протяжении длительного времени косвенными методами подогревали активность вполне заурядного сепаратистского движения косовских албанцев.
Малой доли уже затраченных средств (не считая жалких 80 млн.долл. заведомо безвозвратных и практически никак не контролируемых кредитов, которые Мировой банк реконструкции и развития уже подарил руководству Албании) было бы достаточно для подкупа руководства Югославии и резкого изменения его политики по отношению к косовским албанцам. Если США и их союзники по НАТО не пошли этим экономичным и в достаточной степени отлаженным в прошлые годы применительно к другим странам путем, - значит, они изначально стремились к достижению совершенно иной цели.
Значительно более серьезные притеснения против меньшинств своих собственных стран осуществляли и осуществляют многие страны мира, включая членов НАТО - Великобританию (Ольстер) и Турцию, применявшую (как и режим Хусейна) против курдов даже химическое оружие. Программа и методы лидера албанцев Тачи, поддержанного НАТО в Рамбуйе, в принципе не отличимы от программы и методов курдского лидера Оджалана (если не учитывать достаточно случайно выбранных и поверхностно используемых мусульманской и социалистической фразеологий), но за все то, что НАТО последовательно поддерживает в албанцах, оно же беспощадно убивает курдов. В самой бывшей Югославии значительно более жестокие, чем в Косово, методы, в том числе этнических чисток, применяли многие активно и последовательно поддерживаемые США режимы, - например, Хорватии. Однако недовольство США (не говоря уже об организации международной агрессии) вызывали и вызывают только сербы, а жалость - только албанские беженцы (так, для них просто не существуют сотни тысяч беженцев из Восточной Славонии, ютящиеся в Черногории).
Агрессия США и их союзников по НАТО не то что не предотвратила, а, напротив, сама по себе стала главной, если не единственной причиной гуманитарной катастрофы в Косово. Ни в коей мере не оправдывая действительно чудовищную практику этнических чисток, надо отметить, что руководители США, как страны, одной из первых применившей этот метод (после нападения Японии на Перл-Харбор все японцы, жившие на территории США, были вне зависимости от гражданства брошены в концлагеря, где находились до конца войны, и этот акт не получил в современном американском обществе никакого осуждения), лучше других должны были понимать неизбежность этнических чисток в отношении людей, официально названных агрессорами единственной причиной беспощадного нападения.
Выбор времени нападения свидетельствует о полном равнодушии агрессора к насущным интересам албанцев, включая даже возможность их возвращения. США и их партнеры по НАТО не дали албанским крестьянам засеять свои поля, и теперь без организации колоссальной по своим масштабам международной гуманитарной помощи им просто некуда возвращаться, так как практически никакого урожая не будет. Кроме того, все последствия действий США по разрушению Югославии, начатых в 1989 году, убедительно показывают принципиальную невозможность возвращения беженцев, изгнанных из мест своего проживания в ходе обеспечения стратегических американских интересов.
По многочисленным свидетельствам, значительная часть косовских албанцев, не говоря уже о сербах, бежала не от этнических чисток, а от бомбежек НАТО, интенсивность которых была наибольшей именно в Косово (численность беженцев из него на территорию остальной Югославии составила 120 тысяч человек - больше бежало только в саму Албанию). Таким образом, непосредственной причиной гуманитарной катастрофы на Балканах является именно преступная агрессия США и их партнеров по НАТО.
Анализ действий США и их союзников по НАТО неопровержимо доказывает: сама гуманитарная катастрофа была одной из бесспорных целей агрессоров. Иначе интенсивность бомбардировок мирных объектов не была бы максимальной именно в "спасаемом" Косово, а если бы натовцы действительно стремились к возвращению беженцев, они не препятствовали бы албанцам возвращаться в свои села. Вероятное объяснение - стремление к маргинализации косовских албанцев как народа. Мировая история неоднократно и убедительно доказывала, что "народ-беженец", как правило, в силу вполне объективных причин быстро превращается в "народ-террорист". Такое превращение обеспечит быстрый рост числа боевиков, призванных частично заместить войска НАТО в сухопутном вторжении, особенно в наиболее опасных операциях, и таким образом качественно снизить уровень их потерь.
Таким образом, прокламируемые цели агрессии не имели, не имеют и в последующих агрессиях такого рода, скорее всего, не будут иметь отношения к действительности.
Авторы настоящего доклада обладают вполне достаточной информацией, чтобы не испытывать никакого сочувствия к режиму Милошевича. Однако принципиально важно подчеркнуть, что он не лучше и не хуже многих режимов, либо не замечаемых, либо даже прямо поддерживаемых США (по известному "принципу Кеннеди": "да, это сукин сын, но это наш сукин сын"). Приведенные выше положения наряду с другими убедительно доказывают, что агрессоры вполне равнодушны к характеру югославских властей (исключая разве что вопрос о национализации заводов влиятельного американского бизнесмена, бывшего премьера Югославии Панича) и используют ссылки на них только для оправдания своих действий и маскировки своих интересов.
Каковы же были цели, ради достижения которых США и их союзники по НАТО пошли на попрание всех норм международного права, официальное обсуждение вопроса о выделении средств на свержение законного правительства суверенного государства (Конгресс США открыто дебатировал вопрос о выделении на это 100 млн.долл.) и прямой союз с наркомафией, доходящий до обучения наркопартизан натовскими инструкторами и, возможно, совместного участия в боевых действиях? Каковы же были цели, ради которых еще до перехода операции "в активную стадию" были совершены широкомасштабные преступления против человечества, в принципе аналогичные тем, за которые 53 года назад по приговору Международного трибунала в Нюрнберге были торжественно казнены уцелевшие лидеры одного из нынешних членов НАТО?
Пора оговориться: несмотря на жестокость и эффективность политики США и их союзников по НАТО, считать их всеведущими и всемогущими людоедами - значит серьезно переоценивать их возможности. Они грубо ошиблись, нападая на Югославию, недооценив масштабы войны, которую они надеялись завершить в течение месяца, и, соответственно, масштабы связанных с этой войной своих преступлений19.
Косвенным подтверждением ошибок является то, что понадобилось два месяца непрерывных бомбежек, убийство тысяч и изгнание сотен тысяч ни в чем не повинных людей, чтобы непосредственный инициатор этого кошмара, президент США У.Д.Клинтон признал наконец осуществляемую под его руководством террористическую агрессию "войной", а не обычной "гуманитарной акцией", ничем в принципе не отличающейся, например, от "гуманитарной помощи" России американским зерном.
Строго говоря, долгосрочные последствия этих двух "гуманитарных акций" для их объектов действительно представляются весьма сходными. Ведь ключевой целью предоставления России масштабной продовольственной (в том числе и зерновой) гуманитарной помощи была, насколько можно понять, даже не столько прямая поддержка его производителей в США, сколько практическое прекращение легального экспорта российского зерна.
В 1997 году Россия впервые за несколько десятилетий стала нетто-экспортером зерна (правда, без учета его качества: импортировалось высококачественное зерно твердых сортов пшеницы, экспортировались в основном мягкие сорта), что явилось весьма неприятным для аграриев США предвестием возможного возрождения российского сельского хозяйства. Проблема была решена даже не самим фактом получения (обещанные еще в октябре 1998 поставки начались лишь в апреле, а достигли пика в конце лета 1999 года, - правда, исключительно из-за неповоротливости российской бюрократии), а просто одним лишь принципиальным согласием России на предоставление ей гуманитарной помощи.
Эту помощь затем планировалось реализовывать по низким, для российской действительности демпинговым ценам, ведущим к подрыву национального сельского хозяйства. Но, по действующим международным правилам, уже согласие на ее получение автоматически закрыло для российских производителей легальный доступ на его мировые рынки.
На самом деле главная фундаментальная задача, которую решали США, начиная агрессию против Югославии, по сообщениям целого ряда независимых и добросовестных источников, находилась в сфере глобальных финансов и заключалась в долгосрочной дестабилизации евро и гарантированном исключении возможности его превращения во вторую мировую резервную валюту.
Напомним, что введение евро грозило резким сокращением мировой потребности в долларах за счет таких основных процессов, как:
· изменение структуры золотовалютных резервов мира в пользу евро;
сокращение долларовых резервов стран еврозоны;
перевод в евро части традиционно долларовых расчетов внутри еврозоны (только перевод на евро внутриевропейских расчетов на нефтяном рынке привело бы к высвобождению около 100 млрд.долл.);
в перспективе - и перевод в наличные евро части наличных долларовых сбережений и оборотных средств во всем мире
Массовый приток долларов в экономику США привел бы к ее необратимой дестабилизации и деградации, причем темпы этого притока были велики: только в одном Китае и только к июню-августу 1999 года должно было "высвободиться" свыше 40 млрд.долл..
Анализируя в августе 1998 года возможные последствия введения евро на финансовую систему США, специалисты ИПРОГа указывали на жизненную необходимость для США дестабилизации экономик третьих стран в целях повышения с их стороны спроса на доллары и "впитывания" ими высвобождающейся из-за введения евро долларовой массы. Справедливость этих прогнозов подтвердили дискуссии в Аргентине (которая впервые в истории человечества едва не отказалась от национальной валюты ради доллара) и осенне-зимние события 1998/99 года в Бразилии. Однако возможности этого механизма (как по объемам "впитываемых" долларовых сумм, так и по возможной длительности этого процесса) изначально были ограниченными, а экономические и политические издержки его реализации - чрезмерными даже для США.
В полной мере сознавая это, специалисты ИПРОГа сосредоточились на уязвимости еврозоны по отношению к осознанным негативным воздействиям на нее, в том числе на ее хозяйственную периферию и особенно на смежные с ней "неустойчивые" страны. Сегодня мы можем признать, что сам этот подход был в принципе верен. Вместе с тем авторы оказались в плену стандартных и потому неминуемо узких в современных условиях политико-экономических представлений, что и дало повод предъявлять им не вполне необоснованные претензии в недостаточном внимании к конкретным путям преодоления США угроз, связанных с введением евро.
Сегодня следует честно признать: справедливо указывая на мировое доминирование США, специалисты ИПРОГа тем не менее не до конца сознавали его степень и в результате не смогли сделать из него должных, жизненно необходимых для оперативного политического прогнозирования выводов. В итоге они ограничились рассмотрением традиционных финансово-экономических и политических возможностей США по нанесению еврозоне превентивных ударов, не обратив должного внимания на возможность широкомасштабного применения грубой военной силы.
Рассматривая тогдашние оценки с высоты переживаемого кризиса, приходится признать: интеллектуально-управленческое преимущество США проявилось и в том, что их специалисты и лидеры смогли решительно перешагнуть рамки обычных представлений, сформировавшихся после Второй Мировой войны - за жизни двух предшествующих поколений, и благодаря этому ввести мир в новую эру, эру свободного и практически ничем не сдерживаемого волеизъявления США.
Сегодня, в отличие от осени 1997 и весны 1998 годов, США больше не нужен Дж.Сорос, мышление и возможности которого ограничены преимущественно традиционными информационно-финансовыми рычагами. Возможно, именно осознанием своей ненужности в новых условиях и утратой увлекательной, респектабельной и завидной роли исполнителя деликатных миссий по реализации глобальных финансовых интересов США и объясняются его глубокая и искренняя обида на современный капитализм и доктринерские попытки навязать миру глобальный финансовый Госплан на основе американской ФРС. С появлением принципиально новой по своим масштабам "евроугрозы" оказалось, что для США возможностей этих традиционных и, в силу их традиционности, относительно цивилизованных рычагов более недостаточно.
Столкнувшись с принципиальной невозможностью подорвать финансовую систему новой Европы, потенциально способную противостоять им, при помощи традиционных финансовых рычагов, доступных Дж.Соросу и другим финансовым спекулянтам, руководство США не стало слушать его слишком сложных и недостаточно гарантированных советов о создании мировой системы регулирования глобальных финансов. Стратегически правильные, эти советы касались долгосрочных проблем развития всего человечества, в то время как руководство США - как, впрочем, почти всегда - интересовали в первую очередь краткосрочные проблемы собственно американского развития.
Вместо того, чтобы, столкнувшись с небывалой угрозой, перейти в международной конкурентной битве к стратегической обороне, оно продолжило стратегическое наступление, изменив лишь направление основного удара и методы его нанесения.
Руководство США поступило проще, изящнее и надежнее того, что советовал ему Дж.Сорос, доверив решение проблемы, требующей централизации и организации, изначально централизованным и высокоорганизованным силам: не финансовым, но военным. В этот раз США подорвали своих потенциальных конкурентов непосредственно - при помощи грубой военной силы и мощного информационного воздействия, не прибегая более к услугам относительно независимых и потому в принципе склонных к "попутному" преследованию своих собственных, способных исказить общий характер проводимой операции целей финансовых операторов.
Насколько можно понять, наиболее серьезные и оказавшие наибольшее воздействие подготовительные работы, анализ и обсуждения велись в рамках специализированных аналитических и политических структур по меньшей мере с середины 1998 года. Предварительные результаты, скорее всего, были сформулированы уже к началу осени, и по крайней мере еще в конце 1998 года был, как представляется, сделан вывод о том, что гарантированную защиту доллара от евро может обеспечить только достаточно разрушительная и болезненная война в Европе, ведущаяся с активным участием европейских стран НАТО.
Насколько можно понять, было рассмотрено по меньшей мере два варианта: вооруженный конфликт в связи с намерением России и Кипра разместить на Кипре зенитные комплексы С-300 и энергичное вмешательство НАТО во внутреннюю ситуацию в Югославии из-за неприемлемого и опасного для развитых стран обострения последней.
Первый вариант, по-видимому, был довольно быстро отвергнут стратегическими планировщиками как полностью неприемлемый. Главная причина, как можно предположить, заключалась в том, что в этом случае военный конфликт с высокой степенью вероятности вспыхнул бы между Грецией и Турцией и носил бы, таким образом, внутренний характер для НАТО, что наверняка ослабило бы его внутреннее единство и в принципе могло привести к его разрушению.
Потенциальная разрушительность этого варианта была такова, что ряд компетентных специалистов развитых стран, насколько можно понять по имеющейся информации, рассматривал сам факт его возникновения и серьезного обсуждения в качестве признака непосредственного как минимум интеллектуального влияния отдельных российских специалистов на деятельность стратегических аналитических центров Запада. Однако отсутствие каких-либо внятных предположений в этой сфере позволяет сделать вывод, что не было найдено даже потенциально возможных правдоподобных путей оказания такого влияния.
В конце концов, как можно предположить, после обсуждения всех вариантов наиболее эффективной с точки зрения достижения глобальных финансовых целей была признана война против Югославии из-за якобы имеющих место систематических притеснений албанцев в Косово и венгров в Воеводине.
Гуманитарная напряженность и сотни тысяч беженцев, тесно соприкасавшихся у себя на родине с организованной преступностью и наркомафией, очаг долговременной напряженности, практически полное и внезапное прекращение транзита грузов в центре Европы, резкое сокращение внешней торговли ряда стран, значительные разрушения, полное уничтожение всех видов инфраструктуры и комплексная экологическая катастрофа, колоссальные убытки практически всех прилегающих к зоне конфликта стран (по оценкам, только прямые убытки Хорватии и только на начало июня 1999 года составили 1 млрд.долл., Венгрии - 700, а Румынии - 600 млн.долл.), а в стратегическом плане и возникновение еще одного мусульманского анклава в центре Европы, - все это, как казалось, весьма надежно и долговременно дестабилизировало экономику Европы, затормозило уровень регионального единства и темпы региональной интеграции и убедительно ограничило потенциал евро на ближайшие годы статусом не более чем региональной валюты20.
Свою роль, насколько можно понять, сыграло и косвенное предупреждение о готовности США отказаться от наличных долларов, обращающихся за их пределами, в случае введения конкурирующего с ними наличного евро. Вероятно, полученное в самом начале 1999 года руководителями некоторых ключевых финансовых структур Европы по неформализованным каналам и равнозначное угрозе уничтожения всей современной мировой финансовой системы, оно не могло не оказать бесспорного и глубокого влияния на оценки перспектив и, соответственно, поведение и стратегию как крупнейших корпораций, так и наиболее сильных государств.
Ряд специалистов и по сей день полагает, что угроза доллару со стороны евро, якобы осознанная американскими аналитиками во второй половине 1998 года, была мнимой от начала и до конца. По их мнению, возврат долларов из мирового оборота в США принял бы опасные для экономики последних масштабы не ранее чем через 10 лет после введения евро. Прямые оценки величины возврата свидетельствуют о другом, но даже правота скептиков, принципиальной возможности которой не следует исключать, не способна существенно изменить картину.
Единственное и не принципиальное ее отличие от рассмотренной - в том, что США энергично и с блеском отреагировали не на реальные обстоятельства, но на "виртуальную реальность", "информационный фантом", возникший не в действительности, но лишь в представлениях и ожиданиях критического количества специалистов.
Обобщение накопленного в разных странах и международных организациях опыта информационных войн показывает, что реакция на реальность и на "информационный фантом" практически не отличается друг от друга, так как большие системы управления воспринимают их и реагируют на них практически одинаково. Представляется весьма значимым, что в случаях, когда намечаемая реакция соответствует собственным интересам систем управления, они даже не демонстрируют стремления выяснить, носит ли "внешний раздражитель", непосредственно вызывающий и оправдывающий их действия, реальный или мнимый характер.
Не может вызывать сомнений то, что системы управления США отреагировали на реальную или призрачную "евроугрозу" быстро, четко и эффективно. При этом сама абсурдность формально поставленной и решенной ими задачи стала лучшим доказательством их могущества: тот, кто может не просто безнаказанно, а при реальной и ощутимой поддержке всего "мирового сообщества" месяцами по своему произволу превращать в руины цветущую европейскую страну с 10-миллионным населением, действительно может все.
Фактически США никогда не отказывались от возникшей в результате Второй Мировой войны внешнеполитической доктрины, позже не вполне обоснованно получившей имя Брежнева и сводящейся к полной и ничем не ограничиваемой "свободе рук" в национальной "сфере влияния" сверхдержавы. Нападение на Югославию показало, что США, лишившись единственного сдерживающего фактора в лице Советского Союза, имеют волю и ресурсы распространить свою непосредственную "сферу влияния" практически на весь неядерный мир. Намерение разорвать договор о ПРО и развернуть действенную противоракетную оборону более чем убедительно доказывает, что в перспективе США намерены сделать то же и в отношении "ядерных" стран.
После победоносной агрессии против Югославии любой писк из госдепартамента США будет ставить "по стойке смирно" руководство любой страны мира, не имеющей оружия массового поражения и средств его доставки на территорию США. После развертывания американской системы противоракетной обороны (по официальным оценкам, к 2004 году, на деле, возможно, раньше) "по стойке смирно" будет автоматически вставать руководство уже любой страны мира, без каких-либо ограничений. В этом отношении целью № 1 для США объективно является наиболее болезненно воспринимаемый ими их стратегический конкурент - Китай.
Обрушив на мирную и, как оказалось, совершенно беззащитную страну всю мощь авиации НАТО (за два месяца США и их союзники по НАТО разрушили в 2 раза больше, чем гитлеровские люфтваффе - в ходе жестокой войны сначала с регулярной, а потом и партизанской армией Югославии, длившейся с 1941 по 1945 год), США добились и важного внешнеполитического результата: как опытный бандит, они "повязали кровью" начинающих соучастников из Европы. Объединенные совершенным совместно кровавым преступлением, лидеры европейских стран НАТО уже не смогут в ближайшем выступить против этой и следующих агрессий США, так как тогда им поневоле придется признать преступный характер и своих собственных действий.
Изложенные соображения достаточно просты и самоочевидны. Нет сомнений, что они - по крайней мере в основном - были полностью доступны и руководству европейских стран - членов НАТО.
Почему же они поддержали США?
В последнее время все более часто приходится слышать, что европейские члены НАТО были втянуты в преступную агрессию против Югославии чуть ли не обманом и не понимали ее последствий для будущего евро и своего собственного будущего. Формально это мнение имеет много косвенных подтверждений в виде примеров крайне негативного отношения европейских членов НАТО к агрессии против Югославии, - достаточно вспомнить прямой и предельно жесткий запрет австрийских властей на пролет через ее воздушное пространство любых военных натовских самолетов, в том числе германских, направляющихся в Югославию. (Дело в том, что, по оценкам ряда специалистов, в силу исторически сложившихся внешнеполитических отношений между Германией и Австрией такой запрет в принципе не мог быть наложен как минимум без предварительного согласия германских властей).
Однако это мнение представляется совершенно недостаточным, так как оно недопустимо односторонне учитывает особенности европейского капитала и, соответственно, мышления (за исключением особенностей Великобритании - поэтому следует говорить скорее о "континентальных" капиталах и мышлении). Ведь в то самое время, когда наиболее влиятельные капиталы США действуют на глобальных финансовых рынках, наиболее влиятельные континентальные капиталы более близки к реальному сектору и практически не отрываются от него. Поэтому они действительно легко могли не увидеть глобальных, долгосрочных, лежащих преимущественно в финансовой плоскости последствий югославской войны для евро, - но при этом совершенно искренне рассчитывать на реализацию с ее помощью своих специфических интересов, касающихся преимущественно инвестиций в реальный сектор.
Наиболее наглядным проявлением глубокой ограниченности континентального сознания представляется поразительный уровень беспечности, проявленный практически всеми управляющими и аналитическими структурами при введении евро. Так, специалистам ИПРОГа не удалось найти практически никаких прямых признаков проведения не то что комплексного количественного, но даже простого качественного анализа последствия введения евро для стран еврозоны и для динамики их внешних экономических и политических связей.
Многие квалифицированные представители даже крупных транснациональных финансовых структур, не говоря уже о правительствах объединяющихся в еврозону стран, в принципе не понимали нашей тревоги, уповая на априорную позитивность всех, в том числе и валютно-финансовых, проявлений интеграционных процессов. Удивительно, но само по себе принятие политического решения об объединении валютных систем всерьез воспринималось многими не только политическими, но и коммерческими руководителями развитых стран Европы как надежная гарантия от любых негативных последствий. Строго говоря, возникновение глобального финансового противоречия еврозоны с США из-за введения евро, по всей вероятности, воспринятое в США как один из главных факторов, определяющих их реальную политическую стратегию (и наверняка как главный внешний фактор такого рода), возможно, вообще всерьез не анализировалось странами еврозоны.
Другое следствие отдаленности континентального сознания от проблематики глобальных финансов - специфические мотивации, неблагоприятные для Югославии. Если США, по всей вероятности, стремятся к агрессии, чтобы подтвердить и упрочить свой статус единственной мировой сверхдержавы, то влиятельные, хотя и далеко не господствующие, силы Германии, насколько можно понять, объективно нуждаются в подобной агрессии, чтобы на деле подтвердить статус почти такой же - не мировой, а европейской - сверхдержавы, достигнутый Германией в результате ее трудного объединения и дезинтеграции СССР.
Кроме того, развитым странам Европы жизненно необходимы объекты масштабного инвестирования - в этом отношении на смену Lebensraum приходит своего рода "Investraum"21. Эта потребность усиливается, с одной стороны, расширением инвестиционных ресурсов после сокращения внутренних банковских резервов из-за перехода на евро, а с другой - сокращением сферы потенциального инвестирования в результате продолжающейся дестабилизации развивающихся стран, приобретающей вид все более долгосрочной тенденции. (Последнюю представляется целесообразным рассматривать, с одной стороны, как следствие глобальной тенденции роста межстрановых разрывов в развитии из-за перехода к новому поколению технологий, а с другой - как результат долгосрочной стратегии американских капиталов по захвату командных высот в перспективных национальных экономиках. Классическими примерами последнего служат финансовая дестабилизация и последующее энергичное "освоение" национальных экономик Южной Кореи и Бразилии).
В этих условиях новый "план Маршалла", то есть масштабные инвестиции в реальный сектор разрушенной (и этим идеально подготовленной к комплексной модернизации) экономики при наличии полного политического контроля (естественного в условиях военной победы) и баснословной дешевизны (вследствие неразрывно связанных с широкомасштабной войной лишений) квалифицированной рабочей силы объективно создает для развитых стран Европы исключительно благоприятные возможности, которыми не следует пренебрегать ни при каких, даже самых неприятных сопутствующих обстоятельствах.
Понятно, что объект реализации "плана Маршалла" нужно сначала подготовить. Во Второй Мировой войне механизм такой подготовки во многом стихийно, преследуя совершенно иные (военные) цели, создали именно США (при поддержке Великобритании) - ковровыми бомбардировками и последовательным уничтожением ряда промышленных центров Германии и Японии. По этому пути, один раз уже доказавшему свою целесообразность, двинулась и современная Европа. Голоса о необходимости нового "плана Маршалла" для Югославии звучат все громче - правда, его сторонники как-то забыли, что реализация этого плана требует 10-15-летней военной оккупации.
Для Югославии это проблематично, в частности, потому, что в Сербии есть слишком богатые традиции ведения длительной и масштабной партизанской войны, но зато нет никаких политических сил, на которые могут опереться оккупанты. Практически вся серьезная оппозиция режиму Милошевича в Сербии еще более националистична и еще более враждебна США и их союзникам по НАТО, чем он. Правда, это не относится к Черногории, но оторвать ее от Сербии без прямой военной оккупации, наземных боев и неприемлемых для США и их союзников по НАТО потерь в ближайшие 1-2 года, скорее всего, не удастся, несмотря на наличие у этой республики как амбициозного прозападного руководства, так и значительных политических и экономических противоречий с Сербией.
Сомнительность реалистичности нового "плана Маршалла" в отношении современной Югославии не должна тем не менее ставить под сомнение прагматичность европейских союзников США. Ведь экономическое и политическое уничтожение Югославии, а возможно - и завершение ее раскола (путем отделения "демократической" Черногории за пределами двухлетнего горизонта оперативного прогнозирования) неминуемо надолго погрузят ее население в такие бедствия, что оно будет благодарно развитым странам практически за любую помощь.
Вокруг каналов предоставления последней даже при отсутствии осмысленных усилий и долгосрочной политики немедленно начнут формироваться новые финансово-политические вертикали национальной власти, полностью лояльные и подконтрольные вчерашним агрессорам и энергично вытесняющие "старую" политическую элиту (примерный аналог - российские реформаторы, искренне пытавшиеся добиться не только личного блага, но и процветания страны на основе ее фактического подчинения США). В этом случае агрессия против Югославии представляет собой лишь первый этап грандиозного эксперимента по полному перерождению целого общества при помощи продуманного сочетания "кнута и пряника" (а точнее, электрошока и наркотиков).
Таким образом, нападение на Югославию соответствует текущим и стратегическим интересам не только США, но и европейских стран НАТО. Поэтому бессмысленно всерьез надеяться, что разногласия, наблюдаемые в настоящее время в НАТО, перерастут в раскол без значительных потерь, неизбежно связанных с сухопутным вторжением: каждый участник агрессии, как бы ни старался он "сохранить лицо" намеками о своей "особой позиции", не без успеха преследует собственный интерес.
Можно ждать того, что со временем, по мере развития агрессии и нарастания сопротивления, перечисленные частные интересы постепенно начнут противоречить друг другу, создавая все более широкие возможности для игры на этих противоречиях со стороны третьих стран, в первую очередь России и Китая. Однако, как показывает практика, сложившиеся управленческие механизмы Евросоюза и НАТО даже в кризисных условиях достаточно эффективно справляются с нейтрализацией, а то и вовсе с разрешением подобных противоречий. Всерьез строить свою политику в надежде на их серьезный сбой нельзя - его вполне может и не произойти, особенно если учесть, что успех агрессии в целом даст столь значительный суммарный выигрыш, что он может позволить удовлетворить каждый отдельный, даже не полностью совпадающий с базовым направлением, национальный интерес его участника.
При этом принципиально важно сознавать, что реальные интересы участников агрессии в полном соответствии с так называемой концепцией "непрямого действия" не имеет отношения к официально провозглашаемым целям агрессии. В результате ее участники не только эффективно маскируют свои намерения (в том числе и от своей общественности, и своих собственных управляющих структур и, в конечном счете, от себя самих), но и сталкиваются с основной проблемой применения этой концепции, получившей название "капкан непрямого действия".
Оказывается, что по достижении реально преследуемой цели нет видимых оснований прекращать действие, так как официально провозглашаемые задачи (никому не нужные, а иногда и в принципе не поддающиеся решению) по-прежнему далеки от решения. Так в Югославии: цель войны достигнута, она фактически потеряла смысл для США и НАТО, но завершить ее "просто так" уже невозможно22.
Именно поэтому США и их партнерам по НАТО внезапно для них самих остро понадобились дипломатические марионетки из третьих стран, включая Россию, призванные "уломать" Милошевича и позволить агрессорам "сохранить лицо", создав иллюзию достижения формально провозглашаемых ими целей.
Однако даже достижение мира на основе ввода войск НАТО в Косово, признанного Югославией, в принципе не сможет обеспечить долгосрочного прекращения кровопролития в разворошенном еще одной этнической войной регионе. Ведь так называемая "Освободительная армия Косово" (ОАК) воюет не за независимость Косово, как пытаются уверить мировое общественное мнение и общественное мнение своих стран государства-агрессоры, а за "Великую Албанию". Последняя же просто физически, в силу недостаточности транспортного сообщения между Албанией и Косово не может существовать только в их составе. По исключительно транспортным соображениям она должна также включать как минимум часть территории соседней Македонии, - население которой, между прочим, уже более чем на 40% состоит из этнических албанцев.
Как только крепнущая ОАК на штыках США и их союзников по НАТО победит в Косово и уничтожит либо изгонит живущих там сербов (на это без чрезмерного обострения ситуации уйдет один-три года), она начнет поэтапный вывод войны за "Великую Албанию" на следующий, качественно новый уровень - превращение ее в войну за присоединение ключевой части Македонии.
Превращение Македонии во "второе Косово" в принципе неприемлемо не только для ее соседей, но и для натовских (в том числе американских) хозяев ОАК из-за стратегического положения этой страны: она представляет собой перекресток ключевых балканских дорог. Именно поэтому США, разрушая Югославию, категорически настаивали на независимости Македонии и настойчиво обеспечивали свой контроль в первую очередь именно над ней. "Это не вопрос моральных принципов - это вопрос дороги".
А раз как США и их союзники по НАТО, так и славянские страны Балкан не смогут согласиться на "Великую Албанию", они автоматически станут для руководящей части ОАК врагами, - точно такими же, каким ранее были сербы. И война не только придет в Македонию - она возобновится в Косово, и на этот раз профессионально отмобилизованные албанские наркопартизаны будут вести ее против своих вчерашних учителей из США и других стран НАТО. И счастье, если в эту кровавую баню не ввяжется такой извечный оппонент Греции, как Турция, так как в этом случае война приобретет для НАТО уже не внешний, но внутренний характер: входящие в него страны будут воевать друг с другом. Но и без этого притягательность НАТО для стран, ищущих покоя (как Чехия и Венгрия), а не защиты (как Польша), упадет до нуля, и новые его члены, хотя и не покинут его ряды, то вполне смогут пожалеть о своей торопливости.
"Кто сеет ветер - пожнет бурю".
Кто учит террористов - сам станет их жертвой.
США проходили это в Афганистане, где они обучали моджахедов, а получили Бен Ладена и расцвет мусульманского фундаментализма.
США проходили это в России, где они обучали и поддерживали радикальных реформаторов, закрывая глаза на их нечистоплотность, а получили взрывное развитие коррупции и организованной преступности, которые уже стали угрозой национальным интересам США даже на их собственной территории. (Небезынтересно упомянуть, что именно необходимостью борьбы с международной организованной преступностью, а не какими-либо экономическими достижениями, было обусловлено включение России в состав "группы восьми" - которую в развитых странах, в отличие от России, никто не называет "большой восьмеркой" по аналогии с группой семи наиболее развитых стран).
Теперь США предстоит пройти этот же самый путь в Албании - непосредственно после достижения своих глобальных финансовых целей, заключения "мирного соглашения" и провозглашения своей полной и окончательной победы.
В силу изложенного все противники НАТО, включая находящихся за пределами Югославии, должны внимательно следить за развитием событий в Македонии и Косово с тем, чтобы своевременно и в достаточном объеме оказать необходимую поддержку антинатовским настроениям албанцев, в том числе в их борьбе с недостаточно радикальными и остаточными пронатовскими настроениями в их собственной среде. Примером должны служить действия США в поддержку польской "Солидарности", афганских моджахедов и албанской ОАК; важным из возможных в этом направлении действий представляется поощрение активности албанской преступности, в том числе наркоторговли, в направлении стран НАТО. "Сверхзадачей" для противников НАТО объективно является переход от сербско-натовского военного конфликта к албанско-натовскому, причем в этой борьбе ни у кого не может быть союзников; может быть лишь один общий противник - НАТО и, в первую очередь, США.
Соответственно, все ответственные и разумные силы, заинтересованные в сохранении международной стабильности, должны сделать все для того, чтобы не допустить реализации подобного сценария. Усилия в этом направлении должны предприниматься, несмотря даже на то, что они, по всей вероятности, приведут к вынужденному установлению партнерских отношений с представляющими потенциальную угрозу всему миру натовскими агрессорами.
Основным направлением сопротивления описанной тенденции со стороны США и их союзников по НАТО может быть лишь сдерживание развития ОАК, в том числе сдерживание антисербской "этнической чистки" в Косово. Следует понимать, что полное решение этой задачи в обозримом будущем представляется принципиально невозможным, так как оно требует полной и заведомо нереальной психологической переориентации основной части натовских структур.
Однако усилия в этом направлении способны затянуть процесс укрепления ОАК до момента его перерождения и переориентации с внешней экспансии на освоение ресурсов, попавших под его контроль на территории Косово. (Нельзя забывать, что одной из непосредственных причин агрессии США и их союзников по НАТО против Югославии была концентрация на территории Косово примерно пятой части разведанных мировых запасов целого ряда стратегически важных цветных и редких металлов). Подобное развитие событий может быть эффективно закреплено в том случае, если НАТО заставит транснациональные корпорации, которые приступят к освоению богатейших полезных ископаемых Косово, осуществить широкомасштабный подкуп руководства ОАК и таким образом "привязать" его к политике, осуществляемой развитыми странами.
Пока же США и их союзникам по НАТО приходится непрерывно наращивать удары и переходить от уничтожения относительно легко восстанавливаемой информационной инфраструктуры к ликвидации на порядок более капиталоемких транспортной, энергетической и коммунальной инфраструктур. Это не только отбрасывает Югославию в пещерный век, но и, кардинально затрудняя ее восстановление, снижает ее послевоенную инвестиционную привлекательность, подрывая тем самым насущные интересы континентально-европейской части агрессоров.
В этом малозначимом самом по себе эпизоде, с трудом вычленяемом из общего хода войны даже самыми внимательными наблюдателями, как в капле воды, отражается принципиально важная особенность не только самой этой войны, но и всего сотрудничества США со своими ближайшими союзниками и соучастниками. Эта особенность представляется совершенно необходимой для понимания всей современной политики США, внутренних правил и закономерностей их поведения не только в военно-политических противостояниях, но и в несравненно более значимом экономическом соревновании.
Главное состоит в том, что для США первичными и абсолютно приоритетными являются отношения не союзничества, но глобальной конкуренции, - именно этим во многом объясняется успешность участия в ней американского общества. Насколько можно понять, такой здоровый национальный эгоизм пронизывает все общество в целом, каким бы внутренне неоднородным оно бы ни было, и является общим как для структур управления, так и для самых широких и далеких от повседневной деятельности государства масс.
Как сверхдержава, США склонны рассматривать отношения союзничества в первую очередь как инструмент, позволяющий им произвольно и безнаказанно ущемлять своих младших партнеров, обеспечивая себе таким образом безоговорочное преимущество над ними в международной конкуренции. Особенно эффективным является такое ущемление, если оно проводится в процессе достижения "общих задач", стратегическое управление процессом которого осуществляется под определяющим влиянием США. В результате такого влияния уже сама организация системы управления совместными действиями предопределяет принесение интересов их младших партнеров в жертву "общим интересам", которые в значительной степени подменяются собственными, порой эгоистичными интересами самого сильного и авторитетного из союзников.
Наиболее ярким примером подобной деятельности, наряду с вполне целенаправленным снижением послевоенной инвестиционной привлекательности Югославии, следует признать необъявленную, но произведшую весьма сильное впечатление на мировое бизнес-сообщество хакерскую войну США против крупнейших европейских банков, развязанную под предлогом необходимости выявления и конфискации счетов Милошевича и его ближайшего окружения.
Сегодня представляется вполне очевидным, что это такой же (и столь же эффективный) акт международной конкуренции путем дискредитации европейских банков, смеющих конкурировать с американскими, как, например, широкомасштабная кампания по раскрытию тайны вкладов швейцарских банков. Данная кампания подорвала господствовавшие в деловом мире представления об их надежности при помощи организации безукоризненно нравственного поиска вкладов жертв нацизма. Можно предположить, что приток "деликатных" вкладов в Швейцарию резко сократился - в пользу конкурентов с другой стороны Атлантики.
А выплата ведущими немецкими корпорациями возмещения тем, кто в годы войны принудительно работал на них, весьма существенно испортила восприятие немецкой экономики в целом, освежив увядшую ассоциацию с гитлеровской Германией.
Впервые технология подобных всемирных "информационных войн" против стратегических конкурентов, насколько можно понять, была отлажена на практике в ходе кампании по обвинению ряда крупных японских финансистов в связях с мафией. В высшей степени знаменательным представляется тот факт, что по завершении громкого скандала обвиняемые топ-менеджеры, полной дискредитации которых были посвящены колоссальные усилия, были без всякого шума приняты на работу в американские банки - конкуренты тех японских банков, в которых они ранее работали. Борьба с коррупцией и международной организованной преступностью прикрыла банальное перетягивание кадров.
Таким образом, нравственность, мораль, нетерпимость к международной организованной преступности и другие бесспорные общечеловеческие ценности и общественные интересы именно вследствие своей бесспорности и всеобщности активно и успешно применяются лидером современного человечества - США - для наступательной реализации своих интересов в глобальной конкуренции. При этом они не только приобретают характер "абсолютного прикрытия" но и, что является значительно более важным и опасным для потенциальных конкурентов США, становятся "абсолютным оружием".
В результате такого корыстного, но уже практически совершившегося в результате контроля США за глобальной информационной средой присвоения общечеловеческих ценностей и их сращивание с национальными интересами США непременным условием успешного противостояния последним и конкуренции с ними может оказаться внешняя преступность и бесчеловечность. Весьма вероятно, что в результате их абсолютного информационного доминирования в мире всякий противник США будет выглядеть в глазах мирового сообщества как символ бесчеловечия и живое воплощение зла (вспомним, что и Советский Союз успел незадолго до своей гибели стать "империей зла" - при значительно более слабых инструментах ведения информационных войн, чем сейчас). А поскольку форма оказывает весьма существенное влияние на содержание практически любого процесса, это делает конкуренцию с США весьма сложным и опасным занятием, угрожающим его успешным участникам не только международной дискредитацией, но и действительным внутренним перерождением и глубокой моральной деградацией.
Тщательный и широкомасштабный показ и популяризация подобных инструментов и мотивов деятельности США, в том числе проявившихся в ходе нападения на Югославию, может даже в случае безусловного и полного успеха этого нападения привести к углублению намечающейся трещины между объединяющейся Европой и США и, более широко, между США и остальным миром. В той степени, в которой эта трещина будет способствовать процессам евразийской интеграции с участием России, любое ее расширение следует считать бесспорным признаком успеха разумной политики на "американском направлении".
Подводя промежуточный итог, зафиксируем: Югославия подверглась жестокой неспровоцированной военной агрессии и фактически экономическому уничтожению (которое еще вполне может обернуться и политическим уничтожением) по причинам, не имеющим к ней непосредственного отношения. Поэтому вместо нее - "в неудачном месте и в неудачное время" - могла оказаться любая другая страна. Вероятно, не будет преувеличением предположить, что, чем более успешными будут действия США и их союзников в отношении Югославии, тем выше будет вероятность того, что они захотят распространить свой успешный опыт и на другие страны. Соответственно, тем выше будет риск для других стран стать жертвой подобного неспровоцированного и беспощадного нападения.
Эта опасность сохраняется еще и потому, что США, помимо сознаваемых ими интересов, ведет и, по-видимому, не осознаваемый ими (в первую очередь из-за своей постыдности: здесь американцам мешает национальная гордость и развитое на индивидуальном уровне нравственное чувство) "комплекс сверхдержавы". Напомним, что сверхдержава как таковая, как явление международной политической жизни существует за счет предоставления своим "младшим партнерам" военно-политической защиты в обмен на ослабление экономической конкуренции со стороны последних. При этом она получает двоякий выигрыш: сиюминутный - из-за ослабления текущей коммерческой конкуренции, стратегический - из-за своего сосредоточения на разработке военных проблем, обеспечивающих, как показывает общая теория технологий, наибольшую скорость и эффективность технологического прогресса.
Следствием, полностью подтвержденным историей, является органическая потребность сверхдержавы в наличии врага, причем идеальный враг должен быть, с одной стороны, уязвимым и не представляющим реальной угрозы, а с другой стороны - достаточно авторитетным, чтобы противостояние с ним могло восприниматься "младшим партнерами" всерьез и быть таким образом, достаточным основанием для приносимых ими (и порой весьма ощутимых) жертв.
После того, как Россия в силу естественных инерционных процессов технологической и, что принципиально важно, управленческой деградации лишится своих межконтинентальных ракет с ядерными боеголовками (или возможности их использования), она при сохранении прочих тенденций и мотиваций станет "идеальным врагом" единственной оставшейся в мире сверхдержавы. Этого врага вне зависимости от его интересов и поведения, по вполне объективным причинам может ждать только одна судьба - судьба сегодняшней Югославии.
Традиционно время сохранения основной массы межконтинентальных ракет России при сохранении сложившихся экономических, политических и психологических тенденций оценивают в 8-10 лет, - исходя из их физического состояния и финансовых возможностей общества. Однако, согласно важнейшему практическому выводу специальной теории технологий, время инерционного развития сложных систем, функционирующих в агрессивной среде, в общем случае может быть приблизительно равно половине времени инерционного развития их центрального элемента, рассматриваемого изолированно, в качестве простой системы.
В данном конкретном случае это значит, что реальный "порог стратегической военной безопасности" для России составляет не 8-10, а существенно меньше - около 4-5 лет (с учетом инерционности развития не только российских, но и объективно противостоящих им систем этот срок следует несколько увеличить - вероятно, он не может быть меньше 5-6 лет).
Среди непосредственных причин этого следует назвать общую деградацию управления обществом, повышающую вероятность досрочной нейтрализации средств сдерживания из-за управленческих ошибок или сбоев, а также растущую по мере развития высокоточного оружия уязвимость прежних - в значительной степени централизованных, а не сетевых - систем управления средствами сдерживания, уничтожение или дезорганизация которых делает применение этих средств технически невозможным.
Однако главнейшей из конкретных причин, способных привести к падению обороноспособности России ниже порогового уровня, является возможное продолжение деградации систем выработки и принятия решений, в том числе стратегических решений в области политики. В нашей стране никто и никогда не имеет права забывать, как парализация именно этих систем привело к стремительному распаду Советского Союза при сохранении основной части формальных параметров его военно-политической и даже экономической мощи.
Нельзя забывать и о комплексе разнонаправленных и в целом достаточно эффективных мер, предпринимаемом США для разрушения российских стратегических сил. Помимо все еще достаточно эффективного влияния на персональные назначения российских руководителей и на политику в области финансирования программ, связанных с поддержанием боеспособности ядерного оружия, ключевой опасностью является для России программа развития противоракетной обороны США (ПРО).
Якобы направляемая на защиту США и, по отдельным сообщениям, их союзников (в первую очередь Японии и Южной Кореи) от оружия массового поражения тоталитарных стран (в первую очередь Северной Кореи, а затем и некоторых стран Ближнего Востока) и, как иногда намекается, но никогда не говорится прямо, Китая, эта программа, по замыслу ее разработчиков, способна в течение еще меньшего срока, чем тот, о котором говорилось выше, - в течение трех-четырех лет - сделать территорию США принципиально недосягаемой для российских ракет.
Это весьма знаменательное, хотя, возможно, и случайное совпадение сроков осуществления двух глобальных процессов: стратегического ослабления России и обретения США формальной неуязвимости.
Существенно, что, если обычно выносимые на публичное обсуждение сроки реализации военных программ занижаются для облегчения их рекламирования и финансирования, то обнародуемые официально сроки осуществления данной программы, напротив, насколько можно понять по экспертным оценкам, несколько завышаются. Причина состоит в том, что указанная программа практически аннулирует фундаментальный для современного мира договор о ПРО, который с момента своего подписания в 1972 году стал не только основой разрядки и отношений США с Россией, но и основополагающей основой всей стратегической стабильности международной жизни.
Вместе с тем, по имеющейся информации и по прямым заявлениям ответственных руководителей США, в случае отказа России от нужного США пересмотра договора о ПРО последние преисполнены решимости пойти на его прямое нарушение. При этом, если Россия займет жесткую позицию и не захочет "закрыть глаза" на ползучее нарушение договора о ПРО со стороны США (например, на его корректировку или на реализацию только "тактической" ПРО с неофициальной договоренностью о молчаливом согласии с дополнением этой "тактической" ПРО стратегическими элементами), американское руководство, несмотря даже на негативные внутриполитические последствия, связанные с проведением в ноябре 2000 года президентских выборов, практически полностью готово пойти на открытый и даже скандальный разрыв этого договора.
Руководители США прямо заявляют, что их не интересует позиция России по этому вопросу. Таким образом, США считают себя вправе произвольно выполнять или не выполнять ранее подписанные ими соглашения по своему собственному усмотрению. При этом, подобно У.Д.Клинтону, который по ходу "дела Моники" изобретал весьма забавные критерии того, что является сексом, а что нет, лидеры США изобретают не менее интересные и, к сожалению, не менее сомнительные критерии нарушения или соблюдения договора о ПРО.
Принципиально важно, что само намерение разорвать этот договор - не менее серьезный признак изменения мироощущения США, чем нападение на Югославию. Раньше, противостоя СССР, они хотя бы косвенно и хотя бы для улучшения имиджа признавали ответственность за состояние дел в мире - хотя бы в сфере своего влияния. Разрыв договора о ПРО - юридическое доказательство свершившегося полного внутреннего отказа от этой ответственности. Создание противоракетной обороны демонстрирует безразличие США к уровню внешнего неблагополучия, вызванного во многом спровоцированного их действиями, и намерены не преодолевать его, а надежно от него отгораживаться.
Представляется вполне очевидным, что США ни при каких обстоятельствах не откажутся от развертывания идеи противоракетной обороны. Причина в том, что ее реализация позволит осуществить массированное финансирование военно-технологических разработок, которое неминуемо подстегнет технологический прогресс в США и не просто закрепит, но и качественно увеличит их отрыв в технологической гонке от других развитых стран.
Эта мера представляется особенно важной именно сейчас, когда финансирование развития технологий в США обычными инструментами может несколько ослабнуть вследствие возможной корректировки фондового рынка (от состояния которого прямо зависит финансирование основной части "венчурных разработок") и связанного с ним общего замедления развития американской экономики.
Однако США добились сегодняшнего лидерства в том числе и потому, что и в более спокойные времена последовательно ставили интересы технологического прогресса выше всех остальных внутренних и внешних интересов. Из недавних примеров следует привести отказ от налогообложения практически всей деятельности в Интернете, который явился концентрированным выражением приоритета, отдаваемого интересам развития технологий не только перед интересами наполнения государственного бюджета, но и перед идеологией "равных условий ведения бизнеса" (так как освобождение от налогов бизнеса в Интернете означает дискриминацию всего бизнеса, осуществляемого вне Интернета, в том числе торговли и телефонной связи)23.
Таким образом, по истечении 5-6 лет (то есть после 2004-2005 годов) Россия при сохранении основных тенденций современного мирового и внутреннего развития с достаточно высокой вероятностью может оказаться объектом неспровоцированной военной агрессии со стороны США и других стран НАТО. Как и в случае с Югославией, эта агрессия будет преследовать внутренние цели государств-агрессоров, не имеющие непосредственного отношения к жертве агрессии.
Россия окажется в угрожаемом положении и по другой причине. Оба возможных результата переговоров с МВФ, Мировым банком и мировым финансовым сообществом в целом - как рефинансирование и реструктуризация внешнего долга, так и одностороннее неисполнение обязательств по нему - уже осенью 1999 года кардинально снизят экономическую зависимость России от мирового финансового сообщества. Вне зависимости от дальнейшей успешности своего развития, наша страна во все большей степени будет опираться на свои внутренние ресурсы и резервы. Этот вектор развития можно считать предопределенным по меньшей мере на период до 2003 года (когда ожидается новое увеличение выплат по обслуживанию внешнего долга).
Учитывая устойчивое доминирование США в мировом (как политическом, так и финансовом) сообществе, нарастающее снижение зависимости России от этого сообщества неминуемо будет тем самым и ослаблением контроля за Россией со стороны США. Такое ослабление не может не восприниматься последними весьма болезненно и создаст для США объективную потребность заменить финансовые рычаги контроля за Россией какими-либо иными.
Прямая скупка политической элиты и широкомасштабная "промывка мозгов" российскому обществу после завершения катастрофического периода 1988-98 годов, практически стершего Россию и с военно-политической, и с финансовой карты мира, уже не возымеют должного действия. Каким бы ни было руководство постельцинской России, оно сможет уверенно чувствовать себя только в той степени, в которой будет исходить не только из декларируемого, но и из реального абсолютного приоритета национальных интересов. Это означает, что основным рычагом обеспечения того уровня контроля за нашей страной, который стал привычным для США и воспринимается ими как комфортный, по мере постепенного оздоровления российской экономики все в большей степени будет становиться грубая военная сила.
Глава 2. УРОКИ ДЛЯ РОССИИ
Дальнейшее развитие событий в Югославии примерно понятно: население и управляющие структуры европейской и, следовательно, привыкшей к минимальному уровню комфорта страны после уничтожения инфраструктуры неминуемо "сломаются". Если США и НАТО сумеют избежать намечаемого, по имеющимся оценкам, на конец лета - начало осени сухопутного вторжения (к которому подталкивает их военно-бюрократическая инерция и нарастание политического сопротивления внутри их собственных обществ), это произойдет даже до наступления холодов.
Под прикрытием войск НАТО, или фактически подчинившейся ему ООН, или другой структуры, выражающей интересы США и европейских членов НАТО, Косово или его часть будет оккупирована войсками выращенной США и их союзниками по НАТО ОАК.
Россия, с середины апреля возвращающаяся на грань перехода управленческого хаоса в политический и экономический, не сможет в этой ситуации даже выработать позиции, в наибольшей степени отвечающей ее интересам. На практике она, скорее всего, будет в надежде на кредиты МВФ старательно отрабатывать интересы США, пытаясь исполнить в паре с ними роль "доброго, но безоружного полицейского". При этом негативное отношение к такой международной роли патриотически настроенных сил в правительстве и силовых структурах, скорее всего, будет эффективно нейтрализовано передачей югославской проблематики в преимущественное ведение администрации президента, которая традиционно ориентируется на достижение исключительно краткосрочных результатов, лежащих преимущественно в сфере public relations.
Уроки югославской агрессии США и их союзников по НАТО важны для России в свете ее взаимодействия не столько с Югославией, которой мы, скорее всего, так и не сможем оказать действенной помощи, сколько в свете взаимодействия с НАТО и в его лице - со всеми качественно превосходящими нас развитыми странами. Данные страны более чем убедительно доказали свою способность к консолидации вокруг интересов США даже в тех случаях, когда эти интересы далеко не полностью соответствуют их собственным национальным интересам. Тем самым они показали потенциальную ограниченность политики "игры на внутренних противоречиях агрессоров": даже когда и если России научится эффективно проводить такую политику, она все равно может оказаться недостаточно действенной для надежной самозащиты.
Едва ли не самым главным практическим уроком югославской войны представляется сегодня в прямом смысле слова преступная пассивность Милошевича и руководства Югославии в целом, "непротивление злу насилием" со стороны которого обрекло страну, за которую они несли ответственность, на неисчислимые бедствия. Как бесспорная жертва неспровоцированной, противоправной и исключительно жестокой агрессии, Югославия обязана была немедленно после ее начала предпринять как минимум следующий комплекс действий:
· Дипломатически-пропагандистские меры: активные обращения в ООН и Совет безопасности, ОБСЕ, Международный суд, иные международные организации с категорическими требованиями обеспечить немедленное прекращение агрессии, полную компенсацию стране и ее гражданам материального и морального ущерба, организацию международного трибунала над инициаторами агрессии и сопутствующих ей актов международного и межгосударственного терроризма. Обращения такого рода на уровне руководства Югославии должно было быть дополнено обращениями руководства Сербии и Черногории и массовыми обращениями руководителей компаний и простых граждан (в том числе с исками в международные судебные инстанции о возмещении материального ущерба и о защите прав человека).
Информационные меры: постоянная, широкая, изменчивая и многоуровневая пропаганда - вплоть до массового показа и постоянной популяризации фильма "Плутовство, или когда хвост виляет собакой", убедительно предсказавшего непосредственную причину и характер войны. К сожалению, Милошевич, как и большинство авторитарных лидеров современности, продемонстрировал полное неумение применять за пределами своей собственной страны главное оружие современного мира - СМИ и, соответственно, полную неспособность влиять на мировое общественное мнение. Достаточно указать, что он не использовал даже такие беспроигрышные возможности, как бомбардировка китайского посольства, бегство албанцев в Югославию (понятно, что сами случаи такого бегства полностью отрицают обвинения против сербов по крайней мере в массовых "этнических чистках", ибо их жертвам не придет в голову искать спасения от них на земле своих палачей), фактическая поддержка США и их союзниками по НАТО косовской наркомафии в ее борьбе против законного правительства Югославии, применение запрещенных видов оружия, включая атомное (делящиеся материалы) и химическое, а также нанесение ударов, сознательно направленных на создание экологической катастрофы не только в Югославии, но и в прилегающих регионах Европы.
Военные меры: демонстративный и массовый запуск ракет без боевых зарядов (а лучше - с листовками и другими пропагандистскими материалами) в направлении столиц стран, прямо участвующих в агрессии (по крайней мере, Италия находилась в зоне досягаемости таких ударов). Этот запуск разумно было бы сопроводить официальным и широко оглашаемым ультиматумом: если агрессия не будет прекращена в 72 часа (чтобы население стран-агрессоров успело бы оказать влияние на свои правительства), ее жертва оставляет за собой право в любой момент нанести массированный ответный удар, не превышающий по своей жестокости те, который наносится ей, по наиболее густонаселенным или опасным с экологической точки зрения районам стран-агрессоров. Даже если военного потенциала Югославии оказалось бы недостаточно для широкомасштабной реализации такой угрозы на практике, вызванный ею массовый страх нанес бы огромный ущерб агрессорам - хотя бы из-за краткосрочного сокращения туризма.
Террористические меры: так как жертве агрессии терять уже нечего, а другого реального ответа, кроме "ответа террором на террор", исходя из неравенства военных потенциалов, не существует. Вместе с тем представляется предпочтительным воздерживаться от террористических актов против мирного населения, которые по самой своей сути носят чрезмерный характер и вполне справедливо не поддаются оправданию в глазах мирового общественного мнения. При этом являются совершенно недопустимыми никакие действия, которые могут быть расценены как преследование беженцев из Косово за пределами Югославии. В отношении населения стран-агрессоров следует ограничиться нанесением ударов по инфраструктуре, создающим массовые и болезненные неудобства (в частности, убедительной мерой представляется переключение насосов на городских канализационных станциях на обратный ход). Основные же усилия следует сосредотачивать на объектах, имеющих военное значение (а лучше всего - непосредственное отношение к осуществлению агрессии), а также на соответствующих структурах и системах государственного управления.
Параллельно с официальными или открыто осуществляемыми мерами следует наносить и скрытые удары, характер которых исключит возможность идентификации их источника даже с учетом возросшей подозрительности по отношению к жертве агрессии. К этим мерам следует отнести усилия по обострению всех, в том числе потенциальных, конфликтов с третьими сторонами, в которые вовлечен агрессор, с особым упором на конкурентные противоречия, длительное взаимное непонимание и потенциальные информационные войны, а также на обострение всех внутренних конфликтов в странах-агрессорах.
Таковы должны быть действия в современных условиях ответственного руководства любой страны, ставшей жертвой широкомасштабной и неправомерной агрессии со стороны заведомо превосходящих их сил, в том числе США и их союзников по НАТО. Однако нападение на Югославию дало России и целый комплекс других уроков, своевременное использование которых может позволить если и не избежать нападения совсем, то, во всяком случае, существенно отсрочить его.
II. 2. 1. Геополитический: исчезновение института партнерства для слабых стран
Внезапно и неспровоцированно, в нарушение как всех неформальных правил международного общежития, так и формальных норм международного права, напав на Югославию, США и их партнеры по НАТО, как лидеры современного человечества, вернули его в эпоху, когда действительно только одно право - право силы, а на международной арене действуют преимущественно волчьи законы.
В силой утвержденном ими однополюсном мире больше нет места партнерским отношениям, по крайней мере для слабых его участников; в нем действуют только отношения "слуга - хозяин", причем даже самый верный слуга отнюдь не гарантирован от того, что его внезапно объявят врагом в результате непредсказуемых, а часто и невидимых для него изменений внутриполитического положения "хозяев".
Если в эпоху "холодной войны" наибольшую роль для практической политики имели военно-политические аспекты, то сегодня на первый план выдвигаются аспекты экономические и информационные, обеспечивающие успешное участие той или иной страны в мировой конкурентной гонке. Все разговоры об идеологии, праве, морали, все призывы к свободе, демократии и либерализму, вообще любые публичные заявления представителей мировых лидеров являются не более чем информационно-пропагандистским обеспечением международной конкуренции, принявшей тотальный характер и ведущейся "на уничтожение", а порой и действенным оружием, применяемым в ней.
Широкое (в том числе в масштабах всего мира) и комплексное применение технологий формирования общественного сознания превратило США и его ближайших союзников в прямом смысле слова в "империи лжи". Высшее достижение информационной политики США - "конструирование реальности", то есть создание при помощи выверенного комплексного и разнонаправленного информационного воздействия таких условий для его объекта (в том числе и общественного мнения всего мирового сообщества), которые практически полностью и без каких-либо дополнительных усилий вынуждают его действовать в полном соответствии с потребностями организатора соответствующего воздействия.
Классический пример - уничтожение китайского посольства в Белграде, в ходе которого было убито трое граждан Китая.
Ссылки на использование старых карт нелепы, так как до постройки посольства в пораженной несколькими ракетами с нескольких направлений точке не находилось ничего. Предположения о "технической ошибке" имеют право на существование, особенно при столь значительном масштабе военных действий и недостаточном уровне координации, но в этом случае ничто не мешало натовскому командованию быстро расследовать обстоятельства и сообщить о них, а также показательно наказать виновных, принеся соответствующие дипломатические извинения и, возможно, даже выплатив компенсации семьям погибших.
Таким образом, скорее всего эта акция носила вполне осознанный и целенаправленный характер. Зачем же агрессорам понадобилось уничтожать посольство третьей страны и убивать ее граждан (масштаб удара делал избежание жертв маловероятным), что являлось хотя и не меньшим нарушением международного права, чем сама агрессия против Югославии, но неминуемо вело к значительному и болезненному для США и их союзников по НАТО росту протестов против этой агрессии?
Обоснования, опубликованные китайской печатью, не выдерживают критики и значительно больше говорят об особенностях психологии китайского общества, чем об особенностях планирования и управления общества американского. Попытки же объяснить этот удар простой "местью" со стороны США Китаю за ядерный шпионаж представляются столь же мало убедительными, как и объяснения, связанные с попыткой скрыть от американской общественности результаты недавно завершившегося к тому времени сенатского расследования по ядерному шпионажу.
Справочно. Вне зависимости от оправданности конкретных обвинений, предъявляемых Китаю американскими властями в связи с этим делом, нельзя не испытать самой искренней и самой глубокой зависти к продуманности и терпеливости китайской стратегии в области организации взаимодействия с развитыми странами на уровне отдельных людей. Наиболее полное выражение эта стратегия получила в области направления обучения за границей, в том числе в несоциалистических странах, наиболее квалифицированных и активных специалистов и студентов.
Она проводилась с почти неуклонной последовательностью в самые разные периоды внутренней жизни Китая, в период провозглашения и осуществления государством самых разных внутриполитических линий. Эта стратегия представляет собой творческое и, как сегодня уже становится понятным, в высшей степени успешное применение в области внешней политики весьма специфической, свойственной только китайскому обществу стратегии "просачивания". (Интересно, что Устав китайской армии является единственным боевым уставом мира, предусматривающим, помимо трех традиционных видов ведения боевых действий - обороны, наступления и встречного боя, - еще и четвертый: "просачивание").
На протяжении многих десятилетий строящий коммунизм Китай последовательно направлял студентов и специалистов на обучение и стажировку в развитые страны, в том числе и считавшиеся капиталистическими. Доля возвращавшихся обратно студентов колебалась в пределах 30-50% - в том числе и потому, что к семьям "невозвращенцев", как правило, не применялось централизованно сколь-нибудь серьезных репрессий. В результате значительная часть интеллектуального потенциала нации систематически покидала страну.
Однако китайские специалисты справедливо обращают внимание на два аспекта подобной "утечки умов", обычно остающихся за пределами поля зрения их российских коллег.
С одной стороны, тогдашние внутренние условия Китая не способствовали расцвету интеллектуальной деятельности, и отток интеллекта за пределы страны наносил ей незначительный ущерб: большинство покидавших страну в принципе не могло применить, а в целом ряде случаев - даже проявить свои таланты на своей остававшейся недостаточно развитой Родине.
С другой стороны, постоянный и мощный приток трудолюбивых и интеллектуальных китайских специалистов привел к формированию в ведущих корпорациях и исследовательских центрах развитых стран значительного слоя этнических китайцев, достигших в целом ряде случаев весьма значительных постов. Не вдаваясь в рассмотрение вопроса о том, способствует ли это дополнительному повышению информированности руководства Китая (добросовестный ответ на него требует конкретной информации, принципиально не существующей за пределами данного руководства в должном объеме и концентрации), отметим, что такое положение дел превращает китайское общество в нечто знакомое и, более того, интуитивно дружественное для руководства соответствующих корпораций и научных центров. Автоматическим результатом является кардинальное облегчение практически всех сторон международного сотрудничества с Китаем и соответствующее повышение эффективности этого сотрудничества.
Справедливости ради следует отметить, что вплоть до настоящего времени, несмотря на все усилия, Китаю так и не удалось создать по-настоящему эффективного "китайского лобби", подобного современному "еврейскому лобби", а до него - "итальянскому" и затем "ирландскому", в оставшемся единственным центре управления процессами мирового развития - США. Вместе с тем эволюция взглядов ряда авторитетных американских специалистов в области международной политики, в частности, Г.Киссинджера, свидетельствует об определенных успехах настойчивых попыток такого рода.
Помимо традиционной стратегии "просачивания", данный пример иллюстрирует еще и, по всей вероятности, стихийно выработанную китайским обществом стратегию "социальных ниш", обеспечивающую необычно низкий для общества, находящегося в состоянии перехода к рынку, уровень внутренней социально-психологической напряженности. Суть данной стратегии состоит в сочетании необычно высокого для недемократического в целом общества уровне территориальной мобильности населения с формированием в различных регионах страны различных типов социального климата, соответствующих различным типам "социального темперамента" населения.
В слабой, невыраженной форме это существовало и в Советском Союзе, где реальный уровень политического давления и общественных свобод весьма существенно различался в различных регионах (достаточно указать на отсутствие колхозов в Сибири и фактическое разрешение частного предпринимательства в Грузии). Нечто подобное существовало и в царской России, национальные окраины которой имели собственные суды, судившие по собственным законам все преступления, кроме политических и особо тяжких (в основном убийств), а Финляндия вообще имела свой парламент. Однако только в современном Китае сложилась ситуация, когда человек может решить противоречие между своим "социальным темпераментом" и общественно-политическими условиями за счет простого перемещения в более или менее рыночную часть страны.
С точки зрения стратегии "социальных ниш" относительно спокойное отношение властей к "невозвращенчеству" талантливой молодежи было еще и эффективным инструментом поддержания социального спокойствия и обеспечения идеологической однородности общества.
В настоящее время наиболее логичной представляется следующая реконструкция мотивов уничтожения китайского посольства: на первом этапе эта беспрецедентная акция вынуждает руководство Китая к исключительно резкой, хотя и полностью остающейся в рамках международного права, реакции. В результате оно своими руками создает в общественном сознании США ощущение своей враждебности, делающее его беззащитным перед практически любыми актами информационной войны, в том числе - перед любыми, опирающимися на сколь угодно слабые доказательства, обвинениями.
Затем происходит стремительное развитие скандала с многолетним атомным шпионажем, якобы имевшим место со стороны Китая. Так как к этому моменту последний уже "подставится", сформировав в США ощущение своей враждебности, американское общество убедится, что в этой враждебности виноват сам Китай, а США являются невинной жертвой.
Такая подготовка позволит надежно закрепить в общественном сознании США достаточно негативное отношение к Китаю. В результате американское руководство получит значительный шанс преодолеть сопротивление сторонников развития отношений с Китаем и как минимум - добиться от китайцев значительных уступок в обмен на американское согласие на вступление Китая в ВТО, а как максимум - получить внутриполитическую возможность ввести торговые санкции, серьезно ограничивающие китайский экспорт в США.
Указанные санкции объективно выгодны для США, так как способствуют снижению конкуренции на их внутреннем рынке и появлению новых рабочих мест, а также облегчают развитие американских компаний (в этом плане они лежит в русле общего для развитых стран усиления протекционизма). Введение торговых санкций против Китая также весьма ощутимо улучшит торговый баланс США, но главное не в этом - ведь сильные преследуют не оборонительные, но наступательные цели.
Ограничение экспорта в США ощутимо и, главное, внезапно сократит приток в Китай валюты. В условиях наблюдающегося последний год оттока капитала (в том числе неспекулятивного) при росте общественных ожиданий, а также опасном увеличении региональной и социальной дифференциации ухудшение валютного баланса страны может превысить "запас прочности" юаня и привести к его девальвации, похоронив ширящиеся в последние годы надежды на его превращение в региональную валюту. Это объективно ослабит позиции Китая в Азии, а значит, и во всем мире в пользу США и снизит уровень стратегической угрозы, которую представляет для США современный Китай, "одновременно слишком большой и слишком динамичный".
Принципиально важно настойчивое стремление Китая к вступлению в ВТО: Китай стремится в эту организацию, так как членство в ней упростит его экспорт. Вероятно, он сделает все, что в его силах, для использования уничтожения своего посольства в Югославии для давления на США и последующего ускорения своего вступления в ВТО.
Представляется, что США (естественно, в случае неудачи с введением внешнеторговых пошлин) с удовольствием пойдут навстречу, постаравшись при этом, как было указано выше, получить от Китая максимум уступок, в первую очередь в части доступа американских компаний на его рынки высокотехнологической продукции, и особенно телекоммуникаций. Ведь для Китая эта тактическая победа означает стратегическое поражение: вступление в ВТО, на короткое время повысив конкурентоспособность китайской экономики, навсегда повысит ее открытость и тем самым снизит управляемость, что сделает ее на порядок более уязвимой для изменений мировой конъюнктуры и глобальной конкуренции в целом. Как представляется, это весьма существенно снизит устойчивость как экономики, так и всего китайского общества в целом.
Таким образом, международная конкуренция приобретает характер тотальной финансовой войны сильнейших стран, в первую очередь США, против остальных, подчиненное или по крайней мере зависимое положение которых становится все более очевидным и все более окончательным. Слабый становится придатком сильного, причем новые технологии не облегчают, а, напротив, усугубляют его положение.
Так, Югославия стала едва ли не наиболее выразительным после разрушения Советского Союза примером колонизации эпохи информационной революции, которая отличается от традиционной мобильностью ключевых ресурсов развития (интеллекта и финансов). Поэтому для их освоения больше не надо развивать ту или иную территорию, - надо, напротив, обеспечить на ней максимально сильный и устойчивый хаос, который без всяких дополнительных усилий вызовет бегство интеллекта и капитала в нуждающиеся в них более развитые страны.
Для противостояния агрессивному и тотальному характеру международной конкуренции России жизненно необходимо стремиться к укреплению сотрудничества и нахождению общих интересов прежде всего со странами, обладающими значительным потенциалом, но также являющимися потенциальными жертвами США и их союзников. Это в первую очередь Китай и Индия.
Учитывая современное состояние России и масштабы стоящих перед ней угроз, следует внимательно рассмотреть вопрос о целесообразности и границах практического применения доктрины нераспространения ядерного оружия. В условиях, когда клуб "ядерных неформалов", насколько можно понять, включает в себя как минимум такие вовлеченные в перманентные (в том числе внутренние) конфликты государства, как Израиль, ЮАР, Индия и Пакистан и имеет тенденцию к дальнейшему и достаточно быстрому расширению, представляется в высшей степени целесообразным и своевременным рассмотреть вопрос о возможности использования угрозы передачи технологий производства оружия массового уничтожения и средств его доставки на территорию США (в том числе сквозь "стратегическую" компоненту американской системы ПРО) третьим странам как постоянный инструмент придания американской внешней политике минимально необходимого для нормального развития человечества уровня разумности и конструктивности.
России не следует забывать, что сегодня она в силу вполне объективных процессов прижата США и их союзниками по НАТО к стене и имеет все формальные основания разговаривать с ними с позиции общества, которому больше нечего терять.
Разумеется, при обсуждении подобной передачи оружия и технологий, не говоря уже о самой передаче, если до нее дойдет дело, следует исходить исключительно из долгосрочных национальных интересов России. С военно-технической точки зрения это означает категорический отказ от передачи оружия, которое по тем или иным причинам не может представлять угрозы для потенциальных агрессоров (в первую очередь США), и снабжение передаваемых систем неотделяемыми элементами, в принципе исключающими возможность их применения против России.
II. 2. 2. Военный: необходимость приведения военной доктрины в соответствие военным доктринам государств-агрессоров
Нападение США и их союзников по НАТО на Югославию выявила принципиальное изменение самого понятия "агрессии". Широкое использование современных информационных технологий обеспечивает поэтапное, "ползучее", незаметное не только для мирового общественного мнения и общественного мнения стран-агрессоров, но и для самой жертвы агрессии втягивание ее в войну.
При этом момент начала агрессии - перехода от пропагандистской кампании и дипломатического давления к непосредственно военным действиям, сначала "точечным", разнообразно ограниченным и строго дозированным, а потом все более и более масштабным и разнузданным, - настолько размыт и трудно определим, что кардинально смягчает реакцию мирового общественного мнения.
Это принципиальное изменение нашло своевременное отражение в военных доктринах стран-агрессоров. Так, США рассматривают, как показано выше, обеспечение "информационного господства" в качестве неотделимой от начала боевых действий подготовки к ним (по аналогии с всеобщей мобилизацией), то есть фактически в качестве первого этапа собственно военных действий, в качестве пролога, образующего с ними неразрывное единство. Это в принципе стирает грань между пропагандистской и традиционной войной и коренным образом меняет содержание многих привычных понятий - в частности, понятия безопасности.
Представляется, что в свете нового акта югославской трагедии пришла пора привести в соответствие новым реалиям и военные доктрины стран - потенциальных жертв агрессии, в том числе и России.
Прежде всего, надо выработать однозначный и формализуемый комплекс признаков "информационной агрессии", являющийся надежным критерием, позволяющим своевременно распознавать действия, ведущие в соответствии с военной доктриной США к "обеспечению информационного господства" и являющиеся, таким образом, прологом к переводу агрессии в форму непосредственно военного нападения.
Естественно, такой критерий, будучи фактически разграничителем мирного и военного состояния, должен быть абсолютно надежным. Он должен гарантированно и доказательно отделять рядовые пропагандистские кампании, преследующие локальные цели, от информационного этапа собственно военного нападения.
Будучи выработанными, как этот критерий в целом, так и комплекс образующих его конкретных признаков ни в коем случае не должны подлежать легкому изменению. Ведь сознание лиц, вырабатывающих этот критерий и составляющий его комплекс признаков, а также принимающих решения на основе этого критерия и признаков, является, как показывает как югославский, так и, возможно, советский опыт, первым и ключевым объектом информационной агрессии.
Установление факта начала информационной агрессии должно быть бесспорным и вести к автоматическому запуску процедуры комплексной реакции на нее. Эта процедура, как представляется, должна включать в себя предупреждения (в том числе, возможно, и неформального характера) и затем, если они не возымеют должного действия, и агрессия будет продолжаться, - превентивный удар по агрессору, полностью лишающий его возможности реализовать свои планы.
Страны, объективно не располагающие возможностью остановить начало агрессии на информационном фронте, должны иметь закрепленное международными юридическими нормами право отвечать на информационную агрессию как на обычную, то есть активным применением обычных, не информационных видов оружия. В связи с этим Россия, как представляется, должна прямо заявить или недвусмысленно дать понять о своей непреклонной решимости активно отвечать не только на агрессию с применением неядерного оружия оружием массового уничтожения, но и на информационную агрессию как таковую.
Понятно, что ответ на информационную агрессию традиционным оружием массового поражения и террора чрезмерен и не может быть оправдан практически ни при каких обстоятельствах. На этом этапе агрессии жизненно необходим комплекс иных, как более дешевых, так и более гуманных видов оружия, а при необходимости - скорейшая доработка и дополнительное развертывание соответствующих систем.
Представляется разумным включение в их состав всех возможных и доступных в настоящее время средств воздействия на лиц и структуры, участвующих в принятии решений о начале и прекращении информационной войны, а также на все инструменты ее ведения, включая систему национальных и международных коммуникаций.
В настоящее время, учитывая технологическую специфику США, наиболее полно соответствующим возможным формальным требованиям к системам такого рода следует признать различные виды компьютерного оружия. Мы делаем этот вывод вполне ответственно, несмотря на максимум первоначальный этап его разработки и вероятное фактическое отсутствие не только готовых для успешного достижения практических целей образцов, но и общепризнанных принципов подхода к их созданию.
Не вызывает сомнения, что сложившаяся в последние десятилетия тенденция, по которой судьба военных столкновений все в большей и большей степени решалась в столкновениях систем управления и анализа, будет развиваться и впредь. Так как системы управления и анализа - мозг не только современных армий, но и современных обществ - необратимо приобрели компьютерный характер, наиболее эффективные методы прямого воздействия на них также неминуемо будут компьютерными.
Однако принципиально важно отметить, что самоограничение вопросами индивидуального противостояния потенциальному агрессору, несмотря на сколь угодно глубокую их проработку, представляется совершенно неприемлемым и необоснованным.
В новых условиях представляется необходимым наполнить новым содержанием и доказавшую свою принципиальную полезность концепцию коллективной безопасности. Так как объектом неспровоцированной агрессии может стать любая страна, и так как каждое новое успешное нападение в силу объективных причин будет только повышать вероятность нападения на все другие страны, разумно ввести как в обыденный, так и в дипломатический оборот понятие "угрожаемой страны", то есть страны, подвергшейся информационной агрессии в соответствии с установленными и международно признанными критериями.
Как только та или иная страна окажется в "угрожаемом" положении, мировое сообщество, а на первом этапе, когда соответствующие механизмы будут еще слабы - Россия как представитель мирового сообщества должна немедленно известить ее об этом и предложить комплекс мер по обеспечению безопасности. Такой комплекс должен зависеть от характера угрозы и может включать достаточно широкий диапазон мер, - от предоставления оружия пассивной обороны (наиболее известным примером служат уже не самые новые зенитные комплексы С-300 и истребители) до, возможно, наступательного оружия, способного нанести наибольший вред военному потенциалу предполагаемого агрессора. В любом случае представляется целесообразным заранее обеспечить безоговорочный и гарантированный возврат этого оружия в предоставившую его страну немедленно по исчезновении угрозы агрессии.
Принципиально важным является передача вместе с оружием специалистов, способных обеспечить обучение национальных кадров и применение на первых порах, пока обучение еще не закончено. В югославской войне крайне рискованная с политической точки зрения и вызвавшая бы в высшей степени неоднозначную реакцию даже в российских кругах передача одного лишь только современного оружия была бы полностью обесценена вероятным отсутствием в югославской армии должным образом подготовленных специалистов, способных обеспечить эффективное применение данного оружия.
Выбор конкретных мер должен зависеть не только от характера угрозы, но и от дружественности и разумности руководства "угрожаемой страны". Принципиально важно, что помощь должна быть предложена и при согласии оказана ему независимо от его морального облика и внутренней эффективности. Ведь сегодня США и их союзники по НАТО объективно угрожают всем странам без исключения, и перед лицом угрозы уничтожения инфраструктуры по югославскому варианту прежние противоречия во многом утрачивают свое значение.
При обсуждении военных уроков нападения США и их союзников по НАТО на Югославию ни на минуту нельзя забывать о том, что самооборона относительно слабого государства может быть эффективной, только пока она исходит из принципов асимметричности и неадекватности ответов. С одной стороны, в современных условиях отпор, как правило, в принципе невозможен, если он симметричен, так как разумный агрессор гарантированно обеспечил себе кратное превосходство в сфере своей агрессии. С другой стороны, отпор должен наносить агрессору качественно больший ущерб, чем тот, который надеется нанести тот, так как только в этом случае агрессия станет невыгодной как вид деятельности.
Справочно. Справедливости ради следует отметить, что теория "адекватных ответов" на практике предусматривает практически то же самое, так как рассматривает необходимый ущерб не в абсолютном размере, а по отношению к потенциалу участников конфликта. Поскольку агрессор в подавляющем большинстве случаев (хотя истории известны и исключения) обладает гарантированно большим потенциалом, сопоставимый по отношению к его потенциалу ущерб по абсолютной величине будет качественно больше ущерба, понесенного жертвой агрессии.
Естественно, это лишь некоторые наброски современной военной доктрины России, не претендующие ни на исчерпывающую полноту, ни на окончательность суждений по затронутым проблемам.
Вместе с тем практически не вызывает сомнений, что среди прочего военная доктрина России должна предусматривать:
· Сохранение стратегических средств сдерживания, в первую очередь оружия массового уничтожения (так как развитые общества наиболее чувствительны именно к людским и экологическим потерям, а технологические разрушения восстанавливаются не просто быстро, но и тем быстрее, чем более развитым является понесшее их общество), и выраженная решимость применять его первым в случае агрессии. Эта решимость должна распространяться даже на те случаи, когда агрессор гарантированно не обладает им или гарантированно воздерживается от его применения первым.
Приведение систем управления средствами сдерживания в соответствие с потенциальными возможностями агрессора по воздействию на нее (включая ее модификацию и придание ей сетевого характера, чтобы при поражении центра или центров управления она допускала самостоятельное применение по инициативе нижестоящих командиров, сохранивших дееспособность).
Придание компьютерному оружию активного характера и вывод его на уровень, гарантированно обеспечивающий успех в случае применения. Перенос центра тяжести с собственно информационного на физическое воздействие на компьютерные системы потенциального противника, включая уничтожение систем хранения, передачи и обработки информации, с одной стороны, и перехват управления недостаточно защищенными процессами - с другой.
На последнем виде современных вооружений вследствие недостаточного внимания к нему, трудно объяснимому чем-либо иным, кроме глубокой и всесторонней деградации науки и управляющих систем современного российского общества, представляется целесообразным остановиться несколько подробнее.
Сегодня уже практически не вызывает сомнения, что именно компьютерное оружие может стать основой качественно новых глобальных систем стратегического сдерживания, способных полностью восстановить реальный военно-политический паритет между США и их союзниками по НАТО, с одной стороны, и остальными странами мира, с другой. (Этот паритет был разрушен еще в результате поражения СССР в "холодной войне" и его распада, но стал бесспорным лишь восемь лет спустя - в результате агрессии против Югославии).
Напомним, что принципиальная важность "оружия сдерживания" вызвана тем, что оно обеспечивает обладающей им стране некоторый пороговый уровень политической влиятельности, в значительной степени компенсируя недостаточный уровень ее экономического, социально-политического и интеллектуального развития.
Однако роль традиционного "оружия сдерживания" (оружия массового поражения, в первую очередь межконтинентальных баллистических ракет с ядерными боеголовками) для России в перспективе будет неуклонно снижаться. Причинами этой фундаментальной тенденции являются как нехватка средств на его поддержание, не говоря уже о развитии и противостоянии внешним попыткам обеспечения его деградации, так и то, что угроза его применения так ужасна, что со стороны относительно цивилизованной страны может быть воспринята всерьез только в совершенно исключительных обстоятельствах. Выше было наглядно показано, что традиционное оружие массового поражения из-за чрезмерности последствий своего применения в принципе не может быть оружием массового сдерживания на начальном, информационном этапе агрессии.
Соответственно, Россия нуждается в качественно новом типе "оружия стратегического сдерживания": относительно дешевом, эффективном и не самоубийственном.
В настоящее время представляется в высшей степени своевременным рассмотреть возможность разработки в качестве подобного "оружия стратегического сдерживания" компьютерного оружия, представляющего собой сообщество взаимосвязанных и взаимодополняющих компьютерных "вирусов" и вспомогательных программ, значительно повышающих эффективность их применения.
Сегодня известны лишь единичные случаи бесспорного сознательного применения компьютерных вирусов в военных или политических целях (например, обмен ими между израильской разведкой "Моссад" и исламским движением "Хезболлах"). Эффективность этих атак до сих пор принципиально ограничивает точечный характер применения (только против компьютерных систем непосредственно противостоящих структур, а зачастую и вовсе только против их официальных сайтов в Интернете) и несовершенство используемых вирусов. Достаточно указать, что, как правило, они уничтожают лишь часть накопленной информации или программного обеспечения, а не сам компьютер; как правило, они не копируют себя в другие компьютеры.
Между тем потенциальная опасность компьютерного оружия вполне осознана развитыми странами; так, США официально признали его "оружием массового поражения" и постоянно проводят специальные учения, в том числе и с использованием специально нанимаемых, а возможно, и специально обучаемых хакеров, направленные на защиту военных компьютерных систем от внезапных атак.
Чтобы стать современным "оружием стратегического сдерживания" нового типа, сообщество компьютерных вирусов должно выполнять следующие основные функции:
· "взламывание" стандартных паролей (ряду представителей компьютерного сообщества известны опыты, в ходе которых стандартные программы за срок в пределах одного часа "взламывали" до 75% паролей атакуемой системы, оставаясь при этом полностью незаметными для "взламываемых" компьютерных систем);
копирование себя в максимальное количество компьютеров, связанных с зараженным компьютером (это стандартный "стиль поведения" большинства современных вирусов, используемых в частных целях или для развлечения);
физическое уничтожение зараженного компьютера (также осуществляется целым рядом известных вирусов).
Весьма перспективным направлением представляется создание так называемых "мутирующих" вирусов, способных к эволюции под воздействием как фактора времени, так и внешних воздействий. Вместе с тем вероятная недостаточная предсказуемость такой эволюции делает разработку именно этого вида компьютерного оружия, по крайней мере на первых этапах, чрезмерно опасной.
Но даже и без нее создание эффективного компьютерного оружия сегодня требует не создания принципиально новых элементов, а лишь соединения воедино уже существующих и, более того, широко известных частей. Эта ситуация напоминает сложившуюся в середине 10-х годов ХХ века, когда все технические решения, необходимые для создания танка, уже существовали порознь друг от друга, и создание принципиально нового вида вооружений путем их объединения было лишь вопросом времени и постановки принципиально новой задачи.
К бесспорным достоинствам компьютерного оружия по сравнению с традиционным "оружием стратегического сдерживания" относятся:
· Относительная дешевизна, в том числе и с учетом сохраняющегося относительно высоким, несмотря на массовую эмиграцию специалистов, уровня российской школы программирования.
Возможность принципиальной неидентифицируемости стороны, применившей его (компьютерное оружие может быть разработано и применено группой частных лиц - как это и происходит обычно в настоящее время с разнообразными вирусами), и в связи с этим - принципиальная невозможность строго доказать сам факт применения такого оружия каким-либо государством в каких-либо конкретных целях. Это означает, что государства или отдельные политики, осуществившие или санкционировавшие применение компьютерного оружия, даже в том случае, если оно было применено в широких масштабах и привело к тяжелым последствиям, могут вполне обоснованно рассчитывать на полную анонимность и безнаказанность.
Избирательность сферы поражения: компьютерное оружие по самой своей сути представляет серьезную опасность только для стран с высоким уровнем информатизации общественной жизни, переведших на компьютерную основу через информационные сети общего пользования управление национальными системами жизнеобеспечения. Сегодня единственной страной мира, отвечающей указанным требованиям, являются США.
Относительная гуманность: компьютерное оружие не наносит непосредственного вреда ни людям, ни природной среде их обитания, ограничиваясь частичной, хотя, возможно, весьма глубокой и болезненной дезорганизацией техногенной среды обитания развитого человеческого общества.
Принципиальным недостатком компьютерного оружия представляется весьма существенная опасность провоцирования им техногенных катастроф чрезмерного относительно целей его применения, в том числе и планетарного, масштаба. Предельным случаем таких катастроф следует признать самопроизвольное применение оружия массового поражения, находящегося на боевом дежурстве и управляемого на основе компьютерных систем, которые могут оказаться невольной жертвой широкомасштабного использования компьютерного оружия.
Практически гарантированное устранение этого недостатка, как представляется, может быть осуществлено путем предварительных исследований (включая моделирование) и превентивной, осуществляемой в том числе и на стадии его создания территориальной и функциональной локализацией сферы действия того ли иного подготавливаемого к применению компьютерного вируса.
* * *
Принципиально важно, что Россия должна (желательно не своими руками и не по своей инициативе, а создавая соответствующее общественное мнение и обеспечивая проявление инициативы со стороны третьих стран) постепенно добиться признания описанной позиции, включая право на активную самозащиту и на оказание помощи "угрожаемым странам", со стороны мирового сообщества как единственного пути сохранения ее национального суверенитета (и национального суверенитета любой относительно слабой страны) в посткосовском мире.
При этом необходимо уделять первоочередное внимание разъяснению позиции российского руководства и интересов России по всем принципиально важным и потенциально конфликтным вопросам.
Это разъяснение должно вестись регулярно и "на опережение", в полной мере учитывать национальные и иные особенности каждой отдельно взятой аудитории.
Слава богу, Россия больше не может надеяться завоевать мир. Но эта невозможность накладывает на нас другую, не менее трудную, хотя и реализуемую задачу, - убедить мир. Невнимание к этой задаче лежит в основе многих досадных срывов российской внешней политики.
Ведь на практике наличие у страны понятной, последовательной и логичной позиции доказывает ее справедливость и делает эту позицию в принципе приемлемой даже для тех, чьи интересы она ущемляет.
Естественно, что коренные изменения в организации всей внешней политики России, вызванные ее радикальной экономизацией, потребуют соответствующих изменений в системе управления ей.
В частности, представляется совершенно необходимым скорейшее создание единого центра стратегического планирования деятельности государства, в том числе в сфере внешней политики. В силу общности значительной части функций и неизбежно межотраслевого характера такого центра, а также его объективной в сложившихся условиях сосредоточенности в первую очередь на проблемах безопасности наиболее целесообразным представляется его создание не на основе администрации президента, Министерства иностранных дел или формально (а иногда и реально) независимых от государства исследовательских групп, как это делалось в прошлом, а на принципиально новой базе Совета безопасности.
Мы не имеем права забывать о том, что югославская трагедия стала водоразделом между двумя эпохами: если раньше тех, кого мировое общественное мнение считало неправыми, в той или иной форме изолировали, то теперь их уничтожают физически.
Если Россия и дальше будет оставаться "вечно неправой и виноватой", она очень серьезно рискует всем своим будущим - вплоть до того, что может разделить судьбу Югославии.
II. 2. 3. Технологический: необходимость разработки комплексной технологической доктрины
Поддержание порогового уровня обороноспособности страны, которое в свете вышеизложенного означает сохранение принципиальной возможности ее нормального развития, требует осознанных и целенаправленных усилий государства в разработке новых и модернизации имеющихся технологий.
Для обеспечения должного уровня эффективности этих усилий представляется жизненно необходимым в кратчайшие сроки разработать простую и реалистичную комплексную стратегию развития технологий, увязывающую воедино развитие и распространение в России технологий производства, управления и формирования массового сознания.
Справочно. О принципиальной важности единого комплексного рассмотрения всех составляющих технологической сферы весьма убедительно свидетельствует совсем недавняя история "застоя" и распада Советского Союза.
Развитие технологий производства уже с конца 50-х годов предъявляло к технологиям управления заведомо неприемлемые для существовавшей в Советском Союзе политической системы требования - делегирование полномочий, радикальное сокращение количества уровней управления, стимулирование инициативы и самостоятельности. Когда приспособление системы управления обществом к этим объективно обусловленным развитием производственных технологий требованиям начало угрожать ее принципиальным основам, она постепенно закостенела и под действием простого инстинкта самосохранения начала не приспособляться сама к развитию производственных технологий, но, напротив, приспосабливать их развитие к интересам своего собственного сохранения с наименьшими изменениями.
В результате система управления прежде всего локализовала объективно подрывавшие ее существование передовые технологии производства в непосредственно наиболее важных для ее выживания научной и оборонной сферах, оторванных от общественной жизни в целом (в случае "закрытых городов" - даже территориально) и потому безопасных для управляющих систем общества. (Вспомним для примера раскованный стиль поведения физиков 60-х годов и талантливой научной молодежи из разнообразных "наукоградов", шокирующий основную часть советских граждан, а также концерты Высоцкого и других "недостаточно формализованных" деятелей искусства не где-нибудь, а именно в НИИ).
Этим отсталые технологии управления сначала практически остановили течение несовместимого с ними и потому угрожавшего их существованию технологического прогресса в остальных сферах жизни общества, в том числе прекратили "внедрение" (термин, уже на лексическом уровне подразумевавший преодоление сопротивления) научных разработок в гражданские отрасли.
Затем произошло постепенное стихийное торможение развития угрожавших отсталым технологиям управления современных производственных технологий и в этих ключевых сферах, что привело к практической остановке технологического прогресса в СССР (успешно компенсировавшемуся широкомасштабным воровством технологий довольно длительное время - пока деградация не приняла масштабов, исключавших даже своевременное внедрение полученных извне разработок), органическому отторжению советским обществом основной части носителей этого прогресса, необратимому и нарастающему отставанию СССР в мировой конкурентной гонке, а затем - и к его гибели.
Однако конфликт между относительно передовыми производственными технологиями и отсталыми технологиями управления не прекратился в результате разрушения одной лишь системы государственного управления.
Уже к 1995 году "экономика неплатежей" возродила ряд ключевых элементов административно-командной системы управления: государственное распределение чрезмерно дефицитных (финансовых) ресурсов, множественность платежных средств, чрезмерное влияние коррумпированного чиновничества при политическом бесправии и отсутствии социальной перспективы большинства населения ([24]).
Одновременная примитивизация технологий и интеллектуальная деградация общества показывают, что несоответствие между отставшей системой управления и "забежавшими вперед" производственными технологиями, которое разными методами и с разными мотивациями пытались преодолеть Горбачев и Ельцин, было окончательно решено не прогрессивным, но регрессивным способом, в интересах не передовой части технологического потенциала, но устаревшей системы управления. Вместо оздоровления последней и придания ей способности продолжать развитие передовых технологий, именно после разрушения СССР произошло уничтожение их основной части ради удобства не справляющихся со своими функциями институтов управления.
Это было вызвано доминированием не современных технологий, конфликтовавших с устаревшей системой управления, но устаревших воспроизводственных контуров, находящихся с ней в полной гармонии (так, еще в начале 80-х годов треть работников реального сектора было занято ручным трудом). Политическая победа старой управленческой системы над элементами высоких технологий была всего лишь отражением относительной незначительности удельного веса и общественного значения последних.
Принципиально важно, что последствия этой победы были многократно усилены внешними конкурентами нашего общества, которые сумели скорректировать его развитие в своих интересах и заметно увеличили масштабы деградации.
В результате Россия откатилась назад - именно в то время, когда остальной мир сделал качественный рывок вперед, войдя в эпоху информационных технологий.
Таким образом, невнимание к взаимодействию технологий производства и управления стало непосредственной причиной возникновения глубочайшего внутреннего конфликта, длившегося несколько десятилетий и завершившегося полным разрушением общества и технологической деградацией, беспрецедентными в новейшей истории человечества.
Конечно, советское общество и тем более государство того времени (бывшее непосредственной основой тех самых отсталых технологий управления, о которых идет речь) в принципе не могли не то что разрешить этот конфликт, но даже попросту адекватно осознать его. Однако данный пример весьма убедительно иллюстрирует принципиальную важность учета технологических и в первую очередь управленческих аспектов для гармонизации общественного развития и необходимость постоянных попыток в этом направлении.
Тем более необходимым представляется осознанное управление развитием, не говоря уже об их практическом применении, технологий формирования общественного сознания. Обосновывать исключительность их места в развитии общества в современной России представляется совершенно излишним занятием. Ведь наша страна еще в ходе гражданской войны стала пионером их широкомасштабного применения, скрупулезное изучение опыта которого легло в основу практически всех разрабатывавшихся в других странах в последующее время технологий "информационных войн".
С другой стороны, СССР стал первой (и, хочется надеяться, последней) в истории человечества жертвой широкомасштабного применения технологий формирования общественного сознания. Достаточно указать, что ни один сколь угодно информированный и добросовестный исследователь в принципе не сможет постигнуть причин катастрофического характера и последствий реформ 1987-98 годов в нашей стране без осознания того факта, что они планировались и проводились людьми, в большинстве своем бывшими осознанными и непримиримыми врагами того самого государства, которым они непосредственно или идеологически управляли.
Первым шагом в области сознательного и комплексного развития технологий, как представляется, в современной России может быть только оздоровление государственного менеджмента как единственно доступный в настоящее время и вместе с тем наиболее эффективный ресурс. Строго говоря, это является первым шагом в направлении выработки осмысленной государственной политики в любой сфере. Пока технический и не несущий никакой идеологической нагрузки термин "state management" будет инстинктивно переводиться представителями российских органов государственного управления как "политическая провокация", никакие усилия по технологическому и любому другому развитию России не будут иметь никакого практического смысла.
В современных внешнеполитических условиях задача-минимум заключается в том, чтобы обеспечить уже в обозримом будущем (желательно к середине 2003 года) положение, при котором Россия сможет гарантированно отразить ограниченную военную агрессию США и их союзников по НАТО, не прибегая ни к применению, ни к угрозе применения традиционных средств массового поражения и не ставя таким образом под угрозу равновесие геоэкологической системы и собственную экологию.
Решение этой задачи потребует значительных усилий, на первом этапе лежащих преимущественно в организационной сфере.
Вместе с тем ускорение современного технологического прогресса человечества вполне может уже в ближайшие годы выйти на уровень, когда всякая попытка догнать лидеров или хотя бы сократить отставание от них будет лишена практического смысла. В связи с этим представляется необходимым выработать четкие формализованные критерии, позволяющие определить момент, когда технологическое отставание России от развитых стран мира (и в первую очередь от США) примет окончательный и принципе необратимый характер. Вполне вероятно, что в ходе разработки такого критерия окажется, что данный "порог отставания" уже перейден нашим обществом.
Это поставит Россию, а точнее, ее управляющие системы, перед крайне болезненным мировоззренческим выбором. Первый и наиболее естественный путь - примирение с описанной ситуацией и принятие ее как некоей исторической данности. К сожалению, подобное примирение не только лишает российское общество приемлемых с точки зрения укорененных в нем представлений перспектив развития, но и с высокой степенью вероятности означает ускоряющееся продолжение распада нашей страны уже в ближайшие десятилетия.
Другой путь носит революционный и в определенной степени насильственный по отношению к остальному человечеству характер, хотя и лежит в целом в русле российско-иудейской мессианской традиции. Он состоит в, по-видимому, принципиально возможной попытке преодолеть необратимое в обычных условиях отставание России от остального мира за счет исключительных мер, последствия которых являются принципиально непредсказуемыми не только для нашего общества, но и для всего человечества в целом.
Речь идет о глобальном торможении мирового технологического прогресса при помощи разрушения (неизбежно временного, так как все усилия развитых стран, конечно же, будут немедленно сосредоточены на восстановлении столь важного элемента мировой инфраструктуры) основной среды этого прогресса - мирового кибернетического пространства, в настоящее время ассоциирующегося прежде всего с глобальной компьютерной сетью Интернет.
В самом деле: если Россия не может догнать лидеров мирового технологического прогресса из-за заведомой недостаточности темпов своего собственного развития, она в принципе может выиграть время, необходимое ей для существенного сокращения разрыва, за счет значительного замедления или даже временной остановки развития лидеров.
Сегодня сама принципиальная технологическая возможность такого замедления вызывает серьезные сомнения и как минимум нуждается в доказательствах (не говоря уже о прогнозировании конкретных последствий для различных регионов мира, групп стран и технологий).
Тем не менее, уже в ближайшей перспективе представляется целесообразным вплотную приступить к разработке систем и принципов, позволяющих в случае необходимости обеспечить быстрое засорение мутирующими, малозаметными, "долгоживущими" и устойчивыми к внешним воздействиям компьютерными вирусами мирового кибернетического пространства до уровня, исключающего его регулярное использование на значительные промежутки времени.
Разработка таких систем приведет к возникновению принципиально нового типа "оружия стратегического сдерживания", позволяющего его обладателям выйти за пределы доктрины "гарантированного взаимного уничтожения" и вернуться к доктрине "гарантированного безнаказанного уничтожения", существовавшей в аналитических кругах США в 1946-49 годах. Ведь его применение будет означать относительно кратковременное уничтожение экономического и военного потенциала наиболее развитых стран при сохранении в практически полной неприкосновенности потенциалов всех остальных, не зависящих непосредственно от состояния мировых компьютерных и коммуникационных систем.
II. 2. 4. Экономический: невозможность прямых конфронтаций
Сегодня уже практически не вызывает сомнений, что жёсткость мировой конкуренции делает хозяйственный рост и национальное возрождение в целом в принципе невозможными без осуществления широкомасштабной внешнеэкономической экспансии (на основе увеличения ёмкости внутреннего рынка, так как иначе страна будет разорвана на части непропорциональным ускорением экспортного сектора). Принципиально важно, что в нашем случае эта экспансия должна быть скрытой, ибо зависимость России от развитых стран (в первую очередь США и их союзников по НАТО) в настоящее время носит абсолютный характер, и при сохранении современного соотношения сил она в мирных условиях не может позволить себе действия, вызывающие их неудовольствие.
В тактическом плане Россия должна максимально гибко и цепко использовать все возможности сохранения, а в идеале - и восстановления своих позиций на внешних рынках, на первом этапе преимущественно за счёт технологической модернизации наиболее эффективных в краткосрочной перспективе экспортноориентированных сырьевых отраслей и отраслей "первого передела".
Сохраняя, используя и наращивая экономические, политические и культурные связи с Европой (в том числе с наиболее развитыми странами-агрессорами НАТО) и по мере возможности опираясь на них, Россия должна возобновить политическое, духовное и экономическое проникновение в "третий мир". Однако ограниченность его спроса будет практически неуклонно расти по мере его отставания от развитых стран, и потому сотрудничество с ним может рассматриваться не как самоцель, а лишь как средство решения более масштабной задачи. Ведь близость сегодняшнего состояния России к состоянию стран "третьего мира" создает серьезные предпосылки для превращения нашей страны в глашатая, защитника и кристаллизатора его интересов, с одной стороны, и в достаточно эффективный инструмент гармонизации интересов развивающихся и развитых стран, "Севера и Юга", - с другой.
Представляется, что подобная позиция потенциально является исключительно выгодной для России и при наличии благоприятных международных условий может позволить ей в сжатые сроки нарастить свой внешнеполитический вес исключительно дипломатическими силами.
В плане же освоения внешних рынков ключевой задачей российского общества должно стать освоение и устойчивое закрепление на наиболее емких рынках мира - рынках североамериканской зоны свободной торговли НАФТА (объединяющей США, Канаду и Мексику) и объединенной Европы. Россия должна в полной мере осознать правоту тезиса Дэн Сяопина о том, что быть конкурентоспособным в современном мире, в условиях современной жесткой конкуренции - значит продавать продукцию на его наиболее емких рынках.
Представляется, что ради его практической реализации можно идти даже на политические и военные уступки. При определении возможного круга последних следует провести тщательный и всесторонний анализ имеющихся ресурсов и выделить направления, носящие для нас принципиальный характер, уступки по которым должны быть признаны невозможными при любых условиях (например, развитие взаимоотношений с Ираном, Индией и Китаем, приоритетное участие в интеграционных процессах на территории бывшего СССР).
С другой стороны, должны быть выделены группы направлений и проблем, представляющих собой своего рода "разменный фонд" для текущего торга. В эту категорию следует включить то, что мы все равно не сможем сохранить в ближайшие годы, - классическим примером должен служить договор об ОСВ-2. Также следует четко обозначить комплекс проблем, уступки по которым возможны при условии кардинальных встречных уступок по доступу России на рынки США и ЕС.
Организация устойчивой экспортной экспансии требует достаточно серьезного изменения структур государственного управления. В частности, представляется необходимым создание при президенте России консультативного и регулярно собирающегося Совета экспортеров, объединяющего руководителей всех компаний, на долю которых приходится более 0,1% российского экспорта. Помимо консультаций, Совет экспортеров должен обладать правом участия в назначении послов и торгпредов Российской Федерации в форме внесения предложений по отстранению действующих послов и торгпредов, недостаточно эффективно содействующих российскому экспорту, и правом коллективного "вето" на новые назначения послов и торгпредов по тем же причинам. Право "вето" должно сохранять свою силу даже в том случае, когда соответствующие кандидатуры поддерживаются президентом России.
Эта жесткая и, возможно, шокирующая мера необходима для наполнения крайне желательного лозунга всемерной "экономизации" внешней политики России организационным содержанием и закрепления понимания приоритета общенациональных целей даже над мнением высшего должностного лица государства.
Однако для обеспечения устойчивого и успешного экономического развития подобное воплощение в жизнь китайской государственной мудрости представляется совершенно недостаточным.
С точки зрения регионального позиционирования пора признать: с одной стороны, что попытки реинтеграции на постсоветском пространстве потерпели (по крайней мере в тех объемах, в которых они могли стать основой новой модели экономического развития нашей страны) полный и окончательный крах, с другой - что Россия не имеет никаких приемлемых перспектив при доминировании модели глобальной интеграции, воплощаемой современными США.
Поэтому она должна всячески отстаивать идеологию и практику региональной интеграции как противовес глобальной (или как ее предварительный и необходимый этап, что с практической точки зрения является тем же самым), понимая, что и этот подход не является безупречно безопасным. Находясь между двумя основными центрами региональной интеграции, - европейской зоной евро и подспудно формирующейся в Юго-Восточной Азии зоной юаня, - Россия неминуемо будет разорвана этими центрами, если не сможет стать мостом между ними.
Инструментом превращения себя в такой мост, затем в катализатор, а в идеале - и в главную движущую силу трансъевразийской интеграции должно быть всемерное стимулирование всех интеграционных проектов, на первом этапе, по-видимому, преимущественно транспортных. Ключевым элементом может стать коренная реконструкция Транссиба и превращения его, в противовес проектам типа "Великого шелкового пути", в основную магистраль транзитного сообщения между Европой и Азией, а точнее - между Лондоном и Токио.
Параллельно с этим Россия должна активно включиться в международные усилия по созданию системы наднационального регулирования наднациональных же экономических процессов, начиная с наиболее болезненной деятельности финансовых транснациональных корпораций. Как ни малы современные возможности России, она должна полностью использовать их для радикального сокращения разрушительного потенциала международных финансовых спекуляций.
Преимуществом нашего положения служит то, что мы, страдая от спекуляций такого рода, не обладаем национальным спекулятивным капиталом, значимым в международном масштабе, что в сочетании с относительно высоким интеллектуальным потенциалом превращает Россию в едва ли не идеального "финансового надсмотрщика" - подобно "мировому жандарму", на роль которого вполне успешно претендуют США.
В этом отношении представляется наиболее интересным план, связываемый с именем министра финансов Японии Миядзавы, направленный на создание эффективного механизма контроля (на первом этапе - практически полностью статистического) над спекулятивными капиталами (прежде всего хеджевыми фондами США). Заслуживает внимания и стремление возложить на международные финансовые организации, в первую очередь МВФ, ответственность за поддержание глобальной финансовой стабильности, а не только за удовлетворительное состояние финансовых систем отдельных сотрудничающих с ним стран.
При этом естественным становится и реальное реформирование МВФ с целью обеспечения принципиально большего, чем в настоящее время, учёта реальных интересов и специфики стран - получателей кредитов, включающее в себя:
· создание действенного механизма участия представителей этих стран в процессе не только принятия, но и выработки центральным аппаратом МВФ возможных вариантов решений;
гласную и проводимую с реальным участием стран - потенциальных получателей кредитов выработку долгосрочных программ деятельности и долгосрочных приоритетов МВФ;
официальную публикацию всех методических документов, подготавливаемых центральным аппаратом МВФ, в общедоступном бюллетене, с оценкой качества этих документов специальным независимым органом, формируемым на международной основе.
Несмотря на очевидную умеренность этого плана, он вызвал достаточно жесткое сопротивление со стороны тех, чьи интересы он затрагивал. Россия же практически не поддержала описанные предложения, хотя они практически полностью соответствовали российским национальным интересам и уже в краткосрочной перспективе позволяли весьма существенно укрепить ее международное влияние.
Особое внимание следует уделить также плану "валютной змеи" бывшего министра финансов Германии Лафонтена, направленному на фиксирование границ возможных колебаний евро, доллара и иены друг относительно друга (создание своего рода тройственного "валютного коридора") подобно тому, как это с 70-х годов делалось для европейских валют. Даже одно только сообщение о серьезном намерении реализации этой идеи позволило бы резко и своевременно ограничить разрушительный потенциал мировых валютных спекуляций и, соответственно, политический потенциал единственного игрока на этом поле - США.
Помимо изложенного, Россия должна всемерно развивать трансъевразийскую интеграцию, усиливающую и её собственную внутреннюю интеграцию. Эти усилия должны предприниматься не только в наиболее естественной и примитивной - транспортной - но и в значительно более сложных и высокоразвитых сферах, в том числе и в валютно-финансовой. Эффективное торпедирование евро американцами, несмотря на всю внутринатовскую солидарность, произвело, насколько можно судить, весьма глубокое впечатление на общественность развитых европейских стран и существенно повысило открытость их лидеров к сотрудничеству в деле развития региональной интеграции.
В настоящее время Россия слаба, дезорганизована, полностью зависима от внешнего мира и не имеет ресурсов для любых форм открытого противостояния. Поэтому ей необходимо обеспечить максимально возможную диверсификацию групп международных капиталов, от которых она зависит, чтобы получить максимальную возможность "играть" на различии их интересов. Это касается как инвестиций на территории России, так и более широких вопросов "финансовой дипломатии".
Необходимо влиться в процессы глобальной экономической конкуренции на базе (пусть неформального) стратегического союза с Евразией: Европой, Японией, Юго-Восточной Азией и Китаем, уступая наиболее опасную и болезненную роль прямого конкурента США другим, более сильным и потому менее осторожным странам (той же еврозоне), и за их спинами переключиться на внутреннюю работу по расширению регионального (в первую очередь евразийского) сотрудничества, региональной интеграции. Успех в этом направлении важен и потому, что он немедленно кинет страны СНГ, которые окажутся "внутри" развивающегося помимо и вокруг них интеграционного процесса, "в объятия" России; других механизмов устойчивой интеграции на современном постсоветском пространстве, по-видимому, не существует.
При этом представляется жизненно необходимым научиться извлекать максимальную текущую, а в идеале - и стратегическую выгоду из любого проявления значительного потенциала внутренних противоречий в отношениях между другими странами мира, в первую очередь между США и другими развитыми странами.
Отсюда вытекает стратегическая задача современной России: выйти из всех видов непосильного для нее сейчас индивидуального противостояния, переключившись с негативных, а потому саморазрушающих и истощающих, на позитивные, самоукрепляющие цели сотрудничества в рамках формирующейся Евразии, в том числе и ради воспитания собственного народа.
При сохранении современного соотношения сил ни при каких обстоятельствах нельзя уступать никаким позывам бороться против развитых стран, и в первую очередь против США, любым видимым образом. "Национальные интересы", "патриотизм", "глобализация", "геополитическая справедливость", любые другие слова должны оставаться пустым и враждебным сотрясением воздуха и получать непримиримый официальный отпор до тех пор, пока они, как в настоящее время, будут служить прикрытием для призывов к национальному самоубийству.
Надо сознавать абсолютную степень фактической зависимости России от демонстрирующих опасную склонность к беспощадному и неспровоцированному применению силы США и их союзников по НАТО. Надо предельно четко понимать, что, пока наш национальный суверенитет не подкреплён реальными ресурсами, он носит преимущественно символический характер и является по сути дела односторонним и во многом альтруистическим обязательством со стороны развитых стран, не подкрепленным их насущными интересами.
Убедительным подтверждением этого, как представляется, служит получающая угрожающе широкое распространение концепция "гуманитарной интервенции".
Смирение и скромность объективно являются поэтому категорическим условием даже не развития, но простого выживания современной России (разумеется, это отнюдь не означает отказа от психологических атак и дипломатии: в эти игры нельзя не играть и нельзя заигрываться).
В сегодняшних условиях глубокой и всесторонней деградации России, нарастающего ощущения национального унижения и жаждой реванша антиамериканизм (даже без учета агрессии против Югославии) представляется объективно обусловленным. Однако понимание этой объективной обусловленности ни в коей мере не должно заслонять от нас его глубокой деструктивности и губительности для всякого, исповедующего его. Ведь он отвлекает ресурсы от созидания - на разрушение и тем ведёт к их расточению. Тем самым, как и практически любое стремление к конфронтации со стороны заведомо более слабых, он не исправляет, но лишь усугубляет и увековечивает негативные причины своего появления.
Задачей российского общества и его доминирующей идеологией должна стать борьба за восстановление России и её конкурентных позиций. Для этого необходимо концентрироваться на развитии и созидании, а не противостоянии и разрушении, которое при современном соотношении сил слишком легко может обернуться саморазрушением.
В частности, мы должны понимать объективный характер роста протекционизма развитых стран и, всемерно стараясь ограничить его текущий разрушительный потенциал, приспосабливаться к нему. Россия практически ничего не сможет поделать с тем, что рынки развитых стран будут все больше закрываться, в том числе и для российского экспорта. Потерянные в 1999 году из-за закрытия рынка США для российских черных металлов 2 млрд.долл., равно как и возможные ближайшие потери из-за его вполне вероятного закрытия для продукции российской химической промышленности, - всего лишь первые, достаточно робкие опыты по установлению будущих правил международной торговли. По этим правилам, насколько можно понять сегодня, высокоэффективный экспорт в развитые страны товаров с высокой степенью переработки (то есть с высокой добавленной стоимостью, являющихся в общем случае наиболее прибыльными) смогут осуществлять только базирующиеся в этих же развитых странах транснациональные корпорации.
Россия должна всемерно сопротивляться этой тенденции, - но стремясь не преодолеть ее (без исключительных мер, описанных в предыдущих параграфах, это в представляется в принципе невозможным), а лишь выиграть время для максимально эффективного приспособления к ней и конструктивного использования создаваемых ею условий.
Россия должна использовать, в том числе и для "взлома" рынков развитых стран, все возможности и любых потенциальных союзников по конкретным вопросам, даже если в других конкретных вопросах или в глобальном масштабе в целом они выступают нашими непримиримыми конкурентами или прямыми врагами. У нас нет права пренебрегать ни одной возможностью - ни РНЕ, ни исламским фундаментализмом, ни США и их союзниками по НАТО. (При всём различии в степени их цивилизованности и интуитивной симпатичности нелишне напомнить, что ни РНЕ, ни исламисты никогда, насколько известно, даже и не планировали акций, подобных агрессии США и их союзников по НАТО против Югославии, и не заявляли открыто и официально о намерении свергнуть законную власть третьих стран, как это делал Конгресс США).
Принципиально важно, что Россия должна использовать любых потенциальных союзников вне зависимости от их морального облика. Последнее неизбежно в условиях, когда моральные ценности - например, права человека, - давно и прочно стали одним из эффективных инструментов международной конкурентной борьбы. Мы слабы и потому не имеем права пренебрегать ни одной потенциальной возможностью.
Надо понимать, что в сложившемся соотношении сил не только вне, но и внутри России любая борьба за ее национальные интересы, по крайней мере, на первых этапах может быть лишь подпольной, диссидентской, "партизанской". В этом нет ничего странного, так как система управления российским обществом, сформировавшаяся за годы реформ, в значительной степени привыкла ориентироваться в своей повседневной деятельности на национальные интересы не самой вверенной ей страны, а других, преимущественно развитых стран, которые зачастую не только не совпадают с российскими, но и прямо противоположны им.
II. 2. 5. Внутриполитический: пагубность политики умиротворения агрессора
Россия не может позволить себе роскошь открыто противостоять США и их союзникам по НАТО иначе, как будучи прямой жертвой их открытой и в принципе не маскируемой агрессии. Однако она должна выработать логичную и понятную позицию в отношениях с ними и убедить в своей справедливости не только свое собственное, но и мировое общественное мнение. Ведь в современных условиях господства информационных технологий участник конкуренции, политика которого недостаточно ясна, недостаточно обоснована и недостаточно справедлива, в принципе не будет услышан и не сможет реализовать свои насущные интересы, в том числе и внутри собственной страны.
Широко известна точка зрения, согласно которой правительство Е.М.Примакова было первым правительством постсоветской России, устраненным с едва ли не бесспорным активным вмешательством внешних факторов. Констатация этого факта, с высокой степенью вероятности представляющегося очевидным, не должна вызывать какого-либо негодования или моральных оценок, в принципе неприемлемых при анализе процессов общественного развития.
Более того: всемерное содействие отставке правительства Е.М.При-макова в определенной степени было для государств-агрессоров вынужденным актом самозащиты. Ведь вполне однозначная позиция России по косовской проблеме, твердо и последовательно, хотя и без излишней огласки отстаиваемая Е.М.Примаковым, создавала для них реальную угрозу политического кризиса беспрецедентных в новейшей истории масштабов и практически непредсказуемых последствий.
Дело в том, что, как было показано выше, кажущееся единодушие общественного мнения США и их союзников по НАТО по поводу нападения на Югославию было вызвано не отсутствием, но, напротив, небывалой глубиной раскола, возникшего внутри этих обществ и разделившего практически все сложившиеся в них структуры. В результате ни одна из общественных структур в принципе не могла занять однозначной позиции, так как объединяла как последовательных сторонников, так и непримиримых противников агрессии.
Пока этот раскол не выплескивался на поверхность политической жизни, его подспудный характер обусловливал видимость солидарной поддержки агрессоров со стороны "всего цивилизованного человечества". Однако в случае публичного проявления хотя бы в одном значимом случае он обеспечил бы мгновенный и всеобщий политический кризис всех развитых обществ, участвующих в агрессии, рядом с которым беспорядки 1968 года или кампания против войны во Вьетнаме показались бы безобидными студенческими вечеринками.
А проявление это представлялось практически неизбежным. Ведь ни один нормальный человек не может долго избивать беззащитного, особенно когда сам до конца не понимает, зачем он это делает. То же самое и с нормальными обществами. Они могут совершить неспровоцированный акт агрессии подобно тому, как обычный человек может впасть в раздражение и из-за пустяка подраться на улице, но не могут продолжать его, не встречая никакого ощутимого сопротивления, неопределенно долго.
По оценкам, страны НАТО попали бы в глубочайший политический кризис в своей истории, который с самого начала принял бы открытые, не поддающиеся сокрытию формы, уже в июле. Таким образом, натовские планировщики, намечавшие сухопутное вторжение в Югославию на конец лета - начало осени (скорее всего, на сентябрь) 1999 года, опаздывали безнадежно даже в том маловероятном случае, если бы оно действительно принесло исцеляющую победу, а не стало бы долгосрочным кошмаром, напоминающим Вьетнам.
И Е.М.Примаков, поддерживая ситуацию в постоянном напряжении, сознательно или бессознательно, но терпеливо и неуклонно вел агрессоров именно к этому состоянию, как Кутузов - Наполеона к Москве. Вероятно, активное неприятие правительства Е.М.Примакова в США и проамериканскими силами в России24 во многом было вызвано осознанием этой его роли: не делая никаких резких движений, не располагая практически никакими значимыми ресурсами, формально оставаясь совершенно пассивным, он держал за горло практически весь развитый мир, объединившийся в этой агрессии вокруг НАТО. Он сумел обратить против нарушившей правила международного общежития стороны саму ее силу, - именно в этом и состоит мастерство дипломата.
Возможно, и Милошевич не оказывал ощутимого сопротивления США и их союзникам по НАТО, превратив всю свою страну в одну "дергающуюся мишень", именно потому, что ждал практически неизбежного в ближайшей перспективе "психологического слома" агрессора.
Он не учел только одного: того, что в условиях высокой степени зависимости России от внешнего мира у него уже не было даже этой "ближайшей перспективы".
Е.М.Примакову, несмотря на все его усилия, не удалось создать у руководства США и их союзников по НАТО ощущения возможности цивилизованного выхода из войны без "потери лица". Шаткость его позиций внутри страны, обусловленная не только интриганством и вероятной коррумпированностью ближайшего окружения президента России Ельцина, но и прискорбным невниманием самого Е.М.Примакова к жизненно важным вопросам организации государственного управления и информационного взаимодействия с обществом, по-видимому, сделала для американцев наиболее эффективным выходом из положения не сложный поиск относительно равноправных путей урегулирования косовского конфликта, а достаточно простое и несравнимо более традиционное для них устранение неудобного политического деятеля.
Отставка Е.М.Примакова объективно спасла страны НАТО. Для Югославии она означает фактическую капитуляцию (решение формальных вопросов будет обеспечено при помощи челночной дипломатии представителей администрации президента России), отторжение Косово (а в перспективе, возможно, и Черногории) и проведение на его территории под прикрытием преимущественно натовских "миротворческих" сил беспощадной этнической чистки, подобной той, которая проводилась под прикрытием международных, но в целом контролируемых США вооруженных сил в других регионах бывшей Югославии.
Для России же отставка Е.М.Примакова означала потерю, по всей вероятности, последнего шанса вернуться в число влиятельных стран мира при помощи традиционных, дипломатических действий, не ведущих к глобальным и непредсказуемым потрясениям.
Эта драматическая и получившая всеобщую известность история не должна заслонять от нас другой, менее известный урок правительства Е.М.Примакова, заключающийся в безусловной пагубности, причем именно с внутриполитической точки зрения, всякого потакания агрессору, даже в том случае, когда его действия не направлены непосредственно против самой России.
Ведь такая "политика умиротворения агрессора" неминуемо поддерживает сторонников этого агрессора внутри самого российского общества, делает их потенциально более влиятельными и приучает к безнаказанности действий, объективно направленных против национальных интересов страны их проживания. Таким образом, недостаточная ясность и последовательность политики в отношении агрессии, совершенной против третьих стран, создает в обществе питательную почву как минимум для терпимости по отношению к этой агрессии, которая в будущем может распространиться и на умиротворяющую агрессора страну.
Еще опыт начала Второй мировой войны со всей определенностью показал: государство, которое не сопротивляется агрессии против третьих стран, неминуемо теряет от самого факта своей пассивности и поневоле превращается в соучастника совершаемых преступлений. При этом наносимый ему ущерб в определенной степени выше ущерба, наносимого агрессору сопротивляющимся объектом агрессии, ибо оно жертвует своим моральным авторитетом и репутацией практически так же, как агрессор, но, в отличие от него, не получает от своих аморальных действий никакой компенсации в виде практических выгод, достижение которых и являлось первоначальной целью агрессии.
Поэтому Россия, несмотря на всю свою слабость и незащищенность, должна прибегать хотя бы к неявному сопротивлению: с одной стороны, не скрывать своего активного осуждения действий агрессора, с другой - эффективно противостоять агрессору таким образом, чтобы он не мог доказательно связать возникающие у себя проблемы именно с ней. По-видимому, это единственный способ, доступный ей не только в ее сегодняшнем положении, но и в обозримом будущем.
Глава 3. МЕСТО РОССИИ, ЕЕ СТРАТЕГИИ И РЕАЛИЗУЮЩИЕ ИХ СИЛЫ В МИРОВОМ РАЗВИТИИ 2000-2020 ГОДОВ
По мере углубления глобальной интеграции развитые страны мира, и в первую очередь США, все более склонны воспринимать единообразие внутреннего устройства и внешнего поведения других стран, их национальных психологий и господствующих в них мировоззрений как признак и неотъемлемое условие собственного комфорта и безопасности.
Россия, национальная специфика которой оказалась неискоренимой, мешает этим ощущениям и просто в силу своей недостаточной похожести на европейские и американские образцы, вне зависимости от своих субъективных желаний и усилий, воспринимается и все в большей степени будет восприниматься развитым миром как потенциальная угроза. Именно этими опасениями, а также ее глубокой внутренней слабостью, и будет прежде всего определяться место нашей страны в мире в течение первых 20 лет следующего века.
Пора расстаться с иллюзиями интеллектуалов и диссидентов "периода застоя", руководителей государства времен Горбачева и демократов эпохи Ельцина: в современном мире Россия никому не нужна и только мешает тем, кто определяет пути его развития. Нашу страну терпят только потому, что ее разрушение все еще остается значительно большей опасностью, чем продолжение ее существования.
Сознание этого не может быть поводом для каких-либо обид или разочарований. В конце концов, сегодня, спустя более чем полвека после победы мирового сообщества над фашизмом и семь лет после его же другой победы - над нашей Родиной, над Советским Союзом - нам никто и ничем не обязан. И что может быть более естественным в эпоху глобализации и предельного ужесточения конкуренции, чем самостоятельная борьба за свое место под солнцем?
Проблема в том, что мы не должны тратить зря время. Ведь нарушение зыбкого равновесия вокруг нашей страны может произойти не только из-за снижения относительной опасности ее разрушения - например, благодаря уменьшению ее потенциала оружия массового уничтожения или, наоборот, избыточно широкому распространению последнего в мире. Вполне аналогичный результат может быть с легкостью достигнут и из-за существенного (реального или мнимого) увеличения опасности сохранения России для развитых стран, что может произойти не только при усугублении кризиса, но и при чрезмерном, с их точки зрения, и в первую очередь с точки зрения США, укреплении ее положения.
Лучшей политикой, обеспечивающей предотвращение этой угрозы или хотя бы дающей надежду на ее предотвращение, представляется политика проявления Россией максимально возможного внешнего дружелюбия и сотрудничества, активная и, что принципиально важно, максимально явная ориентация на всемерное принесение пользы своим могущественным и потому крайне опасным партнерам.
Конечно, при этом не стоит забывать и о собственных интересах. Едва ли не наилучшим способом их долгосрочной гармонизации со стратегическими интересами развитых стран представляется организация широкомасштабного интеграционного процесса, кладущего начало уже не узко региональной интеграции развитых частей Европы или Азии, но формированию принципиально нового, евразийского экономического пространства, - строительства на базе глубокой реконструкции Транссиба трансъевразийской железнодорожной магистрали.
Этот проект уже упоминался в данном докладе; пришло время рассмотреть его более подробно.
II. 3. 1. Трансъевразийская магистраль создаст новое геоэкономическое пространство
Перед Россией стоят в настоящее время две взаимосвязанные тактические задачи, ставшие категорическим императивом всего ее краткосрочного развития.
Первая - привлечь для модернизации экономики, в первую очередь капиталоемких жизненно важных отраслей, достаточный для этого объем прямых иностранных инвестиций, что требует среди прочего качественного повышения степени осознанности экономической политики. В частности, традиционно игнорируемые вопросы структурных и региональных приоритетов будут дополнены в этом случае вопросами позиционирования России в глобальной конкуренции.
Привлечение в первую очередь именно прямых иностранных инвестиций необходимо потому, что собственный инвестиционный потенциал России недостаточен даже для простого выживания. В частности, эмиссионные средства являются заведомо недостаточным инвестиционным ресурсом; кроме того, по самой своей природе (даровой характер и централизованное управление со стороны государства) их использование в инвестиционных целях в целом неэффективно и должно рассматриваться лишь как средство поддержания пропорциональной структуры национального спроса (в том числе на инвестиционные товары).
Растущие средства предприятий в условиях как минимум среднесрочного отсутствия действенных механизмов защиты собственности могут вкладываться преимущественно в них самих или в прямо принадлежащие им объекты инвестирования. Вложения в не принадлежащие инвестору хозяйствующие субъекты будут оставаться высокорискованными, что обеспечит длительное сохранение в российской экономике внутренних "инвестиционных барьеров".
Доллары же населения, о которых трепетно мечтали все российские лидеры, частью заняты в производственном либо высокорентабельном торговом обороте, а частью представляют собой принципиально не инвестируемые запасы "на черный день". Нетерпимо низкий уровень доходов основной части граждан остается совершенно недостаточным для осуществления ими инвестиций в сколь-нибудь заметном объеме. Естественный резервуар средств населения - Сбербанк - будет использовать их в первую очередь для поддержания собственной ликвидности, а после этого, как и сейчас, - для обеспечения текущих, неинвестиционных расходов федерального бюджета. Кроме того, доверие граждан ко всем формам осознанного инвестирования необратимо подорвано семью годами предельно безответственного и безграмотного государственного управления.
Таким образом, массированное привлечение иностранных инвестиций является единственно возможным инструментом жизненно необходимой для России модернизации экономики. При этом оно неизбежно окажется и ключевым средством решения второй важнейшей проблемы современного российского государства - сохранения территориальной целостности страны.
Дело в том, что ухудшение экономической конъюнктуры при ослаблении государства увеличивает минимальный "порог защищенности" для иностранных инвестиций. Инвестиции, величина которых не превышает этого порога, не имеют шансов получить поддержку (в первую очередь со стороны государства), необходимую для их безопасного осуществления, и в результате оказываются под ударами экономического кризиса, корыстной и неэффективной бюрократии, слепого социального протеста и распадающейся общественной нравственности.
Ухудшение ситуации в России в ближайшее время может сделать недостаточным уже не только формальную поддержку, но даже прямые гарантии государства. Поэтому в полной мере реальными представляются лишь те проекты, которые автоматически, в силу самого своего характера предоставляют каждому серьезному инвестору в принципе не отчуждаемые от него и достаточные для его нормальной работы гарантии.
При сегодняшнем и вероятном завтрашнем состоянии России единственной гарантией такого рода для инвестора является контроль за связанными с его работой аспектами деятельности самого государства. Причем опыт США и Великобритании, на протяжении практически всех российских реформ обеспечивавших такой контроль путем идеологического, финансового, а затем и административного управления сменявшими друг друга "командами реформаторов", убедительно свидетельствует о принципиальной недостаточности чисто политической или личностной компоненты такого контроля.
Он может быть действенным только в случае его экономического характера, когда инвесторы будут влиять не на "верхушечные" политические, а на глубинные экономические процессы.
Таким образом, к настоящему времени затянувшийся российский кризис повысил порог "минимального размера" гарантированно защищенных инвестиционных проектов до уровня, когда они должны быть не просто "крупными", но глобальными, далеко выходящими за пределы национальной экономики России и обеспечивающими ее реальную привязку к экономике страны принадлежности инвестора либо постепенное встраивание ее в эту экономику.
Это означает передачу под опосредованный, но тем не менее вполне реальный контроль стратегического инвестора не просто отдельного проекта или даже отдельных пространств, как это имеет место, например, при традиционных концессионных договорах или соглашениях о разделе продукции, но всей российской экономики в целом или по крайней мере ряда ее ключевых элементов.
Такая привязка к экономике инвестора может существовать исключительно в реальном секторе, так как финансовые потоки вымывают из контролируемой страны финансовые и интеллектуальные ресурсы, бросая остальное как не представляющее критической ценности.

стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>