<<

стр. 4
(всего 17)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 70

согласованности с состоянием наших познавательных способностей вообще. Как для Канта, так и
для Гамана тем самым повисает в воздухе существенный для познания критерий понятия и соот-
ветственно значения. С языковой точки зрения «значимость» является вторичным образованием
по отношению к «значению», сдвигающим самым значимым образом связь с определенным
значением в область неопределенного. То, что «значимо», обладает (невысказанным или
неопознанным) значением. «Самостоятельная значимость», однако, идет еще дальше; то, что
самостоятельно (само-для-себя) значимо вместо того, чтобы быть значимым для других, пытается
вообще отсечь связи с тем, что определяет его значение. Может ли такое понятие стать надежной
основой для эстетики? Можно ли вообще употреблять понятие самостоятельной значимости
применительно к восприятию? Нельзя ли признать за понятием эстетического переживания также
право обозначать то, что касается восприятия, так как переживаемое воспринимается и тем самым
связано с познанием?
По делу здесь хорошо бы вспомнить Аристотеля. Он показал, что вся эстетика (????????) движется
к обществу, даже если каждое чувство обладает своей специфической сферой, вследствие чего
непосредственная данность этого чувства не может быть общей.
135
Но специфическое восприятие чувственно данного как такового — тоже абстракция. В
действительности мы рассматриваем то, что чувственно дается нам по отдельности, всегда
проецируя его на общее, например опознаем человека как белый призрак 12.
Далее: «эстетическое» видение должно отличаться тем, что устремляет взор не в спешке на общее,
заранее известное значение, запланированную цель или на что-либо подобное, но задерживается
на облике эстетического. Тем не менее мы не перестаем при этом производить определенные
соответствия; например, белый призрак, которым мы эстетически любуемся, мы тем не менее
рассматриваем как человека. И наше восприятие никогда не бывает простым отображением того,
что дано чувствам.
Скорее, как учит новейшая психология, в особенности остроумная критика Шелером,
присоединяющимся в этом к В. Кёлеру, Э. Штраусу, М. Вертхаймеру и др., в адрес понятия
чистого, «обратного раздражению» восприятия 13, это понятие возникло из теоретико-
познавательного догматизма. Его истинный смысл чисто нормативен в той мере, в какой теория
обратного раздражения является идеальным конечным результатом отмены всяческих им-
пульсивных фантазий; она выступает следствием великого отрезвления, которое позволило
обнаружить в конце то, что там и находится, вместо мнимостей, представляемых импульсивной
фантазией. Но это означает, однако, что определяемое через понятие адекватности раздражению
чистое восприятие оказывается по меньшей мере идеальным пограничным случаем.
Сюда же относится и второе соображение. Восприятие, мыслящееся как адекватное, также никак
не может быть простым отображением того, что есть, так как всегда останется и осмыслением
того, что есть, в некотором качестве. Любое осмысление «в качестве...» расчленяет то, что есть,
на... отвлекается от... привносит нечто, смотрит на... рассматривает вместе с ...— и все это может
находиться в центре внимания или на периферии или просто представлять часть заднего плана.
Тем самым несомненно, что при видении, как при чтении вслух того, что перед нами, многое из
этого упускается из виду, так что для зрения его как бы и нет; однако точно так же благодаря
антиципации оно «прозревает» то, чего вовсе нет. Достаточно вспомнить, что в процессе видения
большую роль играет тенденция к инвариантности, в силу которой вещи видятся максимально так,
«как они должны быть».
Эта критика учения о чистом восприятии с позиций
136
прагматического познания была затем существенно изменена Хайдеггером. Тем самым она
получила возможность приложения и к эстетическому сознанию, хотя здесь зрение не просто
«упускает» нечто в увиденном, например его общую пригодность для каких-нибудь целей, а
задерживается на нем. Пристальное созерцание и вникание — это не просто видение чисто
внешнего облика; оно само по себе уже и определенное толкование. Способ бытия того, что
«эстетически» воспринимается,— это не наличие. Там, где речь идет о значимом изображении,
например в произведениях изобразительного искусства, если они не беспредметно-абстрактны,
значимость определенно играет ведущую роль в прочитывании образа. Только если мы «познали»
то, что изображено, мы можем «прочесть» картину, да, собственно, только тогда по своей сути она
и становится картиной. Смотреть — значит расчленять. До тех пор пока мы только прикидываем
различные формы членения или колеблемся между ними, как в случае с некоторыми загадочными

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 71

картинками, мы еще не видим, что там есть. Загадочные картинки — это тем самым худо-
жественное увековечивание таких колебаний, «мук зрения». Сходным образом дело обстоит и с
произведениями словесного искусства. Только когда мы понимаем текст, то есть по меньшей мере
владеем языком, с которым имеем дело, этот текст может быть для нас произведением словесного
искусства. И даже когда мы слышим почти абсолютную музыку, мы должны ее «понимать». Толь-
ко когда мы ее понимаем, когда она нам «ясна», она становится для нас художественным образом.
Следовательно, хотя абсолютная музыка — это чистая подвижность формы как таковая,
разновидность звуковой математики и не существует предметно значимых содержаний, которые
мы могли бы ей приписать, но понимание ее тем не менее содержит в себе соотнесенность со зна-
чимостью. Неопределенность этой соотнесенности и является специфическим значением такой
музыки 14.
Зрение «как таковое», слух «как таковой»— догматические абстракции, искусственным образом
редуцирующие соответствующие феномены. Восприятие всегда включает значение. Поэтому
поиск единства эстетической структуры только в ее форме, противопоставленной содержанию,—
это извращенный формализм, не имеющий права в этом случае апеллировать к авторитету Канта.
Вводя свое понятие формы, Кант имел в виду нечто совершенно иное. Он характеризует принцип
построения эстетической структуры понятия формы, выступая при этом не против
137
значимости содержания произведении искусства, а против только чувственного раздражения
материального начала 15. Так называемое предметное содержание вовсе не представляет собой
материю, ожидающую дополнительной формовки; в произведении искусства оно всегда включено
в единство формы и значения.
Привычное для языка живописи выражение «мотив» может проиллюстрировать это положение.
Он может быть как предметным, так и абстрактным — в качестве мотива он в любом случае
нематериален. Это ни в коей мере не означает, что он бессодержателен. Скорее уж нечто
становится мотивом потому, что самым убедительным образом демонстрирует единство, которым
внутренне обладает и которое художник воплощает как единство смысла, а воспринимающий, со
своей стороны, понимает как единство. В этой связи Кант, как известно, говорит об «эстетических
идеях», которым примысливается «много неизреченного» 16. Это его способ отходить от
трансцендентальной чистоты эстетического и признавать способ бытия искусства. Как мы
показали выше, ему было совершенно чуждо стремление избегать «интеллектуализации» чистого
эстетического удовольствия в себе. Арабеска никоим образом не представляет его эстетический
идеал; в лучшем случае она для него методологический пример преимущества. Чтобы воздать
должное искусству, эстетика должна в исходной точке подняться над собой и отказаться от
«чистоты» 17 эстетического. Но обретет ли она тем подлинно прочное положение? У Канта
понятие гения обладало трансцендентальной функцией, благодаря которой обосновывалось
понятие искусства. Мы видели, как это понятие гения у его последователей расширилось до раз-
меров универсального базиса эстетики. Но действительно ли понятие гения для этого годится?
Уже само сознание современного художника по видимости этому противоречит. Наступило что-то
вроде сумерек гения. Представление о сомнамбулической бессознательности, с которой творит
гений, повсеместно легитимированное, исходя из того, как Гёте сам, описывает пути своего
поэтического творчества, сегодня предстает перед нами ложной романтикой. Этой романтике
Поль Валери противопоставляет масштабы творчества такого художника и инженера, как
Леонардо да Винчи, в тотальном вдохновении которого неразрывное целое составляли ремесло,
механические изобретения и художественная гениальность 18. Но общее сознание, напротив, все
еще определяется влиянием культа гения XVIII века и сакрализа-
138
цией художничества, которая для нас характеризовала буржуазное общество XIX века. Этим
подтверждается, что в своей основе понятие гения концептуализовано наблюдателем. Это
античное понятие представляется исчерпывающе убедительным не творящему, а оценивающему
духу. То, что предстает перед наблюдателем как чудо, относительно чего невозможно понять, как
же это кто-то так может, с помощью гениального вдохновения объясняется как чудесное начало
творчества. Затем уже и творящие, поскольку они предаются самосозерцанию, могут использовать
сходные концептуальные формы, и таким образом культ гения XVIII века, конечно, питался и
творящими 19. Но они в своем автоапофеозе заходили не так далеко, как это приписывало им
буржуазное общество. Самопонимание творящего остается в гораздо более прагматичных
пределах. Он видит возможности навыков и умения и вопросы «техники» там, где наблюдатель

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 72

ищет вдохновение, тайну и углубленное значение 20.
Если принимать в расчет такую критику учения о бессознательной деятельности гения, то перед
нами заново встает проблема, которую Кант решил с помощью трансцендентальной функции,
приписанной им понятию гения. Что такое художественное произведение и как оно отличается от
кустарной и даже ремесленнической продукции, то есть от чего-то эстетически малоценного? Для
Канта и идеализма произведение искусства определялось как произведение гения. Его отличие,
состоящее в совершенстве воплощения и образцовом характере, проявлялось в том, что оно
предоставляло неисчерпаемый предмет: наслаждению — чтобы оно на нем задержалось,
созерцанию — для истолкования. В учении Канта о вкусе и гении уже заложено то, что
гениальность творения соответствует гениальности наслаждения им, а еще более отчетливо учат
этому К.-Ф. Мориц и Гёте.
Как же можно было размышлять о сущности наслаждения искусством и о различии между
ремесленной поделкой и художественным творчеством, не пользуясь понятием гения?
К тому же разве можно было делать предметом размышления только свершение произведения
искусства, его готовность? Ведь то, что сделано и изготовлено, принимает критерий своего
совершенства соразмерно цели, то есть определяется употреблением, которое может быть из него
сделано. Изготовление закончено, сделанное готово, когда оно уже удовлетворяет цели, для
которой предназначается 21. A как же представить критерий совер-
139
шенства художественного произведения? Как бы рационально и практично ни рассматривалось
художественное «изготовление», но многое из того, что мы называем произведением искусства,
вовсе не предназначается для какого бы то ни было употребления, и вообще ни одно из них не
оценивается по мере готовности, исходя из такого критерия. В таком случае можно ли представить
бытие произведения лишь как окончание процесса его создания, виртуально простирающегося за
рамки самого произведения? Или оно само в себе вообще принципиально незавершаемо?
На деле так рассматривал положение вещей Поль Валери. Он не остановился и перед
напрашивающимся выводом о том, кто соприкасается с произведением искусства и пытается его
понять. Ведь если справедливо то. что произведение искусства незавершаемо в себе самом, то что
должно служить критерием соразмерности восприятия и понимания? Не может же служить
соединительным моментом случайный и произвольный обрыв процесса создания произведения 22.
Тем самым отсюда следует, что нужно предоставить воспринимающему возможность в свое время
сделать из произведения то, что надлежит. В таком случае один определенный тип понимания
созданного не более законен, нежели другие. Масштаба соразмерности нет, и не только потому,
что художник сам им не располагает,— с этим согласилась бы и эстетика гениальности; скорее
дело в том, что каждая встреча с произведением обладает рангом и правами нового создания. Мне
это представляется недопустимым герменевтическим нигилизмом. Когда Валери в своей работе
выводит такие следствия 23, чтобы вырваться из тенет мифа бессознательной деятельности гения,
на деле он, как мне кажется, только сильнее в них запутывается. Ибо таким образом он передает
читателю и толкователю всю полноту власти абсолютного творчества, которую он сам не желает
осуществлять. На практике гениальность понимания — это ничуть не более полная информация,
чем гениальность творчества.
Подобная же мыслительная безвыходность возникает, если исходить вместо понятия гения из
понятия эстетического переживания. Здесь проблема раскрывается уже в основополагающей
статье Дьёрдя Лукача «Субъектно-объектные отношения в эстетике» 24. Лукач приписывает
эстетической сфере гераклитическую структуру, желая этим сказать, что единство эстетического
предмета — вовсе не подлинная данность. Произведение искусства — это всего лишь полая
форма, не более чем точка пере-
140
сечения возможного множества эстетических переживаний, заполненная только эстетическим
предметом. Как видно, необходимым следствием эстетики переживания предстает абсолютная
неконтинуальность, то есть распад единства эстетического предмета на множество переживаний.
Присоединяясь к идеям Лукача, Оскар Беккер уже формулирует: «С временной точки зрения
произведение существует только мгновение (то есть сейчас); «сейчас» оно именно это
произведение, и вот уже его нет!» 25. В самом деле, это последовательно. Если видеть основы
эстетики в переживании, то это приводит к абсолютной точечности, которая так же снимает
единство произведения искусства, как и идентичность художника с самим собой, и идентичность
понимающего или наслаждающегося26.

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 73

Как мне кажется, непрочность этой позиции доказал уже Кьеркегор, увидевший разрушительные
последствия субъективизма и первым описавший самоуничтожение эстетической
непосредственности. Его учение об эстетической стадии экзистенции набрасывалось с позиций
этика, для которого неисцелимость и непрочность экзистенции возникают в чистой
непосредственности и неконтинуальности. Его критический опыт потому обладает осно-
вополагающим значением, что преподносимая в нем критика эстетического сознания вскрывает
внутренние противоречия эстетической экзистенции, так что она поневоле вынуждена выйти из
своих пределов. При выявлении внутренней нестойкости эстетической стадии экзистенции
признается, что и феномен искусства ставит перед экзистенцией задачу, состоящую в том, чтобы
перед лицом требовательной и вовлекающей в себя современности любого эстетического
впечатления, невзирая на нее, все же вывести последовательность самопонимания, которая одна
только и способна нести человеческое бытие 27.
Но если вопреки этому попытаться дать бытийное определение эстетического наличного бытия
(определение строится вне герменевтической последовательности человеческой экзистенции), то,
по моему мнению, справедливость предпринятой Кьеркегором критики будет недооценена. Даже
если можно принять, что в эстетическом феномене ясно видны границы исторического
самопонимания бытия, соответствующие границам, заданным природным началом, которое
привносится в дух как его условие в ряде форм (миф, сон, бессознательное предформирование
сознательной жизни), то и в таком случае не найдется точки, которая позволила бы нам видеть
ограничи-
141
вающее и обусловливающее с его собственной точки зрения, а предстающее нам таким образом
ограниченное и обусловленное — извне. Да и то, что закрыто для нашего понимания, познается
нами в своей ограниченности и тем самым относится к последовательности самопонимания,
внутри которой движется человеческое бытие. Итак, познание «тленности прекрасного и
авантюристичности художника» на деле не характеризует концепцию бытия вне
«герменевтической феноменологии» тут-бытия, но скорее формулирует задачу сохранения
герменевтической последовательности, составляющей наше бытие, перед лицом такой
непоследовательности эстетического бытия, а также эстетического опыта 28.
Пантеон искусства — это не вневременное настоящее, которое предстает чистому эстетическому
сознанию, но деяние исторически собиравшегося и накоплявшегося духа. Эстетическое познание
— это способ самопонимания. Но всякое самопонимание осуществляется на чем-то внешнем, что
понимается, и включает в себя его единство и обособленность. В той мере, в какой мы находим в
мире произведение искусства, а в отдельном произведении находим мир, оно не остается для нас
чуждым космосом, в который мы но волшебству переносимся на мгновение. Скорее мы учимся
понимать в нем себя, а это означает, что мы снимаем неконтинуальность и точечность
переживания в континууме нашего бытия. Поэтому возможно обрести такую позицию
относительно прекрасного и искусства, которая не претендует на непосредственность, а
соответствует исторической действительности человека. Апелляция к непосредственности, к
гениальности мгновения, к значению «переживания» не может соответствовать требованию
последовательности и единства самопонимания, которое предъявляется человеческим существова-
нием. Познание искусства не должно вытесняться на уровень несвязности эстетического сознания.
Это негативное воззрение позитивно означает, что искусство есть познание и что опыт
произведения искусства показывает, что это познание заслуживает доверия.
Тем самым поставлен вопрос о том, как воздать должное истине эстетического опыта и
преодолеть радикальную субъективацию эстетического, начавшуюся с кантовской «Критики
эстетической способности суждения». Мы показали, что Канта подвигла связать эстетическую
способность суждения только с состоянием субъекта чисто методическая абстракция, проведенная
для достижения вполне определенного трансцендентального обоснования. Если же
142
эта эстетическая абстракция в дальнейшем все же стала пониматься содержательно и
преобразилась в требование понимать искусство «чисто эстетически», то теперь мы видим, как это
принуждение абстракции к подлинному познанию искусства привело к неразрешимому противо-
речию.
Должно или не должно познание быть заложенным в искусстве? Не содержится ли в познании
искусства требование истинности, отличной, разумеется, от истинности науки, но, столь же
разумеющимся образом, ей не подчиненной? И разве задача эстетики — не в том, чтобы

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 74

обосновать именно то, что познание искусства — это тип познания своего рода, наверняка
отличающийся от типа чувственного познания, которое поставляет науке конечные данные, на
которых она строит познание природы, но также отличающийся и от нравственно-разумного поз-
нания и вообще от всякого понятийного познания, оставаясь все же познанием, то есть
опосредованием истины?
Это лишь с трудом можно принять, если вслед за Кантом лишить истинность познания научного
понятия познания и естественнонаучного понятия действительности. Необходимо рассматривать
понятие познания шире, чем это делал Кант, так чтобы и художественный опыт мог быть понят
как познание. Для решения этой задачи мы можем апеллировать к удивительным «Лекциям по
эстетике» Гегеля. Здесь блестяще обосновывается признание истинностного содержания,
заложенного во всяком художественном опыте; одновременно это содержание связывается с
историческим сознанием. Тем самым эстетика становится историей мировоззрений, то есть
историей истины в том ее виде, в каком она отражается в зеркале искусства. Таким образом,
существенно облегчается задача, которую мы сформулировали как обоснование художественного
опыта в качестве познания истины.
Известное нам понятие мировоззрения, которое у Гегеля сначала появляется в «Феноменологии
духа» 29 для обозначения постулированного Кантом и Фихте расширения основополагающего
нравственного опыта до границ морального миропорядка, получает свое собственное лицо и
звучание только в эстетике. Существует множество мировоззрений и их возможных модификаций,
относительно которых понятие «мировоззрение» теряет тот свой оттенок, к которому мы
привыкли 30. Но ведущие примеры этого дает история искусства, потому что эта истори-
143
ческая множественность неснимаема в единстве целенаправленного прогресса по пути к
подлинному искусству. Правда, Гегель считал возможным признавать истинность искусства лишь
таким образом, что он передавал ее в область всеохватывающего познания философии и конст-
руировал историю мировоззрений, как и мировую историю и историю философии с точки зрения
совершенного самосознания современности. Но и в этом нельзя видеть нечто вроде окольного
пути, поскольку тем самым решительно преодолеваются границы области субъективного духа, что
составляет непреходящий момент истины гегелевского мышления. Правда, в той мере, в какой
истина понятия становится таким образом всемогущей и снимает в себе всякий опыт, философия
Гегеля одновременно снова дезавуирует путь истины, который она нашла в художественном
опыте. Пытаясь восстановить его в нравах, мы должны твердо отдавать себе отчет в том, что же
здесь называется истиной. Ответ на вопрос следует попытаться найти во всей совокупности
гуманитарных наук, ибо они стремятся к тому, чтобы не превзойти, но понять многообразие всех
опытов, будь то опыт эстетического или исторического, религиозного или политического соз-
нания; это, однако, означает, что они входят в каждую частную истину. Мы еще обратимся к тому,
как соотносятся взгляды Гегеля с самопониманием гуманитарных наук, представляемых
«исторической школой», и как распределяется по каждой из сторон этого соотношения то, что
делает возможным адекватное понимание истины в гуманитарных науках. В любом случае
проблеме искусства мы воздадим должное не в аспекте эстетического сознания, а только в этой
более обширной сфере.
Сначала сделаем в этом направлении лишь первый шаг, попытавшись упорядочить
самоинтерпретацию эстетического сознания и заново поставить вопрос об истине искусства,
используя в качестве свидетельства эстетический опыт. Следовательно, для нас сейчас важно так
рассматривать художественный опыт, чтобы он мог пониматься именно как опыт.
Художественный опыт не должен фальсифицироваться как часть эстетического образования, так
как тем самым он нейтрализуется в своих собственных запросах. Мы увидим, что здесь заложено
далеко идущее герменевтическое следствие в той мере, в какой всякая встреча с языком
искусства является встречей с незамкнутым событием и даже частью этого события. Именно
это должно противодействовать эстетическому сознанию и нейтрализации им проблемы истины.
144
Когда спекулятивный идеализм пытался преодолеть основанный на воззрениях Канта
эстетический субъективизм и агностицизм, поднимаясь на позиции бесконечного знания, то, как
мы видели, такое гностическое саморастворение конечности включало в себя снятие искусства в
философии. Вместо этого мы сохраняем позицию конечности. Продуктивным в критике
Хайдеггера в адрес субъективизма Нового времени кажется мне то, что его временная
интерпретация бытия обретает здесь собственные возможности. Интерпретация бытия с

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 75

горизонтов времени не означает, как это снова и снова ошибочно толкуют, что бытие таким
образом радикально «овременяется», что оно уже не может рассматриваться как всебытие или
вечное, а целиком сводится к своему собственному времени и собственному будущему. Если бы
такое мнение было справедливым, то о критике и преодолении субъективизма вообще и речи бы
идти не могло; все сводилось бы к «экзистенциалистской» рационализации возможности точного
прорицания коллективистского будущего. Но проблема философии, о которой здесь говорится,
направлена именно на сам этот субъективизм. Он ставится во главу угла только для того, чтобы
можно было осветить его проблематичность. Проблематика философии задается вопросом о
бытии самопонимания. Сам этот вопрос существенно расширяет горизонты самопонимания.
Раскрывая скрытое его основание — время,— философия не проповедует их слепую связанность,
порожденную нигилистическим отчаянием, но раскрывает для себя доселе невыявленный опыт,
превосходящий мышление на субъективистской основе и названный Хайдеггером бытием.
Воздавая должное художественному опыту, мы начинали с критики эстетического сознания, ибо
этот опыт признает, что не в состоянии вносить свои результаты в окончательное познание
совершенной истины. Здесь нет ни малейшего прогресса, нет и окончательной исчерпанности
того, что заложено в произведении искусства. Художественный опыт это о себе знает. Тем не
менее не следует просто принимать в эстетическом сознании то, что в нем мыслится о его опыте,
так как мы видели, что во всей последовательности это мыслится как неконтинуальность
переживаний. Однако такую последовательность мы признали неприемлемой.
Вместо этого мы ставим художественный опыт не перед вопросом о том, что он мыслит о себе
самом, но перед вопросом о том, что он собой представляет на самом деле и какова его истина,
даже если он не знает, что
145
же он такое, и не может сказать, что он знает,— так, как Хайдеггер задавался вопросом, что такое
метафизика, противоположным вопросу о том, чем она себя полагает. В художественном опыте
мы видим действие подлинного опыта, который не оставляет без изменений своего субъекта, и
задаемся вопросом о способе бытия того, что таким образом познается. Так мы можем надеяться,
что лучше поймем, что же это за истина встречена нами.
Мы увидим, что таким образом одновременно открывается измерение, в котором вопрос об истине
ставится заново в «понимании», которым занимаются гуманитарные науки.
Если мы захотим узнать, что такое истина в области гуманитарных наук, то должны будем в этом
смысле направить вопрос философии к совокупности научно-гуманитарных процессов, как
Хайдеггер направил его к метафизике, а мы сами — к эстетическому сознанию. Мы также не
должны принимать ответа, даваемого самопониманием гуманитарных наук, задаваясь вопросом о
его истинности. Подготовка этой обширной постановки вопроса способна пойти на пользу
проблеме истины в искусстве, и в особенности потому, что художественный опыт, почерпнутый
из произведения, заключает в себе понимание, следовательно, сам представляет собой
герменевтический феномен, но только не в смысле научного метода. Скорее понимание это
принадлежит самому факту встречи с произведением искусства так, что эта сопринадлежность
может быть прояснена только исходя из способа бытия произведения искусства.

II. Онтология произведения искусства и ее герменевтическое значение

1. Игра как путеводная нить онтологической экспликации

а) ПОНЯТИЕ ИГРЫ
В качестве первого исходного пункта мы избираем понятие, сыгравшее большую роль в
эстетике,— понятие игры. Однако наша задача состоит в освобождении этого понятия от
субъективного значения, которое свойственно ему в трактовке Канта и Шиллера и к тому же
подчинило себе всю новейшую эстетику и антропологию. Когда мы в связи с художественным
опытом говорим об игре, то «игра» подразумевает не поведение и даже не душевное состояние
творящего или наслаждающегося и вообще не свободу субъективности, включающуюся в игру, но
способ бытия самого произведения искусства. Анализ эстетического осознания привел нас к тому,
что противопоставление эстетического сознания и предмета искусства не соответствует реальному
положению вещей. В силу этой причины нам и важно обращение к понятию игры.
Конечно, от самой игры следует отличать поведение играющего, которое как таковое связано с

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 76

другими типами поведения субъективности. Так, можно сказать, например, что для играющего
игра не представляется серьезной ситуацией; именно поэтому в нее и играют. Следовательно, мы
можем попытаться определить понятие игры, исходя из этого. То, что представляет только игру,
несерьезно. У процесса игры существует со сферой серьезного только одна существенная связь, и
отнюдь не потому, что он имеет «цель». Игрой занимаются «ради отдохновения», как говорит
Аристотель 1. Важнее то, что в игре заложена ее собственная и даже священная серьезность. Тем
не менее в поведении играющего всякая целевая соотнесенность, определяющая бытие с его
деятельностью и заботами, не то чтобы исчезает, но своеобразно витает в воздухе. Сам играющий
знает, что игра — это только
147
игра, и она происходит в мире, определяемом серьезностью цели. Но знает он это не так, как если
бы он, сам будучи играющим, все еще подразумевал эту соотнесенность с серьезностью. Ведь
процесс игры только тогда удовлетворяет своей цели, когда играющий в него погружается. Игру
делает игрой в полном смысле слова не вытекающая из нее соотнесенность с серьезным вовне, а
только серьезность при самой игре. Тот, кто не принимает игру всерьез, портит ее. Способ бытия
игры не допускает отношения играющего к ней как к предмету. Играющий знает достаточно
хорошо, что такое игра и что то, что он делает,— это «только игра», но он не знает того, что
именно он при этом «знает».
Сама по себе проблема сущности игры не может быть решена, если мы будем ожидать ответа от
субъективной рефлексии играющего 2. Вместо этого зададимся вопросом о способе бытия игры
как таковой. Ведь мы видели, что предметом нашего осмысления должно быть не эстетическое
сознание, а художественный опыт и вместе с тем проблема способа бытия произведения
искусства. Выступая против нивелирования эстетического сознания, мы придерживаемся именно
художественного опыта, согласно которому произведение искусства — это не предмет, которому
противопоставлен для-себя-сущий субъект. Скорее собственное бытие произведения искусства
состоит в том, что оно становится опытом, способным преобразовать субъект. Но «субъект»
художественного опыта, сохраняющийся и непреходящий,— это не субъективность того, кому
принадлежит опыт, а само произведение искусства. Именно в этом пункте обретает свое значение
способ бытия игры, ибо она обладает своей собственной сущностью, независимой от сознания тех,
кто играет. Игра имеет место и там, и даже преимущественно и собственно там, где тематические
горизонты не суживаются для-себя-бытием субъективности и где нет субъектов, ведущих себя по-
игровому.
Субъект игры — это не игрок; в лучшем случае игра достигает через играющих своего
воплощения. Этому учит нас уже само употребление слова «игра», а в особенности — его
многочисленные применения в метафорике, на которые обратил особое внимание Буйтендейк 3.
Метафорическое употребление всегда — и в данном случае тоже — обладает методическим
преимуществом. Если слово переносится в область применения, к которой оно изначально не
принадлежит, то собственно «первоначальное» его значение предстает снятым, и язык пред-
148
лагает нам абстракцию, которая сама по себе подлежит понятийному анализу. Мышлению
остается только произвести оценку.
Впрочем, то же самое справедливо и в отношении этимологий, хотя они гораздо менее надежны,
так как представляют собой абстракции, предлагаемые не языком, а языкознанием, и их никогда
нельзя верифицировать с помощью самого языка, их подлинного употребления. Поэтому даже
когда они правильны, то являются не фрагментом доказательства, а предпосылкой понятийного
анализа, и только он может предоставить им надежное основание 4.
При наблюдении за употреблением слова «игра», при котором предпочтительно выделяются так
называемые переносные значения, выясняется, что мы говорим об игре света, волн, деталей
шарикоподшипника, говорим «сила играет», «движется играючи», говорим об играх животных и
даже об игре слов. Во всех этих случаях подразумевается движение туда и обратно, не связанное с
определенной целью, которой оно заканчивалось бы. Этому соответствует и изначальное значение
слова Spiel (игра, танец*), которое еще чувствуется в ряде производных слов, например, Spielmann
(музыкант) 5. Движение, которое и есть игра, лишено конечной цели; оно обновляется в
бесконечных повторениях. Ясно, что понятие движения взад и вперед настолько центрально для
сущностного определения игры, что безразлично, кто или что выполняет это движение. Игровое
движение как будто лишено субстрата. Это игра, в которую играют или которая играется, и при
этом не фиксируется играющий субъект. Игра — это совершение движения как такового. Так, мы

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 77

говорим, например, об игре красок и в этом случае вовсе не предполагаем, что имеется некая
краска, играющая с другой", мы подразумеваем единый процесс или вид, выказывающий
меняющееся разнообразие красок.
Следовательно, способ бытия игры не таков, чтобы подразумевать наличие субъекта с игровым
поведением, благодаря которому и играется игра; скорее уж изначальный смысл понятия «играть»
— медиальный. Так, мы часто говорим, что нечто «играет» тогда-то и тогда-то или там-то и там-
то, что что-то «играется» или «разыгрывыется», что нечто «включено в игру» 6.
Эти языковые наблюдения представляются мне косвенным указанием на то, что игру вообще не
следует
* Ср. в русск. языке: игрище — пляски, хоровод.— Прим. перев.
149
понимать как разновидность участия в деятельности. С точки зрения языка собственно субъект
игры — это явно не субъективность того, кто наряду с другими видами деятельности предается
также и игре, но лишь сама игра. Мы просто настолько привыкли соотносить феномен типа игры с
субъективностью и ее типами поведения, что остаемся глухи к этому указанию духа языка.
Тем не менее новейшие антропологические исследования столь широко захватывают тему игры,
что она благодаря этому придвинулась вплотную к границам исходящего от субъективности
способа рассмотрения. Хёйзинга нашел игровой момент во всей культуре в целом и в первую
очередь подробно описал связь детских и звериных игр со «священными играми» культа, а это
привело к познанию специфической нерешительности играющего сознания, что, безусловно,
делает невозможным различение веры и неверия. «Сам дикарь не знает понятийного различия
бытия и игры, он не знает, что такое идентичность, образ или символ. И поэтому остается
сомнительным, не является ли наиболее близким подходом к душевному состоянию дикаря при
его сакральных действиях то, что фиксируется в первоначальном термине «игра». В нашем
понятии игры размывается различие между верой и ее имитацией» .
Здесь самым существенным образом признается примат игры в отношении сознания играющего, а
фактически · игровой опыт, описываемый психологами, только тогда предстает в новом свете и
разъясняется, когда исходным пунктом описания служит медиальный смысл слова «играть». Игра
явно представляет такой порядок, в котором игровые движения взад и вперед производятся как бы
сами собой. К игре относится и то, что движение не только бесцельно и непреднамеренно, но и
производится без напряжения, опять-таки как бы само собой. Легкость игры, которая, разумеется,
вовсе не обязана быть подлинным отсутствием усилий, но феноменологически подразумевает
именно такое отсутствие 8, субъективно познается в опыте как разрядка. Структурная
упорядоченность игры дает игроку возможность как бы раствориться в ней и тем самым лишает
его задачи быть инициативным, каким он должен быть при напряжениях, свойственных бытию. То
же самое проявляется и в спонтанном стремлении к повторению, возникающем у игрока, и в
постоянном самообновлении игры, фиксируемом ее формой (например, рефреном в игровой
песне).
Но то, что способ бытия игры таким образом близко
150
подходит к способу движения природы, позволяет сделать важный методологический вывод. Дело
явно обстоит не таким образом, что животные тоже играют и что даже про воду и свет можно в
переносном смысле сказать, что они играют. Скорее, напротив, про человека можно сказать, что
даже он играет. Его игры — это тоже естественный процесс, да и смысл их, именно потому что он
в той или иной мере принадлежит природе, представляет собой чистое самоизображение. В
конечном итоге становится бессмысленным различать в этой сфере собственное и метафорическое
употребление.
Однако в вопросе о связи с бытием произведения искусства следует исходить только из
медиального смысла игры. Природа, в той степени, в какой она без цели и намерения, без
напряжения выступает как постоянно обновляющаяся игра, может представать чем-то вроде об-
разца для подражания со стороны искусства. Так, Фридрих Шлегель пишет: «Все священные игры
искусства — это только отдаленные подобия бесконечной игры мира, вечно творящего себя
самого произведения искусства» .
Другая проблема, которой занимается Хёйзинга, также проясняется с помощью указания на
фундаментальную роль попеременной направленности игрового движения взад и вперед; это
проблема игрового характера состязания. Разумеется, для собственного сознания участника состя-
зания несущественно то, что он играет. Но, очевидно, в состязании возникает напряженное
движение игрового характера, выделяющее победителя и таким образом позволяющее всему в

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 78

целом быть игрой. Сам характер движения столь явно и столь существенно принадлежит к сфере
игры, что в конечном итоге игр «в одиночку» вообще не бывает, а именно: чтобы игра состоялась,
«другой» не обязательно должен в ней действительно участвовать, но всегда должно
наличествовать нечто, с чем играющий ведет игру и что отвечает встречным ходом на ход игрока.
Так играющая кошка выбирает клубок шерсти, потому что он способен включаться в игру, а
неистребимость игры в мяч основана на свободной и всесторонней подвижности мяча, который
способен как бы сам по себе совершать неожиданные движения.
Примат игры по отношению к ведущим ее игрокам в том, что касается человеческой
субъективности игрового поведения, специфическим образом познается в опыте самими игроками.
Здесь снова необходимо обратиться к переносному употреблению слова, которое способно помочь
нам извлечь полезнейшие выводы о самой сути значения
151
этого слова. Так, например, мы говорим о ком-то, что он играет возможностями или планами. То,
что мы при этом подразумеваем, очевидно: этот человек еще не зафиксирован на таких
возможностях как на всерьез воспринимаемой цели. У него еще остается свобода выбора в пользу
той или иной возможности. С другой стороны, эта свобода отнюдь не нерушима. Сама игра скорее
представляет риск для игрока. Можно играть только серьезными возможностями, а это безусловно
означает установление с ними такого рода отношений, когда они сами «переигрывают»
играющего и могут воплотиться. Именно в таком риске и состоит для игрока все очарование игры.
Тем самым можно насладиться свободой решения, которая в то же время нарушается и
неотвратимо сужается. Вспомним хотя бы о пасьянсах, «играх терпения». Но то же самое
справедливо и для сферы серьезного. Тот, кто ради наслаждения свободой решения избегает
настоятельно необходимых и срочных действий или возится с такими возможностями, которые
сам же не принимает всерьез в качестве желаемых и которые поэтому вовсе не связаны с
элементом риска, что он их выберет и тем самым себе ограничит, называется проигравшим.
Исходя из этого, можно указать общую черту, свойственную отражению сущности игры в игровом
поведении: всякая игра — это становление состояния игры. Очарование игры, ее покоряющее
воздействие состоит именно в том, что игра захватывает играющих, овладевает ими. Даже если
речь идет об играх, в которых стремятся к выполнению самостоятельных задач, существует риск,
что игра может «пойти» или «не пойти», что удача может всегда сопутствовать игроку или
уходить и возвращаться, что и составляет всю привлекательность игры. Тот, кто таким образом
искушает судьбу, на деле становится искушаемым. Собственно субъект игры — и это очевидно в
тех случаях, когда играющий только один,— это не игрок, а сама игра. Игра привлекает игрока,
вовлекает его и держит.
Это выражается и в собственном, особенном духе игры 10. При этом мы не имеем в виду
настроение или душевное состояние того, кто играет; различие душевного состояния играющих в
различных играх, а также удовольствия от игр и склонности к ним является скорее следствием, а
не причиной различия самих игр. Игры сами по себе различаются своим духом. Это основывается
на том, что они по-разному обозначают и упорядочивают попеременное игровое движение.
Правила и порядок, пред-
152
писывающие определенное заполнение игрового пространства, составляют сущность игры. Эта
общая закономерность справедлива всюду, где в наличии игра, например для фонтанов или для
играющих животных. Игровое пространство, в котором протекает игра, соразмеряется с ее
внутренними законами и ими же ограничивается, то есть устанавливается скорее изнутри, через
порядок, определяющий игровое движение, нежели извне, через препоны, то есть границы
свободного пространства, вне которых игровое движение не осуществляется.
Как мне кажется, человеческие игры характерны относительно данного общего определения лишь
тем, что играют во что-то; это должно означать, что порядок, подчиняющий себе движение,
обладает определенностью, «выбираемой» играющим. Для начала он четко отграничивает свое
поведение от обычного тем, что хочет играть. Но выбор осуществляется и в рамках общей
готовности к игре; выбирается та, а не иная игра. В соответствии с этим пространство игрового
движения — это не просто свободное пространство для разыгрывания; оно специально вычленено
и оставлено для игрового движения. Человеческие игры требуют игровой площадки.
Отграничение поля игры — как справедливо подчеркивает Хёйзинга, сходным образом обстоит
дело со священными кругами11— противопоставляет мир игры как мир, закрытый миру цели,
причем без перехода и опосредований. То, что всякая игра — это «игра-во-что-то», справедливо

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 79

только тогда, когда упорядоченное игровое движение определяется как поведение и отделено от
поведения иного типа. Играющий человек даже в игре все еще ведет и держит себя определенным
образом, даже если собственная сущность игры состоит в том, чтобы освободить его от
напряжения, необходимого при целенаправленном поведении. Таким образом, становится
понятнее, почему именно игра — это игра-во-что-то. Каждая игра ставит задачу перед человеком,
который в нее играет. Поэтому он может самозабвенно и свободно предаться процессу игры не
иначе, чем преобразовав целевые установки своего поведения в задачи игры. Так ребенок, играя в
мяч, сам ставит себе задачу, которая является игровой задачей, так как подлинная цель игры —
вовсе не ее решение, а порядок и структура самого игрового движения.
Своеобразная легкость и облегчение, характеризующие игровое поведение, очевидно, основаны на
особом характере, присущем игровым задачам, и зависят от удачности их решения.
153
Можно сказать, что удачное выполнение задачи «репрезентирует ее». Этот оборот особенно
напрашивается, когда речь идет об игре, так как здесь выполнение задачи не влечет за собой
целевой соотнесенности. Игра действительно ограничивается тем, что репрезентируется, сле-
довательно, ее способ бытия — это саморепрезентация, которая, однако, является универсальным
аспектом бытия природы. Теперь мы знаем, насколько недостаточны биологические
представления о цели для того, чтобы сделать понятными живые существа 12. То же самое
справедливо и для игры: вопрос о ее жизненной функции и биологической цели сам в цель не
попадает. Игра отличается тем, что это саморепрезентация.
Хотя она, как мы видели, и основана на поведении, связанном с иллюзорной игровой целью, но
смысл такого поведения в действительности не состоит в достижении данной цели; скорее
самоотдача выполнению игрового задания на деле представляет собой саморазыгрывание.
Саморепрезентация игры действует таким образом, что играющий одновременно приходит к
собственной саморепрезентации, репрезентируя в то же время игру. Можно видеть игровую
задачу в репрезентации только потому, что сама по себе игра — это всегда репрезентация. Так,
существуют игры, которые можно назвать репрезентирующими; это, например, игры, в которых
свободная смысловая соотнесенность связывается с моментом изображения (типа игры-считалки
«На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич...»), или же такие, которые и состоят
в изображении (например, когда дети играют «в машину»).
По своим возможностям всякое изображение — это изображение для кого-нибудь. То, что такая
возможность подразумевается, составляет своеобразие игрового характера искусства. Замкнутое
пространство мира игры здесь позволяет одной из стен упасть 13. Культовая игра и игра
зрелищная, то есть спектакль, явно могут считаться представлением не в том смысле, в каком
«представляет» играющий ребенок. Они не исчерпываются тем, что изображают, но содержат
указание, направленное вовне, на тех, кто принимает в них участие в качестве зрителей. В
подобном случае игра — это уже не саморенрезентация упорядоченного движения, не просто
представление, которому отдается играющий ребенок, а представление для кого-то. Такое
присущее представлению указание включается в него и выступает составляющей бытия искусства.
В самом общем смысле игры, в той мере, в какой они по
154
своей сущности являются представлением, а играющие в них представляют что-то, не
подразумевают зрителя. Дети играют для себя, даже если они и представляют. Зрителя не
подразумевают даже те игры, которые, подобно играм спортивным, играются перед зрителями.
Более того, им угрожает потеря присущего им игрового характера состязания именно из-за того,
что они становятся состязаниями для зрителей. К тому же, например, процессия, составляющая
часть культового действа,— это нечто большее, чем зрелище, так как по своему смыслу она
должна включать в себя всю культовую общину. Тем не менее культовое действо — это
подлинное представление для общины, и точно так же спектакль — это игровой процесс, который
в существенной степени требует зрителя. Изображение бога в культе, изображение мира в игре
являются тем самым играми не только потому, что вовлекают, так сказать, в игровое
представление самих его участников и это способствует их более совершенной
саморепрезентации; исходя из себя, они приходят к тому, что играющие предстают для зрителей
как смысловое целое. Следовательно, игру превращает в зрелище вовсе не отсутствие четвертой
стены; скорее закрытость игры в себе и создает ее открытость для зрителя. Зритель лишь
осуществляет то, чем является игра как таковая [см. прим. 13, с. 658].
С этой точки зрения определение игры как медиального процесса раскрывается во всей своей

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 80

важности. Мы видели, что бытие игры осуществляется не в сознании или поведении играющих;
напротив, игра вовлекает их в свою сферу и сообщает им свой дух. Играющий познает игру как
превосходящую его действительность. Это может быть справедливым только при том условии,
что сама игра «мыслится» как такая действительность, а это в свою очередь имеет место тогда,
когда игра осуществляется в виде представления для зрителя.
И спектакль (Schauspiel) остается игрой (Spiel), так как удовлетворяет требованию,
предъявляемому к структуре игры, и является миром, замкнутым в себе. Но и культовые, и
светские зрелища, сколь бы ни были они полностью закрытым в себе миром, который они
изображают, как бы открыты со стороны зрителя. Только в нем они впервые обретают все свое
значение. Игрок играет свою роль, как и в любой игре, и таким образом игра становится
представлением, но сама игра — это целокупность играющих и зрителей. И даже наиболее
проникновенно познанная и представленная именно такой, какой
155
«задумана», она будет не тем, кто в ней участвует, а тем, кто ее смотрит. В нем игра как бы
поднимается до своей идеальности.
Для играющих это означает, что они не просто исполняют свои роли, как в любой игре; скорее они
их представляют для зрителя. Их тип участия в игре определяется не тем, что они в нее полностью
входят, но тем, что они играют свои роли в связи с целостностью зрелища и с оглядкой на нее;
полностью же входить в зрелище должен зритель, а не они. Таково тотальное преображение,
происходящее с игрой, когда она становится спектаклем; зрителя оно ставит на место играющего.
Отныне он, а не играющий представляет того, для кого и в ком осуществляется игра. Разумеется,
это не должно означать, что играющий не в состоянии понять смысл целого, в котором он
представляет свою роль. Но у зрителя только одно методическое преимущество: поскольку игра
осуществляется для него, становится наглядным ее смысловое содержание, которое должно быть
понято; это содержание необходимо отделить от поведения играющих. По сути, здесь снимается
различие играющего и зрителя: обоим в равной мере предъявляется требование составить мнение
о самой игре в ее смысловой соотнесенности.
Это требование не снижается даже в том случае, когда игровое сообщество отгорожено от всех
зрителей, например когда оно оспаривает общественную институционализацию жизни искусства;
как и в случае с так называемыми домашними концертами, претендующими на то, чтобы быть
музицированием в собственном смысле слова, так как играющие занимаются музыкой для себя
самих, а не для публики. Но на деле они стремятся и к тому, чтобы у них «получилось», что,
однако, означает: чтобы музыка понравилась тому, кто мог бы ее слушать. Репрезентация
искусства по своей сути такова, что она направлена на кого-то, даже если при этом никто не
слушает и не смотрит.

b) ПРЕОБРАЗОВАНИЕ В СТРУКТУРУ И ТОТАЛЬНОЕ
ОПОСРЕДОВАНИЕ
Это преображение, в ходе которого человеческая игра достигает своего завершения и становится
искусством, я называю преобразованием в структуру. Только благодаря этому преобразованию
игра достигает уровня идеальности, так что она может мыслиться как игра и пониматься
456
как таковая. Только в этом , случае выказывается ее отделенность от изобразительной
деятельности играющих, и игра состоит в чистом явлении того, что они играют. Игра как таковая,
в том числе и непредсказуемость импровизации, принципиально повторима и в этой мере постоян-
на. Ей присущ характер произведения, «эргона», а не только «энергейи» 14. В этом смысле я и
называю ее структурой.
Но то, что таким образом отделимо от изобразительной деятельности играющих, остается тем не
менее связанным с изображением. Такая связанность не означает зависимости в том смысле, что
игра обретает свою смысловую определенность только благодаря определенным исполнителям, то
есть исполняющим и зрителям, ,и даже не означает зависимости от того, кто, будучи
первопричиной произведения, является его творцом, то есть от автора. По отношению к ним игра
обладает некоторой автономией, что должно быть включено в понятие преобразования.
Если со всей серьезностью обратиться к понятию преобразования, то здесь выявляется некоторый
аспект определения бытия искусства. Преобразование — это не изменение, например проводимое
в особо значительных масштабах. Изменение скорее всегда подразумевает, что изменяемое
одновременно остается прежним и фиксируется. Как бы ни было тотально изменение, ему

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 81

подвергается тот же объект. С категориальной точки зрения всякое изменение (?????????)
относится к области качества, то есть субстанциальной акциденции. Напротив, преобразование
подразумевает, что нечто становится иным сразу и целиком и что это другое, существующее как
преобразованное, представляет его подлинное бытие, по сравнению с которым его прежнее бытие
незначимо. Если мы считаем, что некто преобразился, то при этом имеем в виду, что тем самым он
стал другим человеком. Здесь не может быть переходов постепенного изменения, ведущих от
одного к другому, так как одно отрицает другое. Таким образом, преобразование в структуру
подразумевает, что то, что было прежде, теперь не существует, но к тому же еще и то, что сущее
теперь, представляющее в игре искусство, и есть непреходяще подлинное.
Прежде всего совершенно очевидно здесь, как искажает суть дела попытка принять за отправную
точку субъективность. То, чего более нет,— это не больше и не меньше, чем играющие, к которым
следует причислить также писателя или композитора. Все они не имеют собственного для-себя-
бытия, фиксируемого в том смысле,
157
что их игра означает то, что они «всего лишь играют». Если описывать игру с точки зрения
играющего, то получится, разумеется, не преобразование, а переодевание. Переодетый не хочет
быть узнанным, он стремится предстать другим и таковым считаться. В глазах окружающих он
хотел бы не быть больше самим собой, а быть принятым за другого; следовательно, он не желает,
чтобы его угадали или узнали. Он играет другого, но так, как мы играем что-то в практической
повседневности; это значит, что мы просто притворяемся, меняемся и создаем видимость. Однако
тот, кто таким образом ведет игру, по видимости, отрицает преемственность с самим собой. На
деле же это означает, что для себя он эту преемственность фиксирует, а скрывает ее от тех, перед
кем представляется.
В свете того, что мы выяснили о сущности игры, подобное субъективное различение себя самого и
игры — в чем и состоит игра «на публику»— не может считаться подлинным бытием игры,
которая скорее уж представляет собой преобразование такого рода, что идентичность играющих
ни для кого не устраняется. Остаются лишь вопросы типа «что это должно значить, что здесь
подразумевается». Теперь больше нет играющего (или автора), остается только играемое.
И к числу того, чего более нет, относится прежде всего мир, в котором мы живем, как в нашем
собственном. Преобразование в структуру — это не просто перемещение в другой мир. Конечно,
игра играется в другом, замкнутом в себе мире. Но в той мере, в какой она образует структуру, она
каким-то образом обретает внутри себя свой критерий и не соразмеряется ни с чем из того, что вне
ее. Так, действие спектакля (в этом оно все еще полностью тождественно культовому действу),
безусловно, основывается на чем-то в себе; оно уже не допускает никаких сравнений с
действительностью в качестве скрытых критериев сходства изображаемого. Оно вышло за
пределы всякого подобного сравнения, а вместе с тем — и из сферы действия вопроса, было ли это
все на самом деле, ибо в нем звучит истина, более совершенная. Даже Платон, будучи самым
радикальным критиком бытийного ранга искусства из всех известных нам в истории философии,
при случае говорит о комедии и трагедии, не делая различия, происходят ли они в жизни или на
сцене. 15 . Ибо различие снимается, если человек умеет воспринимать смысл разыгрывающейся
перед ним игры. Радость, испытываемая от предлагаемого зрелища, в обоих случаях одинакова:
это радость познания.
158
И лишь в этом обретает полный смысл то, что мы назвали преобразованием в структуру.
Преобразование — это преобразование в истинное, а не очаровывание в смысле колдовства,
ожидающее слова, освобождающего от чар; оно само — освобождение, возвращение в истинное
бытие. Представление игры выявляет то, что есть. В нем выдвигается и выходит на свет то, что в
других условиях всегда скрывается и ускользает. Умеющий воспринимать комедию и трагедию
жизни умеет и избегать влияния цели, скрывающей игру, которая с нами играется.
«Действительность» всегда предстает на горизонте будущего, где находятся желанные и
страшащие, но в любом случае еще не определившиеся возможности. Поэтому они постоянно
таковы, что будят взаимоисключающие друг друга ожидания, не все из которых могут
исполниться. Неопределенность будущего позволяет существовать такому избытку ожиданий, что
действительность вынужденно прячется за ними. Если в особом случае смысловые взаимосвязи
действительности осуществляются таким образом, что определенные возможности реализуются, а
линии, ведущие в пустоту, выпадают, то такая действительность сама походит на спектакль. Точно
так же тот, кто способен увидеть всю действительность как замкнутый смысловой круг, в котором

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 82

выполняется все, будет говорить о комедиях и трагедиях самой жизни. В тех случаях, когда
действительность понимается как игра, на первый план выступает действительность игры,
которую мы обозначаем как игру искусства. Бытие всяческой игры — это всегда искупление,
чистое выполнение, «энергейя», цель которой заключена в ней самой. Мир произведения
искусства, в котором игра, таким образом, полностью выражается в единстве своего процесса, на
деле представляет целиком и полностью преображенный мир, по отношению к которому всякий
может узнать, «как на самом деле».
Следовательно, понятие преобразования призвано характеризовать самостоятельный и
превосходящий тип бытия того, что мы называли структурой. Исходя из этого понятия, так
называемая действительность определяется как непреображенное, а искусство — как снятие этой
действительности в ее истине. Античная теория искусства, согласно которой в основе всякого
искусства заложено понятие мимесиса, подражания, при этом явно исходила из игры; ведь игра
как танец есть изображение божественного 16.
159
Но понятие подражания способно описывать игру искусства только в том случае, если иметь в
виду познавательный смысл, заложенный в подражании. Вот изображение — вот миметическое
прасоотношение. Тот, кто чему-то подражает, делает его таким, каким и как он его знает. Ребенок
начинает играть, подражая; при этом он на деле подтверждает свое знание и тем самым са-
моудостоверяется. И любовь детей к переодеваниям, к которой апеллировал еще Аристотель,
стремится не к скрыванию себя и не к притворству, за которыми следует разгадывание и
узнавание, а, напротив, к изображению именно того, что изображается. Ребенок ни в коем случае
не хочет, чтобы его узнали в переодетом виде. Должно быть представлено именно то, что он
изображает, и если что-то и следует угадать, так только это; должно быть узнано, «что это»17.
Это рассуждение помогает констатировать: познавательный смысл мимесиса — это узнавание. Но
что же такое узнавание? Подробный анализ данного феномена способен вполне прояснить для нас
бытийный смысл изображения, о чем и идет речь. Как известно, еще Аристотель подчеркивал, что
художественное изображение даже неприятного способно доставлять удовольствие 18, а Кант в
силу этого определяет искусство как прекрасное изображение вещей, так как оно умеет прекрасно
описать даже безобразное 19. При этом очевидно, что имеются в виду отнюдь не своего рода
искусность или сноровка как таковые. Обычно мы не восхищаемся искусностью, с которой что-то
проделывается, как это свойственно артистам; это имеет для нас только вторичный интерес. То,
что собственно познается в произведении искусства и к чему в нем стремятся,— это степень его
истинности, то есть насколько в нем можно познать и узнать нечто и себя самого.
Но нельзя понять, что представляет собой узнавание по своей глубочайшей сути, если считать, что
оно сводится к тому, что нечто, уже известное, познается заново, то есть что узнается только
знакомое. Скорее радость узнавания состоит в том, что познается большее, нежели было известно.
При узнавании то, что мы знаем, как бы выступает благодаря освещению из рамок всевозможных
случайностей и изменчивых обстоятельств, его обусловливающих, и предстает в своей сути. Оно
познается как нечто.
Здесь мы подошли к центральному мотиву платонизма. В своем учении об узнавании (анамнесисе)
Платон раз-
160
вивал мифическое представление об узнавании на путях своей диалектики, которая стремится
обрести истину бытия в логосах, то есть в идеальности языка20. И в самом деле, такой сущностный
идеализм заложен в феномене узнавания. «Знакомое» только благодаря узнаванию достигает
своего истинного смысла и выказывается как то, что оно есть. В качестве узнанного оно обретает
фиксированную сущность, освобождается от аспектуальной случайности. Это полностью
относится и к тому типу узнавания, который осуществляется при игре в отношении изображения;
ведь подобное изображение оставляет на заднем плане все случайное и несущественное, например
собственное особенное бытие артиста, который полностью исчезает за познанием того, что он
изображает. Но и то, что изображается, известный ход мифологического предания благодаря
изображению каким-то образом поднимается до своей действительной истинности. В аспекте
познания истины бытие изображения предстает как нечто большее, нежели бытие изображаемого
материала; гомеровский Ахилл более велик, нежели его прообраз.
Миметическое прасоотношение, которого мы касаемся, содержит, следовательно, не только факт
наличия изображаемого, но и то, что оно при этом выступает в наиболее свойственной ему
сущности. Подражание и изображение — это не только копирующее повторение, но и познание

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 83

сущности. Так как они являются не просто повторением, но «извлечением сути», то в них
одновременно примыслено и участие зрителя. Они несут в себе сущностную связь со всяким, для
кого изображение предназначено.
Можно сказать и более того: изображение сущности тем менее похоже на простое подражание,
что оно содержит обязательное указание. Подражающий должен что-то убирать, а что-то
выделять. Поскольку он указывает, он должен преувеличивать, хочет он этого или нет. В этих
пределах возникает неснимаемая бытийная дистанция между сущим «таким, как» и тем, которому
оно пытается быть тождественным. Как известно, Платон настаивал на такой онтологической
дистанции, на большей или меньшей степени отстояния отображения в сравнении с прообразом, и,
исходя из этого, поместил подражание и изображение в игре искусства на третью ступень как
подражание подражанию21. Тем не менее в художественном изображении действует узнавание,
обладающее характером подлинного познания сущности; именно благодаря тому, что Платон
понимает всякое познание сущности как узнавание, это положение вещей получает фактическое
обосно-
161
вание: Аристотель считал поэзию более философичной, нежели история .
Итак, подражание, будучи изображением, характеризуется познавательной функцией. Понятие
подражания может в силу этой причины удовлетворять теорию искусства постольку, поскольку
познавательное значение искусства неоспоримо. Но это справедливо лишь в той мере, в какой
можно констатировать, что познание истинного — это познание сущности23, так как именно
такому познанию искусство служит самым убедительным образом. Для номинализма современной
науки, напротив, как и для принятого в ней понятия действительности, из которого Кант извлек
агностицистские выводы для эстетики, понятие мимесиса утратило свою эстетическую
обязательность.
Поскольку бесперспективность такого субъективного рассмотрения эстетики нам ясна, обратимся
к более старой традиции. Если искусство — не разновидность меняющихся переживаний, предмет
которых каждый раз заново субъективно заполняется значением, как пустая форма, то
«изображение» должно быть признано видом бытия самого произведения искусства. Подготовкой
к этому служит производность понятия изображения от понятия игры, поскольку
самоизображение — это подлинная сущность игры, а вместе с тем и произведения искусства. Игра
в процессе своего воплощения обращается к зрителю посредством изображения, причем таким
образом, что тот, хотя и отделен противостоянием, включается в нее.
Наиболее явным образом это проявляется в таком виде изображения, как культовое действо. Здесь
связь с общиной налицо. В этом не может сомневаться ни рефлектирующее эстетическое
сознание, ни эстетическое различение, которое само устанавливает для себя предмет и в состоянии
воспринять подлинный смысл культового изображения или религиозной игры. Никто не может
считать, что проведение культового действа представляет нечто несущественное для религиозной
истины.
То же самое — и сходным образом — справедливо для спектакля вообще и для его литературной
стороны. Постановка спектакля не просто отделима от него как нечто, что не принадлежит его
сущностному бытию; она настолько же субъективна и преходяща, как эстетические переживания,
в которых она познается опытом. Скорее в постановке, в исполнении и только здесь (яснее всего
это видно на примере музыки) происходит встреча с произведением, точно так же как в культе —
встреча с божественным. В этом проявляется методическое преимущество, приобре-
162
тенное благодаря исходному понятию игры. Произведение искусства непросто изолировать от
совокупности привходящих обстоятельств, при которых оно показывается, но если такая изоляция
все же осуществляется, то в результате возникает абстракция, редуцирующая собственное бытие
произведения. Оно само принадлежит миру, который изображает. Спектакль возникает только
тогда, когда его играют, и тем более должна зазвучать музыка.
Следовательно, бытие искусства не может определяться как предмет эстетического сознания,
поскольку эстетическое поведение, напротив, обширнее, нежели оно о себе знает. Оно
представляет собой часть процесса бытия изображения и по существу принадлежит игре как
таковой.
Каковы же онтологические последствия этого? Что это нам даст, если мы, исходя, таким образом,
из игрового характера игры, обратимся к задаче определения бытийного типа эстетического
бытия? Во всяком случае, ясно, что спектакль и понимаемое с этой точки зрения произведение

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 84

искусства — это не просто схема правил и поведенческих предписаний, внутри которых может
свободно осуществляться процесс игры. Не следует понимать играемый спектакль как
удовлетворение потребности в игре; это вступление в бытие самой поэзии. Спрашивается, что же
такое произведение поэзии представляет собой по своему собственному бытию, если оно
существует только в процессе становления игры, в представлении, только как спектакль, и все же
обладает собственным бытием, которое при этом изображается.
Вспомним употребленную выше формулировку «преобразование в структуру». Игра — это
структура; данный тезис утверждает, что вопреки своей процессуальной ограниченности она
выступает как значимое целое, которое, будучи таковым, может быть представлено повторно, а
смысл его доступен пониманию. Но и структура — игра, так как вопреки своему идеальному
единству обретает свой полный смысл только в процессуальности. Налицо обоюдосторонняя
связь, что мы должны подчеркнуть в противоположность абстракции эстетического различения.
Теперь мы можем придать нашим построениям некоторую форму, противопоставив эстетическому
различению, как собственно составляющей эстетического сознания, «эстетическое неразличение».
Уже ясно, что предмет подражания (при подражании), описания (в литературе), представления
(для артиста), познания (для зрителя) — это именно то, что имеется в виду, в чем коренится
163
значение изображения, так что ноэтическое оформление или уровень исполнения как таковые от
них вовсе не отделяются. Но если различение производится, то различают материал и его
оформление, литературное произведение и его «концепцию». Но природа таких различений
вторична. То, что играет артист и познает слушатель,— это образы и само действие в том виде,
как они замыслены автором. Следовательно, здесь представлен двойной мимесис: автор
изображает, изображает и исполнитель. Но именно такой двойной мимесис един: ведь то, что
обретает бытие в том и в другом случае, тождественно.
Точнее можно сказать, что миметическое изображение при постановке воплощает в бытие то, что,
собственно, требует произведение. Двойному различению произведения и его материала, а также
произведения и его исполнения соответствует двойное неразличение как единство истины,
познаваемой в игре искусства. Если, например, фабулу, лежащую в основе произведения,
рассматривают с точки зрения ее происхождения, то это выпадает из собственно познания
произведения, точно так же как выпадает из собственно познания спектакля размышление зрителя
о концепции постановки или о мастерстве исполнителей как таковых. Подобная рефлексия уже
содержит эстетическое различение самого произведения и его исполнения, а для содержания
данного в опыте познания она, как мы видели, скорее безразлична, как безразлично для него,
происходит ли комическая или трагическая сцена, которая перед ним разыгрывается, на
подмостках или в жизни — при условии, что мы всего только зрители. То, что мы назвали струк-
турой, остается таковой в той мере, в какой изображается в виде смыслового целого, которое не
существует само по себе, встречаясь при этом в случайном для него опосредовании, но обретает
именно в опосредовании свойственное ему бытие.
Различия, возникающие при постановке или исполнении подобной структуры и возводимые к
концепции интерпретаторов, не замыкаются в субъективности их суждений, а присущи им
органически. Следовательно, речь идет вовсе не о простом субъективном различии концепций, а о
бытийных возможностях произведения, которые уже заложены в различии его аспектов.
При этом нельзя отрицать, что здесь содержится точка возможного приложения эстетической
рефлексии. Различные постановки одной и той же пьесы могут различаться, например, способом
опосредования, точно так же как можно представлять себе переменными привходящие
164
обстоятельства произведений искусства других родов; например, можно задаться вопросом
относительно архитектурного сооружения, как оно выглядело бы при солитерном расположении
или как оно должно увязываться со своим окружением. Можно себе представить также проблемы,
возникающие перед началом реставрации. Во всех таких случаях само произведение отличается от
своего «представления» 24, но если предположить, что возможные вариации, допускаемые при
таком «представлении», свободны и произвольны, это будет означать непонимание обя-
зательности произведения искусства. На самом деле все вариации подчиняются основному
критическому масштабу «правильного» представления
Нечто в этом роде мы наблюдаем в современном театре в виде традиции, исходящей из
инсценировки, интерпретации ролей или практики музыкального исполнения. Здесь не существует
произвольного соположения, механического варьирования концепций; напротив, из постоянного

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 85

следования образцам И их продуктивного приложения создается традиция, исходя из которой
разъясняется любая последующая попытка. В известной степени сознание такого рода присуще и
исполнителям, подход которых к произведению или роли тем или иным образом всегда связан с
опытом предшественников. При этом речь никоим образом не идет о слепом подражании.
Традиция, созданная великим актером, режиссером или музыкантом, пример которого продолжает
быть образцом,— это не оковы для свободного изображения; напротив, она как бы слилась с
самим произведением, так что ее интерпретация в не меньшей степени способна пробудить
творческие возможности исполнителя, чем интерпретация самого произведения. Особенное в
исполнительском искусстве состоит в том, что произведения, с которыми оно имеет дело,
откровенно предоставляются для творческой интерпретации, и тем самым идентичность и
континуальность таких произведений открыты в будущее 26.
Очевидно, применяемый здесь масштаб, согласно которому нечто является «правильным
представлением», в высшей степени подвижен и относителен. Но обязательность изображения не
уменьшается оттого, что должна отказаться от четко фиксированного критерия. Так, мы наверняка
не согласны предоставить интерпретации музыкального произведения или драмы полную свободу
для того, чтобы использовать «текст» как повод для достижения определенного эффекта. В другом
случае канонизация определенной интерпретации, например с по-
165
мощью пластинки, при записи которой дирижировал сам композитор, или в детальных указаниях
к постановке, идущих от канонизированного первого сценического воплощения, будет
рассматриваться нами как непонимание собственно интерпретационных задач. Такого рода стрем-
ление к «правильности» не соответствует и подлинной обязательности произведения, которая
каждого из исполнителей связывает единственным и непосредственным образом и не позволяет
ему облегчить себе жизнь путем простого подражания образцу.
Совершенно очевидно также, что неправильно было бы ограничивать «свободу» стремлений
исполнителя внешними и второстепенными явлениями; напротив, следует представлять
исполнение в целом как обязательное и одновременно свободное. Интерпретация может в
определенном смысле считаться посттворчеством, которое, однако, не следует процессуально за
актом творчества, но относится к облику сотворенного произведения и имеет целью воплотить его
с индивидуальным осмыслением. Историзованное исполнение, например музыки на старинных
инструментах, тем самым не столь адекватно, как полагают; скорее оно подвергается опасности,
будучи подражанием подражания, по словам Платона, трижды отстоять от истины.
Идея единственно правильного исполнения, как кажется, содержит в себе нечто абсурдное, если
учесть конечность нашего исторического бытия; об этом еще будет сказано в другой связи. Здесь
же очевидность положения дел, согласно которой любое исполнение стремится быть правильным,
служит лишь для подтверждения того, что неразличение опосредования и произведения является
собственно опытным познанием произведения. То, что эстетическое сознание способно проводить
эстетическое различение между произведением и его опосредованием в самом общем случае
только в виде критики, то есть тогда, когда это опосредование терпит неудачу, целиком с этим
согласуется. По самой своей идее опосредование тотально.
Тотальное опосредование означает, что опосредуемое само себя как таковое снимает. Таким
образом, исполнение (в случае спектакля и музыки, а также и при публичном чтении лирических
или эпических произведений) само по себе вовсе не является темой, но в нем и благодаря ему
осуществляется представление произведения. Мы увидим, что то же самое справедливо и в
отношении встречного характера и доступности,
166
присущих представлению произведений архитектуры и живописи. В этом случае доступность
самого произведения также не является темой, но неверно и обратное, а именно что следует
абстрагироваться от всякой связи с жизнью для того, чтобы постичь произведение как таковое.
Скорее произведение предстает нам лишь в своих жизненных связях. Тот факт, что произведения
искусства приходят из прошлого и внедряются в настоящее как монументы веков, еще далеко не в
состоянии сделать их бытие предметом эстетического или исторического сознания. До тех нор
пока они соответствуют своим функциям, они — современники любого настоящего. И даже если
они представлены в музеях только как произведения искусства, они вовсе не целиком от себя
отчуждены, и не потому лишь, что в произведении искусства никогда не гаснет окончательно след
его первоначальной функции, давая возможность знающему восстановить ее актом познания, но и
потому, что произведение искусства, занявшее отведенное ему место в последовательности

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 86

экспонатов, все еще сохраняет следы своего происхождения. Оно само обеспечивает свое
воздействие, и в том, как оно это делает — «убивая» одно и выгодно дополняя другое,— оно и
выражается, выражается его «Я».
Возникает вопрос об идентичности этого «Я», которое в столь различных видах предстает в
круговороте времен и обстоятельств. Очевидно, что оно не распыляется по чередующимся
аспектам таким образом, чтобы терялась его идентичность, но сохраняется в них всех, и все они
ему присущи, все они с ним одновременны. Так возникает задача временной (темпоральной)
интерпретации произведения искусства.

с) ТЕМПОРАЛЬНОСТЬ ЭСТЕТИЧЕСКОГО
Что же это за одновременность? Какова присущая эстетическому бытию темпоральность?
Одновременность и современность эстетического бытия вообще называют его вневременностью.
Но задача состоит в том, чтобы научиться мыслить эту вневременность в связи с временем, так как
они сущностно взаимодействуют. В конечном итоге вневременность — не что иное, как диа-
лектическое определение, возникающее на почве времени как его противоположность.
Утверждение о двух системах времени, исторической и надысторической, с помощью которого
пытаются определить темпоральность
167
произведения искусства (например Зедльмайр, примыкающий в этом вопросе к Баадеру и
ссылающийся на Больнова27) не выходит за пределы этого диалектического противопоставления.
Надысторическое «цельное» время, в котором «настоящее» — это не беглое мгновение, а полнота
времени, описывается с позиции «экзистенциальной» временности, которая может обозначать все,
что угодно, будь то сдержанность, ветреность, невинность или что-либо еще. Насколько
недостаточно такое противопоставление, становится ясно, если, следуя сути вещей, допустить, что
в иллюзорное историко-экзистенциальное время вторгается время «реальное». Такое вторжение
явно будет иметь характер Богоявления, а это означает, что для познающего сознания оно будет
лишено континуальности.
По существу, тем самым возвращается та логическая безысходность концепта эстетического
сознания, о которой мы писали выше, так как именно континуальность обеспечивает всякое
понимание времени, даже если речь идет о времени произведения искусства. Здесь-то и мстит за
себя недоразумение, постигшее онтологическую концепцию временного горизонта Хайдеггера.
Вместо того чтобы закрепить методологический смысл экзистенциального анализа бытия, эту его
экзистенциальную, историческую временность, обремененную заботами и движущуюся к смерти,
то есть к радикально конечному, трактуют как одну из возможных при определенных
экзистенциальных пониманиях, забывая при этом, что то, что здесь раскрывается как
временность,— это способ бытия самого понимания. Отделение собственного времени
художественного произведения, взятого как «цельное время», от преходящего исторического
времени на деле оказывается простым отображением человечески-конечного познания искусства.
Только библейская теология времени, исходящая не с позиции человеческого самопознания, а с
точки зрения божественного откровения, имеет право говорить о «цельном времени» и
теологически узаконить аналогию между временностью художественного произведения и этим
«цельным временем». Без подобного теологического оправдания все рассуждения о «цельном
времени» покрывают лишь поле своей собственной проблемы, и это не проблема вырванности
произведения искусства из временных границ, а проблема его положения во времени.
Тем самым мы вынуждены вновь поставить вопрос о темпоральности28 .
168
Будем исходить из того, что произведение искусства представляет собой игру; это означает, что
его собственное бытие неотделимо от его представления, а в представлении выявляются единство
и тождество структуры. Нацеленность на представление — это сущностная черта произведения.
Это означает, что хотя в представлении всегда можно заметить элементы преобразования и
искажения, но тем не менее в нем произведение остается самим собой. Обязательную черту
любого представления составляет именно то, что оно содержит указание на самое структуру
произведения и тем самым подчиняется критерию правильности, опирающемуся на это
соотношение. Это подтверждается даже частными экстремальными случаями совершенно
искажающего представления. Оно и осознается как искажение вопреки тому, что представление
задумано и определено именно как представление самого произведения. Представление самым
неразрывным и неистребимым образом характеризуется как повторение тождественного. Однако

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 87

повторение не означает здесь повторения в собственном смысле слова, то есть возведения к
первоначальному источнику. Скорее любое повторение исходно тождественно самому произ-
ведению.
В высшей степени загадочная темпоральная структура, наличествующая здесь, знакома нам по
феномену праздника 29 . Повторяются как минимум периодические праздники. В случае с
праздником мы говорим о его возвращении или о новом приходе. При этом возвращающийся
праздник — это не другой праздник, но и не простое воспоминание о том, который уже некогда
праздновался. Первоначальный священный характер праздника явно исключает знакомые нам по
нашей практической прикосновенности ко времени различия настоящего, вспоминаемого и
ожидаемого; приобщение ко времени праздника, его осознание выступает скорее как результат
самого празднования, как настоящее sui generis.
Временной характер свершения праздника трудно понять, исходя из обычного опыта познания
временной последовательности. Если связать возвращение праздника с обычным познанием
времени и его измерений, то оно принимает вид исторической темпоральности. Праздник каждый
раз меняется, так как каждый раз одновременно с ним происходят разные события. Тем не менее
даже в этом историческом аспекте он остается одним и тем же праздником, претерпевающим
подобное изменение. Изначально он был таким-то и праздновался
169
так-то, затем по-иному, затем — снова по-иному.
Между тем этот аспект временного характера праздника вовсе не касается другого заложенного в
нем аспекта: того, что он совершается. Историческая соотнесенность для определения сущности
праздника вторична. Как праздник, он не идентичен в смысле исторической данности, но и
неопределяем своим происхождением таким образом, что лишь однажды был собственно
праздником в отличие от способа праздновать его, складывающегося с течением времени. Скорее
у его истоков, то есть при основании или при постепенном введении, задается то, что он будет
праздноваться регулярно. Следовательно, по своей собственной оригинальной сущности он таков,
что он постоянно иной, даже если празднуется «так же». Сущее, то, что есть и при этом всегда
является иным,— это и есть «временное» в самом радикальном смысле, как все то, что принад-
лежит истории. Оно находит свое бытие только в становлении и в повторении 30.
Праздник имеет место, пока он празднуется. Тем самым никоим образом не утверждается, что он
обладает субъективным характером и собственным бытием только в субъективности
празднующих. Скорее его празднуют, потому что он пришел. Сходным образом обстоит дело и со
спектаклем, который должен быть показан зрителям, но тем не менее его бытие отнюдь не
представляет собой всего лишь точку пересечения их переживаний. Скорее напротив, бытие
зрителей определяется «пребыванием», «присутствием» при его бытии. Такое «присутствие-при-
бытии» (Dabeisein) — это нечто большее, нежели соприсутствие с чем-то иным, имеющимся в
наличии, оно означает и участие. Тот, кто при чем-то присутствует, в общем осведомлен о том, как
все было. И только производным образом такое присутствие обозначает и способ субъективного
отношения, сопричастность. Следовательно, со-зерцать, быть зрителем и означает подлинно
участвовать. Можно вспомнить о понятии сакральной сопричастности (Kommunion), изначально
лежащем в основе греческого понятия «теорийа» (собственно — наблюдение, созерцание). Как
известно, «теорос» — так вначале назывался участник праздничной миссии, у которого не было
иной квалификации и функции, нежели при ней находиться. Следовательно, такой участник — это
зритель в самом прямом смысле слова, и его участие в праздничном действе состоит в присут-
ствии, благодаря которому он и получает свои сакраль-
170
но-правовые отличия, например право неприкосновенности.
Сходным образом рассматривает сущность «теорийи» и «нуса» еще греческая метафизика; здесь
они предстают как чистое «присутствие при бытии» подлинно сущего 31, да и в наших глазах
способность к теоретизированию определяется умением забыть ради дела свои собственные цели
[см. 52 и сл.]. Но «теорийа» не мыслилась изначально как способ поведения субъективности, как
самоопределение субъекта; ее определяли исходя из того, к чему она относится, что
рассматривает. «Теорийа» — это подлинное участие, не деятельность, но претерпевание (пафос), а
именно отрешенная вовлеченность. Исходя из этого в позднейшую эпоху рассматривали
религиозную основу греческого понятия разума32.
Мы исходим из того, что подлинное бытие зрителя, включенного в игру искусства, невозможно
постичь исходя из субъективности, лишь как способ проявления эстетического сознания. Но это

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 88

не должно означать, что и сущность зрителя нельзя описывать исходя из его «присутствия-при-
бытии», как мы предлагаем. Такое присутствие как субъективный результат человеческого по-
ведения обладает характером бытия-вне-себя (Au?ersichsein). Уже Платон в своем «Федре»
отметил неясность, с которой обычно экстатику бытия-вне-себя пытаются рассматривать исходя
из рациональной разумности, усматривая в ней при этом простое отрицание уравновешенного
бытия, бытия-при-себе (Beisichsein), то есть разновидность безумия. На самом деле бытие-вне-
себя означает положительную возможность сопричастности чему-то другому, что обладает
характером самозабвения. Сущность зрителя обрисовывается тем, что он способен самозабвенно
предаваться зрелищу. Но здесь самозабвение — это нечто иное, нежели привативное состояние,
так как возникает оно из приверженности делу, которое зритель завоевывает как свое собственное
положительное достижение 33.
Очевидно, что имеется существенное различие между зрителем, который полностью отдается игре
искусства, и привязанностью к зрелищам просто любопытного. Но и любопытству свойственно
следить за зрелищем как прикованному, полностью забывать в нем себя, быть не в состоянии от
него оторваться. Однако для предмета любопытства характерно то, что он, в сущности, не
затрагивает зрителя, лишен для него смысла. В нем нет ничего такого, к чему зритель захотел бы
обратиться
171
и что концентрировало бы его на себе. Ибо в этом случае привлекательность зрелища основана на
формальном качестве новизны, то есть абстрактной инаковости. Это проявляется в том, что такое
зрелище диалектически дополняется скукой и отупением. Напротив, то, что предстает зрителю как
игра искусства, не исчерпывается только вовлеченностью в мгновение, но заключает в себе
притязание на длительность и длительность самого притязания.
Слово «притязание» употреблено здесь не случайно и не в приближенном значении. В интересных
теологических размышлениях Кьеркегора, которые мы обозначаем как «диалектическую
теологию», это понятие не случайно послужило для теологической экспликации того, что
подразумевалось под понятием Кьеркегора «одновременность». Дело в том, что притязание — это
нечто стойкое. Его справедливость (или мнимость таковой) всегда на первом плане. Именно
потому, что притязание возникает, оно в любой момент может вступить в действие. Притязание
возникает, будучи направленным на кого-то, в чьей сфере и вступает в действие. Разумеется,
понятие притязания заключает в себе и то, что это не фиксированное требование, выполнение
которого встречает однозначное согласие; оно скорее обосновывает такое требование. Притязание
— это правовая основа для неопределенного требования. И только когда ему соответствует
возможность выполнения, оно, приходя в действие, приобретает облик требования.
Следовательно, стойкости притязания соответствует то, что оно конкретизируется в требование.
Его применение в лютеровской теологии состоит в том, что притязание веры возникает с момента
провозвещения и каждый раз заново действует в проповеди. Слово проповеди и позволяет
осуществить то тотальное опосредование, которое в других случаях вменяется в обязанность
культовому действу, такому, например, как божественная литургия. Мы еще увидим, что слово и в
других случаях бывает призвано осуществлять опосредование одновременности и что тем самым
ему принадлежит ведущая роль в проблеме герменевтики.
В любом случае бытию произведения искусства подобает «одновременность». Она составляет
сущность «присутствия-при-бытии», не являясь симультанностью эстетического сознания, так как
симультанность эта подразумевает совместность бытия и равнозначность различных предметов
эстетического переживания в одном
172
сознании. Напротив, с помощью понятия «одновременность» мы хотим здесь сказать, что то
единственное, что нам представлено, как бы ни были далеки его истоки, в процессе своего
представления полностью обретает современность. Следовательно, одновременность — это не
способ заданности в сознании, но задание для сознания и результат, от него требуемый. Эта задача
состоит в том, чтобы поставить себя в отношении дела таким образом, чтобы оно стало
«одновременным», а это означает, что всякое опосредование снимается в тотальной
современности.
Как известно, понятие одновременности ввел Кьеркегор, придавший ему особое богословское
звучание . «Одновременно» у Кьеркегора не означает совместно, но формулирует задачу,
поставленную перед верующими: настолько тотально и взаимосвязанно опосредовать то, что не
совмещается с ними во времени, а именно полноту соприсутствия Христа, чтобы оно тем не менее

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 89

познавалось и доподлинно воспринималось как нечто вполне современное, а не во временном
отстоянии. Напротив, симультанность эстетического восприятия основана на маскировке задачи,
поставленной одновременностью.
В этом смысле одновременность особо свойственна культовому действу, включая сюда и
провозвещение в проповеди. Смыслом соприсутствия здесь является подлинное участие в самом
происходящем священнодействии. Никто не может усомниться, что эстетические различения,
например «великолепных» церемоний или «хорошей» проповеди, неуместны перед лицом
предъявляемого нам притязания. И я утверждаю, что это в основе своей справедливо и для
познания искусства. В этой области опосредование также должно мыслиться тотальным. Ни для-
себя-бытие творцов искусства, например их биографии, ни для-себя-бытие исполнителей,
представляющих произведение, или воспринимающих его зрителей не оправданны перед лицом
бытия художественного произведения.
Но то, что разворачивается в связи с ним, для каждого настолько вырвано из контекста
протяженности мировых линий и таким образом заключено в самостоятельную смысловую сферу,
что ни для кого не мотивирует выхода в какое-либо иное будущее или иную действительность.
Воспринимающий находится в абсолютном удалении, что практически исключает для него какое
бы то ни было целенаправленное участие в действии. Это удаление, однако, представляет
эстетическую дистан-
173
цию в собственном смысле слова; оно обозначает отстояние, необходимое для того, чтобы видеть,
которое и обеспечивает возможность своеобразного и всестороннего участия в том, что
разыгрывается перед смотрящим. В этом смысле экстатической самозабвенности зрителя
соответствует его временное тождество с самим собой. Именно то, что он, будучи зрителем, как
бы отказывается от себя самого, теряет себя, и сообщает ему смысловую тождественность. То, что
перед ним изображается и в чем он себя познает, — это истина его собственного мира, мира
религиозного и нравственного. Способ эстетического бытия отмечен чем-то напоминающим
«парусию» (богопришествие), абсолютным настоящим, благодаря чему произведение искусства и
является одним и тем же всюду, где такое настоящее представлено; точно так же абсолютное
мгновение, в котором находится зритель, является одновременно самозабвением и опосредо-
ванием. То, что вырывает зрителя из всего окружающего, одновременно возвращает ему всю
полноту бытия. Ограниченность эстетического бытия представлением не означает, следовательно,
ущербности, недостатка, автономной смысловой определенности. Она принадлежит к числу его
сущностных характеристик. Зритель — это существенный момент самой игры, которую мы
называем эстетической. Вспомним знаменитое определение трагедии, данное в «Поэтике»
Аристотеля; там в сущностное определение трагедии подчеркнуто включается состояние духа
зрителя.

d) ПРИМЕР ТРАГИЧЕСКОГО
Аристотелевская теория трагедии может служить примером структуры эстетического бытия
вообще. Как известно, она включается в его поэтику и на первый взгляд должна относиться только
к драматической поэзии. Между тем трагическое — это основной феномен, смысловая фигура,
которая представлена отнюдь не только в трагедии, в трагических произведениях искусства в
узком смысле слова, но находит себе место и в других видах искусства, прежде всего в эпосе. Да к
тому же это отнюдь не специфически художественный феномен, коль скоро он встречается и в
жизни. На этом основании исследователи нашего времени (Рихард Гаман, Макс Шелер35)
рассматривают трагическое уже как внеэстетический момент; речь идет теперь о феномене этико-
174
метафизическом, который попадает в сферу эстетической проблематики лишь извне.
Но после того как мы уяснили всю сомнительность и проблематичность понятия эстетического,
нам следует задаться обратным вопросом, не является ли скорее трагическое основным
эстетическим феноменом. Мы увидели бытие эстетического как игру и представление; теперь мы
вправе поставить вопрос о сущности трагического перед теорией трагической игры, поэтикой тра-
гедии.
То, что отражается в размышлениях о трагедии, традиция которых тянется от Аристотеля до
наших дней,— это, очевидно, не неизменная сущность. Сущность трагического уникальным
образом представлена в аттической трагедии, что несомненно, и столь же несомненно, что у
Аристотеля она иная (для него «трагичнейшим из поэтов» был Еврипид36); иная и у того,

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 90

например, для кого лишь Эсхил открывает подлинную глубину феномена трагического; но
насколько же иной должна она быть для того, кто думает о Шекспире или Геббеле! Однако такая
изменчивость не означает, что просто-напросто сам вопрос о единообразной сущности трагиче-
ского беспредметен; напротив, она свидетельствует, что данный феномен предстает в своем
сложном облике, способном собраться в историческое единство. Рефлексы античной трагедии в
трагедии современной, о которых говорит Кьеркегор, постоянно отмечаются во всех современных
рассуждениях о трагическом. Начав с Аристотеля, мы тем самым можем охватить взглядом
феномен трагического в целом. В своем знаменитом определении трагедии Аристотель дал
указание, решающее для проблемы эстетического, какой она начинает представать в нашем
освещении, включив в сущностное определение трагедии ее воздействие на зрителя.
Сейчас мы не можем поставить своей задачей подробный анализ этого знаменитого и многократно
обсуждавшегося определения трагедии. Но тот простой факт, что зритель включается в это
сущностное определение, демонстрирует то, что выше было сказано о существенности
принадлежности зрителя к игре. Способ, каким он в нее включен, выявляет смысловую соотнесен-
ность фигуры игры. Так, дистанция, выдерживаемая между зрителем и спектаклем,— это не
произвольный выбор позиции, но существенное отношение, основывающееся на смысловом
единстве игры. Трагедия представляет собой единство трагического процесса, которое соз-
175
нается как таковое. Но то, что познается как трагический процесс, даже и в том случае, когда речь
не идет о спектакле, показываемом на сцене, а о трагедии в «жизни», является замкнутой
смысловой сферой, которая сопротивляется любому вмешательству и вторжению. Добавляться
может лишь то, что понимается как трагическое. В этой мере оно действительно предстает как
основной «эстетический» феномен.
Итак, мы выясняем у Аристотеля, что представление трагедии оказывает на зрителя
специфическое- воздействие. Представление воздействует через сострадание ? страх (элеос и
фобос: перевод названий этих состояний придает им излишне субъективную окраску). У Аристо-
теля речь идет не о сострадании и тем более не о его менявшейся в ходе столетий оценке37: в столь
же малой степени страх у него следует понимать как внутреннее душевное состояние. И то и
другое скорее процессы, настигающие людей и захватывающие их. Элеос -скорее сожаление,
охватывающее человека перед лицом того, что мы называем жалостным зрелищем. Так, можно
сожалеть о судьбе Эдипа (пример, на который постоянно направлено внимание Аристотеля).
Слово «сожаление» (нем. Jammer) потому можно признать хорошим эквивалентом, что оно не
предполагает только внутреннее состояние; в его значение включено и выражение этого чувства.
Соответственно фобос — это не только душевное состояние, по и, как говорит Аристотель 38,
озноб того рода, который замораживает кровь в жилах охваченного ужасом. В том особом случае,
в котором о фобосе (в сочетании с элеосом) речь идет при характеристике трагедии, фобос
означает боязливый и тревожный трепет, настигающий того, кто видит, как кто-то, за кого он
тревожится, спешит навстречу гибели. Сожаление и тревога — это формы экстаза, бытия-вне-еебя,
свидетельствующие о властном обаянии того, что показывается.
Об этих аффектах у Аристотеля говорится, что благодаря им представление способствует
очищению от страстей того же рода. Известно, что переводы и трактовки этого места вызывают
споры, особенно в том, что касается смысла генитива 39 . Но суть дела, которую имеет в виду
Аристотель, как мне кажется, от этого не зависит, и познание ее должно в конечном счете
объяснить, почему так упорно и длительно противопоставляются друг другу две грамматически
столь различные трактовки.
176
Мне представляется ясным, что Аристотель думает о трагической печали, охватывающей зрителя
трагедии. Но печаль — это вид облегчения и разрешения, в котором своеобразно смешаны боль и
удовлетворение. Почему Аристотель мог назвать это состояние очищением? Что же такое та
нечистота, которая связана с аффектами или ими является? Каким образом она очищается в
горниле трагического потрясения? Как мне кажется, ответ должен состоять в следующем: когда
человеком овладевают жалость и тревога, наступает состояние мучительного раздвоения, в
котором коренится невозможность единения с тем, что происходит, нежелание воспринимать это
как истину, противящееся ужасающим событиям. Но воздействие трагической катастрофы состоит
именно в том, что такое раздвоение разрешается соединением с тем, что есть; она создает
возможность универсального освобождения стесненной груди. Происходит освобождение не
только от власти чар, в которых нас держит чья-то жалостная и ужасающая судьба; заодно с этим

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 91

можно освободиться и от всего, вызывающего раздвоение с происходящим.
Следовательно, трагическая скорбь отражает вид утверждения, возврат к самому себе, и если, как
это нередко бывает в современной трагедии, эта трагическая скорбь окрашивает и сознание самого
героя, то он и сам в какой-то мере участвует в таком утверждении, принимая свою судьбу.
Но что же является собственно предметом этого утверждения? Что при этом утверждается? Это
наверняка не справедливость нравственного миропорядка. Печально известная теория трагической
вины, которая у Аристотеля еще вряд ли играет какую-либо роль, не является адекватным
объяснением даже и современной трагедии. Ибо нет трагедии там, где грех и расплата
соответствуют друг другу, как бы справедливо отмериваются, где нравственный счет вины
сходится без остатка. В современной трагедии также не может и не должно быть полной
субъективации вины и судьбы. Скорее для сущности трагического характерен избыток тра-
гических последствий. Несмотря на всю субъективность виновности даже в трагедии Нового
времени, все еще остается действенным момент того античного превосходства судьбы, которое
открывается именно в неравенстве вины и судьбы, относящейся ко всем одинаково. Уже Геббель,
как представляется, стоял на границе того, что еще можно назвать трагедией, настолько точным
было
177
у него соответствие трагической виновности и хода трагических событий. По тем же причинам
идея христианской трагедии ставится под вопрос, так как в свете истории божественного спасения
человеческая судьба уже не определяется направляющими величинами счастья и несчастья.
Остроумное противопоставление Кьеркегором 40 античного страдания, проистекающего из
проклятия, лежащего на всем роде, и боли, которая раздирает лишенное внутреннего единства,
поставленное в условия конфликта сознание, также стирает границы трагедии вообще. Его
переделка «Антигоны» 41 — это вообще уже не трагедия.
Итак, следует снова задать вопрос: что же утверждается зрителем? Очевидно, именно
несоразмерность и богатство следствий, произрастающих из греховного действия, ставят зрителю
свои собственные требования. Трагическое утверждение преодолевает эти требования, обладая
характером подлинного приобщения. То, что познается в подобном преизбытке трагического
зла,— это поистине общее. Зритель перед лицом силы судьбы познает самого себя и свое
собственное конечное бытие. То, что постигает великих, обладает значением примера. Созвучие
трагической скорби действенно не только в отношении трагического события как такового или
справедливости судьбы, настигающей героя, но подразумевает и метафизический порядок бытия,
касающийся всех. Утверждение «так и бывает» — это разновидность зрительского самопознания;
зритель обретает проницательность, освобождаясь от ослепления, в котором он обычно живет, как
и всякий другой. Трагическое утверждение способствует проницательности в силу смысловой
последовательности, в которую зритель ставит и себя самого.
Из этого анализа трагического мы можем сделать не только тот вывод, что здесь речь идет об
основном эстетическом понятии, поскольку дистанцированность бытия зрителя относится к сути
трагического,— важнее то, что эта дистанцированность, определяющая способ бытия
эстетического, не заключает в себе ничего похожего на «эстетическое различение», которое, как
мы выяснили, представляет существенную черту «эстетического сознания». Зритель не ставит
себя на дистанцию эстетического сознания, наслаждающегося искусством постановки 42; он
приобщается сопричастности. Центр тяжести трагического феномена в конечном итоге заложен в
том, что же здесь изображается и познается
178
и участие в чем явно непроизвольно. В какой бы сильной степени ни представлял трагический
спектакль, торжественно показываемый в театре, исключительную ситуацию в жизни любого
человека, он все же не воспринимается как увлекательное переживание и не создает
наркотического состояния, от которого человек затем пробуждается, возвращаясь к своему
подлинному бытию; он возвышает и потрясает зрителя, доподлинно углубляя его внутреннюю
целостность. Трагическая скорбь возникает из самопознания, выпадающего на долю зрителя. В
трагических событиях он вновь обретает самого себя, так как то, что он там находит,— это его
собственный мир, знакомый ему по религиозным и историческим преданиям, и даже если эти
предания уже не ослепляют достаточно позднего сознания, как, например, сознания Аристотеля и
наверняка сознания Сенеки и Корнеля, то тем не менее продолжающееся воздействие таких
трагических произведений означает нечто большее, нежели простое продолжение значимости
некоего литературного прообраза. Это воздействие предполагает не только то, что зритель все еще

Гадамер Х.-Г.=Истина и метод: Основы филос. герменевтики: Пер. с нем./Общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова.— М.: Прогресс, 1988.-704 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru 92

знаком со сказанием, но включает в себя и то, что его язык до него по-прежнему доходит. Только в
таком случае встреча с подобным трагическим произведением может для зрителя стать встречей с
самим собой.
Но то, что таким образом справедливо для трагического, на деле справедливо и в гораздо большем
объеме. Для автора свободное творчество — это только одна сторона его посредничества,
связанного заданным воздействием. Он не свободен в изобретении фабулы, даже если сам
воображает, что это так. Напротив, даже до сегодняшних дней сохраняется нечто от старого фун-
дамента теории мимесиса. Свободное творчество автора — это изображение общей для всех
истины, которая сковывает и его самого.
Не иначе обстоит дело и с другими видами искусства, в особенности изобразительного.
Эстетический миф свободно творящей фантазии, преобразующей переживание в поэзию, и
сопутствующий ему культ гения доказывает лишь одно: в XIX веке наследие мифических и
исторических традиций — это уже не бесспорное богатство. Но даже и в этом случае эстетический
миф фантазии и гениальных- творческих озарений представляет собой преувеличение, которое не
в силах устоять перед тем, что есть в действительности. Ведь выбор материала и формирование
выбранного не подчиняются
179
свободному произволу художника и не являются простым выражением его внутреннего мира.
Скорее художник обращается к подготовленным умам и делает свой выбор в зависимости от
результатов воздействия, подыскивая оптимальное. При этом он находится в рамках тех же
традиций, что и публика, которую он имеет в виду и собирает. В этом смысле верно, что ему как
индивиду, как мыслящему сознанию нужно знать исключительно то, что он делает и о чем
говорит его произведение. Точно так же то, что привлекает играющего, создающего образ или
зрителя, никогда не бывает чуждым миром чар, дурмана или грез; это всегда его собственный мир,
который он и хочет собственноручно освоить, глубже познавая в нем себя. Всегда сохраняется
смысловая последовательность, в которой произведение искусства смыкается с посюсторонним
миром и от которой никогда не отделяется полностью даже отчужденное сознание образованного
общества.
Подведем общий итог. Что такое эстетическое бытие? Мы попытались указать на нечто общее в
понятии игры и преобразования в структуру, которое характерно для игры искусства, а именно:
исполнение, а также постановка литературных и музыкальных произведений — это нечто
существенное и никоим образом не случайное. В них обретает свое свершение то, что уже
заключено в самом произведении искусства,— бытие того, что им изображается. Специфическая
темпоральность эстетического бытия, собственное бытие которой осуществляется в процессе
постановки, обретает в спектакле статус самостоятельного и отдельного явления.
Спрашивается, действительно ли это столь общезначимо, чтобы таким образом можно было
определить бытийный характер эстетического бытия? Допустим ли перенос этого утверждения и
на произведения искусства, имеющие статуарный характер? Зададим этот вопрос вначале в адрес
так называемых изобразительных искусств, хотя со временем выяснится, что наиболее полезные
при нашей постановке вопроса выводы представляет нам наиболее статуарное из всех видов
искусства — архитектура.

2. Следствия для эстетики и герменевтики

а) БЫТИЙНАЯ ВАЛЕНТНОСТЬ ИЗОБРАЖЕНИЯ *
Прежде всего возникает видимость того, что в изобразительных искусствах произведения
обладают однозначной идентичностью того рода, что им не свойственна вариабельность
изображения. То, что способно варьировать, как кажется, не принадлежит самому произведению и
тем самым носит субъективный характер. Так, возможны некоторые ограничения со стороны
субъекта, влияющие на адекватное переживание произведения, но такие субъективные
ограничения в основном преодолимы. Можно познавать любое произведение изобразительного
искусства «непосредственно», то есть не прибегая к дальнейшему опосредованию, а как таковое.
Поскольку существуют репродукции этих произведений, они наверняка не принадлежат им как
компонент. Но так как всегда существуют субъективные условия, при которых произведение
изобразительного искусства может быть доступно, от них следует четко абстрагироваться, коль
скоро познается само произведение. Так создается видимость того, что здесь полностью узаконено

<<

стр. 4
(всего 17)

СОДЕРЖАНИЕ

>>