СОДЕРЖАНИЕ

В определенной мере итоги развития геополитического анализа международной обстановки в послевоенный период подвел прошедший в июне 1983 г. в Париже семинар на тему «Война и мир», организованный Международным институтом геополитики62. Среди его участников были И. Лунц, Дж. Киркпатрик, 3. Бжезинский. Обсуждались проблемы мира и войны между Западом и Востоком, США и СССР в трех плоскостях: экономической, политико-идеологической, военной.
Спектр мнений участников по каждой из проблем был весьма широк. Одни ставили развитие экономического и торгового сотрудничества между Западом и Востоком в зависимость от идеологических и политических уступок со стороны СССР, другие считали такой подход устаревшим, а взаимовыгодное сотрудничество — приносящим плоды обеим сторонам. Одни расценивали идеологическую конфронтацию как «продукт советской пропаганды», другие — как объективное противоречие современного мира. Одни настаивали на необходимости покончить с соглашениями, подписанными в Ялте, как якобы «несоответствующими» реальностям сегодняшней Европы, другие считали разумным сокращение вооружений в Центральной Европе, третьи — сохранение статус-кво.
В целом выступления участников семинара были выдержаны в стиле консервативной геополитики. Геополитика трактовалась как изменяющийся географический ингредиент внешней политики, международных отношений и возможности вести войну63. С позиций либерализма французская газета «Монд» резюмировала итоги семинара: «Самым удивительным в этих докладах является неспособность большинства их авторов... понять демократию как систему динамичную, быть может, без идеологии, но базирующуюся на определенном наборе очень высоких общечеловеческих ценностей. В конечном итоге в глобальной системе заявлено право на то, чтобы принести счастье человечеству»64.
§ 2. Немецкая геополитика
Новый «Журнал геополитики»
В первые послевоенные годы развитие геополитической науки в Германии, потерпевшей сокрушительное поражение, было серьезно затруднено: геополитика как часть официальной идеологии Третьего рейха относилась к идеологическим инструментам тоталитарной государственной машины. Многие геополитики после войны подпали под действие закона о денацификации, который запрещал им занятие научной деятельностью. Их главные усилия были направлены отчасти на собственную реабилитацию, отчасти же на восстановление доброго имени геополитики и превращение ее вновь в академическую науку. Упомянутая выше работа Хаусхофера «Апология немецкой геополитики» полностью отвечала задачам реанимации этого научного направления и освобождения его от нацистского клейма. На сей раз автор изменил адресат своих рекомендаций, сделав главный акцент на обосновании важности применения геополитики для выработки внешнеполитической стратегии США и использовании полезного опыта немецкой научной школы.
В защиту «истинной» немецкой геополитики и ее теоретических основ выступили в то время и такие американские геополитики, как Николае Спикмен, Эдмунд Уолш, Страус-Хюпе, Томас Гринвуд и др. Будучи вице-президентом Джорджтаунского университета, Уолш, например, опубликовал статью «Истинная геополитика вместо ложной», в которой отстаивались основные положения немецкой геополитики. О заслугах немцев в развитии геополитических идей недвусмысленно высказался и Страус-Хюпе. «С момента начала описания политической истории, — заявил он в интервью западногерманской газете «Neue Zeit», — многие стремились найти универсальные принципы, которые регулируют подъем и падение силы государства... В настоящее время эти законы могут быть открыты в форме географического детерминизма, который лежит в основе реалистической политики государства, то есть законы, которые в форме «геополитики» впервые научно разработаны немцами»65. Американских геополитиков, таким образом, можно считать «духовными отцами» возрождения немецкой геополитики. Ими была оказана не только моральная поддержка. Немало геополитических идей Третьего рейха было положено в основу послевоенных американских теорий66.
Первый этап возрождения немецкой геополитики после второй мировой войны, продолжавшийся практически до образования Федеративной Республики Германии в 1949 г., был периодом глубокого кризиса немецкой геополитики и характеризовался проамериканской ориентацией со стремлением всячески отмежеваться от нацизма. Причем, если первая особенность данного периода через некоторое время претерпела существенное изменение, то стремление немецких геополитиков доказать непричастность к своим предшественникам продолжает и сейчас занимать центральное положение во многих современных геополитических теориях.
В конце 40-х — начале 50-х гг. интерес немецких ученых сосредоточился главным образом на перспективах политического развития Германии. Ее дальнейшая судьба ставилась многими в зависимость от географического положения страны в центре Европейского континента. В этом смысле показательна программная работа Г. Риттера, которая во многом перекликалась с его довоенной работой, хотя общая направленность концепции заметно изменилась. Если раньше «континентальный» образ действия приписывался им главным образом Германии, то в послевоенное время ученый распространил этот принцип на всю Западную Европу, рассматривая ее в целом как «промежуточную зону» между двумя противостоящими политическими системами — восточноевропейской (социалистической) и западной (демократической) во главе с США. Противостояние двух систем в Европе и определяло, по мнению Риттера, развитие современного мира. Поиск места и роли Германии в этом противостоянии, прогноз вероятных вариантов развития политической ситуации в мире стали основными направлениями исследований немецких геополитиков. Вместе с укреплением внутри- и внешнеполитического положения нового немецкого государства — ФРГ — геополитика вновь отходит от академичности, становясь постепенно прикладной наукой, занятой политическим прогнозированием возможных изменений в мире на основе методов как географической, так и естественных наук.
Воссоединение Германии отнюдь не привело к окончательному определению ее геополитического местоположения. Примкнет ли она со всем Европейским сообществом к «морской силе» или заменит распавшийся СССР и станет во главе «континентальной силы»? В книге Г. Манна «История Германии XIX и XX веков» находим в этой связи любопытное замечание. «Германия, — пишет он, — не имеет естественных границ. Для бытия немцев гораздо большее значение, чем естественные границы, имеет их срединное положение между романскими и славянскими народами»67 В силу этого положения, указывает он далее, немцы обладают превосходством над славянами в культурном отношении. Поэтому их проникновение на восток исторически всегда представлялось необходимым для интересов цивилизации. Тут мы видим возрождение идеи превосходства немецкой нации вместе с оправданием «культурной экспансии», которая появлялась на свет всякий раз, как Германия набирала силу. История же свидетельствует, что одной «культурной экспансией» немцы вряд ли могут ограничиться — и об этом надо всегда помнить.
На современном этапе борьба за передел мирового господства перешла на новый — экономический уровень. Немецкий геополитик Фердинанд Фрид отмечал в этой связи, что «борьба за пространство на этой ступени, когда уже нет свободного пространства, которое можно делить, становится борьбой за более высокий, уровень социального развития. Кому в этом отношении удастся захватить лидерство и сохранить его, тому завтра будет принадлежать весь мир»68. Это предположение в определенной степени подтвердили события в странах Центральной Европы в конце 80-х гг.: одним из главных стимулов политических и социальных реформ в них было стремление поднять жизненный уровень граждан.
Но вернемся к действию на немецкой земле «двух сил» (континентальной и морской) в свете образования новой мощной европейской державы в результате воссоединения Германии. Одна из них — в направлении на восток — будет проявлять себя скорее всего в форме экономической и культурной экспансии; другая — в направлении на запад — примет иные формы, в общем более соответствующие политике ФРГ на протяжении последних десятилетий. Имелись и другие возможные варианты решения этого вопроса. В западногерманской геополитике достаточно широкое распространение приобрела интеграционная концепция, одним из важных элементов которой была идея «общеевропейского дома» вплоть до отказа от национального суверенитета. Сходные мысли выдвигал в одной из своих работ Адольф Грабовски, отмечавший возможность создания наднациональных структур, в рамках которых может быть более успешно реализовано стремление государств к завоеванию пространства. Этот процесс, по мнению ученого, полностью соответствуя ходу мирового развития, мог бы привести к образованию все более крупных единиц вплоть до создания всемирного союза.
Западногерманская общественность, в том числе и научная, в течение многих лет видела в «общеевропейском доме» единственную возможность воссоединения Германии и создания нового единого государства в рамках Европейского сообщества. Но ход истории рассудил по-своему, вследствие чего, похоже, наоборот — единая Европа может быть создана под флагом единой Германии. При общих стратегических задачах идейные позиции откровенных федералистов и сторонников идеи углубления европейской интеграции, выступающих за ограничение и даже отказ от национального суверенитета, заметно отличаются. Но это лишь тактические, временные разногласия; окончательная цель у них, по нашему мнению, одинакова. По крайней мере, в нынешних условиях никто не мыслит себе Европы без сильной и единой Германии, а ФРГ вне общих проблем Европейского континента.
С анализом места Германии в Европе связана и геополитическая концепция, разработанная генералом Хайнцем Гудерианом после второй мировой войны. Эта теория получила название теории «географической обусловленности». В ней Германия, географически расположенная в центре Европы, рассматривалась как своеобразное связующее звено между западной и восточной ее частями. Такая геополитическая позиция как бы предопределяла ее мессианскую роль в судьбе континента и, следовательно, — всего мира. В этой теории впервые было введено понятие «господствующая держава», которая определялась как «государство, по своим потенциальным возможностям развития отвечающее высшему своему назначению и несущее ответственность перед другими людьми, народами и расами, а поэтому претендующее на право считаться естественным источником власти»69. Эти слова, хотя и сказанные в 1968 г., невольно накладываются на современный международный статус Германии. В них находят определенное отражение и особенности политического строя, ведущего свою традицию от южно-германских княжеств и вольных городов, и его географическая близость со странами Восточной Европы, ищущими новые формы политической и экономической жизни, и его никогда не исчезавшие экспансионистские устремления.
Гудериан писал: «Континентальные государства Европы... сталкивались на узком пространстве и ввиду открытого характера сухопутных границ всякий раз при осложнении положения были вынуждены предпринимать немедленные действия с одновременным использованием всех имеющихся в распоряжении сил. Не было ни Ла-Манша, ни океана, благодаря которым оставалось бы время для того, чтобы пополнить вооружение, для того, чтобы выждать, пока не развернутся политические военные события. Поэтому они содержали постоянные армии, которые при напряженном положении были для государства тяжелым бременем. Поэтому военная точка зрения приобрела во всей государственной жизни решающее значение»70 .
Второй этап возрождения немецкой геополитики после войны был периодом организационного оформления, отмежевания от проамериканской ориентации и поисков своих собственных путей. Кульминационным пунктом данного периода можно считать выход в свет в 1951 г. книги Альбрехта Хаусхофера «Всеобщая политическая география и геополитика», а также возобновление в этом же году деятельности центрального теоретического органа немецких геополитиков «Журнала геополитики».
Альбрехт Хаусхофер — сын основоположника немецкой геополитики Карла Хаусхофера продолжил геополитические традиции отца. Однако это было не простое подражание. А. Хаусхофер приложил не мало усилий, чтобы «гуманизировать» учение отца, приспособить его к особенностям современного развития Западной Германии, найти в этих условиях новые пути развития.
Основной идеей книги А. Хаусхофера являлось «научное переосмысливание» положений географического детерминизма прошлого. Он первый из немецких геополитиков отказался от доказательств прямого влияния географических факторов и в первую очередь размеров территории и границ на внешнюю политику государств. Главное внимание А. Хаусхофер сосредоточил на исследовании так называемого «пространственного окружения человека», то есть изучения окружающей человека среды. Он не затрагивает здесь биологические и психологические факторы. А. Хаусхофера интересуют отношения между социальными группами и прежде всего между индивидами, то есть отношения, которые формируются благодаря их взаимодействию с окружающей средой.
Не трудно заметить, что А. Хаусхофер выступает здесь как типичный представитель экологической школы социологии, которая занимается изучением пространственного распределения человеческих групп и их социальными отношениями в зависимости от происходящих изменений окружающей физической (в данном случае пространственной) среды.
А. Хаусхофер, таким образом, впервые обратил внимание на необходимость изменения самого подхода к понятию геополитики. Простая детерминация внешней политики территорией и границами, дискредитировавшая себя еще во второй мировой войне, не отвечала новым условиям. А. Хаусхофер вводит новый фактор — человека, его пространственное окружение, изучение которого было бы, по его мнению, связующим звеном в классической цепи: географическая среда — внешняя политика.
Другими словами, если раньше внешняя политика определялась непосредственно таким географическим фактором, как наличие или недостаток территории, то теперь эти два элемента могут взаимодействовать только через человека, его психологию, его «пространственное» окружение. Впоследствии такой подход к геополитике нашел одобрение у многих представителей современной западногерманской географической школы. Детальной его разработкой занялись А. Грабовски, Р. Хиндер, Э, Обет и др. Это был своеобразный «переворот» в геополитической науке. Идеи, высказанные в то время А. Хаусхофером, несколько измененные, приспособленные к нынешним условиям, легли в основу одного из главных направлений современной геополитики — геосоциологии.
В январе 1951 т. в ФРГ вновь начал выходить «Журнал геополитики», издававшийся К. Хаусхофером до конца 1944 г. В том же году вышла в свет книга А. Хаусхофера «Всеобщая политическая география и геополитика», написанная им во время второй мировой войны. Она сопровождалась самыми лестными комментариями. «Журнал геополитики» охарактеризовал книгу А. Хаусхофера как «закономерный результат возрождения немецкой геополитики»71, «благодаря которому немецкая геополитика снова вернулась в лоно науки»72 .
Уже два года спустя после возобновления выхода в свет «Журнала геополитики» в Западной Германии в одном из его номеров можно было прочесть: «Употреблявшийся классической геополитикой термин «жизненное пространство» долгое время считался предосудительным, но ныне, то есть в государстве Аденауэра, снова можно свободно говорить о «жизненном пространстве». При этом немцы объявляются «классическим народом без пространства», народом, который на протяжении «уже более 80 лет... живет зажатый на слишком тесном пространстве»73.
В 1954 г. был возрожден «Союз геополитики», резиденция которого была перенесена из Западного Берлина в Гамбург. В § 2 нового устава, принятого 3 апреля 1954 г., целью возрожденного Союза объявлялось «проведение исследований в области геополитики как учения об эпохах в развитии народов и государств, определяемых пространством и расой».
В 1956 г. Курт Вовинкель в письме к читателям «Журнала геополитики» восклицал: «Мы склоняем головы перед памятью умерших основателей немецкой геополитики — Карла и Альбрехта Хаусхоферов». Небезынтересно напомнить, что тот же Курт Вовинкель, выступая с сообщением по поводу геополитического съезда в Вуппертале 23 апреля 1938 г., писал: «На дневном заседании наш руководитель обер-фюрер СС д-р Р. Вагнер убедительно говорил о национал-социализме и геополитике... Исходя из мировоззрения национал-социализма, он развил основные идеи геополитики: вывод о расовой и пространственной обусловленности исторических событий, почерпнутой из представления о единстве крови и земли»74.
Вместе с тем «Журнал геополитики» предпринял одну из первых попыток «модифицировать» геополитику с учетом современных требований. «Границы геополитики, — указывалось в его редакционной статье, — не следует искать в сфере объективистского исследования, ибо геополитика в сущности своего объекта лежит по ту сторону этой сферы..., она уже не мыслима без разнообразного сочетания географии и социологии»75. Несмотря на всю расплывчатость данной формулировки, ее предварительный анализ помогает отметить сущность происходящих явлений в современной геополитике. Рассмотрим вначале вопрос о «границах» геополитики и связанное с ним понятие сферы «объективистского» исследования.
В 50-е гг. появляются новые геополитические теории, в частности так называемая теория вакуума. Сущность этой концепции состоит в том, что для поддержания «баланса сил» необходимо постоянно заполнять «вакуум», который может образоваться в результате борьбы колониальных народов за свое национальное освобождение.
Появление этой теории было обусловлено потребностью определить и проанализировать проблемы развития государств, потерпевших поражение во второй мировой войне. Главным объектом исследования стал, естественно, бывший Третий рейх как в силу наибольшего идеологического проникновения нацизма во все сферы жизни страны, так и в связи с разделением Германии на два государства, развивающихся в рамках различных систем. Если Западная Германия была подвергнута «американизации», то Восточная стала «оплотом социализма» на немецкой земле, где тоталитаризм был фактически продлен еще на 40 лет. Нельзя, вместе с тем, не отметить, что зерна двух идеологий легли в общем на благодатную почву. Ведь согласно теории «географической раздвоенности мира» (на сухопутную и морскую силы. — /0.7".), Германия как раз находится на пересечении этих двух сил. ФРГ располагалась на территории тех исторических немецких государств, которые были известны своими торговыми и морскими традициями, ГДР же — на территории бывшей Пруссии, которую исследователи однозначно относили к евразийской континентальной части. По мере стабилизации внутреннего положения в ФРГ и достижения устойчивого равновесия в международных отношениях многие исследователи предрекали смерть этой концепции. Но распад восточного блока и СССР сделал ее вновь актуальной. Во всем многообразии конфликтов, происходящих на территории бывших социалистических стран, вследствие сходства идеологической надстройки проявлялось также сходство в практической реализации: интернационализм сменился национализмом, а всеобщий объединяющий атеизм — религиозной рознью, доходящей до кровопролития.
Суть геополитической теории вакуума изложил американский адмирал Нимиц в своей речи, произнесенной 15 января 1953 г. в Сан-Франциско. Он заявил, что политика безоговорочной капитуляции по отношению к Германии и Японии была большой ошибкой, ибо уничтожение германской военной мощи и стремления немцев к самообороне привело к образованию вакуума в Европе, который теперь заполняется Советским Союзом. То же самое, по его мнению, относится к Японии76.
Эти идеи были поддержаны и англо-американскими геополитиками. Так, американский специалист по международным вопросам Энтони Харриган говорит о «вакууме» к «востоку от Суэца», который должны обязательно заполнить США. Он также выступает за обязательное присутствие США в Индийском океане77. Его коллега считает недопустимым свертывание базы на острове Диего-Гарсиа. По его словам, это было бы «отказом Запада от этого района в пользу Советской военно-морской мощи»78. Эту же мысль муссирует активный неофашист Вольфганг Хепкер в своей книге «Мировая морская держава»79. В настоящее время французские вооруженные силы используются в Чаде, в Джибути. Это оправдывается тем, что Франция «должна заполнить вакуум», образовавшийся здесь в результате ухода США после вьетнамской войны80.
Ганс Флейг в своей статье «Геополитическое наследство победителей», исходя из высказываний адмирала Нимица, говорит уже о «законе геополитического наследства», согласно которому западные державы якобы должны были вступить во владение наследием Гитлера и японских милитаристов и «защищать» его от Советского Союза. Но они забыли, полагают германские геополитики, естественный закон жизни: «Пустое пространство притягивает людей»... Поэтому мир может быть сохранен только в том случае, «если в центре самой производительной части света не будет политического вакуума, который притягивает других»81.
Западные державы, согласно этой теории, не сумели защитить свое геополитическое наследство, которое они должны были получить от Гитлера. «Это упущение стоит им сегодня многих миллиардов, расходуемых на Атлантический пакт и вооружение Германии»82.
Качественные изменения произошли в теориях «географической обусловленности Германии» и «жизненного пространства». По одной лишь этой причине нельзя согласиться с популярной в то время в СССР и других социалистических странах оценкой, что геополитика ФРГ представляла собой реставрацию идей нацистской идеологии. Такая точка зрения вольно или невольно причисляла Западную Германию к фашистскому государству, каковым она, разумеется, не была. Ко всему прочему, в послевоенное время геополитика перестала выполнять в ФРГ функции официального идеологического инструмента, став обычной научной дисциплиной. Так, скажем, в основу той же концепции «географической обусловленности» легло давнее положение о противопоставлении суши и моря. В новых условиях суша представлена Советским Союзом и социалистическими странами; море — традиционно — США, Великобританией и Японией. Но если ранее в качестве противовеса «морской силе» рассматривалась Германия, то теперь уже ФРГ вместе с Западной Европой занимают «невыносимое... положение на рубеже двух миров» (суши и моря. — Ю. Г.). Само же это положение есть в конечном итоге причина тех внешнеполитических течений, которые имеют место в пределах германского пространства83.
В самом начале 60-х гг. в немецкой геополитике намечается и вторая линия развития, которая затем также сформировалась в целое направление современной геополитики. Речь идет в данном случае о «третьем пути» развития послевоенной геополитической мысли. Его истоки наметились еще в первые послевоенные годы, когда немецкие теоретики находились под американским влиянием.
«Третий путь» развития немецкой геополитики в то время был непосредственно связан с началом разработки теории «Еврафрики». Африка всегда привлекала особое внимание германских империалистов. Было время, когда Германия имела в Африке свои собственные колонии. Во время второй мировой войны Гитлер далеко не случайно направил в Африку танковую армию Роммеля. Послевоенное развитие ФРГ показывает, что западногерманские монополии не отказались от идеи проникновения на Африканский континент.
Особенность осуществления данных планов в настоящее время заключается в попытке Западной Германии использовать проблему «интеграции» Европы. При этом геополитическая трактовка «интеграции» Европы непосредственно связывается со старой фашистской теорией недостаточности «жизненного пространства», но на сей раз уже не для Германии, как это было в нацистское время, а для... Европы. «Гитлера привлекал Восток потому, — заявил, например, западногерманский геополитик Генрих Занден, — что там находится единственное резервное сельскохозяйственное пространство для… Германии. Для Европы вопрос стоит сейчас по-другому. Здесь взгляд должен быть обращен на юг, — в Африку. В лозунге «Африка» мы видим задачу, действительно открывающую совершенно новое будущее, освобождающее нас, немцев, от стесненного положения»84.
Не менее откровенно сущность плана «Еврафрика» изложена другим апологетом «Ассоциации Европы и Африки» Антоном Цишкой. В своей работе с программным названием «Африка. Общеевропейская задача № I» А. Цишка заявляет: «Восток для нас (немцев, — Ю.Т.) закрыт. Продвижение на Запад давно достигло своих границ. Следовательно, нам остается только Юг, только Африка... Лишь когда Европа будет объединена с тропической Африкой, европейский континент обретет свои естественные границы»85 .
Теоретическим обоснованием осуществления лозунга «Еврафрика», отражающим существо новых тенденций в современной немецкой геополитике, служит «поворот европейского плана от «покорения мировых морей» и от идеи «Остланд» к пространству на юге, который, по мнению Зандена, становится великим началом, которое мы (немцы. — Ю.Т.) предпринимаем»86. Под планом «покорения мировых морей» имеется в виду известная геополитическая теория американского адмирала Мэхэна о «морской мощи» как необходимом условии установления мирового господства США. Данная теория имела распространение как в США, так и в Западной Германии не только во время второй мировой войны, но и после нее. Под идеей «Остланд» подразумевается один из вариантов теории «континентального сердца» английского геополитика X. Маккиндера.
Западногерманские геополитики далеко не случайно предложили этот «третий путь» к пространству на юге. Географическое расположение, огромные природные богатства Африки, дешевая рабочая сила представляли большую экономическую и стратегическую ценность. Геополитики используют при этом стремление США и основных европейских империалистических держав сохранить свое господство на африканском континенте, на котором развернулось мощное национально-освободительное движение. Они призывают всю Европу принять участие в «африканской миссии». Цишка так прямо и заявляет: «Или мы будем эксплуатировать Африку совместно, допустив к участию в этом всю Европу, или мы все вместе потеряем эту возможность»87 . При этом Цишка защищает в данном случае не только экономические интересы Западной Германии, которые она пытается выполнить с помощью «общеевропейского» флага.
«С геополитической точки зрения, — заявляет редакционная статья «Журнала геополитики», — Африка является силовым центром, где в настоящее время пересекаются линии напряжения, идущие с Востока на Запад»88. Таким образом, Африка интересует Западную Германию не только как экономический потенциал, но и как «силовой центр», определяющий якобы судьбы исторического развития Европы и всего мира.
Важной новацией немецкой геополитики явилось так называемое «геополитическое открытие человека», в соответствии с которым человек является важнейшим объектом изучения, раскрывающего связь между пространством и политикой. Одним из авторов этого открытия стал Адольф Грабовски. Поддерживая Грабовски и требуя, так же как и он, основательного дополнения для познания «геополитической связанности» географической постановки вопроса «геосоциологической»89, «Журнал геополитики» предложил рассматривать человека в философском аспекте. В чем сущность такого рассмотрения и каковы эти аспекты?
«Промежуточный» фактор — человека — журнал рассматривает прежде всего в экзистенциальном смысле. Существо человека в этом случае отождествляется с отчужденными формами его существования. Причем форма этого существования рассматривается не как проявление сущности человека в определенный период человеческой истории и его общественных отношений, а как раз наоборот — в подобной форме его существования усматривается сама сущность человека: вот почему отношение геополитики к политике должно, по мнению журнала, осуществляться в сфере экзистенциального участия человека в самом политическом процессе. Один из ведущих современных геополитиков Западной Германии Р. Хиндер выступил с программной статьей «"Хара" японца с точки зрения геополитики», в которой он писал: «Геополитика охватывает всю пространственную действительность, следовательно, она хочет распространиться и на духовные силы, то есть на внутреннюю тенденцию живой политической реальности»90. Подобная постановка вопроса дает геополитике возможность активно вмешиваться в самые разнообразные аспекты человеческой личности, используя при этом опыт ее исследования наиболее влиятельными направлениями современной философии и социологии.
«Журнал геополитики», развивая положения Грабовски, заявляет: «Вместо суеверного отношения к географическим факторам в основу современной немецкой геополитики положена пространственная реальность человека и общества. Эта реальность включает в себя прежде всего физико-психологическое пространство человека, а также область высшего человеческого бытия и его пространственную историю»91.
Особое место в возведении чисто географического фактора, то есть территориального расположения Германии в центре Европы, в «философско-историческую концепцию», на основании которой делались экономические и военно-стратегические выводы, занимают немецкие геополитики Фридрих Ратцель и Карл Хаусхофер и их геополитические теории о так называемом «континентальном» и «островном» принципах государственного мышления. Впоследствии эти теории были детально разработаны такими ведущими представителями немецкого историзма нового времени, как Эрнст Трельч, Фридрих Майнике и прежде всего Герхард Риттер.
При ближайшем же рассмотрении данной теории не трудно заметить, что своими корнями она уходит в теорию географического «раздвоения мира»92. Существо данной теории сводилось в то время к тому, что Германия находится «на рубеже двух миров», то есть между «сухопутной силой» (Евразией, куда главным образом относили СССР и дружественные с ним страны) и «морской силой» (США, Англия). Такое географическое положение Германии обусловливало и оправдывало якобы ее внутреннюю и прежде всего внешнюю политику. Фашистские идеологи пытались этим чисто географическим дуализмом «суши» и «моря» объяснить сущность «исторической структуры напряженности», то есть существование двух мировых систем, и представить Германию как одну из основных сил, от которой полностью зависит результат их борьбы. О «миссии» Германии тогда писали как о главном «рычаге» исторического развития.
Как известно, в разработку этой теории в прошлом значительный вклад внес Риттер. В своей историко-философской книге «Государство силы и утопия. Относительно спора о делении власти со времен Макиавелли и Мора»93 Риттер, полностью поддерживая школу К. Хаусхофера, выступает за «континентальный» принцип развития Германии. «Отцом» этого принципа он считает Макиавелли. Согласно этому принципу, географическое расположение Германии в центре Европы предопределяло ее государственное развитие. Причем утверждалось, что такая континентальная страна, как Германия, сжатая со всех сторон в центре Европы, имеет естественное право расширить свое «жизненное пространство» вооруженным путем.
В этой же работе «континентальному» принципу Г. Риттер противопоставляет «островной» принцип, представителем которого он считает Томаса Мора. «Островной» принцип государственного развития приписывался в данном случае Англии, что определяло ее якобы «мирную» политику, направленную на обеспечение благосостояния страны. Так было в 40-х гг. нашего столетия, когда Германия развязала вторую мировую войну за «жизненное пространство»94 .
Мы не случайно подробно рассматриваем эту раннюю работу Риттера. Анализ последующих его работ, вышедших уже после второй мировой войны, показывает особенность трансформации этой теории в настоящее время. Мы имеем в виду одну из последних работ Риттера «Демония власти», выдержавшую в ФРГ несколько изданий. Уже в книге 1947 г. «континентальный» принцип в его прошлом нацистском духе переносится Риттером на... Советский Союз, а «островной» приписывается всем западноевропейским странам, в том числе и ФРГ. Причем «островной» принцип остается «мирным» принципом, направленным на внутреннее благосостояние «объединенной» Европы. Агрессивная направленность данной теории против западных стран исчезает. «Макиавеллизм», по заявлению Риттера, изжил себя «таким явлением, как Гитлер»95. Германский национализм заменяется «западным», внутри которого ФРГ должна занять теперь особое положение.
Истинный смысл подобной трансформации Риттер изложил в добавленной им новой главе данной книги «Попытка теоретического преодоления противоречия». «Нам нужна такая теория власти, — заявляет он, — которая выходит за рамки вечного противоречия между... континентальным и островным мышлением, отвечая обоснованным целям обеих сторон: потребности человеческого общества в длительном мирном порядке, гарантированном праве, но в то же время и потребности государства в свободном пространстве для развертывания воинственной энергии, потому что без этого практически невозможно самоутверждение какого-либо общественного авторитета»96. Новые «рамки» этого противоречия определяются Риттером уже не отдельными европейскими государствами, как это было в прошлом, а двумя мировыми группировками. Кстати, на основе того же самого «континентального» и «островного» принципов. И это естественно для Риттера, ибо он как представитель современной геополитики ФРГ предметом истории рассматривает взаимное воздействие больших государственных организмов или блоков государств. «Будущее мира, — заявляет Риттер, —будет определяться лишь двумя мировыми державами (или группами держав) самого первого ранга: соединенными англосаксонскими морскими державами и русской континентальной державой. Естественная противоречивость «островных» и «континентальных» политических методов и идеалов вступает тем самым в новую глобальную стадию»97.
Подобные рассуждения как бы дополняют «геосоциологические» утверждения Грабовски. Правда, Риттер определяет более конкретно задачи империалистических держав. «После того, как национализм, — продолжает он там же, — изжил себя в двух мировых войнах и довел себя до абсурда, борьбу должно заменить взаимное понимание... Это означает, между прочим, что принцип воинственного сосредоточения сил должен обрести в этом пространстве принципиально новый смысл»98.
Именно в этом и заключается главная особенность современной геополитической интерпретации развития современного мира. «Новый смысл» старого принципа воинственного сосредоточения сил — это попытка найти общий язык с Западом, получить синтез «немецкого» и «западного» в борьбе против Востока. «Журнал геополитики» развивает это положение следующим образом: «Современная немецкая геополитика в основном имеет две главные цели, а именно: обеспечить в мире ведущую роль Европы, а вместе с ней и Германии... Осуществление этой цели предопределяет создание объединенных Штатов Европы»99.
Западногерманский геополитик Г. Зюндерманн в статье «Немцы — народ судьбы белого человека» пишет, что население растет быстрее, чем продовольствие. «Поэтому белое население без колоний испытывает острую нужду в пространстве. К 2000 году, — продолжает он, — будет уже 80 млн. немцев и, конечно, вопрос об обеспечении их жизненным пространством встает как «требование биологического разума»100.
Весьма популярной стала концепция империалистической «интеграции». Особенно актуальной, по мнению военных западногерманских теоретиков, является задача скорейшей военной интеграции Западной Европы, составной частью которой станет и объединение военно-морских сил западноевропейских стран. В этом плане теоретики из ФРГ предлагают взять на себя «ответственность» за Северное, Балтийское, Средиземное моря и Восточную Атлантику101. Эта идея также получила освещение в трудах британского мыслителя Арнольда Тойнби. Он даже пишет о «положительном историческом опыте» Гитлера, стремившегося «объединить» Европу посредством агрессивной войны.
Модернизация геополитики и ее военно-социологических концепций в послевоенный период сводится к относительному отходу от одностороннего географического фатализма и их приспособлению к новейшим учениям современной философской мысли: экзистенциализму, неопозитивизму и др. Воплощением этой тенденции развития геополитики и ее военно-социологических теорий выступает одна из ее новых форм — геосоциология102.
Термин «геосоциология» впервые появился в журнале «Zeitschrift fur Geopolitik» в связи с дискуссией о роли послевоенной геополитики. Один из главных редакторов этого журнала Р. Хиндер писал, что «современная геополитика... превратилась из геополитики пространства в геополитику человека»103.
Раскрывая особенности социологического аспекта предмета геополитики, журнал отмечал: «Вместо суеверного отношения к географическим факторам в основу современной геополитики положена пространственная реальность человека и общества. Эта реальность включает в себя прежде всего физико-психологическое пространство человека, а также область высшего человеческого бытия и его пространственную историю»104. Как видим, вопрос стоит о необходимости проникновения в духовную сферу человека и его деятельность.
Классическая геополитика была сконструирована по принципу:
географическая среда — внешняя политика. Появление геосоциологии привело к такой модификации этого принципа: географическая среда — человек — внешняя политика. Однако и в новой форме западногерманские геополитики оставили географическую среду и отвели ей первое место. Значит, внешняя политика определяется географическим фактором, но с той лишь разницей, что в геосоциологии это влияние опосредуется человеком. Сейчас геополитика, отмечал Хиндер, «изучает силу человеческого духа, изменяющего пространство, и внутреннюю связь между политикой и борьбой социальных интересов, основанных на пространстве»105. Он также рассуждает о «геополитике свободы, единства, сосуществования»106, где под свободой понимается «свобода», основанная на силе оружия, «единство» — Германия в довоенных (1937 г.) границах, «мирное сосуществование» — поглощение ГДР.
Идеи Хиндера дальнейшее развитие получили в идеологических конструкциях многих неофашистов. Выступая на европейском конгрессе «Союз Великой Европы» в 1977 г. в Саарбрюккене, Левенталь заявил: «Необходимо ввести по всей Европе гражданские и человеческие права. Народы Восточной и Центральной Европы угнетены. Необходима деколонизация Восточной и Центральной Европы»107. Левенталь дальше указывает и пути этой «деколонизации» — ликвидация социалистической системы, создание под эгидой ФРГ «Великой Европы», простирающейся до Урала. Здесь также налицо цепь:
география — человек — политика.
Американец Рей Клайн в книге «Оценка мировой мощи. Расчет стратегических тенденций» предлагает «формулу», посредством которой, по его мнению, можно определить военную мощь любого государства в мире. Одним из первых компонентов в этой формуле стоит территория той или иной страны, которую он называет «критической массой»108.
Солидарен с Клайном западногерманский ученый-международник К. Швейтцер. Исследуя факторы, формирующие внешнюю политику государств, Швейтцер в книге «Хаос или система?» утверждает, что «географическое положение государства всегда оказывало и оказывает решающее влияние на его внешнюю политику как в ее экономическом, так и в военном аспектах»109.
Географическое положение определяет, по автору, политику США, которая имеет три четко выраженных географических направления: южноамериканское, западноевропейско-атлантическое и азиатское. Он не одинок в своих рассуждениях. Американский идеолог Д. Перкинс в работе «Внешняя политика и американский дух», пишет, что США «не свободны от стремления полностью расширить национальные владения посредством силы»110.
Геомарксизм
Своеобразной формой развития немецкой геополитики стал геомарксизм, разработанный учеником Карла Каутского Георгом Энгельбертом Графом (1881—1952).
Если Хаусхофер считал, что «именно рабочие, о жизненном пространстве и просторе для дыхания которых в первую очередь шла речь»111, должны были бы особенно стараться получить «геополитическое образование», то Георг Граф взял на себя задачу распространения геополитического образования под предлогом «дополнения» исторического материализма. Ему казалось, однако, «своевременным включить результаты и методы географических исследований, поскольку они вообще имеют к этому отношение, в систему исторического материализма, которая без этого является незавершенной»112. Он хотел тем самым восполнить пробел, якобы допущенный Карлом Марксом (последнее, согласно Графу, в гораздо меньшей степени относится к Энгельсу). «Ведь остается фактом на сегодняшний день, — писал он, — что с географией в рамках материалистической теории истории до сих пор обращались весьма сурово»'13. «Географические проблемы, отношения, существующие между земным пространством и развитием культуры, были явно чужды Карлу Марксу... Географическое видение и мышление было ему несвойственно; в гораздо большей степени он являлся синтезом философа, политэконома и революционного политика»114.
Ошибка Карла Маркса и многих его учеников состоит, по Графу, как раз в том, что «они уделяли все внимание экономическим и социальным факторам и пренебрегали первичными природными элементами... С другой стороны, следует, конечно... отвергнуть также исключительно географический подход какого-нибудь Ратцеля и многих его учеников, не говоря уже о подчас весьма романтических объяснениях какого-нибудь Монтескье, Бокля и т.д. вплоть до Вилли Хеллпаха»115.
Если «Хаусхофер... с полным правом» требовал «хорошего геополитического воспитания для каждого государственного народа»116, то можно ли тогда быть в претензии к Графу, если он требует такого же воспитания специально для прогрессивного класса «каждого государственного народа». «Но именно пролетариат как восходящий класс, — писал Граф, — заинтересован в геополитическом мышлении и геополитическом обучении... Поэтому воспитание в демократическом духе должно быть также воспитанием геополитического мышления»117.
Граф предпринял попытку усовершенствовать марксизм в той же плоскости, что и его учитель — Каутский, для которого Граф и вспахивал эту «целину исторического материализма». «Уже климат вынуждает государства занять совершенно определенные зоны земли»118, — писал Граф. Можно подумать, что слышишь «подчас .весьма романтические объяснения какого-нибудь Монтескье», который устанавливал уже прямую связь между государством и климатом.
Пытаясь придать значимость «первичным природным элементам», Граф мимоходом, подобно своему учителю Ратцелю, устранил экономическую и социальную сферы. Поэтому его государство несущественно отличается от государства Ратцеля, которое, как я показал, возникает в качестве представителя «интересов всего общества» и живет без производства за счет земли. Граф писал:
«Территория впервые становится государством благодаря людям, которые организованно на ней живут и общаются, питаются здесь, одеваются, размножаются. Подобно тому, как земля выражает вещное отношение государства (Блюнчли), так жители являются его личной основой»119.
«Все мировые державы прошлого погибли из-за недостаточного развития средств общения», — уверяет Граф и приводит пример, согласно которому ни Римская империя, ни империя Карла Великого, ни империя Карла V не могли избежать гибели именно потому, что существовавшие тогда средства общения были слишком примитивны.
«Число людей растет, — цитировал он Ратцеля, — земля... остается той же самой. Следовательно, она должна нести на себе все больше людей и давать больше плодов; поэтому она становится все более желанной и ценной; с каждым поколением история становится все более географичной и территориальной»120. И Граф делал отсюда вывод: «Этим объясняются также последовательные этапы в развитии государства»121.
Граф пишет, что «Фридрих Энгельс был наделен удивительно тонким инстинктом в отношении географического пространства и его влияния на историю и в этом смысле напоминает прямо-таки Ратцеля, а среди позднейших географов — Челлена»122.
О геополитике в ее меняющихся формах никогда нельзя говорить только в прошедшем времени. Пока есть государства, есть и геополитика, даже если это слово не присутствует в официальных речах и документах, В то же время ни один реалистически мыслящий политик не обошел ее вниманием. Так, высокую оценку значения геополитической науки для современного развития межгосударственных отношений находим в книге бывшего министра иностранных дел ФРГ Г.Д. Геншера. Вторую индустриальную революцию автор напрямую связывает с пространственным расширением общечеловеческой деятельности. Она, по мнению Геншера, «требует таких крупных затрат, которые превышают средства и возможности отдельных государств. Развиваются новые формы международного сотрудничества, которые объединяют различные материальные и духовные ресурсы для совместных исследовательских и прикладных целей. Эти тенденции, проявляющиеся в международной кооперации во всех сферах политической жизни, можно определить как переход от классической внешней политики к мировой внутренней политике»123. Эта революция уже привела к освоению всех районов Земного шара, мирового океана, «а также воздушного слоя Земли и Космоса», следовательно, произошло географическое сжатие мирового пространства, требующее и новых форм дипломатии.
§ 3. Новая европейская геополитика
Европейская геополитика как нечто самостоятельное после окончания второй мировой войны практически не существовала. Лишь в течение довольно короткого периода 1959—1968 гг., когда президентом Франции был «континенталист» Шарль де Голль, ситуация несколько изменилась. Начиная с 1963 г. де Голль предпринял некоторые явно антиатлантистские меры, в результате которых Франция вышла из Североатлантического союза и сделала попытки выработать собственную геополитическую стратегию. Но так как в одиночку это государство не могло противостоять талассократическому миру, на повестке дня встал вопрос о внутриевропейском франко-германском сотрудничестве и об укреплении связей с СССР. Отсюда родился знаменитый голлистский тезис — «Европа от Атлантики до Урала». Эта Европа мыслилась как суверенное стратегически континентальное образование — совсем в духе умеренного «европейского континентализма».
Вместе с тем к началу 70-х гг., когда геополитические исследования в США становятся крайне популярными, европейские ученые также начинают включаться в этот процесс, но при этом их связь с довоенной геополитической школой в большинстве случаев уже прервана и они вынуждены подстраиваться под нормы англосаксонского подхода. Так, европейские ученые выступают как технические эксперты международных организаций НАТО, ООН и т.д., занимаясь прикладными геополитическими исследованиями и не выходя за пределы узких конкретных вопросов. Постепенно эти исследования превратились в нечто самостоятельное — в «региональную геополитику», довольно развитую во Франции (школа Ива Лакоста — издателя журнала «Геродот»). Эта «региональная геополитика» абстрагируется от глобальных схем Маккиндера, Мэхэна или Хаусхофера и применяет геополитические методики лишь для описания межэтнических и межгосударственных конфликтов, демографических процессов, также «геополитики политических выборов».
Единственная непрерывная традиция геополитики, сохранившаяся в Европе с довоенных времен, была достоянием довольно маргинальных групп, в той или иной степени связанных с послевоенными националистическими партиями и движениями. В этих узких и политически периферийных кругах развивались геополитические идеи, прямо восходящие к континентализму, школе Хаусхофера и т.д. Это движение совокупно получило название европейских «новых правых». До определенного момента общественное мнение их просто игнорировало, считая «пережитками фашизма». И лишь в последнее десятилетие, особенно благодаря просветительской и журналистской деятельности французского философа Алена де Бенуа, к этому направлению стали прислушиваться и в серьезных научных кругах. Несмотря на значительную дистанцию, отделяющую интеллектуальные круги европейских «новых правых» от властных инстанций и на их «диссидентство», с чисто теоретической точки зрения их труды представляют собой любопытный и достаточно ценный вклад в развитие геополитики. Будучи свободной от рамок политического конформизма, их мысль развивалась относительно независимо и беспристрастно. Причем на рубеже 90-х гг. сложилась такая ситуация, что официальные европейские геополитики (чаще всего выходцы из левых или крайне левых партий) были вынуждены обратиться к «новым правым», их трудам, переводам и исследованиям для восстановления полноты геополитической картины.
Геополитика «новых правых»
«Новые правые» являются одной из немногих европейских геополитических школ, сохранивших непрерывную связь с идеями довоенных немецких геополитиков-континенталистов. Это направление возникло во Франции в конце 60-х гг. и связано с фигурой лидера этого движения — философа и публициста Алена де Бенуа.
«Новые правые» резко отличаются от традиционных французских правых — монархистов, католиков, германофобов, шовинистов, антикоммунистов, консерваторов и т.д. — практически по всем пунктам. «Новые правые» — сторонники «органической демократии», язычники, германофилы, социалисты, модернисты и т.д. Вначале «левый лагерь», традиционно крайне влиятельный во Франции, посчитал это «тактическим маневром» обычных правых, но со временем серьезность эволюции была доказана и признана всеми.
Одним из фундаментальных принципов идеологии «новых правых», аналоги которых в скором времени появились и в других европейских странах, был принцип «континентальной геополитики». В отличие от «старых правых» и классических националистов де Бенуа считал, что принцип централистского «государства-нации» (Etat-Nation) исторически исчерпан и что будущее принадлежит только «Большим пространствам». Причем основой таких «Больших пространств» должны стать не только объединение разных Государств в прагматический политический блок, но вхождение этнических групп разных масштабов в единую «Федеральную Империю» на равных основаниях. Такая «Федеральная Империя» должна быть стратегически единой, а этнически дифференцированной. При этом стратегическое единство должно подкрепляться единством изначальной культуры.
«Большое пространство», которое больше всего интересовало де Бенуа, это — Европа. «Новые правые» считали, что народы Европы имеют общее индоевропейское происхождение, единый исток. Это принцип «общего прошлого». Но обстоятельства современной эпохи, в которой активны тенденции стратегической и экономической интеграции, необходимой для обладания подлинным геополитическим суверенитетом, диктуют необходимость объединения и в чисто прагматическом смысле. Таким образом, народы Европы обречены на «общее будущее». Из этого де Бенуа делает вывод, что основным геополитическим принципом должен стать тезис «Единая Европа ста флагов»124. В такой перспективе, как и во всех концепциях «новых правых», явно прослеживается стремление сочетать «консервативные» и «модернистские» элементы, как «правое» и «левое». В последние годы «новые правые» отказались от такого определения, считая, что они «правые» в такой же степени, в какой и «левые».
Геополитические тезисы де Бенуа основываются на утверждении «континентальной судьбы Европы». В этом он полностью следует концепциям школы Хаусхофера. Из этого вытекает характерное для «новых правых» противопоставление «Европы» и «Запада». «Европа» для них это континентальное геополитическое образование, основанное на этническом ансамбле индоевропейского происхождения и имеющее общие культурные корни. Это понятие традиционное. «Запад», напротив, геополитическое и историческое понятие, связанное с современным миром, отрицающее этнические и духовные традиции, выдвигающие чисто материальные и количественные критерии существования; это утилитарная и рационалистическая, механицистская буржуазная цивилизация. Самым законченным воплощением Запада и его цивилизации являются США.
Из этого складывается конкретный проект «новых правых». Европа должна интегрироваться в «Федеральную Империю», противопоставленную Западу и США, причем особенно следует поощрять регионалистские тенденции, так как регионы и этнические меньшинства сохранили больше традиционных черт, чем мегаполисы и культурные центры, пораженные «духом Запада». Франция при этом должна ориентироваться на Германию и Среднюю Европу. Отсюда интерес «новых правых» к де Голлю и Фридриху Науманну. На уровне практической политики начиная с 70-х гг. «новые правые» выступают за строгий стратегический нейтралитет Европы, за выход из НАТО, за развитие самодостаточного европейского ядерного потенциала.
Относительно СССР (затем России) позиция «новых правых» эволюционировала. Начав с классического тезиса «Ни Запад, ни Восток, ни Европа», они постепенно эволюционировали к тезису «Прежде всего Европа, но лучше даже с Востоком, чем с Западом». На практическом уровне изначальный интерес к Китаю и проекты организации стратегического альянса Европы с Китаем для противодействия как «американскому, так и советскому империализмам» сменились умеренной «советофилией» и идеей союза Европы с Россией.
Геополитика «новых правых» ориентирована радикально антиатлантистски и антимондиалистски. Они видят судьбу Европы как антитезу атлантических и мондиалистских проектов. Надо заметить, что в условиях тотального стратегического и политического доминирования атлантизма в Европе в период холодной войны геополитическая позиция де Бенуа (теоретически и логически безупречная) настолько контрастировала с «нормами политического мышления», что никакого широкого распространения получить просто не могла. Это было своего рода диссидентство, и как всякое диссидентство и нонконформизм имело маргинальный характер. До сих пор интеллектуальный уровень «новых правых», высокое качество их публикаций и изданий, даже многочисленность их последователей в академической европейской среде резко контрастируют с ничтожным вниманием, которое им уделяют властные инстанции и аналитические структуры, обслуживающие власть геополитическими проектами.
Одна из главных тем геополитики «новых правых» — восстановление баланса сил в мире. Под балансом сил в геополитике подразумевается состояние не статического, а динамического равновесия, где допустимы непрерывные колебания в воздействии противостоящих центров политической динамики на стратегическую и геополитическую конфигурацию мировой политики. Речь идет о недопущении роста политической энергии какого-либо центра, когда он начинает угрожать всем остальным. Если взять «осевую линию истории» на востоке Евразии, то по отношению к этому региону есть два глобальных проекта, по которым Урал, Сибирь и Дальний Восток: 1) становятся «продолжением» «Большого пространства» Европы, противостоящего США, и с точностью до наоборот; 2) эти же регионы становятся при наличии туннеля под проливом Беринга «продолжением» «Большого пространства» США, противостоящего Европе.
Первый проект, выдвинутый бельгийцем Жаном Тириаром (1922— 1992), известен с 60-х гг. и называется «Европа до Владивостока» с осью Дублин — Владивосток. Второй проект опубликован в 1992 г. американским политологом Уолтером Мидом, который сделал расчеты по условиям продажи Сибири за 2—3 трлн. дол. Соединенным Штатам. По первому проекту русским предлагается европейское гражданство, политическая и финансовая стабильность, реванш над США. Во втором утверждается, что продажа Сибири Соединенным Штатам является наилучшим способом решения российских проблем, равно как и американских. В этом проекте так же идет речь о принятии сибиряками гражданства США, о праве пользоваться национальными языками в официальном бизнесе и др.
Тириар с начала 60-х гг. был вождем общеевропейского радикального движения «Юная Европа» и считал геополитику главной политологической дисциплиной, без которой невозможно строить рациональную и дальновидную политическую и государственную стратегию. Последователь Хаусхофера и Никиша, он считал себя «европейским национал-большевиком» и строителем «Европейской Империи». Именно его идеи предвосхитили более развитые и изощренные проекты «новых правых».
Жан Тириар строил свою политическую теорию на принципе «автаркии больших пространств». Развитая в середине XIX века немецким экономистом Фридрихом Листом, эта теория утверждала, что полноценное стратегическое и экономическое развитие государства возможно только в том случае, если оно обладает достаточным геополитическим масштабом и большими территориальными возможностями. Тириар применил этот принцип к актуальной ситуации и пришел к выводу, что мировое значение государств Европы будет окончательно утрачено, если они не объединятся в единую Империю, противостоящую США. При этом Тириар считал, что такая Империя должна быть не «федеральной» и «регионально ориентированной», но предельно унифицированной, централистской, соответствующей якобинской модели. Это должно стать мощным единым континентальным государством-нацией. В этом состоит основное различие между воззрениями де Бенуа и Тириара.
В конце 70-х гг. взгляды Тириара претерпели некоторое изменение. Анализ геополитической ситуации привел его к выводу, что масштаб Европы уже не достаточен для того, чтобы освободиться от американской талассократии. Следовательно, главным условием «европейского освобождения» является объединение Европы с СССР. От геополитической схемы, включающей три основные зоны — Запад, Европа, Россия (СССР), — он перешел к схеме только с двумя составляющими — Запад и Евразийский континент. При этом Тириар пришел к радикальному выводу о том, что для Европы лучше выбрать советский социализм, чем англосаксонский капитализм.
Так появился проект «Евро-советской Империи от Владивостока до Дублина»125 . В нем почти пророчески описаны причины, которые должны привести СССР к краху, если он не предпримет в самое ближайшее время активных геополитических шагов в Европе и на Юге. Тириар считал, что идеи Хаусхофера относительно «континентального блока Берлин — Москва — Токио» актуальны в высшей степени и до сих пор. Важно, что эти тезисы Тириар изложил за 15 лет до распада СССР, абсолютно точно предсказав его логику и причины. Тириар предпринимал попытки довести свои взгляды до советских руководителей. Но это ему сделать не удалось, хотя в 60-е гг. у него были личные встречи с Насером, Чжоу Эньлаем и югославскими руководителями. Показательно, что Москва отвергла его проект организации в Европе подпольных «отрядов европейского освобождения» для террористической борьбы с «агентами атлантизма».
Взгляды Жана Тириара лежат в основе ныне активизирующегося нонконформистского движения европейских национал-большевиков («Фронт европейского освобождения»). Они вплотную подходят к проектам современного русского неоевразийства.
Очень близок к Тириару австрийский генерал Йордис фон Лохаузен. В отличие от Тириара или де Бенуа он не участвует в прямой политической деятельности и не строит конкретных социальных проектов, а ограничивается чисто геополитическим анализом. Его изначальная позиция — та же, что и у национал-большевиков и «новых правых», он — континенталист и последователь Хаусхофера. Лохаузен считает, что политическая власть только тогда имеет шансы стать долговечной и устойчивой, когда властители мыслят не сиюминутными и локальными категориями, но «тысячелетиями и континентами». Его главная книга так и называется «Мужество властвовать. Мыслить континентами»126. Глобальные территориальные, цивилизационные, культурные и социальные процессы, по мнению Лохаузена, становятся понятными только в том случае, если они видятся в «дальнозоркой» перспективе, которую он противопоставляет исторической «близорукости». Власть в человеческом обществе, от которой зависит выбор исторического пути и важнейшие решения, должна руководствоваться очень общими схемами, позволяющими найти место тому или иному государству или народу в огромной исторической перспективе. Поэтому основной дисциплиной, необходимой для определения стратегии власти, является геополитика в ее традиционном смысле — оперирование глобальными категориями, отвлекаясь от аналитических частностей (а не «внутренняя» прикладная геополитика школы Лакоста). Современные идеологии, новейшие технологические и цивилизационные сдвиги, безусловно, меняют рельеф мира, но не могут отменить некоторых базовых закономерностей, связанных с природными и культурными циклами, исчисляемыми тысячелетиями. Такими глобальными категориями являются пространство, язык, этнос, ресурсы и т.д.
Лохаузен предлагает такую формулу власти: «Могущество = сила х местоположение». Он уточняет: «Так как могущество есть сила, помноженная на местоположение, только благоприятное географическое положение дает возможность для полного развития внутренних сил»127. Таким образом, власть (политическая, интеллектуальная и т.д.) напрямую связывается с пространством.
Лохаузен отделяет судьбу Европы от судьбы Запада, считая Европу континентальным образованием, временно подпавшим под контроль талассократии. Но для политического освобождения Европе необходим пространственный (позиционный) минимум. Такой минимум обретается только через объединение Германии, интеграционные процессы в Средней Европе, воссоздание территориального единства Пруссии (разорванной между Польшей, СССР и ГДР) и дальнейшее складывание европейских держав в новый самостоятельный блок, независимый от атлантизма. Важно отметить роль Пруссии. Лохаузен (вслед за Никишем и Шпенглером) считает, что Пруссия является наиболее континентальной, «евразийской» частью Германии и что, если бы столицей Германии был не Берлин, а Кенигсберг, европейская история пошла бы в ином, более правильном русле, ориентируясь на союз с Россией против англосаксонских талассократий. Лохаузен полагает, что будущее Европы в стратегической перспективе немыслимо без России, и наоборот, России (СССР) Европа необходима, так как без нее геополитически она незакончена и уязвима для Америки, чье местоположение намного лучше, а следовательно, чья мощь рано или поздно намного опередит СССР. Лохаузен подчеркивал, что СССР мог иметь на Западе четыре Европы: «Европу враждебную, Европу подчиненную, Европу опустошенную и Европу союзную». Первые три варианта неизбежны при сохранении того курса европейской политики, которую СССР вел на протяжении холодной войны. Только стремление любой ценой сделать Европу «союзной и дружественной» может исправить фатальную геополитическую ситуацию СССР и стать началом нового этапа геополитической истории — этапа евразийского.
Позиция Лохаузена сознательно ограничивается чисто геополитическими констатациями. Идеологические вопросы он опускает. Например, геополитика Руси боярской, России царской или Советского Союза представляет для него единый непрерывный процесс, не зависящий от смены правящего строя или идеологии. Россия геополитически — это хартленд, а следовательно, какой бы в ней ни был режим, ее судьба предопределена ее землями. Лохаузен, как и Тириар, предвидел геополитический крах СССР, бывший, по его мнению, неизбежным при условии сохранения обычного курса. Если у атлантистских геополитиков такой исход рассматривался как победа, Лохаузен видел в этом скорее поражение континентальных сил, но с тем нюансом, что новые возможности, которые откроются после падения советской системы, могут создать благоприятные предпосылки для создания в будущем нового евразийского блока, континентальной империи, так как определенные ограничения, диктуемые марксистской идеологией, были бы в этом случае сняты.
Романтическую версию геополитики излагает известный французский писатель Жан Парвулеско. Впервые геополитические темы в литературе возникают уже у Джорджа Оруэлла, который в антиутопии «1984» описал футурологически деление планеты на три огромных континентальных блока — «Остазия, Евразия, Океания». Сходные темы встречаются у Артура Кестлера, Олдоса Хаксли, Раймона Абеллио и т.д. Парвулеско делает геополитические темы центральными во всех своих произведениях, открывая этим новый жанр — «геополитическую беллетристику».
Концепция Парвулеско вкратце такова128: история человечества есть история могущества, власти. За доступ к центральным позициям в цивилизации, то есть к самому могуществу, стремятся различные полусекретные организации, циклы существования которых намного превышают длительность обычных политических идеологий, правящих династий, религиозных институтов, государств и народов. Эти организации, выступающие в истории под разными именами, Парвулеско определяет как «орден атлантистов» и «орден евразийцев». Между ними идет многовековая борьба, в которой участвуют папы, патриархи, короли, дипломаты, крупные финансисты, революционеры, мистики, генералы, ученые, художники и т.д. Все социально-культурные проявления, таким образом, сводимы к изначальным, хотя и чрезвычайно сложным, геополитическим архетипам. Это доведенная до логического предела геополитическая линия, предпосылки которой ясно прослеживаются уже у вполне рациональных и чуждых мистицизму основателей геополитики как таковой.
Центральную роль в сюжетах Парвулеско играет генерал де Голль и основанная им геополитическая структура, после конца его президентства остававшаяся в тени. Парвулеско называет это «геополитическим голлизмом». Такой «геополитический голлизм» — это французский аналог континентализма школы Хаусхофера. Основной задачей сторонников этой линии является организация европейского континентального блока «Париж — Берлин — Москва». В этом аспекте теории Парвулеско смыкаются с тезисами «новых правых» и «национал-большевиков».
Парвулеско считает, что нынешний исторический этап является кульминацией многовекового геополитического противостояния, когда драматическая история континентально-цивилизационной дуэли подходит к развязке. Он предвидит скорое возникновение гигантской континентальной конструкции — «Евразийской Империи конца», а затем — финальное столкновение с «Империей Атлантики». Этот эсхатологический поединок, описываемый им в апокалиптических тонах, он называет «Endkampf» («финальная битва»). Любопытно, что в текстах Парвулеско вымышленные персонажи соседствуют с реальными историческими личностями, со многими из которых автор поддерживал (а с некоторыми поддерживает до сих пор) дружеские отношения. Среди них — политики из близкого окружения де Голля, английские и американские дипломаты, поэт Эзра Паунд, философ Юлиус Эвола, политик и писатель Раймон Абеллио, скульптор Арно Брекер, члены оккультных организаций и т.д.
Несмотря на беллетристическую форму, тексты Парвулеско имеют огромную собственно геополитическую ценность, так как ряд его статей, опубликованных в конце 70-х, до странности точно описывает ситуацию, сложившуюся в мире лишь к середине 90-х.
Полной противоположностью «геополитическому визионеру» Парвулеско является бельгийский геополитик и публицист Робер Стойкерс, издатель двух престижных журналов «Ориентасьон» и «Вулуар». Стойкерс подходит к геополитике с сугубо научных, рационалистических позиций, стремясь освободить эту дисциплину от всех «случайных» напластований. Но, следуя логике «новых правых» в академическом направлении, он приходит к выводам, поразительно близким «пророчествам» Парвулеско.
Стойкерс также считает, что социально-политические и особенно дипломатические проекты различных государств и блоков, в какую бы идеологическую форму они ни были облечены, представляют собой косвенное и подчас завуалированное выражение глобальных геополитических проектов. В этом он видит влияние фактора «Земли» на человеческую историю. Человек — существо земное (создан для земли). Следовательно, земля, пространство предопределяют человека в наиболее значительных его проявлениях. Это предпосылка для «геоистории».
Континенталистская ориентация является приоритетной для Стойкерса; он считает атлантизм враждебным Европе, а судьбу европейского благосостояния связывает с Германией и Срединной Европой129. Стойкерс — сторонник активного сотрудничества Европы со странами третьего мира и особенно с арабским миром.
Вместе с тем он подчеркивает огромную значимость Индийского океана для будущей геополитической структуры планеты. Он определяет Индийский океан как «Срединный Океан», расположенный между Атлантическим и Тихим. Индийский океан находится строго посредине между восточным побережьем Африки и тихоокеанской зоной, в которой расположены Новая Зеландия, Австралия, Новая Гвинея, Малайзия, Индонезия, Филиппины и Индокитай. Морской контроль над Индийским океаном является ключевой позицией для геополитического влияния сразу на три важнейших «Больших пространства» — Африку, южно-евразийский римленд и тихоокеанский регион. Отсюда вытекает стратегический приоритет некоторых небольших островов в Индийском океане — особенно Диего-Гарсия, равноудаленного от всех береговых зон.
Стойкерс утверждает, что Индийский океан является той территорией, на которой должна сосредоточиться вся европейская стратегия, так как через эту зону Европа сможет влиять и на США, и на Евразию, и на Японию. С его точки зрения, решающее геополитическое противостояние, которое должно предопределить картину будущего XXI века, будет разворачиваться именно на этом пространстве.
Стойкерс активно занимается историей геополитики, ему принадлежат статьи об основателях этой науки в новом издании Брюссельской энциклопедии.
Активный геополитический центр континенталистской ориентации существует и в Италии. Здесь после второй мировой войны больше чем в других европейских странах получили распространение идеи Карла Шмитта, и благодаря этому геополитический образ мышления стал весьма распространенным. Кроме того, именно в Италии более всего было развито движение «Юная Европа» Жана Тириара и, соответственно, идеи континентального национал-большевизма.
Среди многочисленных политологических и социологических «новых правых» журналов и центров, занимающихся геополитикой, особый интерес представляет миланский «Орион», где в течение последних 10 лет регулярно публикуются геополитические анализы доктора Карло Террачано. Террачано выражает наиболее крайнюю позицию европейского континентализма, вплотную примыкающую к евразийству.
Террачано полностью принимает картину Маккиндера и Мэхэна и соглашается с выделенным ими строгим цивилизационным и географическим дуализмом. При этом он однозначно встает на сторону хартленда, считая, что судьба Европы целиком и полностью зависит от судьбы России и Евразии, от Востока. Континентальный Восток — это позитив, атлантический Запад — негатив. Столь радикальный подход со стороны европейца является исключением даже среди геополитиков континентальной ориентации, так как Террачано даже не акцентирует особо специальный статус Европы, считая, что это является второстепенным моментом перед лицом планетарного противостояния талассократии и теллурократии. Он полностью разделяет идею единого евразийского государства, «Евро-советской Империи от Владивостока до Дублина», что сближает его с Тириаром, но при этом он не разделяет свойственного Тириару «якобинства» и «универсализма», настаивая на этнокультурной дифференциации и регионализме, что сближает его, в свою очередь, с Аденом де Бенуа.
Акцентирование русского фактора сочетается у Террачано с другим любопытным моментом: он считает, что важнейшая роль в борьбе с атлантизмом принадлежит исламскому миру, особенно явно антиамериканским режимам: иранскому, ливийскому, иракскому и т.д. Это приводит его к выводу, что исламский мир является в высшей степени выразителем континентальных геополитических интересов. При этом он рассматривает в качестве позитивной именно фундаменталистскую версию ислама.
Окончательная формула, которая резюмирует геополитические взгляды доктора Террачано, такова: Россия и исламский мир против США130. Европу Террачано видит как плацдарм русско-исламского антимондиалистского блока. С его точки зрения, только такая радикальная постановка вопроса может объективно привести к подлинному европейскому возрождению.
Сходных с Террачано взглядов придерживаются и другие сотрудники «Ориона» и интеллектуального центра, работающего на его базе (профессор Клаудио Мутти, Мауриццио Мурелли, социолог Алессандра Колла, Марко Баттарра и т.д.). К этому национал-большевистскому направлению тяготеют и некоторые левые, социал-демократические, коммунистические и анархистские круги Италии — газета «Уманита», журнал «Нуови Ангулациони» и т.д.
Неомондиализм
Течением, противостоящим геополитики «новых правых», является европейский неомондиализм. Данное направление не является прямым продолжением исторического мондиализма, который изначально предполагал присутствие в конечной модели левых социалистических элементов. Это промежуточный вариант между собственно мондиализмом и атлантизмом.
Существуют более детальные версии неомондиализма. Одной из ярких является футурологическая геополитическая концепция, разработанная миланским Институтом международных политических исследований (ISPI) под руководством профессора Карло Санторо.
Согласно модели Санторо, в настоящий момент человечество пребывает в переходной стадии от биполярного мира к мондиалистской версии многополярности (понятой геоэкономически, как у Аттали). Международные институты (ООН и т.д.), которые для оптимистического мондиализма Фукуямы представляются достаточно развитыми, чтобы стать ядром «Мирового Правительства», Санторо представляются, напротив, недействительными и отражающими устаревшую логику двухполярной геополитики. Более того, весь мир несет на себе устойчивый отпечаток холодной войны, геополитическая логика которой остается доминирующей. Санторо предвидит, что такая ситуация не может не кончиться периодом цивилизационных катастроф.
Далее он излагает предполагаемый сценарий этих катастроф:
7. Дальнейшее ослабление роли международных институтов.
2. Нарастание националистических тенденций среди стран, входивших в Варшавский договор, и в третьем мире. Это приводит к хаотическим процессам.
3. Дезинтеграция традиционных блоков (это не затрагивает Европы) и прогрессирующий распад существующих государств.
4. Начало эпохи войн малой и средней интенсивности, в результате которых складываются новые геополитические образования.
5. Угроза планетарного хаоса заставляет различные блоки признать необходимость создания новых международных институтов, обладающих огромными полномочиями, что фактически означает установление Мирового Правительства.
6) Окончательное создание планетарного государства под эгидой новых международных инстанций (Мировое Правительство)131.
Эта модель является промежуточной между мондиалистским оптимизмом Фрэнсиса Фукуямы и атлантическим пессимизмом С. Хантингтона.
Среди европейских авторов есть и прямой аналог теории Фукуямы. Так, Жак Аттали, бывший долгие годы личным советником президента Франции Франсуа Миттерана, а также некоторое время директором Европейского банка реконструкции и развития, разработал сходную теорию в своей книге «Линии горизонта».
Аттали считает, что в настоящий момент наступает «Третья эра» — эра денег, которые являются универсальным эквивалентом ценности, так как, приравнивая все вещи к материальному цифровому выражению, с ними предельно просто управляться наиболее рациональным образом. Такой подход сам Аттали связывает с наступлением мессианской эры, понятой в иудейско-каббалистическом контексте (подробнее этот аспект он развивает в другой книге, специально посвященной мессианству, — «Он придет»). Это отличает его от Фукуямы, который остается в рамках строгого прагматизма и утилитаризма.
Жак Аттали предлагает свою версию будущего, которое «уже наступило». Тотальное господство на планете единой либерально-демократической идеологии и рыночной системы вместе с развитием информационных технологий приводит к тому, что мир становится единым и однородным, геополитические реальности, доминировавшие на протяжении всей истории, в «Третьей эре» отступают на задний план. Геополитический дуализм отменяется.
Но единый мир получает все же новую геополитическую структуризацию, основанную на сей раз на принципах геоэкономики. Впервые концепции геоэкономики были развиты историком Фритцем Реригом, а популяризировал ее Фернан Бродель.
Геоэкономика — это особая версия мондиалистской геополитики, которая рассматривает приоритетно не географические, культурные, идеологические, этнические, религиозные и т.д. факторы, составляющие суть собственно геополитического подхода, но чисто экономическую реальность в ее отношении к пространству. Для геоэкономики совершенно не важно, какой народ проживает там-то и там-то, какова его история, культурные традиции и т.д. Все сводится к тому, где располагаются центры мировых бирж, полезные ископаемые, информационные центры, крупные производства. Геоэкономика подходит к политической реальности так, как если бы «Мировое Правительство» и единое планетарное государство уже существовали.
На основе геоэкономического подхода Аттали выделяет три важнейших региона, которые в едином мире станут центрами новых экономических пространств:
1. Американское пространство, объединившее окончательно обе Америки в единую финансово-промышленную зону.
2. Европейское пространство, возникшее после экономического объединения Европы.
3. Тихоокеанский регион, зона «нового процветания», имеющая несколько конкурирующих центров — Токио, Тайвань, Сингапур и Т.Д.132
Между этими тремя мондиалистскими пространствами, по мнению Аттали, не будет существовать никаких особых различий или противоречий, так как и экономический, и идеологический тип будет во всех случаях строго тождественным. Единственная разница — чисто географическое месторасположение наиболее развитых центров, которые будут концентрически структурировать вокруг себя менее развитые регионы, расположенные в пространственной близости. Такая концентрическая реструктуризация сможет осуществиться только в «конце истории» или, в иных терминах, при отмене традиционных реальностей, диктуемых геополитикой.
Цивилизационно-геополитический дуализм отменяется. Отсутствие противоположного атлантизму полюса ведет к кардинальному переосмыслению пространства. Наступает эра геоэкономики.
В модели Аттали нашли свое законченное выражение те идеи, которые лежали в основании «Трехсторонней комиссии», которая и является концептуально-политическим инструментом, разрабатывающим и осуществляющим подобные проекты.
Географическая идеология
Представляет интерес разбор геополитики как географической идеологии, предпринятый одним из крупнейших теоретиков современного либерализма Реймоном Прокол» (1905—1983) и опирающийся на его же теорию мира и войны в международных отношениях 133.
Арон считает, что пространство можно рассматривать как среду, как театр и как ставку внешней политики. Для стратега, прогнозирующего варианты войны, пространство не является, например, климатической или геологической средой. Для него это — театр, то есть упрощенное, абстрактное, стилизованное для определенной цели пространство. Географическое пространство, следовательно, может быть понято как схематический кадр (театр) мировой политики именно в той мере, в какой геополитика предлагает перспективу в динамике истории (в последовательности исторических событий). Поскольку этот кадр сам по себе почти никогда не определяет полностью развитие международных отношений, геополитическая перспектива всегда частично деградирует в оправдывающую идеологию.
Геополитик, согласно Арону, рассматривает географическую среду как место дипломатической и военной «игры». Среда упрощается до абстрактного кадра — театра, а население превращается в актеров, появляющихся, исчезающих, передвигающихся на мировой сцене. Что же геополитик удерживает из конкретной (динамической) реальности в сценическом схематизме? Внешнеполитическая деятельность превращается у него в инструмент, в средство, а геополитическая перспектива трансформируется в цель. Ресурсы — человеческие, производственные, армия — мобилизуются для целей экспансии. Само пространство — в количественных или качественных измерениях — становится ставкой в борьбе между человеческими коллективами. Теперь достаточно убедить народ в том, что судьбы нации и страны зависят от земель, шахт или заводов, расположенных вне границ данного государства, и приписать народу «естественное желание экспансии», .как пространство превращается в ставку в борьбе между государствами и уже не является театром международной политики. В этом и состоит суть «географической» идеологии, основанной на натуралистической философии. Теперь становится понятнее один из стержней нацистской пропаганды:
«Народ без пространства».
В истории геополитической мысли Арон выделяет две идеологии «пространства-ставки» (пространства как ставки) в борьбе между государствами в зависимости от того, ссылаются ли на «необходимость» экономическую или стратегическую. Идеология «жизненного пространства» связана с первой из «необходимостей», идеология «естественных границ» — со второй. Первая всегда имела успех в Германии, вторая — во Франции. Ратцель подготовил условия для создания первой, Маккиндер — для второй. Первая требовала, чтобы славянские народы производили продовольствие для немецкого населения и сырье для немецкой индустрии. Сегодня во многом по аналогичной формуле построено капиталистическое международное разделение труда: высокоразвитые империалистические государства производят промышленную продукцию, а развивающиеся страны — сырье для нее. Суть осталась прежней. Идеология «естественных границ», ссылающаяся на стратегическую или военную «необходимость» присоединить к территории государства провинцию или область соседней страны, сходна по сути с идеологией «жизненного пространства».
Применительно к ядерно-космическому веку, считает Арон, стабильность политических границ мало зависит от физических и стратегических особенностей территории, по которой они проходят. Ни один естественный барьер уже не гарантирует от агрессии. Стабильность политических границ сегодня определяется всем комплексом экономических и политических отношений между государствами, которые эти границы разделяют. Если политические границы соответствуют политическим реальностям эпохи, то не являются объектом конфликта.
Арон претендует на объяснение места и роли геополитики в совокупности международных отношений. «Геополитика, — пишет он, — сочетает географическую схематизацию дипломатическо-стратегических отношений с географическо-экономическим анализом ресурсов, с интерпретацией дипломатических отношений в зависимости от образа жизни и среды обитания людей (народы оседлые, кочевые, сухопутные, морские)»134. В этом определении географическое пространство выступает для стратега в качестве схематического кадра, театра, ставки внешней политики, ибо место действия стратега — поле битвы. Всегда существует геополитическая перспектива, нацеленная на оправдание действий стратега (солдата). Ею в качестве «географической» идеологии руководствуется дипломат, и с ее помощью высвечивается будущее поле боя для стратега.
В рассмотренной концепции игнорируется ключевое понятие теории международных отношений. Им является понятие динамической международной среды. Международные отношения следует рассматривать не в статике, а в динамике, то есть в постоянном движении135. При анализе геополитики Арон исходит из эмпирической теории определенного класса международных отношений, сконцентрированных вокруг двух категорий — мира и войны. Это исключительно важные категории, но они не отражают всей сложности международной обстановки. Нет анализа классовых сил, которые в конечном итоге определяют состояние современной системы международных отношений. Отделяя дипломата от стратега (которого неверно отождествлять с солдатом), Арон видит идеальный выход в ликвидации той дипломатическо-стратегической системы, которой он занимался, как заметил один из его критиков, с упорством пристрастного политического наблюдателя откровенно антикоммунистического толка136. Взамен ее Арон предлагает для ядерно-космического века «глобальную модель» без идеологий и «утративших» былое значение политических границ.
Влияние теории Арона на геополитические исследования западных географов137, политологов138 очевидно. Ею объясняют механизм трансформации геополитики как «географической» идеологии в геостратетию. В простейшем виде его описал американский исследователь международных отношений Р. Алиано: «Внешняя политика является стратегией государств в их международной (или геополитической) внешней среде и направлена на достижение благоприятного распределения глобальных величин»139. Геополитика выполняет роль идеологии, геостратегия — внешней политики.
Наиболее далеко идущую попытку пересмотра характерных для новой европейской геополитики идей в ракетно-ядерный век предпринял французский генерал и исследователь П. Галлуа. Прежде всего обращает на себя внимание отказ Галлуа от географического и энвайронментального детерминизма. По его мнению, важными параметрами геополитического измерения современного мира наряду с пространственно-территориальными характеристиками государства являются появление и распространение ракетно-ядерного оружия, которое как бы уравнивает силу владеющих им государств независимо от их географического положения, размеров, удаленности друг от друга и т.д. Галлуа обратил внимание также на тот факт, что восхождение средств массовой информации и телекоммуникации, а также всевозрастающее непосредственное вмешательство масс населения в политический процесс чреваты далеко идущими последствиями для геополитического будущего человечества140. Заслугой Галлуа является также то, что помимо суши, морей и воздушного пространства он включил освоение космического пространства в качестве важного параметра геополитики.
Журнал «Геродот»
Геополитический ренессанс в Европе во многом связан с деятельностью географа Ива Лакоста, который в 1976 г. основал журнал «Геродот», где впервые в послевоенной Европе (за исключением Германии) стали регулярно публиковаться геополитические тексты. Особо следует подчеркнуть, что во главе геополитического издания встал человек, близкий к левым политическим кругам, тогда как до этого момента геополитикой в Европе занимались лишь довольно маргинальные правые, националистические круги. Интерес к геополитике географов-«радикалов» левого толка начал расти после массовых антиимпериалистических и антивоенных выступлений в мае 1968 г. в Париже, проходивших часто под маоистскими, троцкистскими и анархистскими лозунгами141.
В 1983 г. журнал «Геродот» вводит в название подзаголовок — «Журнал географии и геополитики», и с этого момента начинается вторая жизнь геополитики, отныне признанной официально в качестве особой политологической дисциплины, помогающей в комплексном анализе ситуации.
Журнал публикует острые статьи по широкому кругу глобальной и региональной геополитической проблематики (современная тематика включает немецкую геополитику, ближневосточную геополитику, геополитику моря и геополитику ислама). В переработанном и дополненном новом издании известной книги Лакоста «География, ее служение в первую очередь делу войны»142 по сравнению с ее первым изданием также больше внимания уделено геополитике. В 1983 г. вышла книга П.-Н. Жиро «Геополитика минеральных ресурсов»143, в 1984 г. — «Геополитика меньшинств» П. Жоржа144, в 1996 г. — «Геополитика регионов Франции» Лакоста145.
Лакост и его коллеги по «Геродоту» рассматривают географию как всю политическую географию на всех уровнях, от локального до глобального. В этом значении геополитика выполняет в первую очередь функцию идеологического обеспечения внутри- и внешнеполитических интересов верхушечных групп во всех государствах. Таким образом, геополитика выступает как строго идеологическая область знания, имеющая в основном военное и геостратегическое применение. Эти сферы приложения, считают они, скрыты в структуре предмета академической географии, часто претендующей на идеологический «нейтралитет» и «надклассовую объективность». Задачей «радикальной» географии объявляется критика, ставящая целью не только разоблачение идеологической функции географии, но и разработку альтернативной революционной методологии, на базе которой география будет служить делу освобождения людей от «всякой» власти и создания общества «без власти». Такая трактовка «Геродотом» геополитики созвучна известной формуле радикализма, предложенной его известным теоретиком Аденом: «Любая власть реакционна»146.
Директор Европейской геополитической обсерватории М. Фуше считает, что порочна не сама геополитика, а та искаженная форма, которую она приняла на службе агрессивной политики147. Современные толковые словари все еще определяют геополитику как «изучение связи между естественно-географическими условиями и политикой государств». Французские исследователи Фуше и Лакост категорически не соглашаются с таким толкованием, которое несет не себе печать традиционных воззрений довоенной германской школы и сводится к ошибочному принципу географического детерминизма. Во взаимодействии политических и географических факторов определяющая роль принадлежит скорее политике, которая не только имеет дело с пространством, но часто преобразует его.
Журнал «Геродот» выдвинул принципиально новую концепцию геополитики. Ее сторонники считают пространство и границы пассивными и нейтральными элементами. Более того, они видят свой долг в том, чтобы противостоять потенциально опасным представлениям, связывающим величие той или иной страны с территориальными вопросами.
Для геополитических исследований французских «радикалов» характерно в целом признание определяющего значения экономического фактора в общественно-политическом развитии. Пристальное внимание уделяется изучению культурных вариаций, в частности культурных ландшафтов148 между единицами различного пространственного и политического ранга. В русле французской географической традиции акценты делаются на региональные исследования, многие из которых демонстрируют, как детализированный географический анализ, когда он тесно связан с историческими и политологическими изысканиями, помогает разъяснению геополитических проблем. Лакост уделяет также внимание истории геополитики и географии, чтобы понять объективно существующее между ними отличие и вытекающие из него последствия149.
Различия в подходе к геополитическому анализу международной обстановки между французскими и англо-американскими «радикалами» очевидны. Соответствующая англо-американская литература шире по теоретическим аспектам и менее значительна по региональным исследованиям, французская — наоборот. Однако в контексте современного кризиса в Центральной Америке появляются исследования географов, интегрирующие стороны обоих подходов, пытающиеся показать, «как географическая основа может пролить свет на геополитический анализ»150.
Ив Лакост стремится адаптировать геополитические принципы к современной ситуации. Сам Лакост не разделяет ни «органицистского подхода», свойственного континенталистской школе, ни чисто прагматического и механицистского геополитического утилитаризма идеологов «морской силы». С его точки зрения, геополитические соображения служат, лишь для «оправдания сопернических устремлений властных инстанций относительно определенных территорий и населяющих их людей»131. Это может касаться как международных отношений, так и узко региональных проблем.
У Лакоста геополитика становится лишь инструментом анализа конкретной ситуации, а все глобальные теории, лежащие в основе этой дисциплины, низводятся до относительных, исторически обусловленных понятий.
Таким образом, Лакост предлагает совершенно новое определение геополитики, фактически — новую дисциплину. Это не континентальное мышление, основанное на фундаментальном планетарном цивилизационно-географическом дуализме и сопряженное с глобальными идеологическими системами, а использование некоторых методологических моделей традиционных геополитиков в общем контексте, но взятых в данном случае как нечто самостоятельное. Это «деглобализация» геополитики, сведение ее к узкому аналитическому методу. Такая геополитика получила название «внутренняя геополитика» (la geopolitique interne), так как она занимается в основном локальными проблемами.
Разновидностью такой внутренней геополитики является специальная методика, разработанная для изучения связи политических симпатий населения и территории, на которой данное население проживает. Провозвестником такого подхода был француз Андре Зигфрид (1875—1959), политический деятель и географ. Ему принадлежат первые попытки исследовать «внутреннюю геополитику» применительно к политическим симпатиям тех или иных регионов. К нему восходят первые формулировки закономерностей, которые легли в основу «электоральной геополитики» новой школы Ива Лакоста. Зигфрид писал: «Каждая партия или, точнее, каждая политическая тенденция имеет свою привилегированную территорию; легко заметить, что подобно тому, как существуют геологические или экономические регионы, существуют также политические регионы. Политический климат можно изучать так же, как и климат природный. Я заметил, что, несмотря на обманчивую видимость, общественное мнение в зависимости от регионов сохраняет определенное постоянство. Под постоянно меняющейся картиной политических выборов можно проследить более глубокие и постоянные тенденции, отражающие региональный темперамент»152.
В школе Лакоста эта теория получила систематическое развитие и стала привычным социологическим инструментом, который широко используется в политической практике.
Ив Лакост поставил своей задачей привнести в геополитику новейшие критерии, свойственные информационному обществу. Наибольшим значением среди информационных систем, прямо влияющих на геополитические процессы, обладают средства массовой информации, особенно телевидение. В современном обществе доминирует не концептуально-рациональный подход, но яркость «образа» («имиджа»). Политические, идеологические и геополитические воззрения формируются у значительной части общества исключительно на основании телекоммуникаций. Медиатический «образ» является атомарным синтезом, в котором сосредоточены сразу несколько подходов — этнический, культурный, идеологический, политический. Синтетическое качество «имиджа» сближает его с теми категориями, которыми традиционно оперирует геополитика.
Информационный репортаж из какой-нибудь горячей точки, о которой ничего не известно, например жителю Капитолия, должен за кратчайшее время представить географический, исторический, религиозный, экономический, культурный, этнический профиль региона, а также расставить акценты в соответствии с узко заданной политической целью. Таким образом, профессия журналиста (особенно тележурналиста) сближается с профессией геополитика. Масс-медиа в современном обществе играют уже не чисто вспомогательную роль, как раньше, но становятся мощнейшим самостоятельным геополитическим фактором, способным оказывать сильное влияние на исторические судьбы народов.
Существует еще одно направление в рамках общего процесса «возрождения» европейской геополитики — история геополитики. Оно не является в полном смысле слова геополитическим, так как ставит своей задачей историческую реконструкцию этой дисциплины, работу с источником, хронологию, систематизацию, библиографические данные и т.д. В некотором смысле это «музейный подход», не претендующий ни на какие выводы и обобщения применительно к актуальной ситуации. Такая историческая линия представлена в первую очередь трудами Пьер-Мари Голлуа и таких авторов, как Эрве Куто-Бегари, Жерар Шальян, Ганс-Адольф Якобсен и т.д. В рамках этой инициативы переиздаются тексты классиков геополитики — Маккиндера, Мэхэна, Челлена, Хаусхофера и т.д. Такого рода исторические исследования часто публикуются во французском журнале «Геродот» и новом итальянском геополитическом журнале «Limes», издаваемом Лучо Карачоло и Мишелем Каренманном при участии того же Лакоста.
Прикладная или «внутренняя геополитика», развиваемая Ивом Лакостом, а также другими крупными специалистами — Мишелем Коренманном, Поль-Мари де ли Горе и т.д., — характерна для современной европейской политологии и сознательно избегает концептуальных обобщений и футурологических разработок. В этом принципиальное отличие всего этого направления, особенно развитого во Франции и Италии, от собственно атлантистских и мондиалистских школ, находящихся в США и Англии.
Прикладная геополитика сохраняет с исторической, довоенной геополитикой гораздо меньше связей, нежели атлантизм и мондиализм, не говоря уже о континенталистской традиции. Это чисто аналитическая, политологическая, социологическая методика, и не более того. Поэтому между ней и планетарными глобальными проектами собственно геополитиков следует делать различие. В сущности, речь идет о двух дисциплинах, которые сближает только терминология и некоторые методы. Игнорируя геополитический дуализм, считая его либо преодоленным, либо несущественным, либо просто выходящим за рамки основного предмета изучения, «прикладная геополитика» перестает быть геополитикой в собственном смысле этого слова и становится лишь разновидностью статистико-социологической методики153.
География как альтернатива геополитике
Книга Жана Готтмана «Политика государств и их география» (1952) подводит итог полувековому развитию геополитики во Франции. Отметим, что Готтман предпочитал говорить о политической географии, а термин «геополитика» связывает исключительно с именами Ратцеля, Хаусхофера, Маккиндера и Спикмена. В своих работах Готтман подверг критике труды этих столпов геополитики, выдвинув собственную концепцию, основанную во многом на теоретических положениях Видаль де ла Блаша.
Неприятие Готтманом геополитических построений немецкой школы было связано прежде всего с использованием геополитических концепций Ратцеля и Хаусхофера в идеологии и практике нацизма. Именно стараниями этих авторов, по мнению Готтмана, геополитика быстро вышла за рамки политической географии и пыталась охватить все политические науки, стать философией и методологией политических исследований. Геополитика вторглась и в область военной теории, превратившись, по его словам, в «науку подготовки к войне». Геополитика, как писал Готтман, строилась на «обожествлении государства, рассматриваемого в качестве инструмента природы и провидения, а зачастую и как биологический организм»154. Понятие Ратцеля «чувство пространства», которым обладают лишь великие народы, и тезис о том, что государство последовательно расширяет свое жизненное пространство, подчиняясь «закону растущих территорий», отмечал Готтман, не нужно было слишком сильно видоизменять, чтобы прийти к идеям сторонников германского фашизма. История остановилась бы, подчеркивал Готтман, если бы развивалась по законам Ратцеля155. Нельзя не отметить справедливости ради, что далеко не все в творчестве Ратцеля заслуживает столь жесткой критики. Многие наблюдения и открытия немецкого автора в переосмысленном виде были развиты, в том числе и французскими политическими географами, например уже упомянутый тезис Ратцеля о всемирной истории как «последовательном процессе дифференциации». Однако тут мы вновь сталкиваемся с двумя разными направлениями теоретической мысли, во многом обусловленными геополитическим положением соответствующих государств — Франции и Германии.
Рассматривая концепцию английского геополитика Маккиндера, Готтман отмечает, что Маккиндером была предпринята попытка представить в академической форме давно известную доктрину противостояния морской державы и державы континентальной. Причем известна она прежде всего в своем политическом виде, как реальное противостояние политики Англии и России, начиная по крайней мере с XVHI века. Неизменным принципом английской политики был следующий: Великобритания — великая морская держава, стремящаяся к господству на морях, доминированию на океанических путях, к контролю над проливами и, наконец, на Европейском континенте — к обеспечению равновесия между двумя главными континентальными державами. Для России была характерна другая, но столь же ясная и во многом географически детерминированная формула — удержание за собой евразийских пространств и стремление к выходам к открытым морям и незамерзающим портам. Концепция Маккиндера, по словам Готтмана, это скорее политическая доктрина, противостоящая евразийской политической доктрине России. И если противоречия между французскими и германскими геополитическими концепциями были в основном теоретическими, то специфика английской и российской геополитических доктрин проявлялась скорее в конкретной политике в течение последних веков156. Политический смысл концепции Маккиндера на деле был гораздо сложнее. Она была не столько антироссийской, сколько антигерманской. Маккиндер предвидел столкновение двух главных континентальных держав Германии и России в борьбе за хартленд и рассматривал эту перспективу прежде всего с точки зрения интересов Англии, которая должна будет в этой схватке держать сторону России. Что касается сугубо теоретического противостояния германской и французской концепций, о котором писал в 50-е гг. Готтман, то следует еще раз подчеркнуть и политический аспект их противостояния. Опыт Третьего рейха в какой-то мере может быть назван проверкой на практике идей Ратцеля и его последователей. Французская геополитическая концепция также имела свой политический смысл, став впоследствии теоретической основой для осмысления и проведения в жизнь западноевропейской интеграции.
В своей книге «Политика государств и их география» Готтман значительное место уделяет понятию пространства, доказывая, что размеры территории государства отнюдь не пропорциональны его могуществу. Главный политический смысл, по его мнению, имеет прежде всего географическое положение территории, ее организация, отношение этой территории к коммуникациям. Действительно, тот факт, что европейские державы с довольно ограниченной территорией в течение веков доминировали в политической жизни человечества и смогли создать империи, размеры которых многократно превышали территории метрополий, является, по Готтману, самоочевидным137. Основной характеристикой расположения территории, считает Готтман, является ее отношение к морю и континентальным пространствам. Большинство цивилизаций зародилось на побережье. Ценность морского расположения государства подчеркивали многие геополитики, в том числе Ратцель и Маккиндер. Развитие морской мощи было одной из главных целей Германии со времен Бисмарка, а России — с петровских времен. Французский политический географ А. Деманжон в книге «Упадок Европы» (1920) также подчеркивал необходимость возвращения Франции к морской политике158.
Характерными чертами морских государств в отличие от государств континентальных были, по мнению Готтмана, большая свобода, терпимость и меньшая склонность к автократическим и абсолютистским формам правления, чем в континентальных образованиях. Выделяя этот исторический феномен, Готтман связывает его с характером коммуникационных связей прибрежных (морских) и континентальных государств. Море с самого рождения цивилизаций служило главной ареной связей, контактов, движения армий, людей, идей, товаров. Море связывало самые различные климатические регионы, расширяло горизонт представлений прибрежных жителей об ойкумене, о родственных и близких народах, об их антиподах. Эта постоянная возможность связей, контактов, обменов плюс свобода мореплавания, подтвержденная впоследствии Римским правом, давали несомненные преимущества для побережья, способствуя значительному разнообразию, а тем самым и большей терпимости, дифференциации, а значит, использованию опыта других, заимствованиям и в конечном счете отбору, вариантности развития. Характерно при этом, что побережье почти всегда испытывало влияние со стороны других прибрежных народов и государств, но отнюдь не континентальных.
Островное положение — лишь частный случай, по мнению Готтмана. Не обязательно быть островом в буквальном смысле, чтобы пользоваться всеми преимуществами морского положения. Пример Макао, Гонконга в этом отношении весьма показателен. Островное положение имеет лишь одно явное преимущество — большая свобода в выборе отношений с различными государствами и народами, В отличие от морских государств и народов, континентальные, по Готтману, имеют менее разветвленные, менее интенсивные и менее разнообразные контакты, связи, обмены. Отсюда и характерные черты континентального развития159. Таким образом, подчеркивает Готтман, характеристики расположения той или иной территории, будь то морские или континентальные народы и государства, определяются прежде всего по отношению к взаимодействию, к движению людей, армий, товаров, капиталов, идей, а также к основным коммуникационным линиям. Поэтому центральным понятием политической географии должно стать, согласно концепции Готтмана, понятие «circulation» (с франц. — движение, передвижение, взаимодействие, циркуляция, оборот)160 . В дальнейшем Готтман в качестве синонима понятия «circulation» использовал иногда термин «communication». Физико-географические характеристики определяют сам характер и возможности коммуникаций, и наиболее важным является распределение на земном шаре морей и земли. Различные географические условия Готтман поэтому рассматривает прежде всего с точки зрения воздействия на возможность коммуникаций.
Другим центральным понятием концепции Готтмана является понятие «iconographic», которое как и русское понятие «иконография» означает систему символов, используемых в иконописи, определяющих главный смысл иконописного образа, при этом свобода и разнообразие в подходе к образу возможны, но четко ограничены символическими и смысловыми рамками. Это понятие Готтман использует взамен понятия Видаль де ла Блаша «образы жизни» (genres de vie), развивая положения основателя французской политической географии. По Готтману, иконография — это воплощение ключевой государственной идеи в государственных символах — флаге, гербе, гимне, идеологических атрибутах, с помощью которых в гражданах культивируются чувства национальной общности и самоидентификации с государством. В качестве государственной идеи могут выступать возвращение утраченных территорий, объединение этнической группы в пределах одного государства, защита уязвимого участка государственной границы и др. «Иконографии» самых различных сообществ обязательно включают следующие элементы: прежде всего религиозные особенности, политическое прошлое и социальную организацию161. Готтман подчеркивает, что «образы жизни» отдельных локальных общностей на определенной стадии уже не определяются физико-географическими условиями, а воспроизводятся как типичные для той или иной общности, причем воспроизводятся все больше в системе символов, иногда отрываясь от реальных условий, породивших их много веков и даже тысячелетий назад. Среди множества примеров, приведенных Готтманом, выделим, в частности, жителей мегаполиса, сохраняющих условности тех «образов жизни», наследниками которых они являются, или англичан в Новой Зеландии, обустроивших страну уже по готовому образцу, или русских, осваивавших Сибирь и Дальний Восток и принесших туда свои системы символов. Сила этих систем символов, «иконографии» отдельных цивилизационных общностей, определяется тем, что они суть духовные образования, трансформировать которые практически невозможно, и, таким образом, политическое единство или политическая разобщенность уходят своими корнями в сферу духа (esprit), самосознания. Готтман тем самым продолжает традиции, заложенные Видаль де ла Блашем, который определял нацию как,, «гармоническое сочетание различных образов жизни». У Готтмана речь идет о совместимых системах символов, «иконографии» как завершенных духовных комплексах, воспроизводимых в современном обществе уже вне конкретной физико-географической среды. Поэтому, как писал Готтман, «настоящие политические перегородки (cloisons politique) образуются не формой земной поверхности, а в результате действия духовных факторов»162.
Будучи географом «консервативного» направления, Готтман особо выделил национализм как «геополитическую силу», проявляющуюся внутри различных территориально-политических единиц и при взаимодействии между ними. Готтман видит сущность такого проявления геополитики в следующем: «Региону, чтобы отличаться от соседних, требуется гораздо больше, чем горе или долине, данному языку... Ему необходима, по существу, сильная вера, основанная на определенном религиозном кредо, определенной социальной точке зрения, определенной модели политической памяти, а части и на совокупности всех трех»163.
Итак, выделив два наиболее общих понятия, характеризующих, с одной стороны, взаимодействие, движение, обмены — circulation, и, с другой стороны, системы символов, отражающих определенные «образы жизни», препятствующих, ограничивающих взаимодействие и коммуникации, — «иконографии», Готтман подходит к центральной проблеме — проблеме взаимоотношений между этими двумя политико-географическими реалиями. В процессе коммуникаций (circulation) происходит дифференциация пространства, движение людей, товаров и т.д. развивается отнюдь не хаотично, маршруты, дорожная сеть остаются относительно стабильными и модифицируются благодаря прогрессу в области транспорта или в результате изменений центров человеческой активности. Этот процесс организации пространства посредством развития коммуникаций связан с возникновением перекрестков, на которых создавались города, которые с момента своего зарождения становились центрами контактов, обменов, трансформаций. Сформировавшись как центры коммуникационных связей, города постепенно вырабатывают из всего разнообразия влияний и воздействий тот «образ жизни», ту минимальную систему символов, «иконографию», которая служит медленной унификации и консервации региональных особенностей. Город превращается в административный и политический центр, центр региональной солидарности, притягивая и организуя близлежащее пространство, а «система перекрестков» с образованными на них городами становится той первичной сетью, которая составляет политическую основу для формирования и развития государства. Процесс коммуникаций приводит к постоянному расширению взаимодействия и складыванию все более широких «систем символов» и «образов жизни», в рамках которых, как в русской матрешке, сосуществуют совместимые более частные «системы символов», «иконографии»164. Иначе говоря, более широкие «иконографии» посредством развития коммуникаций, коммуникативных систем возникают как синтез локальных «иконографии»; сохраняя значение последних на своем локальном уровне, но связывая их в более крупные региональные системы солидарности. Таков механизм складывания регионов, государств, цивилизаций — из расширяющегося естественного взаимодействия совместимых локальных «образов жизни» или «иконографии». Этот процесс не был последовательным, — на смену империям приходила региональная обособленность, сменявшаяся затем новыми формами политических объединений; этот процесс объединения и разъединения непосредственно отражал динамику формирования «образов жизни» на новом уровне, а потом опять разделение и опять новый синтез. Эти положения Готтман развил в изданном в 1956 г. курсе лекций по политической географии165.
Таковы основные положения концепции Готтмана, которая сложилась под воздействием теоретических установок Видальде ла Блаша и впитала в себя традиции современной французской школы политической географии, отличительными особенностями которой стали: акцент на изучении прежде всего регионалистских аспектов геополитической проблематики, определенная недооценка роли политических государств, обостренное внимание к политико-психологическим и духовным факторам в процессе развития международно-политической системы. Отмеченная прежде всего полемической заостренностью по отношению к германской школе геополитики, французская политическая география развивалась в русле «антропо-географической школы», представив оригинальный и во многом альтернативный германскому свой подход к современным проблемам геополитики.
Концепция Готтмана способствовала систематизации страноведческих политико-географических знаний. Однако эти концепции были весьма далеки от задач других общественных наук и прогресса в их теории. Парадоксальным образом политическая география оказалась далеко от сферы политики. Основной акцент делается на описание и интерпретацию различий между существующими де-юре политическими единицами, на их уникальность; при этом реальной дифференциации политико-географического пространства уделялось значительно меньше внимания. В объяснении субъективные факторы нередко выпячивались в ущерб долговременным объективным, в том числе роли экономических структур. Традиционность и неизменность тематики постепенно превратила политическую географию в рутинное • пополнение банка политико-географических описаний все новыми частными случаями. Ввиду этого концепции начала 50-х гг. уже к середине 60-х исчерпали себя.
Теоретические основы для формирования подходов многих французских авторов к проблемам геополитики были заложены Видаль дела Блашем. Некоторые важные теоретические построения Видаль де ла Блаша остались незавершенными. Его последователи, в частности Ж. Ансель, развили концептуальные установки основателя современной французской политической географии. Теоретические работы Видаль де ла Блаша, как писал Ансель, приводят к пониманию нации как «гармонического сочетания различных образов жизни», присущих отдельным локальным общностям, осознающих единство, сходство, совместимость главных элементов их бытия166. В рамках его концепции государство оказывается как бы вторичным и скорее результатом, продуктом этого осознаваемого единства. Отсюда понимание границы, характерное для Видаль де ла Блаша и его последователей, как живой, осознаваемой, а не обусловленной «внешними» рамками государства или непосредственно физико-географическими факторами167.
Такого рода теоретические построения как раз и служили основой для историко-политико-географического обоснования принадлежности Эльзаса Франции. Взятый в качестве географической индивидуальности, Эльзас обладал своими специфическими особенностям, отличавшими его от соседних регионов Франции и Германии. Своеобразный уклад жизни этой местности определялся во многом географическими реалиями: Эльзас — это прежде всего крупный лесной массив, окруженный с XVII века владениями крестьянских общин, боровшихся с привилегиями местной феодальной аристократии. Борьба эта привела жителей Эльзаса, большинство из которых в этническом и языковом отношении были скорее немцами, к активному участию во Французской революции конца XVIII века, к участию в формировании французского национального государства. Наделенные землей в результате революции, крестьяне — эта масса мелких собственников Эльзаса — стали опорой французской администрации в регионе, осознавая все в большей мере себя частью французской нации (не этнической общности, а именно частью «государства-нации»)168.
Продолжая традиции, заложенные Видаль де ла Блашем, Ансель в своей книге «Геополитика» (1936) акцентировал внимание на проблеме границ. По его мнению, идея «естественных границ» осталась лишь теоретической, абстрактной схемой, не соответствующей реальности. Рассмотренные Ж. Анселем исторические примеры подтверждают его мысль о том, что практически нет каких-либо физико-географических условий, будь то реки, горы, моря, пустыни, которые являлись бы естественными барьерами для человеческой активности и стали бы естественной границей того или иного сообщества. Например, Пиренеи, разделяющие Испанию и Францию, — это отнюдь не естественная природная граница, так как она проходит не по главным хребтам, не по водоразделу рек, не по лингвистическому или этническому признаку. Единственный естественный барьер, как подчеркивает Ж. Ансель, — это отсутствие людей, рубеж ойкумены, как, например, северная граница России169. «Граница в действительности — это результат равновесия между жизненными силами двух народов. Она не имеет абсолютной ценности. Граница имеет лишь относительную ценность в соответствии с функцией, которую она должна выполнять по мнению групп, которых она объемлет и которые стремятся ее поддерживать»170.
Теоретические положения Видаль де ла Блаша и его учеников стали основой и для различных регионалистских концепций в политике, своеобразной методологией модной в 20—30-х гг. во Франции идеи Соединенных Штатов Европы и идеи Европы регионов. Концепция Видаль де ла Блаша, развитая его последователями, была также использована теоретиками интеграционного процесса в Европе. Таким образом, не только чисто теоретические аспекты, касающиеся интерпретации политико-географических феноменов, отличали французскую школу от германской, но и конкретные политические выводы и рекомендации, вытекающие из, казалось бы, весьма абстрактных схем рассуждений.
После фундаментальных исследований Видаль де ла Блаша во французской политической географии не предпринималось попыток к разработке полномасштабной геополитической концепции. Скорее можн'0 говорить о развитии некоторых его идей отдельными авторами (Ж. Ансель, Готтман и др.). Незаконченность многих положений самого Видаль де ла Блаша открыла перед его учениками и последователями широкое поле для собственных интерпретаций. Однако многие французские авторы отошли от геополитики как таковой и обратились к прикладным политико-географическим исследованиям и прежде всего к исследованиям отдельных регионов как «географических индивидуальностей», как локальных очагов взаимодействия человека и природы, если пользоваться терминологией самого Видаль де ла Блаша. Собственно политический аспект, как отмечал Готтман, отошел на второй план, а географический подход к политическим реалиям многие авторы стали путать с картографическим171.
Рост интереса к геополитике, пик которого пришелся во Франции на первую треть XX века, был непосредственно связан с дебатами вокруг роли географических факторов в политике и истории. Наиболее характерными трудами, отражающими различные точки зрения французских авторов, стали произведения К. Валло, Ж. Брюна, Л. Февра.
Работа К. Валло и Ж. Брюна «География истории» (1921), как и другие книги этих авторов, написана в позитивистском духе и носит больше описательный и систематизирующий, нежели философский характер. Центральной линией книги является проблема взаимодействия человека с окружающей его физической средой. Что касается политических реалий, то, по мнению авторов, они во многом детерминированы физико-географическими факторами. Главная идея книги заключена в мысли, что география как бы предшествует истории и создает предрасположения к тому или иному ее ходу. Эта идея приводит авторов к переоценке физических констант и, соответственно, к недооценке роли человека и факторов политических, экономических и социальных, действующих в комплексе172.
Действительно, любая физико-географическая реальность, имевшая место до или в момент того или иного исторического и политического процесса или события, отнюдь не означает наличия между ними причинно-следственной связи. Оппонентом во многом детерминистского подхода К. Валло и Ж. Брюна стал французский историк Люсьен Февр, который в своей книге «Земля и эволюция человечества» (1922) впал в другую крайность, обосновывая тезис о том, что географические реалии не определяют реалии политические. Речь, по его мнению, может идти лишь о формах адаптации человека к тем или иным условиям географической среды, о его способности использовать те или иные географические факторы173.
Следует отметить также, что Ж. Брюн и К. Валло, опираясь на идеи Видаль де ла Блаша, выдвинули, свой вариант видения геополитических перспектив мирового развития. Рост взаимозависимости, как указывают Ж. Брюн и К. Валло, приведет к тому, что на смену узким альянсам, которые имеют целью лишь обеспечение равновесия сил, придут «широкие федерации государств», основанные, с одной стороны, на объединении усилий, с другой — на распределении и удовлетворении потребностей. Речь может идти, по мнению французских авторов, о последовательном развитии политической организации: «от семьи к племени, от племени к городу, от города к государству, от государства к Федерации государств и, наконец, от Федерации государств к Сообществу наций»174. Берущий начало от Видаль де ла Блаша гуманистический подход, не лишенный оптимизма и некоторой наивности, стал важной чертой французской политической географии.
Современными французскими авторами, специалистами в области теории международных отношений, геополитика рассматривается в качестве одного из методов, подходов к исследованию международно-политических проблем175. Тот ракурс, который высвечивает геополитическое измерение международных отношений, конечно, не абсолютен, но взятый в качестве одного из вариантов осмысления мировой политики геополитический подход дает возможность ответить на ряд теоретических вопросов. Не будет, наверное, преувеличением сказать, что многие особенности исторического развития Франции были обусловлены в том числе и характером ее географического расположения.
Специфика французской внешней политики последних веков может быть представлена как проекция проблем, возникающих в результате двойственного географического положения Франции в Европе. С одной стороны, Франция — континентальная держава, претендующая в течение столетий на особое место на континенте и конкурирующая по силе с Германией. С другой — Франция во все времена претендовала (нельзя сказать, что успешно) и на роль морской державы. Этот дуализм геополитического положения Франции рождал на протяжении длительного исторического периода и двойственность ее основных внешнеполитических ориентации. Однако морская ориентация Франции все-таки существовала скорее как возможная альтернатива, становившаяся особенно актуальной в периоды ослабления позиций Франции на континенте. Изменение баланса сил в Европе неизбежно вызывало попытки со стороны Парижа использовать свои возможности и как морской, и как континентальной державы. Так, реальная динамика соотношения сил на континенте между ведущими державами обусловила довольно быструю переориентацию внешнеполитической активности Франции в эпоху Наполеона от дальних морских походов (египетский поход) к экспансии на континенте.
Особенности геополитического положения Франции можно трактовать как некоторое преимущество, но часто, в конкретной исторической обстановке, эта двойственность была причиной уязвимости Франции перед лицом сугубо морской державы — Англии и континентального колосса Европы — Германии, а также России, более четко осознававших и последовательно отстаивавших свои во многом неизменные интересы. Как писал, может быть, слишком пессимистично, Арон, Франция так и не смогла в итоге обрести столь же сильные позиции на континенте, как Германия, и не стала морской державой, сравнимой с Англией'76. Этот вывод Арона, сделанный в начале 60-х гг., отражал крайнюю степень уязвимости Франции в послевоенном мире. Распад французской колониальной империи, возрождение мощи Германии и усиление ее позиций в Европе ставили Францию в крайне невыгодное положение: ни на морском, ни на континентальном направлениях Франция не была способна отстоять свои специфические интересы. И кардинальным способом разрешения проблемы геополитической уязвимости Франции стала политика создания собственной ядерной мощи, которая как бы выводила за рамки эту двойную геополитическую уязвимость Франции, превращая страну, по замыслам французских стратегов, в «третью ядерную державу мира». Ядерный фактор — обладание автономной ядерной мощью — служил для Франции универсальным средством обеспечения внешнеполитических интересов на разных направлениях. Дополненный политикой активного балансирования между центрами силы он глобализировал влияние Франции в мире и придавал ей тот вес в 60—80-е гг., который явно превышал реальные возможности страны. Франция, как ни одна из других средних держав, сумела с большой выгодой для себя встроиться в систему жесткого двухполюсного противостояния. Однако тем большим оказался ущерб для Франции после кардинального изменения геополитической и геостратегической ситуации в мире и в Европе на рубеже 80—90-х гг. Распад ОВД, дезинтеграция Советского Союза, объединение Германии вновь поставили перед Францией целый ряд трудноразрешимых геополитических проблем. И единственным реальным средством преодоления геополитической уязвимости Франции перед лицом усилившейся мощи Германии в Европе стала политика Парижа, нацеленная на максимально возможное сближение с Германией и форсирование процесса западноевропейской интеграции, способного, по замыслам французских властей, если не растворить мощь объединенной Германии в коллективных усилиях Сообщества, то хотя бы создать приемлемые рамки для постепенного возрождения мощи объединенной Германии и гарантировать Францию от возможных эксцессов самостоятельной континентальной политики Германии.
Поэтому разработанная представителями французской школы политической географии от Видаль де ла Блаша до Готтмана историческая модель развития европейского геополитического пространства, обосновывающая неизбежность интеграционного процесса в рамках европейской цивилизации, была не только чисто теоретической схемой, альтернативной к германской геополитической концепции, но теоретическим и политико-идеологическим обеспечением политической стратегии Франции в Европе, противостоящей возможным политическим амбициям Германии и ее гипотетическим претензиям на гегемонию на Европейском континенте. В основе же различий политических стратегий двух стран и отличий в подходах их представителей к проблемам геополитики лежат прежде всего различия в геополитическом положении соответственно Франции и Германии.
§ 4. Русская геополитика
Как уже отмечалось, в России уже в XIX веке существовала традиция географического детерминизма, представленная прежде всего трудами Л.И. Мечникова. В XX столетии эта традиция раскололась, как раскололась вся русская культура. Одна ветвь геополитической мысли стала развиваться в Советской России, другая — в Русском Зарубежье.
Можно считать, что единственным автором, развивавшим геополитический подход в Советской России, был профессор страноведения географического факультета Ленинградского государственного университета 20—30-х гг. В.П. Семенов-Тян-Шанский, который, как и Ратцель, использовал термин «антропогеография». В результате обобщения представлений зарубежных (Ратцеля, Э. Реклю и др.) и русских (А.И. Воейкова, П.П. Семенова-Тян-Шанского, В.И. Ламанского и др.) исследователей о связях территориально-политических (прежде всего государственных) образований и культурных особенностей человечества с их природными предпосылками и историческими особенностями процесса освоения пространства, В.П. Семенов-Тян-Шанский создал целостную глобальную концепцию геополитики177.
Ее принципиальные моменты сводятся к следующему:
1) представление об «антропогеографии» как об «итоговом», синтетическом и многоуровневом знании в структуре географической науки, как о географии «территориальных и духовных господств человеческих сообществ»178 или «страноведении территориального господства»179;
2) привнесение в традиционный географический детерминизм антропологических установок, рассматривающих деятельность человека, в особенности экономическую, как важнейшее звено в процессе формирования территориального господства на базе тех или иных географических факторов180;
3) выделение и характеристика форм «могущественно-территориального владения» как совокупного результата действия природных, исторических, экономических и культурных факторов развития, территорий181;
4) исследование развития «чрезматериковой» системы территориально-политического могущества России, ее преимуществ, недостатков и перспектив;
5) разработка на русском материале представлений о колонизационных базах как генераторах и гарантах территориально-политического могущества182;
6) политико-географическое районирование и картографирование России (выделение «цельных в политико-географическом отношении местностей»).
Теория В.П. Семенова-Тян-Шанского в отличие от аналогичных западных концепций не абсолютизировала природно-географический, биологический, исторический, расовый, этнический или иные факторы геопространства либо их сочетания (вроде «жизненного пространства») в качестве причин развития территориально-политических систем. Антропогеографизм русского ученого требовал рассматривать их в единстве, в том числе с факторами экономического



СОДЕРЖАНИЕ