<<

стр. 5
(всего 10)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

иый синтез языково опосредованной интерпретации»5.
Но возврат к Канту, как это ни странно, мыслится у
того же Апеля в виде некоего «исторического априори».
В этом заключен смысл герменевтического, так сказать,
«сальто-мортале», когда самое историческое в истории
доводится до своей противоположности — оно превра­
щается в антиисторический априорный феномен (в неч­
то вроде алогичного «деревянного железа»). Интер­
субъективность рассматривается в качестве той струк­
туры, которая позволяет превращать историю в априор­
ность, тем самым умерщвляя историю, делает историч­
ность антиисторичностью.
Примечательны попытки герменевтиков привлечь
для подкрепления своей трактовки опыта его понимание
в гегелевской концепции. Как известно, Гегель диалек­
тически осмыслил вопрос о сущности опыта в «Фено­
менологии духа». Речь шла у него о взаимосвязи фило-
и онтогенетического моментов, форм объективного и
субъективного духа как единого «спекулятивного» це­
лого, «абсолютного знания». Но в истолковании герме-
невтиками экспозиции проблемы внимание обращается
на то, что образование индивида заключено в формиро­
вании духа самым непосредственным «практическим об­
разом», с самого начала, а не ограничено лишь теорети­
ческой рефлексией «постфактум», как это в большей
мере было у Гегеля.
Согласно герменевтикам, спекулятивный момент,
обеспечивающий обязательное приобщение людей к ду­
ху, присутствие в нем, сосредоточен не в теоретической
форме понятия, а в «практических» действиях языка
как символики. Герменевтика отталкивается от гегелев­
ской мысли о том, что все предметно данное человеку
несет на себе печать понятия, исторической «субстан­
ции духа». Но если гегелевская формула тождества
мышления и бытия предполагала, что в противостоя­
щем сознанию предмете ровно столько содержания,
сколько необходимо для соответствующего понятия о
нем, как и наоборот, т. е. предмет и понятие в принципе
«уравновешены» в составе исторического целого, то гер­
меневтика усматривает здесь диспропорцию, диссонанс.
И предмет, понимаемый нами исторически, и язык

* Apel K-0. Transformation der Philosophie, Bd II. Frankfurt am
Main, 1976, S. 355.
123
(символика) несут на себе, по утверждениям философ­
ствующих герменевтиков, «избыточный» груз по отно­
шению друг к другу.
Избыточность исторически понимаемого предмета со­
стоит в том, что он в состоянии быть таковым, лишь не­
пременно имея в виду принципиально иного субъекта,,
т. е. являясь предметом потенциального общения, диа­
лога. Импликация в предмете знания возможного пред­
мета диалога делает опыт как бы «двухъярусным», где-
на уровне понятия человек работает с представлением)
об одном субъекте и одном объекте, а на уровне пред­
посылок этого же понятия руководствуется неявным
знанием его межсубъективной, т. е. интерсубъективной,
направленности. В связи с этим и язык (символика)
рассматривается как явление избыточное: оно тоже об­
ладает «двойным дном», рассчитано на прочтение пред­
мета опыта двусмысленным образом, с одновременным?
кроме явного неявным пониманием контекста.
Как отмечает французский феноменолог-герменевтик
П. Рикер, главное здесь заключено в своего рода архи­
тектуре смысла, который можно назвать двойным или
тройным и т. д. смыслом, где первый, вербальный смысл
нацелен на следующие, могущие существовать только-
в переносном виде (т. е. посредством постоянного «пе­
реноса» первого смысла) 6 . Своей двусмысленностью,
контекстностью, возможностью охватить или пронизать
предмет опыта сразу в нескольких плоскостях язык
(символика) вовлечен, по замыслу герменевтиков,
в жизнь, повседневную практику людей, становится
своеобразным интегративным, опосредующим моментом
последней, ее «спекулятивной серединой» (термин
К.-О. Апеля): «в языках осуществляется — собственна
говоря, на высочайшем и самом сублимированном
уровне — опосредование сознания благодаря телесно-
практическому вторжению человека в мир»7.
В связи с последним обстоятельством особенно яр­
ко обнаруживается родство некоторых гегелевских те­
зисов и герменевтического идеализма. Гегель тоже ак­
центировал внимание на идеально-активном опосредо­
вании всякой деятельности, касалось ли это процесса
труда, образования, морального деиствования или же
e
Ricoeur P. Hermeneutik und Strukturalismus. Der Konflikt der Inter-
pretationen. Munchen, 1973, S. 21—23.
1
Apel K.-O. Transformation der Philosophie, Bd II, S. 23.

124
художественного освоения действительности и т. п. От­
сюда вытекала, с одной стороны, высокая оценка Геге­
лем роли труда, а с другой — тот факт, что труд не­
представлял для Гегеля чего-то отличного от духа, ибо-'
идеальное опосредование в структуре труда казалось
ему всего лишь более грубой аналогией или инобыти­
ем живого, самодвижущегося понятия, «пульсацию»-
которого предпочтительнее наблюдать в «естественных
условиях», т. е. описывая идеальное опосредование-
идеальных (теоретических) по сути форм деятельности.
Здесь Гегель, согласно К. Марксу, «видит только поло­
жительную сторону труда, но не отрицательную... Ге­
гель знает и признает только один вид труда, именно»
абстрактно-духовный труд»8.
Герменевтика в отличие от Гегеля ухватывается за-
«непрозрачные» для теоретической рефлексии слои'
идеального опосредования практического опыта, кото­
рые не столь уж абстрактно-духовны. Отсюда возника­
ет иллюзия, будто язык, символика, связанная с ними:
традиция (у Гадамера) уже по своему определению'
«практичны», наполнены жизнью, «онтологичны», объ­
ективны, чуть ли не материальны. Эта иллюзия питает
претензию на приложение герменевтических штудий и
к психоанализу, якобы похожему на марксистское ис­
толкование идеологии (одна из популярнейших в гер­
меневтике тем), и к будто бы «объективному» понима­
нию языка, речевых актов, истории религии и т. д.
Если у Гегеля все проблемы натурфилософским об­
разом моделировались понятием, его саморефлексией,,
то у герменевтиков в качестве такой универсальной от­
мычки выступают особым образом понимаемые символи­
ческие формы. Если Гегель считал коррелятом понятия-
весь опыт человечества в прошлом и возможном буду­
щем, то в трактовке герменевтиками их символических
форм употребление символов (языка) вносит в опыт от­
дельных индивидов неявное («спекулятивное») полага-
ние предмета общечеловеческого понимания. Но самое
важное то, что содержание «опыта» ими в корне из­
вращено, а язык (символика) становится полным осно­
ванием интерсубъективности, на котором «каждый ин­
дивид должен утвердиться, прежде чем делать первые-
выражения жизни или действовать» — так изображает:
8
Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 42, с. 159.
125.^
^герменевтическую позицию в данном вопросе Ю. Ха-
•бермас9.
Обращение герменевтиков к Гегелю, обладавшему,
согласно Ф. Энгельсу, «огромным историческим чуть­
ем»10, симптоматично в историко-философском отноше­
нии: проблема интерсубъективности приобретает эври­
стический смысл при условии, если ее рассматривать в
исторической плоскости. На протяжении длительного
времени вопрос о роли интерсубъективности в познава­
тельном опыте поднимался в позитивистской филосо­
фии, но решался здесь совершенно неисторически. Прав­
да, некоторые представители этого направления, как,
например, А. Богданов, пытались внести историческую
интерпретацию, что выражало их усилия спасти субъек­
тивный идеализм махистов от солипсистских тупиков.
Богданов «монистически» увязывал физический и пси­
хологический ряды опыта, устанавливая между ними ге­
нетическую связь и зависимость путем отнесения «фи­
зического» ряда (природы) к коллективному опыту,
а «психического» — к опыту индивидуальному. Он пре­
вратил объективно-идеалистически надындивидуальное,
независимое от отдельного индивида («объективное»)
существование содержания нашего знания в саму объ­
ективность.
Для того чтобы проделывать это, позитивизму не
обязательно нужна историческая (пусть даже вульгар­
но-историческая) аргументация. Ведь при позитивист­
ском подходе это существенно не меняет дела. Часто
употребляемая позитивистами категория интерсубъек­
тивности отражает видение и диализ познания в стати­
ке: логические нормативы рациональности знания рас­
сматриваются в виде чего-то конвенционального и одно­
временно непреложного для определенных коллективов.
Сказанное относится к аргументации и позитивистской
доктрины «социолога познания» Э. Дюркгейма, и пост­
позитивистских концепций нашего времени (Т. Кун,
П. Фейерабенд и др.).
Однако исторические экскурсы не могут избавить
•позитивизм от серьезного изъяна, особенно у постпози­
тивистов: логические нормы, методологические регуля-
тивы, которыми руководствуется познание, — дело произ-
• Habermas J. Erkentnis und Interesse. Frankfurt am Main, 1975,
S. 198.
10
См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 13, с. 496.
J26
вола, хотя и коллективного. Такой подход влечет за?
собой крайний релятивизм и разбивает всякую истори­
ческую преемственность, историческую связь: то, что вы­
работано одними обществами (коллективами), оказы­
вается совершенно непригодным для других или же ес­
ли где-то и пригодно, то непонятно почему.
Вульгарный историзм всегда оборачивается антиис­
торизмом. Не удивительно, что логический позитивизм,.
стремившийся быть «строгой» доктриной, даже не пы­
тался обращаться к истории. На фоне этого обстоятель­
ства Хабермас и Апель пробуют оттенить преимущест­
ва герменевтического подхода к языку и к его интер­
субъективности, а заодно показать неприемлемость в
данном случае ни традиционного материалистического,
ни идеалистического решений вопроса. Только предла­
гаемый герменевтической философией ход мыслей сни­
мает, по их мнению, «односторонности» идеализма и ма­
териализма, в том числе и диалектического. Критиче­
ский пафос герменевтиков не ограничивается ссылками
на Л. Витгенштейна, у которого наивный реализм был>
смешан с крайним идеализмом. Философствование Вит­
генштейна явилось своеобразным полигоном, на кото­
ром герменевтики отрабатывали собственный метод.
Что же представляется интересным для герменевти­
ков в философии Витгенштейна? Им кажется, что иде­
ей «языковых игр» Витгенштейн не только нанес комп­
рометирующий удар по логическому позитивизму, по­
скольку довел неопозитивистский конвенционализм до>
апологии крайнего произвола (что общепризнано в ис­
торико-философской науке), но и сделал шаг вперед в=
направлении принципиально нового способа философст­
вования, т. е. герменевтики, сам того до конца не осо­
знавая. Новаторство Витгенштейна, по мнению Хабер-
маса и Апеля, заключено в установлении связи между
«языковой игрой» и жизненной практикой людей.
«Правильность, которая должна быть подтверждена
в молчаливом консенсусе совместно действующих лиц,,
относится к «функционированию» взаимодействия меж­
ду символами и деятельностями и в то же время име­
ет отношение к овладению теми правилами, которые
организуют не только размышления, но и жизненную
форму»11. Такая постановка вопроса, по логике герме-
11
Habermas J. Zur Logik der Sozialwissenschaften. Materialien. Frank­
furt am Main, 1971, S. 241.
12T
•иевтиков, делает бессмысленной сугубо инструментали-
стскую интерпретацию языка, исключает будто бы воз­
можность понимать язык как явление, творимое по про­
изволу отдельных индивидов и коллективов. Освоение и
-употребление языка предполагают наличие в нем ме-
таязыковых правил, требующих практически поступать
согласно предписываемым значениям, без чего послед­
ние обессмысливаются. Язык и есть тот независимо от
-.индивида «бытийствующий» «герменевтический круг»,
в котором практически нужно уже быть, прежде чем
его можно освоить теоретически в виде знания. С этим
фактом Витгенштейн, согласно Хабермасу и Апелю,
невольно столкнулся. Но истинный смысл этого факта
самим Витгенштейном более или менее адекватно был
определен лишь по отношению к социализации языка у
ребенка.
Недостаток витгенштейновской теории «языковых
игр» заключается, по мнению герменевтиков, в том, что
•она ограничивает практически-жизненную трактовку
«консенсуса» (т. е. согласованности) только наличной
игрой, не усматривая его возможности между принци­
пиально разными языковыми играми. Изъян позитиви­
стской версии «консенсуса», как и прагматистской, кото­
рой герменевтики тоже уделяют большое внимание12, —
это статичность. Выход за пределы одной языковой иг­
ры в другую, способ их связи становятся для витген­
штейновской модели камнем преткновения. Главное, что
необходимо здесь, — понимание ситуации согласованно­
сти не в виде чего-то статичного, а в виде динамичной,
•пульсирующей, восстанавливающейся интерсубъектив­
ности. При сопоставлении со значениями чужого языка
интерсубъективность значений нарушается, и, «лишь
:когда разрушена интерсубъективность значения языко­
вых правил, в действие вступает интерпретация, которая
восстанавливает консенсус»13. «Обращая» один язык на
другой, рефлектируя значения одного языка в значени­
ях другого в процессе перевода, можно, дескать, спол­
на обнаружить динамизм интерсубъективности, которая
--побуждает людей трансформировать, обогащать и кон-

1,2
Apel K--0. Der Denkweg von Charles Sanders Pierce. Eine Einfflh-
rung in den amerikanischen Pragmatismus. Frankfurt am Main,
1975.
"** Habermas I. Zur Logik der Sozialwissenschaften. Materialien, S. 255.
U 28
кретизировать усвоенные ими значения собственного
языка.
Герменевтики уделяют ныне особое внимание неяв­
но работающей в языке рефлексии. Ее действие имеет
место не только в условиях перевода с языка на язык,
она повсеместна и осуществляется прежде всего на са­
мом массовидном и элементарном уровне — в повседнев­
ном общении людей. «Это происходит каждодневно,
когда партнерам по беседе приходится находить «об­
щий язык», этот язык является результатом понимания,
которое по своей структуре подобно переводу»14. Суще­
ствование человеческой субъективности в языке («бы­
тие в языке») невозможно при этом без скрытой мета-
языковой рефлексии, иначе бы язык ничего не выражал
для участвующих в языковой коммуникации людей.
Иначе говоря, для того чтобы что-то конкретно выра­
жать в пределах данного сообщества, язык должен
быть в состоянии выражать больше, чем он это дела­
ет, — ориентировать, по определению герменевтиков, на
идеально возможный (общечеловеческий) «горизонт
понимания».
Если перевести суть герменевтической интерпрета­
ции проблемы на язык витгенштейновской философии,
то получится следующее утверждение: «поздний» Вит­
генштейн не до конца понял «истинный» (т. е. герме­
невтический) смысл провозглашенной «ранним» Вит­
генштейном формулы — «язык не выражает того, что он
выражает». Нет ничего удивительного, что это положе­
ние Витгенштейна Апель счел возможным сравнить С
аналогичным поворотом мысли у М. Хайдеггера, пред­
ставителя совсем иного типа философствования15. То,
что язык повсеместно выражает, но не способен экспли­
цировать, в концепции Хайдеггера обозначалось катего­
рией «бытия», «являющегося, забегающего вперед и
сопровождающего» (mitgangig — vorgangig — erschei-
nende).
Идея имплицированного в языке, как бы пульсиру­
ющего «горизонта» (динамичного «консенсуса») имеет
свои истоки в феноменологии и экзистенциализме, где
язык использовался в качестве примера для иллюстра-

14
Там же, с. 256.
15
Apel K.-0. Transformation der Philosophie, Bd I. Frankfurt am
Main, 1973, S. 238.
129
9—726
ции идей так называемого экстатирующего феномена,
который соединяет в себе противоположности — «бро-
шенность», т. е. «наличность — всегда-уже-быть-в-бы-
тии», неизбежность быть частью бытия-потока и «эк-
статичность» («экзистенциальность»), т. е. способность
отрицать наличное бытие в своем «проекте», в «поры­
ве». Субъективному «бытию» свойственно, согласно эк­
зистенциалистам, пульсировать, экстатировать, проры­
вать свои границы. Изменяющийся «горизонт» не про­
никает в содержание мыслимого или воспринимаемого
предмета, оставаясь неявным, неустранимым условием
его очевидности и даже аподиктичности, как это счи­
тал Гуссерль. Если «трансцендентальное сознание» у
Гуссерля определяло условия очевидности и аподиктич­
ности, то оно у него полагалось интерсубъективным.
Интерсубъективность не представляла для Гуссерля,
а затем и для экзистенциалистов той проблемы, реше­
ние которой существенно повлияло бы на трактовку
«трансцендентального сознания» или «бытия». Они от­
неслись к этой проблеме довольно беззаботно в том
смысле, что заранее положили для себя идеалистиче­
ское ее решение.
С интерсубъективностью как проблемой феномено­
логия сталкивалась при рассмотрении вопроса о вос­
приятии других субъектов, о способах обнаружения у
них субъективности, которая не может быть дана непо­
средственным образом, в виде некоторого наличного
бытия. Гуссерль строил догадки о том, что чужую субъ­
ективность можно обнаружить в виде соучастника
трансцендентальных условий «моего опыта», отчего
«мой опыт», как и опыт всех других лиц, направлен на
общий для всех предмет. Согласно этому взгляду, «кон­
ституции объективного мира существенно принадлежит
конституция монад»16. Без представленности в неявном
«горизонте» опыта интерсубъективного опыта других
людей невозможно понять разворачивающийся жизнен­
ный генезис каждой отдельной личности. Интерсубъек­
тивность оказывалась органически связанной с сообщае-
мостью, «опосредованностью интенциональности». Но
именно в этом пункте герменевтики пытаются поправить
феноменологию.

16
Husserl E. Cartesianische Meditationen und Pariser Vortrage. —
Husserliana, Bd I. Haag, 1950, S. 137.
130
Феноменологический подход Гуссерля приводил в
тупик, когда ставился вопрос о том, как именно интер­
субъективность может быть «сопредставленной» в опы­
те, если она в принципе не может быть дана, представ­
лена в виде возможного предмета опыта? Как задается
интерсубъективный элемент, если он не содержится ка­
ким-то образом в предметах опыта? Удобным объектом
для демонстрации действия «трансцендентальной субъ­
ективности» выступало восприятие. Фактически это низ­
водило рассмотрение проблемы, как правильно квали­
фицирует данное обстоятельство П. Рикер, до узких
рамок феноменалистски понимаемого «имманентного
опыта», т. е. до эмпиристско-идеалистического ее толко­
вания. В предметах восприятия, которые описываются
в имманентных границах «трансцендентальной субъек­
тивности», не обнаруживается никаких интерсубъектив­
ных условий опыта, а следовательно, основывать транс­
цендентальную субъективность оказывается не на чем.
С точки зрения герменевтиков, трансцендентальный па­
раметр опыта невольно выскальзывает из феноменоло­
гических концепций, ему не хватает исторического осно­
вания.
Другое дело язык. Только выделение практических
посредников, идеальным видом которых выступает язык,
и только язык, дает будто бы возможность преодолеть
ограниченность «имманентной» модели опыта, в кото­
рой безнадежно застряли феноменологи, и адекватно
определить возможности «трансцендентального» пара­
метра субъективности, к чему стремилась феноменоло­
гия, но так и не достигла желаемой цели. Феноменоло­
ги, по мнению герменевтиков, «не принимали во внима­
ние .то обстоятельство, что всегда «фокусом» субъектив­
ности является кривое зеркало»17, требующее историче­
ского обоснования, последнее дают лишь герменевтики
посредством историчности языка. В таком ключе рас­
суждает, например, Рикер о «дополнительности» герме­
невтики и феноменологии, в том числе и прежде всего
18
по вопросу об интерсубъективности .
Герменевтики предписывают рассматривать интер­
субъективность в качестве коррелята языковой интер­
претации, меняющейся с ходом истории. Интерпрета-
17
Gadatner H.-G. Wahrheit und Methode. Tubingen, 1975, S. 261.
15
Ricoeur P. Phenomenologie et hermeneutique. — Phanomenologie
heute. Munchen — Freiburg, 1978, S. 31—77.
9* 131
ция — особого рода зеркало, ибо оно дает возмож­
ность уловить некий транссубъективный (всего лишь
интерсубъективный) эффект сознания —его рефлексию.
Рефлексия немыслима без интерсубъективности, послед­
няя изначально содержится в ней, как и, наоборот, без
рефлексии одной языковой системы в другой, т. е. без
интерпретации, теряет смысл «консенсус», исчезает ин­
терсубъективность. По сути это еще один «герменевти­
ческий круг» — круг взаимопредполагания рефлексии и
интерсубъективности, где одно основано на другом и
обратно, модификация более широкого «герменевтиче­
ского круга», в котором «застревает» сознание каждого
отдельного индивида, будучи не в состоянии бороться
с пучиной солипсизма. Человек вынужден импульсивно
двигаться в круге, ибо ему дано быть существом обща­
ющимся, обладающим «практическим сознанием» (язы­
ком), но это оказывается для него роком, бременем, со­
гласно концепции герменевтиков, он не в состоянии вый­
ти за рамки языка.
В указанном выше моменте герменевтика непосред­
ственно наследует экзистенциалистскую философию
Хайдеггера, которая практическое бытие человека рас­
сматривала с точки зрения его «брошенности», «конеч­
ности». Герменевтики не смогли выйти из тупиков фе­
номенализма и экзистенциализма. Практическое бытие
ими всегда низводится до бытия сознания, оно обречено
быть практическим лишь в негативном смысле слова
«практика» (у Гадам ер а это называется «исторически-
действенным сознанием»), лишенного и подлинного ис­
торизма материальности. Ложный подход к практике ав­
томатически превращает практическое сознание в нечто
априорное по своему существу. Отсюда априорны и реф­
лексия, и интерсубъективность, и всякая трансформация
(«экстатирование») интерсубъективности.
«Историчность» и для герменевтиков, и для экзи­
стенциалистов как бы априорна. Интерсубъективность
оказывается у них обоснованием мнимого историзма в
рамках необъяснимого априоризма. Однако априоризм,
а также и конвенционализм, т. е. своего рода априо­
ризм, вариации выбора, всегда противоречат историзму,
как бы герменевтики ни тщились доказать, будто прин­
ципиальное допущение «умеренного» априоризма необ­
ходимо в целях последовательного историзма. «Умерен­
ный» априоризм — это «умеренный» идеализм, но по-
132
следний есть лишь прикрытие фактического субъектив­
ного идеализма многих сторонников современной бур­
жуазной герменевтики.
В свое время кантовский априоризм абстрагировался
от социального характера познавательного опыта, от
исторических условий его наследования и преобразова­
ния. Это был «чистый», откровенный априоризм, имев­
ший в конце XVII в. некоторое гносеологическое оправ­
дание, ибо указывал на активность сознания человека,
что в то время было большим шагом вперед. Откуда
же герменевтическая философия конца XX в. пытается
все-таки раздобыть априорные условия опыта, если по­
следний ею декларативно понимается в виде историче­
ски трансформирующегося как бы общественного (лишь
интерсубъективного!) опыта? Казалось бы, такая акцен­
тировка данной темы должна противиться априорист-
ской постановке вопроса.
Перед лицом витгенштейновской концепции множест­
венности «языковых игр» герменевтики осознали необ­
ходимость определить какую-либо альтернативу край­
нему релятивизму языковых картин мира и способов
поведения. Но почему их альтернатива релятивизму
должна обязательно мыслиться в виде априоризма или
полуаприоризма? Ведь уже критика Гегелем Канта по­
учительна на этот счет: внеисторическому априоризму
могут быть и иные альтернативы. И тем не менее гер­
меневтика при всех своих симпатиях к Гегелю возвра­
щается, как мы считаем, к кантовской, а скорее —
к неокантианской постановке вопроса об априорных ус­
ловиях опыта. Здесь сказывается мировоззренческая
установка герменевтической философии. Подчеркивая,
подобно Гегелю, что предметом саморефлексии (Апель,
Хабермас, Рикер) или «исторически-действенного со­
знания» (Гадамер) является любой возможный в прош­
лом или будущем опыт, герменевтика не желает в от­
личие от Гегеля привести к какой-то иной определен­
ной картине мира, определенному образу действитель­
ности. Поэтому герменевтиков устраивает субъективно-
идеалистический априоризм неокантианцев с добавлени­
ем полуконвенцио'налистокой 'ссылки на «творческий»
произвол интерпретаторов.
Именно в этом повороте герменевтика по существу
вновь смыкается с представлением Витгенштейна о том,
что у философии нет своего теоретического предмета,
133
нет онтологии, к которой была бы привязана деятель­
ность по анализу «языковых игр», языковых контек­
стов. Получается, что философия — это некая чистая,
беспредпосылочная, сугубо критическая, «терапевтиче­
19
ская» деятельность аналитика . Правда, в таком слу­
чае возникает вопрос: в границах какой «языковой иг­
ры» работает теоретик? Ведь всякий теоретический ана­
лиз .имеет определенный смысл в пределах конкретно­
го языкового контекста или конкретного набора кон­
текстов, поскольку, согласно «позднему» Витгенштей­
ну, никакого универсального беспредпосылочного языка
нет. Герменевтика учитывает эту для нее трудность, и ее
адепты заявляют, что за видимой беспредпосылочностью
критической саморефлексии находится глобальная пред­
посылка— язык вообще, т. е. практическое сознание,
которое универсально, но «языковость», т. е. язык,
в потенции «практически бытийствует» как возмож­
ность.
Конечно, это чисто словесная уловка. В главном гер­
меневтика следует одновременно и Витгенштейну, и эк­
зистенциализму— ее философская рефлексия на словах
не связывает себя никакой картиной мира, никакой тео­
ретической онтологией, она прежде всего-де интерпре­
тационная деятельность. С точки зрения герменевтики,
поскольку герменевтическая рефлексия «практически»
имеет под собой столь глобальную предпосылку, как
«практическое сознание» (язык), она не обязана свя­
зывать себя какими-то теоретическими посылками о
сущности бытия, о его структуре. Однако это опять
лишь декларация, не более. Уже Хайдеггер по сути
дела строил особую экзистенциальную онтологию, есть
она и у его герменевтических последователей. Это он­
тология субъективного идеализма. И если даже редуци­
ровать рефлексию до понимания ее как деятельности
интерпретации, все равно последняя тоже не может
обойтись без исходных онтологических представлений,
как бы ни ссылались ее представители на то, что они

19
См.: Лекторский В. А. Философия и научный метод (К истории
и теории постановки вопроса). — Философия в современном мире.
Философия и наука (Критические очерки буржуазной философии).
М., 1972, с. 194—204; его же. От позитивизма к неопозитивизму.—
Буржуазная философия XX века. М., 1974, с. 120—123; Нар-
ский И. С. Неопозитивистская трактовка предмета философии. —
Современная буржуазная философия. М., 1978, с. 97—106.

134
занимаются не конкретной интерпретацией, а рефлекси­
ей интерпретации, «конфликтом интерпретаций», в виде
метаинтерпретации, метакритики, в силу чего предмет
герменевтики якобы универсален и стоит «над» всеми
онтологиями.
Важно все же выяснить, чем определяется описывае­
мый герменевтиками феномен «языковости» как «апри­
орного» или «спекулятивного бытийствования» языка в
смысле языка-возможности? Что может быть все-таки
априорного в пресловутой «коммуникативной компе­
тенции»?
Один из исходных тезисов герменевтики таков: обще­
ние, «коммуникативная способность», будучи моментом
познавательной деятельности, имеет своим содержани­
ем регулятивные условия деятельности. Если всякая
деятельность, будучи в самом общем виде слепком с
элементарного процесса труда, предполагает связь де­
ятельной способности со средством, от чего зависит и
развитие самой способности, и характер видения пред­
мета, то общение имеет дело со способом соединения
способности с нормами регулятивной деятельности, от
чего в немалой степени также зависит и развитие спо­
собностей, и умение «видеть» предмет. Способы соеди­
нения субъективности с этими нормами и регулятива-
ми — а это одновременно означает также процесс фор­
мирования и развития самой субъективности — столь же
всеобщи, как и сами нормы, категориальные правила
мышления. Но в отличие от последних всеобщие фор­
мы соединения субъективности с нормами, правилами,
предписаниями действования и т. п. очень трудно сфор­
мулировать в виде ряда бесспорных правил, неких ме­
таправил, поскольку само общение как таковое, взятое
в его общем виде, трудно «ухватить» в теории.
В свое время Кант называл способность наведения
других способностей на возможный предмет деятельно­
сти «рефлективной способностью суждения», считая ее
«общим чувством», которое необходимо для установле­
ния соответствия между познанием и объектом. «Но ес­
ли познания должны быть годными для сообщения, то
и душевное состояние, т. е. расположение познаватель­
ных сил к познанию вообще, а именно пропорция, нуж­
ная им для того или иного представления (посредством
которого нам дается предмет), чтобы сделать из него
познание, также должно обладать всеобщей сообщае-
135
мостью, ибо без нее как субъективного условия позна­
ния не могло бы возникнуть и познание как действие»20.
Приведенные выше рассуждения Канта о сообщае­
мое™ неявных регулятивных условий мыслимости не­
редко воспроизводятся в герменевтике, и особенно в
книге Гадамера «Истина и метод». Но при этом герме­
невтики делают усиленный акцент на том, что способ­
ность рефлексии только и может существовать в «об­
щем чувстве» и, главное, в языке, посредством которого
общее чувство «непредметно» живет, реализуется и на­
следуется в коммуникативной деятельности людей.
Язык, будучи средством (формой) выражения мыс-'•
лей в познании, не элиминирует субъективности из ито- >
гов речевых действий. Более того, семантика речевых ;
действий обнажает роль субъективности в языке, по- \
скольку утверждение имеет смысл именно в соотноше- \
нии с определенной ситуацией говорения. В практиче-;
ском применении языка как речи формируется и отраба- \
тывается способность каждого отдельного индивида со- J
единять свою субъективность с общезначимыми норма-1
ми познания, как бы «брать их на себя», творчески ра-1
ботать с ними, не утрачивая, не растворяя в них свою |
субъективность, а, наоборот, формируя и развивая ее. !
Именно этот момент языка как универсального практи- ]
ческого посредника и как универсального «практическо- )
го сознания» интересует герменевтику, когда речь идет \
об априорном характере «языковости» или «коммуни- !
кативной компетенции». Этот момент герменевтиками |
гипертрофируется и абсолютизируется, причем они не 1
желают видеть того, что познание успешно только в слу- 1
чае, когда субъективность, развиваясь, нацелена на то,
чтобы своей активной деятельностью дать отражение \
предмета познания именно в наибольшей его объектив­
ности, по возможности без «примеси» субъективности, но
именно в практических интересах субъекта.
Представляющийся априорным характер речевых
действий сознания выражается в необходимости прини-;
мать, брать на себя вполне определенные правила и еле-,
довать им. Согласно герменевтике, «коммуникативная
компетенция» никогда не может быть абсолютно «чис­
той», т. е. беспредпосылочной, ибо предполагает нали­
чие какого-то правила, нормы, следование которым обес-
20
Кант И. Соч. в 6-ти томах, т. 5. М., 1966, с. 243.

136
печивает понимание, обязательное не только для меня,
но и для других. В этом есть резон. Аналогичным этому
в результатах познания является то, что ныне в логике
науки называют «теоретической нагруженностью» эмпи­
рических понятий. Но «секрет» описываемого Хаберма-
сом и Апелем, как они выражаются, «априорного пер­
фекта» отнюдь не ограничивается данными очевидными
истинами. Поскольку мы в состоянии следовать какому-
то конкретному общеобязательному правилу, мы одно­
временно в состоянии к нему субъективно относиться,
замечает Апель: «С каждым употреблением языка всег­
да уже связана рефлексия языкового употребления»21.
Именно этим, по утверждениям герменевтиков, опреде­
ляется глубина и богатство языкового контекста, зада­
ется сам предмет понимания. «Предметом понимания
выступают уже не содержание символического выраже­
ния или же то, что под ним подразумевается опреде­
ленным автором в определенной ситуации, а интуитив­
ное сознание правила, которое имеется у каждого го­
ворящего на своем языке» 22 . А это уже искажение дей­
ствительного положения вещей: роль субъективного от­
ношения к высказываемому раздувается сверх всякой
меры.
Герменевтики постоянно подчеркивают, что следова­
ние правилу не тождественно следованию закону при­
роды. «Правилам грамматики, которым бессознательно
следуют люди, ни в коем случае не следуют так, как,
например, законам гравитации падающих камней или
небесных тел»23. В последнем случае действительно нет
смысла говорить о следовании правилам, ибо не может
быть и речи о каком-либо неследовании законам или
об их нарушении, отклонении от них. Если это допод­
линно объективный закон, то невозможно не подчинить­
ся ему.
Иное дело в случае «законов», которые устанавли­
вают сами люди. «...Не только следование правилам в
виде квазиобъективного поведения отличается от зако­
номерно детерминированного (даже статистически де-
2
' Apel K.-O. Transformation der Philosophie, Bd II, S. 21.
2
Habermas J. Was heifit Universalpragmatik? — Sprachpragmatik
und Philosophie. Frankfurt am Main, 1976, S. 188.
2
3
Apel K-O. Noam Chomskys Sprachtheorie und die Philosophie der
Gegenwart. — Linguistik und Sprachphilosophie. Munchen, 1974,


137
терминированного) поведения»24. Различие между объ­
ективными и субъективными законами, согласно Апе-
лю, предполагает непременно различие и в применении
правил: «в первом случае практическое применение за­
ключается в техническом использовании наших знаний
о неизменных, т. е. ненарушаемых нами, законах...»25
В случае с «языковой компетенцией» практическое при­
менение получает другой оттенок: мы можем и на прак­
тике, как нам говорят, поступать с грамматическими
правилами как с чем-то, что мы можем изменять, пере­
26
иначивать . Но если так, то во что превращается пре­
словутый «априоризм»?
Конечно, изменение смысла грамматических правил
и семантики в языке имеет место, и наиболее «субъек­
тивный» пример этого, когда субъект прибегает к иро­
ническим метафорам, тем более связанным с игрой слов.
Взаимопонимание участников диалога предполагает не­
обходимость для каждого из них подчинить хотя бы от­
части свои индивидуальные семантические и другие
особенности речи пониманию (и его границам) другого
партнера, правила, нормы речи приходится изменять,
«интерпретировать». При этом каждая новая, возник­
шая в результате интерпретации ситуация должна быть
общей для действительных (или возможных) участни­
ков общения, т. е. обеспечивать их взаимопонимание.
Для этого нормы языка должны получить хотя бы ча­
стное новое обобщение. Общение невозможно без обоб­
щения. Трансплантация субъективности в ситуацию по­
нимания другого человека, замечает Гадамер, не явля­
ется ни вживанием в другого, ни подчинением другого
собственному масштабу, но означает возвышение до бо­
лее высокой всеобщности, которая преодолевает и соб­
ственную партикулярность, и партикулярность другого
лица 27 . Это явление носит всеобщий характер, имеет ме­
сто при переводе с одного языка на другой при изуче­
нии чужого языка, при истолковании культурных па­
мятников и т. д.
И этот круг фактов гипертрофируется герменевтика-
ми в определенном направлении. Они не исследуют во­
прос о том, как это явление реализуется в значениях
24
Там же, с. 104.
25
Там же.
26
См. там же, с. 105.
27
Gadamer H.-G. Wahrheit und Methode, S. 289.

138
слов, понятиях, оборотах речи, которыми люди опери­
руют, насколько более общее содержание понятий воз­
никает в процессе преобразования одной ситуации об­
щения в другую. Они не стремятся выяснить, как с по­
мощью языка можно все более адекватно познавать мир,
в том числе мир социальный. Внимание герменевтиков
направлено на выявление чего-то таящегося в глубине
субъекта: на априорные общечеловеческие («универ­
сальные прагматические», как они выражаются) условия
коммуникации, соответствующие «конечной природе че­
ловека», на глубинные истоки «творческого» произвола,
который также представляется им в -виде некоего «апри­
орного» начала. В обоих случаях язык субъекта оказы­
вается мнимо объективной гипотезой. Гадамер пишет:
«Язык представляет собой следы конечности не только
потому, что существует разнообразие человеческих язы­
ков, но и потому, что, чем больше каждый язык образу­
ется и совершенствуется, тем больше он приводит опыт
мира к языку. Он не потому конечный, что не может
быть одновременно всеми другими языками, а посколь­
ку является языком... происходящее в языке соответ­
ствует конечности человека. Это сердцевина языка, из
которой разворачивается наш общий опыт мира и по-
особому разворачивается герменевтический опыт»28.
Чем больше человек развивает свою конкретную язы­
ковую способность, тем больше он извлекает ту неуло­
вимую абсолютную «субстанцию», которую герменевти­
ки именуют «языковостью» вообще. Последняя несколь­
ко напоминает гегелевское абсолютное знание, пред­
ставляемое теперь в виде «чистой формы», абсолютно­
го условия всякого знания. Так, к Гегелю «подмешива­
ется» кое-что от Канта. Гадамер сам признает, что ло­
гика его размышлений в данном случае отчасти похо­
жа на рассуждения Гегеля об абсолютном знании, в хо­
де которых история приходит к самопознанию29. «Зада­
чу философской герменевтики можно характеризовать
так: она должна пройти путь гегелевской феноменоло­
гии духа в обратном направлении, с тем чтобы обнару­
жить во всякой субъективности субстанциальность, ко­
торая ее определяет»30.

23
Там же, с. 433.
29
См. там же, с. 283.
30
Там же, с. 285—286.
139
«Субстанция» в герменевтических рассуждениях как
бы «наполнена» интерсубъективностью, поэтому суб­
станцию нельзя исчерпать, ибо в ней всякий раз будет
содержаться неявное указание следовать определенно­
му предписанию, правилу, сознание всегда будет ощу­
щать воздействие своего участия в истории, т. е. в жиз­
ни «субстанции». «...Субъективность речевого акта явля­
ется одновременно интерсубъективностью обращения
31
(Anrede)» , а интерсубъективность оказывается отно­
шением и процессом, к «ядру» которого и сводится гер­
меневтическая квазисубстанция. Можно сказать, что их
«субстанция» заключена в традиции языка, в пред-
утверждениях как предрассудках, т. е. в консерватив­
ном языке. В этом смысле язык господствует, «язык го­
ворит нам, чтобы мы на нем говорили»32. Аналогично
то, что происходит в коммуникативных ситуациях, мо­
делируемых языком, «является не нашим действием на
вещь, а действием самой вещи»33. Сама собой напраши­
вается аналогия с хвостом, который будто бы направля­
ет движение собаки.
А чтобы кто-либо не подумал, что герменевтики «за»
языком видят материальный мир, Гадамер добавляет:
«Основоотношение между языком и миром не означает,
что мир может быть предметом языка... языковость,
присущая человеческому опыту мира, не предполагает
34
опредмечивания мира» . Неопредмечиваемость в рав­
ной степени присуща и миру, и сознанию35. Получается,
что и сознание, и мир (который по сути является у Га-
дамера хайдеггеровским бытием-сознанием-в-мире) вы­
ступают как те условия видения предметов опыта, ко­
торые всегда остаются чем-то духовным, нематериаль­
ным.
Некоторые герменевтики, как, например, Апель, осо­
бенно акцентируют внимание на трансцендентальных
условиях языковой интерсубъективности в духе канти­
анской философии. Философская герменевтика попыта­
лась при этом противостоять структурализму, который
уподоблял язык анонимной бессубъективной системе —
автомату, где главное заключалось в определении инва-
31
Ricoeur P. Hermeneutik und Q ucturalismus. Munchen. 1973, S. 111.
32
Gadamer H -G. Wahrheit und ethode, S. 439.
33
Там же, с. 439.
34
Там же, с. 426.
35
См. там же, с. 432.
140
риантов преобразования языковой системы. Для Апеля
и других новейших герменевтиков важно сохранить в
языке духовное, субъективное, идеальное, что они и пы­
тались сделать на свой манер. Они всячески подчерки­
вают, что человек никогда не может выйти за пределы
языка, за границы коммуникативной «компетенции»,
и сама социальность сводится к соответствующей линг­
вистической общности: «Искомый регулятивный прин­
цип состоит, по нашему мнению, в идее реализации не­
ограниченного общества общения, которое в виде конт­
рольной инстанции имплицитно предполагается каж­
дым, кто прежде всего аргументирует (следовательно,
каждым, кто думает)»36. Как видим, герменевтики неда­
леко ушли от старых концепций лингвистических пози­
тивистов и «общих сем антиков» 50—60-х годов XX в.
Развивая концепцию интерсубъективности, герменев­
тики пытаются не только подвести базу под гносеоло­
гию, но и обосновать по-новому этику. Апель, к примеру,
стремился состыковать герменевтическую трактовку
прагматики речевых действий именно с этикой37. Ори­
ентация на кантианство с его разрывом между сущим и
должным, реальным и идеальным сказывается и здесь.
Апель фактически пытается обосновать кантианскую
идею априорного этического долженствования лингви­
стическими аргументами, ссылаясь на имеющийся в ре­
чевой деятельности контраст между нормативностью
реального языка и идеального метаязыка, разрыв меж­
ду реальным и идеальным языковым сообществом (по­
следнего нигде не было и не будет никогда). «Таким
образом, — заключает Апель, — из этого контраста меж­
ду идеалом и реальностью общества интерпретации по­
лучается также регулятивный принцип практического
прогресса, которым может и должен быть ограничен
прогресс интерпретации»38.
Итак, перед нами туманный и очень скудный резуль­
тат: «прогресс интерпретации» — ни к чему не обязы­
вающее выражение, а за ним стоит все тот же идеали­
стический априоризм на границе с не менее идеалисти­
ческим конвенционализмом.
зс
Apel К-О. Transformation der Philosophie, Bd II, S. 215.
37
Apel К-О Sprechakttheorie und transzedentale Sprachpragmatik
zur Frage eithischer Normen. — Sprachpragmatik und Philosophie.
Frankfurt am Main, 1976, S. 10--173.
88
Apel K.-O Transformation der Philosophie, Bd II, S. 215.

141
Тем не менее герменевтическая концепция интер­
субъективности имеет и некоторые положительные мо­
менты. Это прежде всего критика в адрес языкового
релятивизма и безудержного лингвистического плюра­
лизма. Философы-герменевтики подметили наличие в.
языковом общении некоторых всеобщих моментов и
проблем. Верно, что интерсубъективность связана со
всеобщей способностью людей к общению и ее следует
исследовать в динамике преобразований ситуаций обще­
ния, в которых человек практически участвует. Однако
эта идея получила у герменевтиков крайне односторон­
нее идеалистическое выражение. Справедливо и то, что
всеобщее лишь тогда становится конкретно всеобщим,
когда оно преобразуется. Но и эта мысль гипертрофи­
рована и развита герменевтиками в таком направлении,
что стала подрывать роль подлинно научных обобщений
и абстракций в познании.
Основное же направление герменевтического фило­
софствования, и в частности его подхода к проблеме
интерсубъективности, ложно и реакционно. Буржуазная
философская герменевтика пытается оторвать момент
лингвистической всеобщности в человеческой жизнедея­
тельности от всеобщности общественного процесса тру­
да и производства, представляя первую в виде некой
исходной конкретной органичности человека, его субъ­
ективности, в то время как вторая изображается в виде
абстрактной, отчужденной, деперсонифицированной,,
дурной всеобщности. По мнению герменевтиков, первая
обеспечивает единство человека и мира, а вторая — нет.
Такая мировоззренческая ориентация, впрочем ныне
весьма типичная для современной буржуазной философ­
ской традиции, в конечном счете задает идеалистиче­
ски-извращенный угол рассмотрения проблемы интер­
субъективности, усиливая общую антиматериалистиче­
скую направленность герменевтических изысканий.
Е. Н. Шульга
ПРОБЛЕМА «ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКОГО КРУГА»
И ДИАЛЕКТИКА ПОНИМАНИЯ




Понятие «герменевтический круг» имеет довольно дли­
тельную историю, и история эта связана с развитием и
становлением самой герменевтики как общей теории по­
нимания. Необходимость истолкования мифологических
образов и только позднее — старинных текстов и исто­
рических документов стимулировала различные поиски
специфических принципов и методов интерпретации.
В дальнейшем эти принципы и методы, в том числе и
принцип «герменевтического круга», использовались
фактически всеми, кто занимался герменевтическим
анализом. Но «герменевтический круг» как ведущее ме­
тодологическое понятие философской гермекевтики был
осмыслен только к середине XIX в. Стихийно применяв­
шийся при истолковании текстов принцип «герменевти­
ческого круга» получил теоретическое осмысление в свя­
зи с попыткой дать определенную схему процесса пони­
мания.
Понятие «герменевтического круга» широко рассмат­
ривается в трудах Фридриха Шлейермахера, который
впервые определяет герменевтику не как некую лингви­
стическую дисциплину, а как общую теорию понимания.
Принцип «герменевтического круга» занимает в ней од­
но из центральных мест. Необходимо заметить, однако,
что сама идея «герменевтического круга» фигурирует
уже в работах Фр. Аста и, по-видимому, из них пере­
несена Шлейермахером в свою теорию1.
1
Современные герменевтики для поднятия авторитета своих теорий
ссылаются, правда, на то, что Гегель в «Феноменологии духа» фак­
тически пользуется «герменевтическим кругом», критикуя Канта:
получать истинное знание можно, лишь уже познав саму теорию
познания, а этого нельзя достичь до процесса получения истинного
знания, т. е. до соучастия в познании вообще. Сам Гегель оба про­
цесса совмещает, но не связывает это с герменевтикой.

143
Известный немецкий филолог Аст посвятил свои ис­
следования античной греческой культуре. Он стремился
постичь «дух античности», который наиболее ясно рас­
крывается, по его мнению, в литературном наследии ан­
тичных авторов. Пыльные манускрипты и сухой педан­
тизм грамматики, писал он, должны быть не самоцелью
филологии, но только средством постижения внешнего
и внутреннего единства содержания произведения. По­
скольку «античность есть не только образец художест­
2
венной и научной культуры, но и жизни в целом» , по­
стольку понять «дух античности» значит стать похожим
на греков. Но «дух античности» не может быть постиг­
нут вне языка. ЯзьпГ является" как бы "первородной сре­
дой для передачи духовного. В свою очередь для пони­
мания языка мы нуждаемся в грамматике. Кроме того,
чтение античных авторов предполагает наличие у чита­
ющего некоторых фундаментальных принципов, на ос­
нове которых он делает правильные и адекватные выво­
ды в отношении прочитанного и может их пояснить.
Именно в силу этого, заключает Аст, «исследование ан­
тичных языков всегда должно быть связано с герменев­
тикой»3. Герменевтика здесь отделяется от грамматики и
трактуется как теория извлечения духовного смысла из
текста.
Видя цель исследовательской работы по изучению
античных авторов в наиболее полном понимании их про­
изведений, Аст рассматривает сам процесс понимания
как постижение некоего единого духовного"начала"."По
его мнению, понимание достигается благодаря тому, что
-духовное начало, воплотившееся в произведениях ис­
кусства (или изучаемых текстах), постигается другим
духом — разумом интерпретатора. А поскольку духов­
ное всегда обладает внутренним единством, это и явля­
ется самой глубокой основой понимания внутренней ду­
ховной жизни как автора изучаемого произведения, так
и эпохи, в которую он жил.
Концепция духовного единства становится основой
принципа «герменевтического круга» Аста. Поскольку
«дух есть фокус всей жизни и ее постоянный формооб­
разующий принцип»4, он является источником всякого
становления и развития, обнаруживая себя в разнооб-
2
Palmer R. Hermeneutics. Evanston, 1969, p. 76.
3
Там же, с. 76.
4
Там же, с. 77.
144
разных индивидуальных частях. Но части понимаются!
благодаря целому, а целое — из внутренней гармоник
его частей. Например, целостное понимание произведе­
ния заключается в разъяснении внутреннего значения
его частей в отношениях их друг к другу и к более об­
ширному «духу эпохи». Применительно к античности эта
означает, согласно Асту, что постижение целостного
единства «духа античности» возможно только через по­
стижение индивидуальных его проявлений в конкретных,
произведениях. С другой стороны, индивидуальность ав­
тора, его своеобразие и неповторимость нельзя постичь
иначе, чем в тесном отношении к целому, т. е. к духов­
ной жизни эпохи.
Таким образом, характеризуя картину становления
процесса понимания, Аст использует принцип «герме­
невтического круга» в его модификации «часть — це­
лое». Но само это понятие, хотя и присутствует в кон­
цепции Аста, не имеет четкого определения и по суще­
ству еще не ясно. Задача герменевтики состоит в разъ­
яснении изучаемого объекта и разделяется филологом,
на три возможные формы понимания: историческое (по­
нимание содержания произведения), грамматическое
(понимание языка) и духовное (понимание целостного
взгляда автсфа через целостное понимание «духа» эпо­
хи). Первые две формы понимания были уже известны
и развиты раньше. Третья, духовная форма герменевти­
ческого понимания разрабатывается Астом и получает
дальнейшее развитие у его последователей и отчасти
у Шлейермахера.
Процесс понимания Шлейермахер характеризует
как искусство специфического переосмысления духовно­
го процесса; происходящего у автора текста" Он начина­
ет со сравнительно поверхностного обзора структуры
целого контекста и поднимается мысленно к тем отрыв­
кам и фрагментам, которые позволяют осуществить про­
никновение в композицию произведения. Только после
этого начинается собственно интерпретация. Таким об­
разом, интерпретация состоит из двух взаимосвязанных
процессов: «грамматического» и «психологического».
При этом под «психологическим» в широком смысле
слова Шлейермахер понимает то, что составляет внут­
реннюю, отразившуюся в тексте жизнь автора.
Принцип, на котором эта реконструкция («грамма­
тическая» или «психологическая») происходит, и осно-
145
10—726
вывается на «герменевтическом круге». Понимание, по
Шлейермахеру, базисная операция, связанная с соот­
несением или сравнением. Она заключается в сравнении
с уже известным. То, что мы понимаем, само образует
некоторое единство или, другими словами, целостный
«круг», состоящий из частей. Круг как целое определя­
ет свои индивидуальные части, и эти части вместе обра­
зуют, создают круг.
Примером простейшей единицы текста, состоящего
из взаимосвязанных частей, является предложение. Из­
вестно, что само по себе слово всегда неоднозначно.
Оно приобретает тот или иной смысл в зависимости от
контекста, т. е. будучи соотнесено со всем предложени­
ем. С другой стороны, понимание смысла предложения
как целого зависит от понятых нами значений отдельных
составляющих его слов (частей). Благодаря диалекти­
ческой взаимосвязи части и целого каждое последующее
слово придает определенное значение предыдущему,
уточняя значение всего предложения или наоборот. По­
скольку процесс понимания происходит в этом своеоб­
разном круге, Шлейермахер и называет его герменев­
тическим5.
Позднее В. Дильтей, давая характеристику философ­
ским воззрениям Шлейермахера, так определит его по­
нятие «герменевтического круга»: «Целое должно быть
понято в терминах его индивидуальных частей, индиви­
дуальные части — в терминах целого. Для того чтобы
понять произведение, мы должны обратиться к автору и
родственной ему .литературе. Такая сравнительная про­
цедура позволяет понять действительно каждое инди­
видуальное предложение более глубоко, чем прежде.
Поэтому понимание целого и его индивидуальных ча­
стей является взаимозависимым»6.
На первый взгляд кажется, что понятие «герменев­
тического круга» включает в себя формально-логиче­
ское противоречие. Действительно, если мы должны по­
стичь целое, прежде чем поймем его части, мы никогда
ничего не поймем. Но мы утверждали раньше, что ча­
сти получают свое значение из целого, и в то же время
мы не можем начать с целого, недифференцированного
на части. Правомерен вопрос: не является ли само по-

s
SMeiermacher F. D. E. Hermeneutik. Heidelberg, 1969, p. 166.
* Dilthey W. Selected Wrightings. London, 1976, p. 262.
146
нятие «герменевтического круга» совершенно необосно­
ванным? Нет, отвечает герменевтик, скорее мы должны
сказать, что формальная логика не может полностью-
объяснить работу понимания. На каком-то этапе этого
процесса происходит «скачок в герменевтический круг»
и «из круга», и мы понимаем целое и части совместно.
Начинает намечаться диалектическая ситуация. Одна­
ко, как справедливо отмечает И. С. Нарский, «диалек­
тика части и целого не была осмыслена Шлейермахе-
ром как взаимодействие, получающее собственно диа­
лектическое разрешение; все же смысл замкнутого дви­
жения по кругу был понят им как постоянная смена
направлений этого движения»7.
В своей трактовке принципа «герменевтического кру­
га» Шлейермахер открывает широкую дорогу для ин­
туиции, характеризуя процесс понимания как частично'
сравнительно-грамматический и частично интуитивный.
В коммуникации, поскольку она представляет собой от­
ношение диалога, с самого начала предполагается общ­
ность значений, разделяемых говорящим и слушателем.
Она предполагает также знание языка и предмета об­
суждения. Как и в приведенном примере с предложени­
ем, здесь обнаруживается противоречие: то, что долж­
но быть понято, должно быть уже известным. Как на
уровне языка (среды рассуждения), так и на уровне
предмета (материала рассуждения) необходимо нали­
чие некоторой меры знания о том, что мы собираемся
обсуждать. Наличие этого знания Шлейермахер назы­
вает «минимальным предзнанием» или «предпонима-
нием». Именно благодаря ему осуществляется «прыжок
в герменевтический круг» и тем самым происходит раз­
решение имеющегося противоречия.
Таким образом, связывая процесс понимания не толь­
ко с интерпретацией текстов, но и с живым диалогом
людей, Шлейермахер дает более конкретную характе­
ристику «герменевтическому кругу», чем его предшест­
венник.
Полное понимание, имеющее место внутри «герме­
невтического круга», наступает благодаря действию ин­
туиции, а также благодаря опирающемуся на сравни­
тельный метод субъективному анализу. Определяющим
7
Нарский И. С. Новейшие течения буржуазной философии (Крити­
ческий анализ). М., 1982, с. 44.
10* 147
звеном здесь выступает «предпонимание», и именно на
«его уповает Шлейермахер при объяснении принципа
«герменевтического круга».
Анализ процесса понимания внутри «герменевтиче­
ского круга» был продолжен и развит дальше Дильте-
<ем. Рассматривая предложение в качестве наиболее
простого примера взаимодействия части и целого, он вы­
деляет значение как то, что постигается благодаря это­
му взаимодействию. Значение индивидуальных частей
обеспечивает понимание смысла целого, которое в свою
очередь изменяет, уточняет неопределенность слов пред­
ложения в фиксированной и осмысленной схеме. Значе­
ние целого составляет «смысл», выводимый из значе­
ния индивидуальных частей. Принцип «герменевтиче­
ского круга» выступает здесь как один из важных ас­
пектов методологии. Он возникает опять-таки в понима­
нии сложного целого и его частей. «В этом смысле,—
пишет Дильтей, — мы сталкиваемся с общей трудностью
всякой интерпретации: целое предложение должно быть
понято из индивидуальных слов и их комбинаций и пол­
ное понимание индивидуальных частей предполагает
понимание целого»8. Круг всякий раз повторяется в от­
ношении к конкретному произведению, отражающему
духовное развитие автора, и возвращается снова в отно­
шении к его литературному творчеству в целом.
Заметим, что обращение Дильтея к герменевтике
может быть объяснено двумя причинами (хотя есть и
яная точка зрения, а именно что Дильтей с самого на­
чала занял герменевтическую позицию). Во-первых,
-стремлением выйти за рамки психологической тенден­
ции, принятой герменевтикой Шлейермахера, и, во-вто­
рых, поиском методологической базы для обоснования
наук о духе, начальным и конечным пунктом которых
является, по мнению Дильтея, конкретный историче­
ский, живой опыт. «Жизнь есть живой опыт» — это ти­
пичное для Дильтея выражение становится сердцевиной
всей его философии, но оно не сразу приняло харак­
тер герменевтической направленности.
«Жизнь» есть, по Дильтею, то, из чего мы развива­
ем наше мышление и куда направляем наши вопросы.
Ее мы воспринимаем не в естественнонаучных катего­
риях (вроде «массы», «силы» и т. п.), а в живом опыте
8
Dilthey W Selected Wrightings, p. 259.
148
всеобщности, тотальности, но через понимание частно­
стей. Динамика внутренней «жизни» имеет сложную
природу чувств, воли, познания, но не может поэтому
подчиняться логике механической и количественной,
которая характерна для наук о природе. Вернуться к
полноте живого опыта — значит понять саму «жизнь».
Ближе всего к пониманию жизни стоит история, даю­
щая полноту постижения нами нас самих. Понимание
как базис для всякого исследования осуществляется
именно методом герменевтики.
Подобно тому как понимание наступает благодаря
взаимодействию в тексте части и целого, в «жизни», по
Дильтею, наблюдается соотношение, например, прошло­
го и настоящего, действие которых составляет круг,
в котором на уровне «самой жизни» осуществляется ее
понимание. И если общий принцип «герменевтического
круга» ориентирует на жесткую неизменность метода
понимания, то содержание, смысл понимания подверже­
ны постоянному изменению, флуктуации. События или
опыт могут так изменить нашу жизнь, что все то, что
раньше считалось осмысленным, станет ничего не зна­
чащим и, наоборот, казавшийся неверным опыт может
изменить его значение в ретроспективе.
«Значение» как результат взаимодействия части и
целого, утверждает философ, может рассматриваться
лишь с данной точки зрения, в данное время и в дан­
ной конкретной исторической ситуации. Значение не
фиксируется с неизменной определенностью, так как
очень многообразно и всякий раз конкретизируется ин­
терпретатором. Осмысленность значения выявляется из
контекста, составляя часть той ситуации, в которой на­
ходится сам интерпретатор, и исторически меняется во
времени. Дильтей пишет: «Значение фундаментально
возникает из отношения части к целому, то есть осно­
вывается на природе живого опыта»9. Другими словами,
значение является имманентным в «ткани жизни», в жи­
вом опыте субъекта-интерпретатора, в то время как
текст — лишь условием и источником сопереживания.
Одновременно с этим усложняется, а по сути дела субъ­
ективируется задача самого процесса понимания.


fl
Dilthey W. Gesammelte Schriften. Bd VII. Stuttgart — Gottingen,
1968. S. 347.
149
Получается, что «герменевтический круг» у Дильтея
всякий раз заново устанавливается между конкретным
текстом и конкретным интерпретатором. При этом ин­
терпретатор выступает своеобразным посредником меж­
ду жизненной, исторической традицией, в которую сам
вписан, и тем, что подразумевает текст, интуитивно
вживаясь в текст, по сути дела — в самого себя.
Таким образом, чисто филологический метод пони­
мания текстов превращается у Дильтея в иррационали-
стическую методологию исторического исследования»
причем принципу «герменевтического круга» придается
весьма широкое значение. Он квалифицируется филосо­
фом как важный аспект методологии исторического по­
нимания, основанного на такой объективации социаль­
но-исторической реальности, которая проистекает из
субъективной деятельности, так что по сути дела это
мнимая объективация.
«Герменевтический круг» в концепции Дильтея при­
обрел вид движения между исторически различными
культурами (типами «жизни») и изменяющейся позици­
ей интерпретатора, то пытающегося вживаться в эти
разные культуры, то приписывающего им свое же собст­
венное переменчивое содержание. Само понимание, про­
исходящее в рамжах «герменевтического круга», «всегда
остается относительным и никогда не может быть завер­
шенным»10. Оно постоянно расширяет горизонт истори­
ческого видения и его же изменяет, преобразовывает.
Заметим, что русский последователь дильтеевского
духа герменевтики Г. Шпет был первым из философов
феноменологического направления, кто обратился к
проблемам истории, сделав их центральными. Посколь­
ку историческую науку он понимал как «чтение слов»
в их значении, то и основой ее оказалась проблема
истолкования, рассматриваемая Шпетом в традициях
герменевтики11. У Шпета тоже наметился «герменевти­
ческий круг» субъекта-интерпретатора и «истории».
Еще дальше, чем Дильтей, по пути иррационального
истолкования принципа «герменевтического круга» по­
шел Мартин Хайдеггер: ««Герменевтический круг» не
может быть сведен к порочному кругу, ни даже к до-
10
Dilthey W. Selected Wrightings, p. 259.
11
См.: Шпет Г. Г. Внутренняя форма слова. М., 1927, с. 38; его же.
История как проблема логики. М., 1916, с. 23.


150
садной, но неизбежной формальности. Напротив, в нем
скрывается позитивная возможность наиболее изначаль­
ной формы познания... Мы овладеваем этой возмож­
ностью лишь в том случае, когда вполне осознаем, что
нашей первой, последней и постоянной задачей является
не придумывание предпосылок дознания и не заимство­
вание их из уже имеющихся концепций, но скорее раз­
работка этих познавательных предструктур в терминах
самих вещей»12.
Как видно из приведенного отрывка, Хайдеггер при­
дает «герменевтическому кругу» онтологический смысл.
В нем по существу находит свое отображение любой на­
учно-познавательный акт. Вывод об онтологическом
значении принципа «герменевтического круга» Хайдег­
гер строит на основе утверждения о герменевтической
взаимообусловленности субъекта и объекта в исследо­
вании, но особенность здесь состоит в том, что хайдег-
геровский термин «понимание» трактуется как внутрен­
няя сила, способность чувствовать то, что таится в
глубинах бытия, что имеет онтологическое значение,
указывает на праоснову «бытииности», взаимодействует
по кругу с предчувствием таковой в потоке субъектив­
ных переживаний данного лица.
Дильтей, как мы видели, относил понимание к глу­
бинному уровню постижения, которое включает в себя
момент «схватывания» как некое социально-психологи­
ческое «выражение внутренней реальности». Для Хай-
деггера понимание заключается в силе постижения как
бы собственных возможностей бытия в рамках «жизнен­
ного мира», в котором оно существует.
Понимание рассматривается Хайдеггером в качестве
модуса или составного элемента существования челове­
ческого сознания, которое пытается пробиться в глу­
бинное бытие, но им не обладает. Содержание понима­
ния — это не объект мира, но скорее угадываемая струк­
тура самого бытия. Понимание — базис для всякой ин­
терпретации и является, следовательно, через свое со­
держание онтологическим фундаментом, первичным в
отношении каждого акта существования. Вторая сторо­
на понимания у Хайдеггера всегда относится к будуще­
му и имеет проективный характер. Любой акт понима­
н и я — это «проект», выход за рамки непосредственно
12
Heidegger M. Being and Time. New York, 1962, p. 153.

151
данного смысла и представляет собой форму бытия в
тенденции.
Сущность понимания, по Хайдеггеру, заключается не
просто в постижении ситуации, но в раскрытии возмож­
ностей бытия. Акт понимания всегда осуществляется в
рамках «герменевтического круга», стремлений челове­
ческого существования прорваться к бытию и воздейст­
вий бытия на это существование. Указанный круг дол­
жен, по замыслу философа, обеспечивать неразрывность
знания с объектом этого знания, исторического знания
и исторического бытия. Герменевтика у Хайдеггера при­
обретает феноменологическое субъективно-идеалистиче­
ское, но все-таки онтологическое звучание, она изучает
феноменологические следствия «герменевтического кру­
га» для онтологической структуры всякого человече­
ского понимания и интерпретации.
Бытие мира, по Хайдеггеру, проявляется в языке,
который гораздо богаче, полнее, чем его воплощение в
речи. Эта скрытая часть языка и заключает в себе не­
кий прафеномен понимания. Благодаря языку становит­
ся возможным понимание мира, его объективного бы­
тия. Более того, язык, как утверждает Хаидеггер, и есть
само бытие, поэтому именно на него должна обратить
свой взор философия. «Поздний» Хаидеггер придает
герменевтике статус экзистенциальной философии, при­
чем принцип «герменевтического круга» характеризует
здесь структуру любого познавательного акта. Круг в
его системе получил в конечном счете такой вид: пони­
мание бытия предполагает возможность его объяснения
(непонятное не объяснить), но объяснение бытия воз­
можно само исключительно лишь на базе интуитивного
понимания.
Развивая идеи Хайдеггера, Гадамер предпринял по­
пытку превратить герменевтику в наиболее универсаль­
ный философский метод исследования и миросозерца­
ния.
Понимание рассматривается Гадамером не в преж­
нем традиционном плане, как только акт человеческой
деятельности, а в духе Хайдеггера, как базисный «спо­
соб бытия в мире». Оно всегда является историческим:
и лингвистическим событием в культуре, естествозна­
нии, науке, в жизни — одним словом, всюду. В то время
как Дильтей ограничивался тем, что считал герменев­
тику методологической основой социально-гуманитарно-
152
го знания, Гадамер стал выдавать ее за «универсаль­
ный аспект философии»13.
Хотя несостоятельность превращения герменевтики в
особую целостную философию очевидна, важно, однако,
отметить, что Гадамер справедливо обращает внимание
на возможность применения категории понимания не
только к анализу текстов, как это делал Шлейермахер,
или же процессов социально-исторической жизни как фе­

<<

стр. 5
(всего 10)

СОДЕРЖАНИЕ

>>