СОДЕРЖАНИЕ

XIII. ЗАКЛЮЧЕНИЕ. НЕОБХОДИМОСТЬ ПЕРЕХОДА
ОТ ПРИНЦИПА НАРОДНОГО СУВЕРЕНИТЕТА
К ПРИНЦИПУ ЛИЧНОСТИ

Теория народного суверенитета и связанная с ней теория общей воли в своем
историческом происхождении были противопоставлены идее независимости власти
от общественного мнения, идее власти милостью Божией. Практическое значение
доктрины Руссо становится для нас особенно понятным, когда мы противополагаем
ее учению монархического абсолютизма. Сторонники абсолютизма, как, наприм.,
Боссюэ, считали единственной гарантией законности страх Божий, ответственность
монарха перед Богом; какие-либо ограничения власти со стороны народа, со стороны
человеческих учреждений и законов они признавали излишними и даже
невозможными. Вот этому взгляду и является противоположностью доктрина
"Общественного договора". Руссо требовал не только подчинения, но и слияния
власти с народом. Он не видел возможности осуществить справедливые законы
иначе, как через народ, через господство народной воли. Юридическим выражением
этого взгляда и являлась теория народного суверенитета. Надо сделать так, чтобы
народная воля была суверенной, чтобы голос народа был неизменным источником
всех властей и законов. Для того, чтобы быть справедливой, верховная власть должна
совпадать с народом так, чтобы каждый гражданин в одно и то же время и
властвовал, и подчинялся и чтобы все пребывали в неизменной гармонии общих
воззрений. Это требование, как уже было разъяснено выше, заключало в себе
глубокую мысль - о необходимом объединении отдельных элементов народа в
некотором высшем общении интересов и стремлений. Это была мысль о единстве
народа как целого и как нравственной основы государственного союза. Отсюда
вытекало отрицание независимости власти от народа, равно как и отрицание
несправедливого предпочтения одних элементов народа перед другими.
Для тех, кто становился на почву этих идей, возникал, однако, с
необходимостью вопрос: как облечь вытекающие из них требования в
положительную практическую форму? Революционная доктрина, которая
встретилась с этим вопросом, должна была внести в исходные положения Руссо
существенные поправки. Для нее было ясно, что сделать народную волю суверенной,
как хотел того Руссо, невозможно: нельзя достигнуть всеобщего и исчерпывающего
самообнаружения народной воли и нельзя осуществить полное слияние власти с
народом. Для государства нужна организация, нужно выделение органов власти из
среды народа, и потому следует требовать не совпадения власти с народом, а
зависимости власти от народа. Таким образом теория народного суверенитета
получила новое выражение, согласно которому все власти должны исходить от
народа. Уже тогда это неопределенное понятие исхождения, эманации было
разъяснено в том смысле, что оно обозначает пользование властью в интересах
народа. Такое толкование, принадлежавшее Мунье, не было распространенным, но
во всяком случае общим было сознание, что народный суверенитет не есть
фактическое господство народной воли, а лишь идеальное или нравственное ее
влияние. Короче говоря, уже тогда народный суверенитет из возможного факта был
превращен в абстрактную идею и вместо юридической силы получил лишь
нравственное значение.
Но при таком обороте понятий возникал новый вопрос: если народный
суверенитет есть не более как идея, выражающая нравственную зависимость власти
от народа, то правильно ли сохранять для этой идеи название народного
суверенитета. Если на самом деле верховенство народа обозначает не реальную
власть, а лишь нравственную санкцию, то очевидно, выражение народный
суверенитет следует понимать не в подлинном, а в переносном смысле. Это,
собственно, не верховенство власти, а нравственный авторитет. Но в таком случае
все выражение совершенно утрачивает характер точного юридического термина и
превращается в неясную литературную фигуру.
Согласно толкованию новейшего сторонника идеи народного суверенитета,
Эсмена, "признать, организовать и уважать народный суверенитет - это значит дать
общественному мнению, этой высшей силе точное выражение, юридическое
значение, законный авторитет"1. Как и у Руссо, народный суверенитет обозначает для
Эсмена господство общей воли, но еще ярче и решительнее, чем у ближайших
последователей этой доктрины, выступает у Эсмена несоответствие между этими
двумя идеями. Менее всего понимает он под народным суверенитетом прямое и
непосредственное господство народа. "Закон прежде всего есть норма
справедливости и общего блага, и та система управления лучше, которая более
способна обеспечить издание законов справедливых, полезных, рациональных". На
этом основании Эсмен предпочитает представительство референдуму. Но нельзя не
согласиться с Дюги, когда он говорит, что из этих оснований никоим образом не
следует признание суверенной народной воли; отсюда вытекает только обязательство
для власти действовать в согласии с общественным мнением. Дюги прав, когда он
настаивает на различении, с одной стороны, авторитетного общественного мнения, а
с другой - суверенной народной воли. Понятия эти не совпадают, и, вопреки
утверждению Эсмена, второе понятие не может быть признано точным юридическим
выражением первого. Для выражения идеи зависимости власти от народа в
настоящее время юристы пользуются другими понятиями, более скромными, но и
более отвечающими своей цели, - понятием о народе, как о субъекте государственной
власти, понятием о юридической личности государства и т.п. Но если эти последние
понятия могут быть признаны удовлетворительными с точки зрения юридической
конструкции, то они совершенно не пригодны в качестве философского обоснования.
Идея народного суверенитета имела не только юридическое, но также и философское
и этическое значение. Она давала морально-философское обоснование правового
государства. Чем же должна быть она заменена с этой стороны?
Этическое начало, заключавшееся в теории народного суверенитета, мы
выразили выше как признание зависимости власти от народа. Но что означает
зависимость от народа? С самого начала и до настоящего времени с этим понятием
связывали двоякий смысл: одни имели в виду обязанность действовать в общем
интересе, другие - необходимость сообразоваться с общей волей. Понятия эти нельзя
признать безусловно совпадающими: бывают обстоятельства, при которых можно
управлять в общем интересе и вопреки общей воле и наоборот. С другой стороны,
представления отдельных групп как об общем интересе, так и об общей воле также
не совпадают между собою. Каждое из отдельных направлений заявляет
обыкновенно, что оно лучше других понимает общий интерес и общую волю, и все
они опираются в конце концов на известные идеальные представления, которым они
себя подчиняют и признания которых они требуют от других. Для того, чтобы
избавить эти заявления от произвола субъективных толкований, необходимо открыть
заключенный в них объктивный элемент. В этом и заключается задача философского
обоснования правового государства. Но высшей нормой, которая должна быть
принята при этом во внимание, может быть только то начало, которое является
нравственной основой общественности. Такой основой служит принцип личности, и
те требования, которые выводились ранее из идеи народного суверенитета, на самом
деле должны быть выведены из этой основной нормы общественных отношений.
Так, если теория народного суверенитета требует признания зависимости власти от
народа, то это требование получает свое высшее оправдание в представлении о

1
Esmein. Droit constitutionnel. 4-eme edition. 1906. P. 213.
народе, как о союзе свободных и равноправных лиц, как о нравственном единстве.
Если теория народного суверенитета требует далее устранения привилегий и
неравенств, то и это опять-таки находит свое последнее обоснование в идее
равенства граждан как лиц. Равным образом и все другие требования, которые
связываются с этой теорией, могут быть выведены из того же начала личности.
Издавна понятие естественного права, поскольку оно относилось к понятию
личности, соединялось с двумя основными принципами: свободы и равенства. К
этому сводила их и теория "Общественного договора". Но в предположениях Руссо
свобода, равенство, народный суверенитет - все это совпадало в гармоническом
единстве. Вопрос, который сам собою ставится для последующего изложения,
состоит в определении взаимоотношения этих начал. Но для этого надо войти в
обсуждение самого принципа личности. Простым указанием на этот принцип мы
никак не можем считать наш анализ исчерпанным; напротив, здесь-то и начинается
ряд новых вопросов. Не только требования, вытекающие из понятия личности, но и
самое понятие личности в наше время представляется иным и несравненно более
сложным, чем в эпоху Руссо. И здесь совершилось то же усложнение проблем,
которое характеризует все новейшее движение в области политики и права и которое
заставляет нас говорить о кризисе современного правосознания.



СОДЕРЖАНИЕ