СОДЕРЖАНИЕ

П. ДОКТРИНА РУССО И НАКАЗЫ 1789 ГОДА

Судьба хотела, чтобы теория Руссо была подвергнута первому испытанию
еще накануне Французской революции. Я говорю об опыте применения идеи
народной воли в заявлениях французских наказов 1789 г. Конечно, тогда, как и
позднее, не могло быть и речи о тех исключительно счастливых условиях, которые, с
точки зрения Руссо, были необходимы для торжества общей воли. Невозможно было
повернуть назад колесо истории и возвратить культурным народам Европы
блаженную простоту первобытных времен. Одно это должно было внушить
сторонникам народного суверенитета мысль о том, что искать идеала народной воли
в собраниях швейцарских крестьян было по меньшей мере нецелесообразно. Для тех,
кто хотел утвердить эту идею, предстоял путь иной и гораздо более трудный: надо
было, так сказать, вырвать ее из разноголосицы частных мнений, из противоречия
интересов, из противоборства страстей; надо было показать, что она сохраняет свою
силу и тогда, когда мы будем ее понимать не как готовый плод первобытного
единства, а как сложный результат исканий и борьбы, дающийся только
напряженным усилием мысли и воли.
Но если условия применения идеи народной воли в практической жизни не
соответствовали замыслу Руссо, то первый же опыт ее применения давал новое
освещение самому существу этой идеи. Наказы 1789 г. ясно обнаруживают, что
независимо от своего положительного содержания, независимо от раскрытия этого
содержания в определенных требованиях момента, идея народной воли представляет
собой могущественную критическую и оппозиционную силу. Первое определение,
которое вытекает из этой идеи, есть понятие объединения отдельных элементов
народа в некотором высшем общении интересов и стремлений. Но это определение
имеет скорее идеальный и критический характер, чем конкретный и положительный.
Какие отдельные положительные требования из него вытекают для данного момента,
это не может быть ясно с первого взгляда и непосредственно. Зато совершенно ясно,
что из него вытекает отрицание своекорыстных стремлений власти, несправедливых
привилегий господствующих классов, неравенства положений, угнетения одних в
пользу других. Еще менее ясно, кто именно должен быть выразителем народной
воли. При невозможности осуществить идею всенародных собраний по теории Руссо,
приходится прибегнуть к началу представительства, но и здесь могут быть
разногласия в вопросе о системе представительства. Все эти затруднения тотчас же
обнаружились, как только зашла речь о переустройстве Франции по началу народной
воли. Что это переустройство должно быть делом народа или выражением воли
народа, это было очевидно для всех. Весь существующий строй был поставлен перед
судилищем идеи народа, и об эту идею последовательно разбивались все старые
учреждения. Но если всем наказам приходилось апеллировать к этой идее и во имя ее
отвергать старые учреждения, то не все они сходились в указании путей нового
строительства и в определении способов выражения народной воли. Историческое
прошлое Франции не выработало на этот счет никаких определенных начал. Старые
генеральные штаты были построены на сословном начале, что разбивало народ на
обособленные группы, противоречило идее народного единства и создавало лишь
затруднения при переходе к новому строю. Сверх того, Генеральные Штаты не
представляли собой чего-либо строго определенного ни по способу своего действия,
ни по пределам своей компетенции1. Но так или иначе французским избирателям при
составлении наказов приходилось установить, в каком отношении будут стоять к
идее нации созываемые Генеральные Штаты. Могут ли они считаться органом
народной воли, как единственное представительное собрание, которому приходилось
1
В. Герье. Идея народовластия и Французская революция 1789 г. М., 1904. С. 408. (Статья: Понятия о
власти и народе в наказах 1789 г.)
говорить от имени народа? Или же волю народную будет выражать все собрание
народа, согласно теории Руссо, что при данных условиях означало совокупность всех
избирателей. Взгляды наказов по этому вопросу двоятся, и в то время как одни
наказы с полной определенностью заявляют, что "Генеральные Штаты - орган
народной воли", другие с такой же определенностью, а иногда и с некоторой
резкостью высказывают ту мысль, что депутаты - только "приказчики и поверенные
избирателей - только истолкователи их воли". Из этого последнего взгляда вытекло
стремление связать депутатов не только общими указаниями, но и наперед уста-
новлеными статьями, которые должны были затем непременно быть приняты в
собрании Штатов. Так же двойственно понималось отношение народной воли к
королевской власти: тогда как одни полагали, что "Штаты состоят из короля и
депутатов трех сословий", и что воля народная вытекает из совокупности этих двух
элементов, другие противопоставляли народ королю, причем полагали, что
учредительная власть принадлежит народу или его представителям, не делая при
этом никаких оговорок относительно королевской власти. Но при всем различии
взглядов, на первое место силой вещей выдвигался тот орган народного
представительства, который по историческим условиям призван был к выражению
общественного мнения, и если новая идея народной воли не могла отразиться на
способе выбора депутатов, который оказался связанным с сословными
разграничениями, то она не замедлила проявить свое влияние в вопросе об
организации самого представительного собрания.
В этом отношении прежде всего важно было определить: останется ли также
сословной и организация собрания, соответственно старым феодальным традициям,
или же сословный характер выборов будет сглажен в общем собрании Штатов,
которые в таком случае могли бы явиться объединенным организмом народного
представительства. Как и естественно было ожидать, привилегированные сословия,
дворянство и духовенство, стояли ближе к старым традициям и в большинстве
случаев высказывались за подачу голосов по сословиям. Более заинтересованные в
сохранении существующего строя и своего привилегированного положения, они
стремились вложить в новое понятие народной воли старое историческое
содержание. Представление свое о народе они заимствовали из старого времени. Они
понимали под народом совокупность различных сословий, отделенных друг от друга
по своему положению и по степени почета. Они настаивали на том, что это понятие
народа, освященное временем и преданием, и есть настоящий фундамент для
дальнейшего существования Франции, "до тех пор, -прибавляли некоторые, - пока
народ не прикажет иначе". В противоположность двум высшим сословиям, третье
сословие стояло за слияние всех в поголовном голосовании. И здесь были
исключения и отступления от общего взгляда, но преобладающее мнение было
совершенно ясно. Представители третьего сословия как бы чувствовали себя
представителями нового духа и новых исторических задач. Иногда они склонны
были даже считать себя за единственных выразителей народной воли, ввиду того, что
"третье сословие по существу составляет народ". Во всяком случае они не хотели,
чтобы голоса их депутатов, по численности своей равнявшиеся голосам двух других
сословий, были заглушены при системе сословного голосования, ибо при этом
условии, как замечает один наказ, "нельзя было бы осуществить преобразований, и
голосование было бы напрасно". Понятие народной воли связывалось здесь с теми
новыми веяниями и стремлениями, на почве которых выросло вскоре великое
революционное движение. Таким образом, по вопросу о том, что следует понимать
под народной волей и как получить ее более точное выражение, мнения радикально
расходились: у каждой группы избирателей в этом отношении были свои
представления, и каждая из них основывала эти представления на соображениях
общего характера о лучшем будущем Франции. Представители феодальных традиций
полагали, что преобразование старого сословного представительства нарушит "то
мудрое равновесие между государем и народом, которое одно может предотвратить
злоупотребления произвольной власти и буйство анархии"; носители новых начал
утверждали, что сохранение старой системы помешает необходимым
преобразованиям. Одни заимствовали свои представления о народе из прошлого и со
страхом ожидали перемен, другие мечтали о новом французском народе, - народе
будущего, которого они одни хотели быть верными истолкователями. Кто должен
был разрешить это коренное разногласие и на чьей стороне была правда? По теории
Руссо, единственной решающей инстанцией в данном случае должно бы было
явиться общее собрание народа, но, согласно собственным разъяснениям Руссо,
следовало признать, что обстановка Франции того времени, при крайнем дроблении
общества, опрос всего народа - даже если бы можно было его осуществить - не мог
бы привести к желательным результатам и обнаружить силу народного согласия:
напротив, он дал бы те же разноречивые показания, причем на стороне каждого
мнения могло бы оказаться весьма значительное число голосов. Новейший историк
Французской революции, разбирая указанные противоречия наказов и упрекая
представителей различных сословий и партий в том, что они "по своим
соображениям сочиняли орган для предполагаемой национальной воли, для того,
чтобы во имя нации осуществить свою программу", замечает: "Все эти избиратели
забыли о существенном значении монархии в ее идеальном смысле, забыли о том,
что народ имеет в монархе постоянного, стоящего выше сословий и партий
представителя национальной воли. К посредничеству короля и надлежало
обратиться"2. Этот взгляд на разрешение проблемы народной воли, предполагая за
монархом счастливое свойство быть постоянным представителем этой воли, в
сущности лишь заменяет патриархальный романтизм Руссо романтизмом
феодальным: там и здесь воля народа представляется, как готовый плод его жизни,
который непосредственно дается тем, кто предназначен его хранить. Народу в
идеальном смысле противопоставляется здесь монархия в идеальном смысле, причем
совершенно упускается из виду, что если монархия и должна служить символом
народного единства, то это единство не есть неизменное достояние жизни, ключи от
которого находятся в руках монарха: там, где оно есть, оно имеет характер
подвижного равновесия, в разные моменты колеблющегося туда и сюда и вечно
ищущего для себя нового выражения. Эти искания и колебания отражаются и на воле
монарха, который является таким образом центром отраженным, а не самобытным,
еще более ожидающим указаний от народа, чем дающим их ему. Не было ничего
удивительного, если французские сословия на вопрос короля об устроении Франции
пожелали сами ответить на то, о чем их спрашивали, вместо того, чтобы заранее
предоставить все посредничеству короны. И столь же естественно было, что, мечтая
о всенародном характере государственного строительства, каждая группа предлагала,
однако, свою программу, соответственно своим идеальным представлениям о
будущем и о характере народной воли. Никто и ничто, кроме свободного состязания
отдельных мнений и кроме их внутреннего превосходства, подтвержденного
объективным историческим опытом, не могли решить, на чьей стороне была правда.
Эту правду надо было отгадать и найти, и естественно, что каждый отгадывал ее по-
своему. Отсюда для теории народной воли вытекал один чрезвычайно важный
результат: за невозможностью видеть в каком-либо лице или собрании подлинное и
бесспорное выражение этой воли, находящейся в постоянном процессе своего
образования, следовало не связывать ее непременно с каким-либо органом,

2
В.И. Герье. Идея народовластия и Французская революция. С. 483 и 481. Вгляд почтенного историка
представляет собой целое миросозерцание, которое не раз находило для себя защитников в XIX в. См.
мои разъяснения по этому поводу в ответ на замечания В.И. Герье в жур. "Вопросы фил. и псих." Кн.
89. М., 1907. (Письмо в редакцию.)
приписывая ему свойство непогрешимости, а только обеспечить процесс свободного
образования этой воли и свободного ее выражения. Дальнейшая история Франции
показала, что народное представительство, даже при условии несовершенной
избирательной системы, может явиться действительным выражением голоса народа,
если оно не встречает к этому внешних препятствий. Генеральные Штаты 1789 г.,
избранные на старых феодальных основаниях, превратились в подлинное
Национальное Собрание, которое призвано было провозгласить начала возрождения
Франции и не одной Франции. Таков был мощный зов времени, такова сила
объективной логики событий, что собрание умело отыскать в своем творчестве
народную волю, открывая тайники ее и для себя, и для самого народа. Не в легком и
простом воспроизведении готовых и для всех очевидных начал познается народная
воля, а именно в искании и творчестве; ибо воля эта не есть готовый факт, а лишь
задача или руководящая норма, которая в своем положительном содержании нередко
оказывается загадкой, уравнением со многими неизвестными, таинственной и
неопределенной величиной.
Таков был результат, который можно было вывести из затруднений и
противоречий французских наказов, поставивших своей целью согласовать свои
заявления с требованиями народной воли. Вместе с тем уже тогда и из учения Руссо,
и из первого опыта применения его на практике можно было бы вывести и еще одно
чрезвычайно важное заключение. Если воля народная каждый раз есть искомая, а не
данная величина, и если определение, которое ей дают, никогда не может быть
окончательным, а всегда является только приблизительным, о ней нельзя сказать,
чтобы в каком бы то ни было выражении она представляла собой "постоянную,
неизменную и чистую" волю. Никогда эта воля не бывает устойчивой и
самодовлеющей величиной: она изменчива и подвижна, она колеблется и дробится,
она постоянно находится в процессе образования. Как во всяком живом и подвижном
психическом процессе, истина в ней не дана, а только задана и ищется, и потому в
каждый момент этого процесса в нем можно встретить наряду с чутьем истины,
ошибки и недоразумения, и наряду с определенными и правильными суждениями,
много неясного и смутного. Никто лучше Гегеля не выразил с этой стороны природы
общественного мнения и образующейся в его недрах общей воли: "В общественном
мнении, - говорил он, - заключено все ложное и истинное; найти в нем истинное есть
задача великого человека. Кто говорит и выполняет для своего времени то, чего оно
хочет, есть великий человек своего времени. Он делает то, что составляет
внутреннюю природу и существу его времени; кто же не умеет презирать
общественного мнения, как он слышит его здесь и там, тот никогда не достигнет
великих результатов". Общественное мнение, которое "слышится здесь и там" - это
та эмпирическая разноголосица отдельных мнений, volonte de tous по терминологии
Руссо, из которой настоящую общую волю надо извлечь, стараясь найти в ней
элементы действительно общие и отбросить все случайное, смутное и неправильное.
Гегель связывает этот процесс с деятельностью великих людей, и это верно,
поскольку нахождение общих элементов и руководящих начал совершается через
отдельных лиц; но общей волей найденные ими элементы становятся лишь тогда,
когда они действительно соответствуют потребности общества и когда общество
узнает в них то, чего само желает. Иногда вожди и герои общественных движений
провозглашают и такие идеи, которые идут впереди эмпирического разнообразия
отдельных взглядов еще не созревшего общественного мнения, которые вносят свет,
создают и творят; но всегда необходимо, чтобы эти идеи увлекли за собой других и
получили печать общественного признания.
Из всего этого вытекает, наконец, и еще один существенный результат,
имеющий особенное значение для нашего анализа. Мы заметили выше, что идея
народного суверенитета была положена в основу правового государства. Вера в
возможность легкого обнаружения народной воли была одним из условий
оптимистических надежд старой политической теории. Надо только прислушаться к
голосу народа, уловить его чистое и нелицеприятное выражение, и законы станут
справедливыми, граждане свободными, общение совершенным. Но в существе этого
взгляда кроется ошибка: право не может быть верной копией и фотографическим
снимком народной воли по той простой причине, что эта воля, если брать ее как
руководящее начало политики, есть не столько факт, сколько идея. Общественное
мнение есть лишь путь к образованию правильного закона, путь трудный и
тернистый, идти по которому значит не столько находить, сколько искать, и во
всяком случае не столько находить совершенную истину, сколько улавливать ее
временный и колеблющийся образ. И для того, кто усвоил эту точку зрения,
политика все более и более представляется сложной и трудной, страшно далекой от
той гармонии общественных соотношений, в которую верили в XVIII веке.
В результате всех этих выводов и заключений, в качестве обобщающего
последствия из них, могло бы возникнуть предположение, что вместе с старым
пониманием принципа народной воли следует устранить и самый этот принцип. Есть
ли в самом деле какое-нибудь основание говорить об общей воле народа, когда мы
знаем, что в действительности под этой общей волей скрывается разногласие
частных мнений, целая совокупность колеблющихся и меняющихся настроений и
воль, борющихся за преобладание, подобно тому, как сам народ есть совокупность
отдельных групп, различных и борющихся между собой? Народная воля, народный
дух, народное убеждение - не обладают ли все эти понятия оттенком старинного
романтизма? Не заключает ли она в себе предположение о единстве мыслящего и
хотящего субъекта и не приводят ли они к олицетворению принципа, существующего
лишь в отвлечении? Нельзя не признать, что теоретические и - быть может еще более
- практические злоупотребления идеей народной воли весьма поколебали доверие к
ней в науке. Но не следует ли видеть в этом знаменательное указание, что, несмотря
на все это, в общем сознании и обычном словоупотреблении неистребимо живет
понятие народной воли. "Таково мнение всей страны", "таков голос народный" - вот
выражения, которым и в наше время принадлежит не только широкое право
гражданства, но и могущественное творческое значение. Под этим знаменем и теперь
распространяются великие прогрессивные идеи и совершаются великие
общественные завоевания. И сколько бы ни говорили о классовой вражде, о
противоречии общественных интересов3, нельзя уничтожить этого факта, что пока
народ представляет собой известное единство, в нем живет сознание общей связи.
Глубочайший смысл учения Руссо заключается именно в том, что в наличности этого
сознания оно усматривает основу сущствования государства. Как ни далеко ушли мы
от старой идеи о совершеннейшей гармонии общественных отношений, тем не менее
мы должны признать, что известное совпадение различных интересов и стремлений
столь же необходимо для существования общества, сколь неизбежно в нем
противоречие и противоборство отдельных сил. Руссо был совершенно прав, когда
он говорил, что общение гибнет, если воля всех берет перевес над общей волей.
Но если идея общей воли должна быть сохранена, то в каком виде и с каким
значением? Мы всего лучше ответим на этот вопрос, если проследим те горькие
разочарования и сомнения, через которые прошла теория общей воли после Руссо.
Что уцелело от пламенных мечтаний XVIII века? Перед нами налицо результаты
процесса, имеющего все признаки если не полной законченности, то во всяком
случае разносторонней поучительности. Рассмотреть основные моменты этого
процесса, значит уяснить себе тот кризис, который теория Руссо пережила в XIX
веке.

3
Hegel. Philosophiе des Rechts. 3. Aufl. S. 404.



СОДЕРЖАНИЕ