СОДЕРЖАНИЕ

III. КРИЗИС ТЕОРИИ НАРОДНОГО СУВЕРЕНИТЕТА

Кризис теории Руссо в XIX веке был не только крушением идеи народного
суверенитета: это было вместе с тем крушение идеи справедливого государства,
гармонически сочетающего свободу и равенство отдельных лиц с господством и
всемогуществом общей воли. Вопрос, который поставил Руссо в политике, можно
сравнить с тем вопросом, который Кант поставил в философии. Как возможны
синтетические суждения a priori, что означает: как возможно твердое познание, -
спрашивал Кант в "Критике чистого разума". Подобно ему, Руссо спрашивает в
"Общественном договоре": "Нет ли в гражданском строе какого-либо правила
управления законного и твердого"1, что в его изложении значит: как возможно
справедливое государство. И подобно тому, как Кант отвечает на основной вопрос
теории познания указанием необходимых формальных условий, при наличности
которых твердое познание становится возможным, так Руссо разрешил основной
политический вопрос указанием тех формальных условий, которые необходимы для
осуществления справедливого государства. Многие политические мыслители до
Руссо задавались этим вопросом и отвечали на него обыкновенно начертанием
конкретного образа совершенного государственного устройства. Указывали
нормальное число граждан и подробности их жизни, как это делал Платон; требовали
особенно благоприятного географического положения и особой экономической
организации, как Томас Мор; или же настаивали на осуществлении определенных
форм государственного устройства, как делали писатели, придававшие решающее
значение политическим учреждениям. Читатели "Общественного договора" знают,
что Руссо не говорит ни о чем этом. Он отлично понимает, что "свобода не есть плод,
произрастающий во всех климатах", но он далек от того, чтобы приурочивать
идеальные определения к каким-либо конкретным условиям, естественным,
экономическим, политическим, или иным. Он дает лишь общую формальную схему,
которая, по его мысли, может быть осуществлена при различных условиях2. Так,
например, он одинаково допускает различные формы управления: демократию,
аристократию, монархию. Но все эти формы лишь тогда законны, если они
согласуются с общей ролей народа и если они имеют в виду высшее благо всех,
которое должно быть целью всякой системы законодательства и которое сводится к
двум главным предметам: свободе и равенству (L. II, ch. XI). Общая воля народа,
осуществляющая свободу и равенство всех - вот необходимое формальное условие,
вне которого нет справедливого государства; в этом именно и заключается то
правило управления, которого искал Руссо - "une regle d'administration legitime et
sure". Своим гениальным чутьем Руссо проник в самую глубь политической
проблемы, и в этом заключается непреходящее значение его трактата, более важное,
чем то, которое ему придают обыкновенно: быть отражением и Евангелием своей
эпохи.

1
Je veux chercher si, dans 1'ordre civil, il peut у avoir quelque regle d'administration legitime et sure -
таковы начальные слова "Central social" (L. I, preambule).
2
Против этого не может служить возражением, что, по мнению Руссо, для осуществления идеального
строя народ не должен быть ни слишком старым, ни слишком изнеженным, простым, естественным и
единодушным. Все эти я подобные требования относятся не к конкретным условиям общественного
устройства, а к духовным свойствам и задаткам народа, без которых он не может не только
осуществить идеальных основ справедливого порядка, но даже и понять их ценность и значение.
Нередко утверждали, что Руссо относил свое идеальное построение только к малым государствам и
считал его неосуществимым для больших, но это - чистое недоразумение, опровергаемое текстом
"Общественного договора". Не говоря о том, что Руссо указывает известный выход для государств,
которые нельзя свести к надлежащим границам (L. III, ch. XIII), он разумеет, конечно, не что иное как
известную форму федерализма, когда говорит о "возможности согласовать внешнее могущество
большого народа с легкой политикой и добрым порядком малого государства" (L. III, ch. XV).
Особенность и оригинальность "Общественного договора" заключалась,
однако, не только в глубокомысленной постановке вопроса, но и в знаменательности
его разрешения. Обычным типом построений общественного идеала является тот,
который был классически намечен Платоном: исходя от представления об известном
объективном начале справедливости, предлагают осуществить его в обществе актом
мудрого и благодетельного управления. Как говорил Платон, спасение государства
заключается в том, чтобы правители сделались философами или философы
правителями. Справедливость и мудрость приходят сверху, с вершин человеческого
гения. Таково было нередко убеждение многих великих политиков и реформаторов.
Руссо как бы переворачивает этот взгляд в самом его основании. Он предполагает,
что справедливость может быть осуществлена только через общую волю всех
граждан. При устроении общества нужно прежде всего исходить из общей воли, из
общественного договора, и все остальное приложится само собой: и справедливость,
и равенство, и свобода, и все блага общественной жизни. В этом утверждении
заключалась мысль и глубокая, и важная. Бесспорно, что идеальным общением
следует признать лишь то, где закон общественной жизни сделался по
древнегреческому выражению, закон живущий в душе каждого. Самая высшая
справедливость, осуществленная против воли подчиняющихся ей лиц, является
принуждением, и если объективные начала справедливости не сделаются общим
сознанием, они не могут овладеть жизнью до конца и вполне. В то время как многие
увлекались идеалами просвещенного абсолютизма и благодетельных реформ сверху,
Руссо с необычайной силой понял -и сказал: для того, чтобы идти до конца в деле
справедливого устроения общества, надо основать его на общей воле, на общем
признании. Это была идея смелая и блестящая. Как бы ослепленный откровением
гения, великий Кант покорно повторяет за Руссо: «Законодательная власть может
принадлежать только соединенной воле народа. Как источник всякого права, она
никому не должна причинять несправедливости; но это всегда возможно, если кто-
либо постановляет решения относительно других. Только тогда, когда каждый
распоряжается сам собой, он не может быть несправедливым к себе, согласно
общему правилу: "volenti nоn fit injuria"»3.
Против этого можно было бы, конечно, возразить, что ставить справедливость
всецело в зависимость от общего признания так же немыслимо, как невозможно и
осуществить ее против общей воли. Как мир не должен погибнуть для того, чтобы
торжествовала справедливость, так и справедливость не должна была бы исчезнуть,
если бы этого захотел весь мир. Но немыслимость подобных отвлеченных
противоположений с очевидностью показывает, что между справедливостью и
общим признанием должно существовать определенное соотношение и известная
гармония. Для того, чтобы стать законом жизни, справедливость должна проникнуть
в сознание людей, а общее сознание для того, чтобы привести к прочным
отношениям, должно проникнуться справедливостью. Величайшая мысль в учении
Руссо заключалась именно в том, что он указывал на необходимость гармонического
соотношения справедливости и общей воли для устроения справедливого
государства. Таким образом он нашел то, чего искал, и вопрос о справедливом
государстве разрешился для него в предположении, которое можно выразить так:
справедливое государство будет осуществлено, если общая воля и справедливость
найдут в нем гармоническое примирение. Но ведь эта формула выражала в конце
концов только высшую мечту, таившуюся в глубине многих великих политических
движений. Руссо лишь придал ей ясное выражение и заострил радикализм

3
Rechtslehre. S. 46. В своем сочинении "Кант и Гегель в их учениях о праве и государстве" (М., 1901) я
старался показать, что в философии Канта идеал Руссо подкрепляется учением об автономии воли и в
конце концов превращается в отвлеченную норму, требующую не всенародного участия в
законодательстве, а законодательства в духе всего народа.
скрывавшихся в ней требований. Он понял ее не как отдаленный идеал, а как лозунг
для немедленного осуществления. Сознание бесконечности стремлений,
раскрывавшееся с высоты этого идеала, заменилось у него надеждой близкого и
прочного достижения.
Источником и подкреплением этой надежды являлись два основных
предположения, на которых основана была теория Руссо: одно из них относилось к
возможности ее немедленного осуществления, другое обеспечивало ей нравственное
значение и идеальное оправдание. Эти два предположения можно выразить так:
1) Что общую волю, как определенный и постоянный элемент, присущий воле
отдельных лиц, легко найти и выразить в законах;
2) что в господстве общей воли и заключается торжество справедливости,
ибо общая воля есть сама справедливость и всегда является тем, чем она должна
быть.
Из этих двух положений и вытекал практический вывод: утвердите
государство на общей воле, и все остальное приложится вам. Таков был
практический смысл теории народного суверенитета. На этом именно была
утверждена вера в правовое государство, призванное осуществить общую волю в
учреждениях и законах.
С тех пор прошло немногим более века, но за этот сравнительно короткий
срок воззрения радикально переменились. "Очевидная слабая сторона управления,
руководствующегося общественным мнением, -свидетельствует Брайс, - заключается
в трудности выяснить это мнение"4. Такое первое поучение, почерпаемое нами из
новейшего политического опыта. Второе поучение еще более значительно и важно. В
наше время об общей воле не говорят уже, как о неизменной справедливости, не
называют ее абсолютной, священной и неприкосновенной. Вместо классического
определения Руссо: elle est toujoure constante, inalterable et pure для современной
эпохи является столь же классическим и характерным определение А. Леруа-Болье:
народное голосование дает всегда только голос народный, только то, что есть в
народе, "le suffrage universel ne sera jamais que 1'expression de la voix populaire. De
quelque facon qu'on 1'interroge, il n'en sortira jamais que ce que la nation contient"5.
"Нечего и думать о том, - поясняет Альфред Фу-лье, - чтобы голосование
большинства необходимо заключало в себе истину и справедливость; это просто -
среднее мнение, 1'opinion la plus moyenne. За невозможностью лучшего приходится
довольствоваться здесь тем, что Декарт называл ипе morale de provision, моралью
предусмотрительности. Мораль скромная и долженствующая внушать скромность
тем, кто ею пользуется, потому что это мораль посредственности"6.
Гегель сравнивал зарождение современного государства с великолепным
восходом солнца. Практика жизненного обихода низвела его существование к
сумеркам обыденной жизни. Передовые мыслители Франции, той Франции, в
которой некогда властно раздавались многообещающие заветы Руссо, теперь
проповедуют прежде всего скромность. Горячая вера в общую волю, как в
непререкаемую и святую истину, которая всегда есть то, чем она должна быть,
сменилась скромным сознанием, что общая воля есть только то, что она есть, и что
она никогда не может дать более того, что в ней есть. Вместо веры в мистическую
непогрешимость общей воли нашему веку досталось сознание ее реальных
несовершенств. Это не значит, чтобы начало общей воли утратило всякое значение.

4
Bryce. The American Commonwealth. N.Y., 1903. Vol. II. P. 354, см. русский перевод, III часть, с. 108
(М., 1890 — перевод с первого издания).
5
Seances et travaux de l’Academic des sciences morales et politiques. 1898. T. XLIX. P. 450. (Из прений по
вопросу об организации всенародного голосования.)
6
Alf. Fouillee. La philosophie du suffrage universel // Revue des deux mondes. 1884. T. LXV. 1 Septembre.
P. 112-113.
Нет, по-прежнему оно сохраняет значение в высшей степени важное и, если угодно,
руководящее. Но вместо того, чтобы быть безусловным этическим принципом, каким
хотели его видеть в XVIII веке, в наше время оно является только руководящим
политическим фактором. С ним необходимо считаться, как с важнейшим условием
нормального течения государственных дел, но в нем нельзя видеть высшего критерия
законодательных актов. Таково воззрение, вытекающее из опыта жизни.
Как совершилась эта перемена взглядов? Ответом на это послужит
дальнейшее изложение, но прежде чем к нему перейти, я хотел бы с самого начала
наметить некоторые руководящие начала, которые помогут нам осветить как факты,
подлежащие нашему рассмотрению, так и принципы, стоящие с ними в связи. Мы
указали выше, что ни одно из основных предположений Руссо не выдержало
испытания практикой, и последовавшее разочарование было тем сильнее, чем более
заманчивые перспективы открывались вначале. Надежды и ожидания
"Общественного договора" утверждались не только на вере в близкое торжество
справедливой общей воли, но также и на убеждении в возможности сделать это
торжество прочным и обеспеченным. Руссо обещал создать политику не только
справедливую, но и легкую, доступную для всех и каждого, действительно народную
и простую, — политику, не требующую ни усилий, ни ухищрений, прозрачно ясную
в своих положениях и безошибочную в своих результатах. Такой именно смысл
имело его учение о воле народа, нахождение которой он считал задачей почти
математической, задачей простого арифметического подсчета: отбросьте плюсы и
минусы, устраните крайности, которые взаимно уничтожаются, и остаток покажет
общую волю. При нормальных условиях, думал он, "необходимость новых законов
замечается всеми, и первый, кто их предлагает, высказывает лишь то, что
чувствовали уже другие". Эта легкая политика - la police aisee, - о которой мечтал
Руссо, явилась бы поистине "великой государственной мудростью, которая нашла
философский камень и заменяет труд государственного деятеля работой
непогрешимой машины"7. Но возможно ли это? Возможно ли устранить труд
политиков по призванию, труд исканий и размышлений, направленных к
нахождению общей воли из противоречия частных стремлений? Вопрос этот тем
более разрешается отрицательно, чем яснее раскрывается внутренняя сложность идеи
общей воли. Представляя собой скорее задачу или руководящую норму, чем
наглядный жизненный факт, эта идея на самом деле не могла ни получить
немедленного осуществления в жизни, ни явиться основанием для той легкой и
безошибочной политики, о которой мечтал Руссо. А гармоническое сочетание общей
воли и справедливости, которое подразумевалось его теорией, подкрепляя и
оправдывая теорию народного суверенитета, вместе с тем еще более относило ее к
тем предельным и конечным целям, которые, подобно недосягаемым звездам, могут
направлять в пути, но сами остаются недостижимыми. Руссо предполагал, что
господство общей воли обеспечивает торжество справедливости, и основной смысл
этого предположения заключался в том, что справедливый закон должен
утверждаться на всеобщем признании, так чтобы все одинаково хотели его и чтобы
каждый, соглашаясь со всеми, "повиновался бы, однако, только самому себе". Такая
задача, будучи идеальной целью общения, встречает непреодолимые препятствия для
немедленного осуществления. Основать государство на общем согласии, на общей
воле всех представляется наилучшей и высшей опорой справедливости. Но для того
чтобы воля, царящая в обществе, была действительно общей, необходимо, чтобы все
и каждый равным образом и с одинаковой силой хотели и могли определять свою
судьбу, чтобы все одинаково умели хотеть, чтобы все были равно наделены даром
воли. Только в этом случае общий закон мог бы явиться волей каждого, и
7
Употребляю здесь слова, сказанные по аналогичному поводу одним из выдающихся
соотечественников Руссо более позднего времени, практическим политиком Вельти.
оправдалось бы положение volenti non fit injuria. Но стоит обдумать это условие во
всей глубине заключающихся в нем требований, чтобы признать, что осуществление
его предполагает идеал, в бесконечности лежащий и не поддающийся
непосредственному воплощению в жизнь. Быть может, именно процесс образования
общей воли все более обнаруживает, насколько трудно достигнуть, чтобы она
отражала в себе, как в фокусе, совокупность всех индивидуальных воль. В обществе
далеко не все заявляют себя с равной силой; наряду с руководящей мыслью и волей
инициаторов и вождей мы замечаем пассивное подчинение или явное равнодушие и
безразличие остальных. С другой стороны, продукты общественного взаимодействия
никогда не являются простой совокупностью или суммой отдельных созданий и
воль: из этого взаимодействия образуются своеобразные результаты, "которые в
сознании отдельного человека или совсем не могли бы возникнуть, или по крайней
мере не могли бы достигнуть того развития, какого они достигают при
взаимодействии индивидуумов"8. Общая воля есть нечто вырастающее из
взаимоотношения отдельных воль и в известной степени противоположное им и
возвышающееся над ним.
Но осуществление справедливой общей воли встречает затруднение и другого
рода. В самом этом понятии нет той естественной гармонии, которую предполагал
Руссо: справедливость не обусловливается одним фактом общего согласия, и одна
общность воли не создает еще справедливого порядка. Допустим, что действительно
можно было бы согласить всех в общем желании, значило ли бы это, что такое
желание будет непременно соответствовать идеалу справедливости. Достоинство
воли, как индивидуальной, так и общей, определяется не одним свойством ее
самостоятельности, а той целью, которую она себе ставит. А это значит, что
гармония общей воли и справедливости не есть факт, само собой разумеющийся и
предустановленный, а цель, которая должна быть достигнута. В этой цели общая
воля находит для себя высшую норму и границу, а в стремлении к ней - свою
постоянную задачу, разрешение которой по самому свойству этой задачи относится в
бесконечную даль.
Но если в самых глубоких и основных стремлениях своих теория общей воли
оказалась бессильной претвориться в действительность и в лучшем случае могла
лишь послужить основанием к построению конечного политического идеала, то
жизнь все же извлекла из нее известные практические выводы. Эти выводы далеко не
соответствовали широкому замыслу Руссо и в конце концов нашли для себя иное
теоретическое обоснование, но так или иначе они несомненно получили свою
первоначальную силу при могущественной поддержке доктрины "Общественного
договора". Практическая жизнь не могла подтвердить предложений Руссо ни
относительно легкого нахождения общей воли, ни относительно неизменной
гармонии, существующей между этой волей и справедливостью. Но самая идея
общей воли, при всей своей неопределенности и неясности, имела огромное
преобразовательное значение в смысле изменения отношений между властью и
народом, и в этом своем значении она явилась гранью между старым порядком и
новым. Как очень удачно указывает Джемс Стифен, различие старого и нового
политических воззрений заключается в том, что первое рассматривает правящих как
высших сравнительно с подданными, как мудрых и хороших по характеру своего
положения, как законных вождей и руководителей всего народа, не подлежащих
критике и осуждению, тогда как второе воззрение берет правящих как простых
агентов и слуг, а подданных — как господ, полных мудрости и доброты и
вынужденных только поручать свою власть так называемым правителям, за
невозможностью для всего народа самому пользоваться ею: критика и суждение о
8
Цитирую здесь слова Вундта в Vokerpsychologie. Bd. I, Th. I. S. 9. См. эту и другие аналогичные
цитаты у Лосского. О народовластии // Новый Путь. 1904. Декабрь. С. 411-415.
власти является правом, которое принадлежит всем9. Никакая другая теория не
выразила этого нового воззрения с такой яркостью и силой, как теория
"Общественного договора". И несомненно, что отсюда именно получила свое самое
сильное подкрепление позднейшая теория правового государства, которая учит, что
"престиж конституционной государственной власти заключается не в недосягаемой
высоте, а в том, что она находит поддержку и опору в народе", что "опираться на
народ является ее основной задачей и целью, так как сила, прочность и устойчивость
ее заключается в народной поддержке"10. Связь этого воззрения с теорией народного
суверенитета бесспорна, но в наше время идея о необходимой солидарности власти и
народа находит свое обоснование не в учении о непогрешимости общей воли, а в
особом представлении о государстве, как о юридическом лице, в котором народ
является основным элементом, имеющим значение не только объекта власти, но
также и субъекта ее. Власть есть лишь орган целого, вне которого она не имеет
значения и в интересах которого она получает свои полномочия. В этом воззрении
понятие народной воли сохраняет огромное значение, как символ солидарности
власти и народа и как выражение государственного единства. Но при этом
предполагается, что воля народа, поскольку он является организованным
юридическим лицом, имеет свои органы. Народ, рассматриваемый, как государство,
есть прежде всего организация, а каждая организация неизбежно предполагает
известное устроение элементов, выделение органов из общей массы,
противопоставление и подчинение одних другим. Как бы ни была эта организация
демократической по своий основаниям, она всегда и неизбежно требует органов,
выделенный из совокупности граждан, и сколько бы ни создавали гарантий для
установления зависимости этих органов от народа, на практике они всегда будут
иметь известное право распоряжения и усмотрения, известную самостоятельность.
Над всем этим построением современной теории, конечно, возвышается идея
государства как целого, идея солидарности и единения власти с народом. Но все эти
понятия берутся здесь в скромной формулировке руководящих начал на трудном и
длинном пути осуществления идеи справедливости. Существенным отличием этого
взгляда является то, что он не ожидает немедленного претворения в
действительность идеальных начал, он не ждет от жизненной практики законченной
гармонии и даже принципиально исключает мысль о такой гармонии из
представления о неустанном развитии и свободном состязании человеческих сил. В
этом смысле идеал справедливого государства, гармонически сочетающего начала
равенства и свободы с господством общей воли, представляется оставленной и
пережитой мечтой. Но развитие в духе справедливости и всеобщей солидарности по-
прежнему остается руководящей целью политики.
Лучшим подтверждением высказанных здесь положений служит история тех
политических опытов, которые вдохновлялись теорией Руссо. Эта история
представляет собой вместе с тем ряд последовательных разочарований в
возможности осуществить идею народного суверенитета в том виде, в каком она
предносилась ее знаменитому провозвестнику. В сущности, обо всей теории Руссо
можно было бы сказать то, что говорит о ней Эсмен по одному частному поводу (по
вопросу об ее отношении к монархии): "Придуманная Руссо комбинация допустима
лишь при условии признания присущих ей принципов, и никогда она не применялась
на практике и не была испробована"11.


9
Sir James-Fitzjames Stephen. History of the Criminal Law of England. L., 1883. Vol. VII. P. 229.
Полностью цитата приведена у: Мэн Опыты о народном правлении. Глава I.
10
См. определения Б/ А. Кистяковского в его статье: "Государство правовое и социалистическое" //
Вопр. фил. и псих. Кн. 85.
11
Esmem. Elements de droit constitutionel. 4-me ed. P., 1906. P. 218.
Тот искус, через который прошла теория Руссо, мы рассмотрим в двух
направлениях. Мы покажем сначала, как мало оправдалось его убеждение, что общая
воля есть ясная и легко определимая норма, устрояющая политическую жизнь, чтобы
затем разъяснить, сколь мало эта воля сама по себе может быть признана чистой и
бесспорной справедливостью.



СОДЕРЖАНИЕ