СОДЕРЖАНИЕ

Глава Х
О мотивах
§ 1. Различные значения слова «мотив»9

I.

Всеми признается за истину, что всякого рода акт и, следовательно всякое преступление могут
принимать различный характер и сопровождаться различным действием в соответствии с характером
мотива, их породившего. Поэтому необходимо взглянуть на различные мотивы, влиянию которых
может подчиняться человеческое поведение.

II.

Под мотивом — в самом обширном смысле, в каком только употребляется это слово в
отношении к мыслящему существу, — понимается все, что может содействовать происхождению
какого-нибудь действия или даже его предотвращению. Действие мыслящего существа есть акт или
тела, или только духа; и акт духа есть или акт умственной способности, или акт воли. Акты
умственной способности иногда основываются на одном только понимании, не производя никакого
влияния на произведение каких-нибудь актов воли. Мотивы, не имеющие такого свойства, чтобы
производить влияние на другие акты кроме этих, могут называться чисто умозрительными мотивами,
или мотивами, основывающимися на умозрении. Но акты этого рода не производят никакого
влияния на акты внешние и на их последствия и, следовательно, не имеют никакого влияния на
страдание или удовольствие, которые могут быть в числе этих последствий. А важен может быть акт
только по своему стремлению производить страдание или удовольствие. Поэтому нам нет здесь
никакого дела до актов, которые основываются только на понимании; и потому нет также дела до
всякого предмета, если таковой может существовать, который бы — в смысле мотива — мог не
иметь никакого влияния на какие-нибудь другие акты, кроме этих.

III.

Мы имеем дело только с такими мотивами, которые способны действовать на волю. Под
мотивом в этом смысле слова надо разуметь всякую вещь, которая, оказывая влияние на волю
чувствующего существа, как предполагается, служит средством побудить его к акту или
добровольно воздержаться от акта в каком-нибудь случае10. Мотивы этого рода, в
противоположность первым, могут быть названы практическими мотивами, или мотивами,
прилагающимися к практике.




9
Примечание автора, июль 1822 г. Целостный список мотивов в их сопряжении с соответствующими
удовольствиями и страданиями, интересами и желаниями можно увидеть в виде таблицы в (работе)
того же автора «Таблица источников действия с Пояснительными замечаниями и наблюдениями»
(Table of the Springs of Action, & c., with Explanatory Notes and Observations. London: 1817, Hunter, St.
Paul's Church Yard, p. 32).
Позднее слово «побуждение» представилось более объемлющим в своем значении, чем слово
«мотив», а в ряде случаев и более удачным.
10
Когда следствием или тенденцией мотива является побуждение человека воздержаться от акта, то
использование термина «мотив» кажется неуместным, т.к. «мотив», строго говоря, означает то, что
предрасполагает объект к действию. Однако мы должны использовать этот неуместный термин или
же термин, хотя и вполне уместный, но применяемый редко, — «детерминант». В порядке
оправдания или хотя бы извинения за использование термина в его просторечивом значении можно
отметить, что даже воздержание от акта или отрицание движения (т.е. телесного движения)
предполагает, если такое воздержание добровольно, совершение акта. Говоря конкретно, это — акт
воли, который является в той же мере положительным актом, как и движение, как и любой другой
акт мыслящей субстанции.
IV.

Вследствие бедности и неустановленности языка слово мотив употребляется безразлично для
обозначения двух родов предметов, которые для лучшего понимания дела необходимо различать. В
некоторых случаях оно употребляется для обозначения какого-нибудь из тех действительно
существующих событий, от которых рассматриваемый акт предполагается происходящим. Смысл,
который это слово имеет в таких случаях, может быть назван буквальным, или нефигуральным
смыслом. В других случаях слово «мотив» употребляется для обозначения известной воображаемой
сущности, страсти, настроения духа, идеального предмета, которые при таком событии считаются
действующими на дух человека и побуждающими его принять то направление, к какому он
приводится влиянием такого события. Мотивы этого разряда суть Скупость, Леность,
Благосклонность и так далее, как мы увидим подробнее после. Этот последний смысл может быть
назван фигуральным смыслом слова «мотив».

V.

Что касается реальных событий, которым дается также имя мотива, то они также бывают двух
весьма различных родов. Это может быть: 1) внутреннее восприятие какой-нибудь индивидуальной
доли удовольствия или страдания, ожидание которых считается способным побудить вас к действию
того или другого рода, как, например, удовольствие приобретения известной суммы денег, страдание
делать усилия по такому-то случаю и т.д., или 2) внешнее событие, совершение которого считается
имеющим тенденцию принести восприятие такого удовольствия или такого страдания, например,
выход лотерейного билета, по которому вам достается владение деньгами, или пожар в доме, где вы
живете, заставляющий вас покинуть его. Первый род мотивов может быть назван внутренним,
последний — внешним.

VI.

Надо отличать также и два других смысла слова «мотив». Мотив относится необходимо к
действию. К действию побуждает удовольствие, страдание или другое событие. Мотив в одном
смысле слова должен предшествовать такому событию. Но чтобы человек руководился мотивом, он
во всяком случае должен рассчитывать дальше того события, которое называется его действием; он
должен рассчитывать его последствия, и только этим путем идея удовольствия, страдания или
какого-нибудь другого события может породить это действие. Поэтому человек во всяком случае
должен рассчитывать какое-нибудь событие, более позднее, чем разбираемый акт: событие, которое
еще не существует, но только ожидается. Но так как во всех случаях трудно, а в большей части и не
нужно, делать различие между предметами, связанными так тесно, как позднейшее возможное
событие, которое ожидается впереди, и настоящий соответствующий предмет или событие, которое
совершается в то время, когда человек рассчитывает вперед другое, — то они оба обозначаются
одним и тем же названием мотива. Чтобы различить их, первый из них может быть назван мотивом
в ожидании (in prospectu), другой мотивом in esse; под каждое из этих названий будут подпадать и
внешние и внутренние мотивы. У вашего соседа начинается пожар; вы предполагаете, что пожар
распространится и на ваш дом; вы предполагаете, что если б вы были в нем, то вы сгорели бы,
поэтому вы бежите из дома. Это есть акт, все другое — это мотивы к нему. Событие пожара у вашего
соседа есть внешний мотив, и притом идея или мнение о вероятности распространения пожара на
ваш дом, о вероятности того, что вы сгорите, оставшись в нем, и страдание, которое вы чувствуете
при мысли о такой катастрофе, все это — внутренние события, но также события in esse; случай
действительного распространения пожара на ваш дом и то, что вы сами сгорите в нем, это внешние
мотивы в ожидании; страдание, которое вы почувствовали бы при виде вашего горящего дома, и
страдание, которое вы бы почувствовали, когда бы горели сами, это внутренние мотивы в ожидании;
и эти события, смотря по обороту дела, могут также перейти in esse: но тогда они, конечно,
перестанут быть мотивами.

VII.

Из всех этих мотивов всего ближе к акту, произведению которого все они содействуют, стоит
тот внутренний мотив in esse, который состоит в ожидании внутреннего мотива in prospectu: это —
страдание иди тягостное ощущение при мысли, что вы сгорите11. Все другие мотивы более или менее
отдалены: мотивы in prospectu отдалены тем более, чем больше тот период, когда их совершение
ожидается, отдален от периода, когда происходит совершение акта, и, следовательно, позднее по
времени; мотивы in esse также — пропорционально тому, насколько они отдалены от этого периода
и, следовательно, — раньше по времени12.

VIII.

Было уже замечено, что нам нет здесь дела до мотивов, влияние которых ограничивается
пониманием. Между предметами, о которых говорят как о мотивах, имея в виду понимание, нас
касаются только те, которые, через посредство понимания, оказывают влияние на волю. Этим путем,
и только этим путем, предметы в силу своего стремления оказывать влияние на чувство веры могут в
практическом смысле действовать как мотив. Всякие предметы, стремясь внушить веру
относительно действительного или вероятного существования практического мотива, т.е.
относительно вероятности мотива в ожидании или существования мотива in esse, — могут оказывать
влияние на волю и занять место рядом с теми другими мотивами, которым дано выше название
практических. Указание подобных мотивов есть то, что мы часто понимаем под резонами. Дом
вашего соседа горит, как прежде. Я замечаю вам, что в нижней части дома вашего соседа есть
деревянная постройка, которая соединяется с вашим домом, что огонь уже дошел до нее и так далее;
я делаю это с целью расположить вас верить, как я верю, что если вы останетесь дольше в своем
доме, то вы сгорите. Итак, делая это, я привожу мотивы для вашего понимания, и эти мотивы своим
стремлением породить или усилить страдание, которое действует на вас с характером внутреннего
мотива in esse, увеличивают их силу и действуют как мотивы на волю.

§ 2. Нет мотивов, которые бы всегда были хороши или всегда дурны

IX.

Во всей этой цепи мотивов главное или первоначальное звено есть, кажется, последний
внутренний мотив в ожидании (in prospectu); от него заимствуют свою важность все другие мотивы в
ожидании, и от него получает свое существование непосредственно действующий мотив. Этот мотив
в ожидании, как мы видим, есть всегда какое-нибудь удовольствие или страдание: удовольствие,
которое разбираемый акт может, как предполагается, продолжить или произвести, страдание,
которое он может прекратить или предотвратить. Мотив есть, в сущности, не что иное, как
удовольствие или страдание, действующие известным образом.

Х.

Далее. Удовольствие само по себе есть добро и даже, оставляя в стороне свободу от страдания,
— единственное добро; страдание есть само по себе зло. И в самом деле — без исключения —
единственное зло, иначе слова «добро» и «зло» не имеют смысла. И это точно так же справедливо

11
Составляют ли ожидание этого сгорания или страдание, сопровождающее это ожидание, тот
непосредственный внутренний мотив, о котором мы говорим, — это решить трудно. Можно даже
спросить, быть может, составляют ли они различные сущности. Впрочем, оба вопроса состоят,
кажется, только в словах, и разрешение их совершенно несущественно. Даже и другие разряды
мотивов, хотя для известных целей они и требуют отдельного рассмотрения, связаны, однако, одни с
другими так тесно, что часто было бы почти неисполнимо, и не всегда нужно, избегать их смешения,
как до сих пор всегда это и смешивалось.
12
Под термином esse нужно подразумевать также и прошлое существование — по отношению к
данному периоду, выступающему как настоящее. Они одинаково действительны в сопоставлении с
тем, что все еще — лишь будущее. Язык ущербен, не позволяя нам с точностью различить
существование, противопоставленное нереальности, и настоящее существование,
противопоставленное прошлому. Слова existence (существование) в английском и esse,
заимствованное юристами из латыни, имеют то неудобство, что, похоже, ограничивают (понимание)
существования, о котором идет речь, некоторым единичным периодом, рассматриваемым как
настоящее.
для всякого рода страдания и для всякого рода удовольствия. Отсюда непосредственно и неоспоримо
следует, что нет ни одного рода мотива, который сам по себе дурен13.

XI.

Однако же обыкновенно говорится о действиях, что они происходят из хороших или дурных
мотивов, причем предполагаются мотивы внутренние. Это выражение далеко не точно, и так как оно
может встречаться при рассмотрении почти всех родов преступления, то необходимо установить о
нем точное понятие и выяснить, насколько оно соответствует истине дела.

XII.

Относительно хорошего или дурного качества мотивов надо думать так же, как о всякой
другой вещи, которая не есть сама по себе удовольствие или страдание. Если мотивы бывают
хороши или дурны, то только по их действию: хороши бывают они по причине их стремления
производить удовольствие или отвращать страдание, дурны — по причине их стремления
производить страдание или отвращать удовольствие. Но дело в том, что от одного и того же мотива и
от всякого рода мотива могут происходить действия хорошие, действия дурные и действия
безразличные. Теперь мы должны объяснить это относительно всех различных родов мотивов,
определяемых различными родами удовольствий и страданий.

XIII.

Как ни полезен анализ, он представляет собой немалые трудности, происходящие в
значительной мере от известной извращенности структуры, более или менее господствующей во всех
языках. Чтобы говорить о мотивах, а не о чем-нибудь другом, надо назвать их по имени. Но, к
несчастью, редко можно встретить мотив, имя которого обозначает именно этот мотив и ничего
больше. Обыкновенно же в самое имя мотива молча вплетается понятие, приписывающее ему
известное качество; это качество во многих случаях окажется включающим то хорошее или дурное
свойство, относительно которого мы и спрашиваем здесь, может ли, собственно говоря, или не
может это свойство быть приписано мотивам. Употребляя обыкновенный способ выражения, имя
мотива в большей части случаев есть слово, которое употребляется или только в хорошем смысле,
или только в дурном. Но когда называется слово, употребляемое в хорошем смысле, оно необходимо
означает, что в соединении с идеей предмета, который это слово должно обозначать, оно сообщает
идею одобрения, т.е. удовольствия или удовлетворения, получаемого при мысли о таком предмете
тем лицом, которое употребляет этот термин. А обстоятельством, на котором основано такое
одобрение, будет, естественно, мнение о хорошем качестве разбираемого предмета, как выше
объяснено; таково оно должно быть, по крайней мере, по принципу полезности; и так же, с другой
стороны, обстоятельством, на котором основано неодобрение, будет, естественно, мнение о дурном
качестве предмета; таково, по крайней мере, оно должно быть, если только за стандарт принять
принцип полезности.
Но есть известные мотивы, которые, исключая разве немногие частные случаи, едва ли имеют
другие слова для своего выражения кроме таких, какие употребляются только в хорошем смысле.
Таковы, для примера, мотивы благочестия и чести. Отсюда происходит то, что если, говоря о таком
мотиве, человеку случится приложить эпитет дурного к каким-нибудь действиям, которые, по его
мнению, могут происходить из этого мотива, то нам будет казаться, что этот человек противоречит
себе в словах. Но еще больше есть таких мотивов, которые едва ли имеют другие слова для своего
выражения, кроме слов, употребляемых только в дурном смысле. Таковы, например, мотивы
сладострастия и скупости. И потому, если, говоря о подобном мотиве, человеку случится приложить
эпитет хорошего или безразличного к каким-нибудь действиям, которые, по его мнению, могут из

13
Положим, что мотивом будет у человека дурная воля: назовите ее даже злобой, жестокостью;
мотивом все-таки будет род удовольствия — то удовольствие, которое доставляется ему зрелищем
страдания его противника или ожиданием этого зрелища. Но даже и это презренное удовольствие,
взятое само по себе, есть настоящее удовольствие; оно может быть коротко, во всяком случае оно
должно быть нечисто; но, пока оно продолжается и пока еще не наступили дурные последствия, оно
не хуже другого удовольствия, которое не более его интенсивно. См. главу IV.
этого мотива происходить, то нам опять будет казаться, что этот человек виновен в подобном же
противоречии14.
Очевидно, что эта превратная ассоциация идей только увеличивает трудности предстоящего
нам исследования. Ограничиваясь одними наиболее употребительными способами выражения,
человек едва ли может избежать того, чтобы не впадать, по-видимому, в беспрестанные
противоречия. Его положения, с одной стороны, покажутся противными истине; с другой, —
противоречащими пользе. Как парадоксы, они будут приниматься с пренебрежением; как парадоксы
вредные — они будут приниматься с негодованием. Как ни важны и ни спасительны истины,
которые он старается передать, читателю все-таки от этого не лучше, самому же ему — намного
хуже. Чтобы вполне избежать этого неудобства, для него останется одно неприятное средство —
бросить старую фразеологию и придумать новую. Счастлив писатель, язык которого настолько
гибок, чтобы предоставить эту возможность. Где этот способ устранения неудобства неисполним,
там для облегчения его останется только входить в длинные рассуждения, выставить все дело прямо,
признаться, что ради своих целей он нарушил установленные законы языка, и отдаться на милость
читателей15.

§ 3. Каталог мотивов, соответствующий каталогу удовольствий и страданий

XIV.

От удовольствий чувств, рассматриваемых вообще, происходит мотив, который в нейтральном
смысле может называться физическим желанием; в дурном смысле он называется чувственностью.
Названия в хорошем смысле он не имеет. Его нельзя определить, пока он не будет рассмотрен
отдельно относительно различных видов удовольствия, которым он соответствует.

XV.

Итак, в частности, удовольствиям вкуса или нёба соответствует мотив, который, не имея
названия нейтрального, способного выразить его во всех случаях, может быть назван описательно
любовью к удовольствиям нёба. В частных случаях он называется голодом, в других — жаждой16.
«Любовь к хорошему столу» выражает этот мотив, но идет, кажется, дальше: внушая мысль, что это
удовольствие должно быть принимаемо в обществе, и включая также род симпатии. В дурном
смысле этот мотив называется в некоторых случаях обжорством, жадностью, ненасытностью; в

14
Только одному этому несовершенству языка, и ничему больше, надо приписать в большой мере те
раздражительные крики, которые время от времени поднимались против тех проницательных
моралистов, которые, оставив разбитую дорогу умозрения, с большим или меньшим трудом
освобождались от пут обыкновенного языка, каковы, например, Ларошфуко, Мандевиль и
Гельвеций. Необоснованности их мнений и, с еще большей несправедливостью, испорченности их
сердца приписывалось часто то, что всего скорей происходило со стороны автора от недостаточного
уменья выражаться, а со стороны толкователей — от недостатка понимания и иной раз, может быть,
от недостатка честности.
15
К счастью, язык не всегда бывает так неподатлив, и, ставя два слова вместо одного, можно
избежать неудобства фабрикации совершенно новых слов. Таким образом, вместо слова
«сладострастие» мы можем, соединив два общеупотребительные слова, составить нейтральное
выражение: половое желание; вместо слова «скупость», соединив опять два общеупотребительные
слова, мы составляем нейтральное выражение: денежный интерес. Я и избрал это средство. В этих
случаях, впрочем, и сама комбинация подобных слов не есть новость: ново будет здесь только
постоянное употребление нейтральных выражений и совершенное отстранение терминов, значение
которых заражено случайными и несоответственными идеями.
В каталоге мотивов, соответствующих разным родам страданий и удовольствий, я поместил
те, какие мне попадались. Я и не думаю утверждать, что этот каталог полон. Чтобы дать ему эту
полноту, единственным средством было бы перелистывать словарь с начала до конца — операция,
которая, ставя задачу достижения совершенства, могла бы послужить и не для одной этой цели.
16
Голод и жажда, рассматриваемые в качестве мотивов, означают не столько делание особого рода
удовольствия, сколько желание удалить положительный род страдания. Они не простираются на
желание того рода удовольствия, которое зависит от выбора блюд и напитков.
других, особенно когда говорится о детях, лакомством. В некоторых случаях он может быть также
выражен словом изысканность. Названия, употребляемого в хорошем смысле, он не имеет. 1.
Мальчик, не нуждающийся в съестных припасах, крадет пирожок из пирожной лавки и съедает его.
В этом случае его мотив будет всеми признан за дурной, и, если бы спросить, какой это мотив, на это
отвечали бы, вероятно, — лакомство. 2. Мальчик покупает пирожок в пирожной лавке и съедает его.
В этом случае его мотив, вероятно, будет считаться ни хорошим, ни дурным, если только его
наставник не расположен к нему дурно; и в этом случае мотив опять, вероятно, будет назван
лакомством, как прежде. Но, собственно говоря, мотив в обоих случаях один и тот же. Это не что
иное, как мотив, соответствующий удовольствиям нёба17.

XVI.

Удовольствиям полового чувства соответствует мотив, который в нейтральном смысле может
быть назван половым желанием. В другом смысле он получает имя сладострастия и много других
неодобрительных названий. Названия, употребляемого в хорошем смысле, он не имеет.
1. Человек похищает девушку. В этом случае мотив без затруднений называется
сладострастием, развратом и так далее, и вообще считается дурным. 2. Тот же человек в другое время
исполняет со своей женой права брака. В этом случае мотив будет считаться, вероятно, хорошим
или, по крайней мере, безразличным; и здесь люди затруднились бы дать ему одно из упомянутых
имен. Но в обоих случаях мотив, в сущности, может быть положительно тот же самый. В обоих
случаях это не что иное, как половое желание.

XVII.

Удовольствиям любопытства соответствует мотив, известный под тем же именем, который
может быть иначе назван любовью к новизне или любовью к опыту и, в частных случаях, охотой и
иногда игрой.
1. Мальчик для развлечения читает поучительную книгу: мотив считается, вероятно, хорошим
и во всяком случае не считается дурным. 2. Он спускает свой волчок: мотив во всяком случае не
считается дурным. 3. Он выпускает в толпу людей бешеного быка: его мотив назовут, вероятно,
ужасным. И, однако же, во всех трех случаях мотив может быть один и тот же: это может быть не что
иное, как любопытство.

XVIII.

Что касается других удовольствий чувств, то они имеют слишком мало значения, чтобы давать
какие-нибудь особенные названия соответствующим им мотивам.

XIX.

Удовольствиям богатства соответствует род мотива, который в нейтральном смысле может
быть назван денежным интересом. В другом смысле он называется в некоторых случаях скупостью,
жадностью, хищничеством, в других случаях — скряжничеством, в хорошем смысле, но только в
частных случаях — экономией и умеренностью, и в некоторых случаях его могут назвать уменьем
зашибить копейку; в смысле почти безразличном, но скорее дурном, чем хорошем, хотя только в
частных случаях, он называется скопидомством (бережливостью, parsimony).
1. За деньги вы удовлетворяете ненависть человека, умерщвляя врага. 2. За деньги вы
обрабатываете его поле. В первом случае ваш мотив называется жадностью и считается дурным и
ужасным, а во втором, по недостатку соответственного названия, он называется уменьем наживать
деньги и считается, по крайней мере, невинным, если не похвальным. Но в обоих случаях мотив
положительно один и тот же: это не что иное, как денежный интерес.



17
Для каждого случая не стоит приводить примеры, где действие может быть безразлично: если от
одного и того же мотива могут происходить и хорошие и дурные действия, то легко понять, что от
него могут происходить и действия безразличные.
ХХ.

Удовольствия искусства не достаточно особенны и не имеют достаточно значения, чтобы
нужно было давать особое название соответствующему им мотиву.

XXI.

Удовольствиям дружбы соответствует мотив, который в нейтральном смысле может быть
назван желанием приобрести себе людское расположение. В дурном смысле он называется в
известных случаях рабством, в хорошем смысле он не имеет особого названия, в тех случаях, где на
него смотрят благоприятно, его редко отличают от мотива симпатии или благосклонности, с которым
он в таких случаях обыкновенно соединяется.
1. Чтобы приобрести расположение женщины до брака и сохранить его после, вы делаете все,
согласное с другими вашими обязанностями, что может сделать ее счастливой: в этом случае ваш
мотив считается похвальным, хотя для него нет названия. 2. Для той же цели вы отравляете
женщину, с которой она находится во вражде: в этом случае ваш мотив считается ужасным, хотя для
него также нет имени. 3. Чтобы приобрести или сохранить расположение человека, который гораздо
богаче и могущественнее вас самих, вы сами служите его удовольствиям. Хотя бы это были даже
законные удовольствия, но если люди станут приписывать ваше поведение этому мотиву, то они не
найдут для него никакого другого названия кроме рабства. Но во всех трех случаях мотив один и тот
же: это не что иное, как желание приобрести себе расположение других.

XXII.

Удовольствиям нравственной санкции, или, как они могут быть еще названы, удовольствиям
доброго имени, соответствует мотив, который едва ли имеет какое-нибудь точное название в
нейтральном смысле. Он может быть назван любовью к репутации. Он имеет близкое родство с
последним упомянутым мотивом: так как это и есть не что иное, как желание приобрести
расположение всех вообще, или, как следовало бы скорее сказать в этом случае, рекомендовать себя
расположению всех вообще. В хорошем смысле этот мотив называется честью или чувством чести,
или, лучше сказать, слово «честь» введено так или иначе по тому случаю, что оно было выставлено
на вид, потому что, строго говоря, слово «честь» должно скорее обозначать тот воображаемый
предмет, который предполагается во владении человека, по случаю того, что он получает
значительную долю упомянутых удовольствий. В частных случаях это называется любовью к славе.
В дурном смысле этот мотив называется в некоторых случаях ложной честью; в других —
высокомерием; в третьих — тщеславием. В смысле не решительно дурном, но скорее дурном, он
называется честолюбием. В безразличном смысле иногда он называется любовью к известности;
иногда — чувством стыда. И так как удовольствия, принадлежащие к нравственной санкции, тесно
связываются со страданиями, происходящими из того же источника, то этот мотив может также
называться в некоторых случаях страхом бесчестия, страхом немилости, страхом презрения, страхом
стыда.
1. Вы получили от человека оскорбление: по господствующему обычаю, с одной стороны,
чтобы спасти себя от стыда, что вы снесли его терпеливо, с другой, — чтобы приобрести репутацию
мужества, вы вызываете его на смертный поединок. В этом случае некоторые люди найдут ваш
мотив похвальным и назовут его честью, другие найдут его достойным порицания, и если назовут
его честью, то прибавят к этому неодобрительный эпитет и назовут его ложной честью. 2. Чтобы
получить значительный пост и тем увеличить уважение к себе публики, вы подкупаете избирателей,
которые могут дать вам этот пост, или ту власть, перед которой идет спор об этом посте. В этом
случае ваш мотив будет признан вообще порочным и нечестным и будет назван, вероятно, как-
нибудь вроде бесчестного или превратного честолюбия, так как для этого нет отдельного названия. 3.
С целью приобрести расположение публики вы употребляете значительную сумму денег на дело
частной благотворительности или общественной пользы. В этом случае люди могут не согласиться
относительно вашего мотива. Ваши враги бросят на него дурную тень и назовут его хвастовством,
ваши друзья, чтобы спасти вас от этого упрека, будут скорее приписывать ваше поведение не этому,
а какому-нибудь другому мотиву, например, мотиву благотворительности (название, даваемое в
таком случае частной симпатии) или чувству общественного блага. 4. Король с целью возбудить к
себе удивление, соединяемое с именем завоевателя (мы предполагаем силу и мщение вне вопроса),
вовлекает свое королевство в кровопролитную войну. Толпа (ее симпатию к миллионам легко
превозмогает то удовольствие, которое находит ее воображение в разевании рта при всякой новости,
какую замечает она в поведении одного лица) считает этот мотив удивительным. Люди с чувством и
размышляющие, которые не одобряют господства подобного мотива в этом случае, не всегда
замечая, что этот же самый мотив находит у них одобрение при других случаях, — эти люди найдут
мотив отвратительным; и так как толпа, которая создает язык, не дала этому мотиву особого
названия, то они назовут его каким-нибудь сложным именем, например, любовью к ложной славе
или ложным честолюбием. Но во всех четырех случаях мотив один и тот же; это есть не что иное,
как любовь к репутации.

XXIII.

Удовольствиям власти соответствует мотив, который в нейтральном смысле может быть
назван любовью к власти. Люди, которым этот мотив не нравится, называют его властолюбием в
дурном смысле. В хорошем смысле он едва ли имеет имя. В некоторых случаях этот мотив, как и
любовь к репутации, смешивается в одно название — честолюбие. Это неудивительно, если обратить
внимание на внутреннюю связь между этими двумя мотивами во многих случаях, так как
обыкновенно бывает, что один предмет, доставляющий один род удовольствия, в то же самое время
доставляет и другой род удовольствия: например, общественные должности, которые в одно время
составляют и пост чести, и пост доверия; и так как во всяком случае репутация есть дорога к власти.
1. Если с целью получить место в администрации вы отравляете человека, который занимает это
место. 2. Если, с той же самой целью, вы предлагаете спасительный план для успехов общественного
благосостояния, ваш мотив в обоих случаях один и тот же. Но в первом случае он считается
преступным и отвратительным, во втором — позволительным и даже похвальным.

XXIV.

Удовольствиям, а также и страданиям, религиозной санкции соответствует мотив, который,
строго говоря, не имеет вполне нейтрального названия, приложимого ко всем случаям, если только
не принимать слово «религия» в следующем смысле, хотя это слово, строго говоря, обозначает,
кажется, не столько самый мотив, сколько род фиктивной личности, которая предполагается
произведшей этот мотив, или собрание законов, которое предполагается данным этой личностью;
притом это название, кажется, не вполне удобно может быть употребляемо в нейтральном смысле. В
одном и том же смысле он называется также в одних случаях — религиозной ревностью, в других —
страхом перед Богом. Любовь к Богу, хотя обыкновенно противополагаемая страху Божию, в
строгом смысле не принадлежит сюда. Она совпадает, собственно, с мотивом другого названия,
именно с родом симпатии и благорасположения, которые имеют своим предметом Божество. В
хорошем смысле этот мотив называется религиозностью, благочестием и благочестивой ревностью.
В дурном смысле он называется в одних случаях суеверием или суеверной ревностью, в других —
фанатизмом или фанатической ревностью; в смысле не решительно дурном, потому что такой смысл
не присущ этому мотиву, — он называется энтузиазмом или энтузиастической ревностью.
1. С целью получить милость Высшего существа человек убивает своего законного государя. В
этом случае мотив признается почти всеми отвратительным и называется фанатизмом; в прежнее
время очень многие считали его похвальным и называли его благочестивой ревностью. 2. С той же
целью человек бичует себя. В этом случае в одном доме мотив считается похвальным и называется
благочестивой ревностью, в соседнем доме к нему относятся с пренебрежением и называют его
суеверием. 3. С этой же целью человек съедает кусок хлеба (по крайней мере, то, что внешнему
наблюдению представляется куском хлеба), совершая определенные церемонии. В этом случае в
одном доме к его мотиву отнесутся с похвалой и назовут набожностью и благочестием, в соседнем
доме — сочтут отвратительным и назовут предрассудком, как и в предыдущем случае, может быть,
даже абсурдно назовут безбожием. 4. С той же целью человек, умирая, держит за хвост корову. На
Темзе мотив был бы сочтен в этом случае презренным и был бы назван суеверным, на Ганге он
считается достойным похвалы и называется благочестием. 5. С той же целью человек употребляет
значительную сумму денег на дела благотворительности или общественную пользу. В этом случае
мотив называется похвальным, по крайней мере у тех, кто относит упомянутые вещи в этот разряд; и
эти люди, по крайней мере, назовут его благочестием. Но во всех этих случаях мотив один и тот же;
это не что иное, как мотив, принадлежащий к религиозной санкции.
XXV.

Удовольствиям симпатии соответствует мотив, который в нейтральном смысле называется
доброй волей. В этом случае может быть употреблено также слово симпатия, хотя смысл его,
кажется, все-таки более обширен. В хорошем смысле он называется благосклонностью и в некоторых
случаях — филантропией, и, в фигуральном способе выражения, братской любовью, в других
случаях — человечностью, в третьих — любовью к ближнему, в четвертых — сожалением и
состраданием, в пятых — милосердием, в шестых — благодарностью, в седьмых — нежностью, в
восьмых — патриотизмом, в девятых — чувством общественного блага. Любовь также
употребляется в этом смысле, как и во многих других. В дурном смысле этот мотив не имеет
названия, приложимого ко всем случаям, в частных случаях он называется пристрастием. Слово
ревность с прибавлением известных эпитетов также может употребляться иногда в таком случае,
хотя смысл его гораздо обширнее, — так как оно прилагается иногда и к дурной воле, как и к
хорошей. Таким образом мы говорим о ревности партии, о национальной ревности, об общественной
ревности. Слово привязанность употребляется также с подобными эпитетами: мы говорим также
семейная привязанность. Таково и французское выражение esprit de corps.
1. Человек, поджегший город, схвачен и посажен в тюрьму; вы, из дружбы или из сострадания
к нему, помогаете ему бежать из тюрьмы. В этом случае большинство людей едва ли будет знать,
надо ли осудить или похвалить ваш мотив: те, кто осудит ваше поведение, будут скорее
расположены приписать его какому-нибудь другому мотиву; если они назовут его благосклонностью
или состраданием, они прибавят к ним эпитет и назовут мотив ложной благосклонностью или
ложным состраданием. 2. Этот человек схвачен снова и предан суду: чтобы спасти его, вы ложно
клянетесь в его пользу. Люди, которые прежде не назвали бы вашего мотива дурным, быть может,
назовут его дурным теперь. 3. Человек имеет с вами процесс об имении, он не имеет на него права;
судья знает это, но, из уважения или из привязанности к вашему противнику, он присуждает имение
ему. В этом случае всякий найдет мотив отвратительным и назовет его несправедливостью и
пристрастием. 4. Вы открываете, что правительственное лицо покупается: ради общественного
интереса вы доносите на него и преследуете его. В этом случае все, кто признает, что ваше поведение
произошло из этого мотива, найдут его похвальным и назовут его чувством общественного блага. Но
его друзья и зависящие от него люди не будут объяснять ваше поведение таким способом: они скорее
припишут его партийной вражде. 5. Вы находите человека, умирающего с голоду: вы помогаете ему
и спасаете ему жизнь. В этом случае всякий найдет ваш мотив похвальным, и его назовут
состраданием, сожалением, любовью к ближнему, благосклонностью. Но во всех этих случаях мотив,
в сущности, один и тот же; это не что иное, как мотив доброй воли.

XXVI.

Удовольствиям неблагосклонности или антипатии соответствует мотив, который в
нейтральном смысле называется антипатией, или недовольством, и в частных случаях —
неудовольствием, отвращением, омерзением и негодованием; в нейтральном смысле или, быть
может, скорее склонном к дурному — дурной волей, и в частных случаях — гневом, злобой и
враждой. В дурном смысле он называется в различных случаях гневом, хандрой, дурным
расположением духа, ненавистью, злостью, бешенством, жестокостью, тиранией, завистью,
мщением, мизантропией и другими именами, собирать которые едва ли стоит труда18. Подобно
доброй воле, этот мотив употребляется с эпитетами, отражающими лица, которые составляют
предмет чувствования. Таким образом, мы слышим о вражде партий, озлоблении партий и т.д. В
хорошем смысле для него, кажется, нет отдельного названия. В сложных выражениях о нем можно
говорить в этом смысле с эпитетами, как справедливый и похвальный, прилагаемыми к словам,
которые употребляются в нейтральном или почти нейтральном смысле.

18
Здесь, как и в других местах, можно заметить, что те же слова, какие употребляются в качестве
названий мотивов, часто служат также названиями страстей, стремлений, чувствований: это
воображаемые сущности, которые происходят только от способа рассматривать страдания или
удовольствия с особенной точки зрения. Некоторые из них служат также названиями нравственных
качеств. Эта часть системы терминологии удивительно замечательно запутана, — чтобы разобрать ее
как следует, понадобился бы целый том, из которого ни одна строчка не должна бы иметь места в
настоящем труде.
1. Вы грабите человека: он преследует вас, и вас наказывают; вы с досады бросаетесь на него и
удушаете собственными руками. В этом случае все найдут ваш мотив гнусным и назовут его
злостью, жестокостью, мщением и т.д. 2. Человек украл у вас немного денег: вы с досады
преследуете его, и по закону его повесили. В этом случае люди, вероятно, немного разойдутся в
мнениях о вашем мотиве: ваши друзья сочтут его похвальным и назовут его справедливой или
похвальной досадой; ваши враги, быть может, расположены будут считать его достойным порицания
и назовут его жестокостью, злостью, мщением и т.д.; чтобы помешать им в этом, быть может, ваши
друзья попробуют переменить мотив и назовут его чувством общественного блага. 3. Человек убил
вашего отца: из чувства мщения вы преследуете его, и его по закону наказывают смертью. В этом
случае ваш мотив все признают похвальным и назовут, как прежде, справедливой и похвальной
досадой, а ваши друзья, чтобы выставить на вид более привлекательный принцип, откуда произошел
принцип неблагосклонности, бывший вашим непосредственным мотивом, упустят этот последний из
виду и будут говорить только о первом под каким-нибудь названием вроде сыновней любви. Но во
всех этих случаях мотив один и тот же: это есть не что иное, как мотив дурной воли.

XXVII.

Различным родам страданий, или, по крайней мере, всем тем из них, которые предполагаются
существующими в сильной степени, и смерти, которая, сколько мы видим, есть прекращение всех
известных нам удовольствий и страданий, — соответствует мотив, который в нейтральном смысле
называется вообще самосохранением, желанием сохранить себя от упомянутого страдания или зла.
Но во многих случаях желание удовольствия или чувство страдания незаметно переходят одно в
другое. Поэтому самосохранение, где соответствующая ему степень страдания невелика, едва ли
может быть отделено какой-нибудь точной чертой от мотивов, соответствующих некоторым родам
удовольствий. Так, например, в случае страданий голода или жажды физическую необходимость во
многих случаях едва ли можно будет отличить от физического желания. В некоторых случаях —
опять в нейтральном смысле — этот мотив называется самозащитой. Уже выше было отмечено это
отсутствие границ между удовольствиями и страданиями нравственной и религиозной санкций и,
следовательно, — между соответствующими им мотивами, так же как между удовольствиями
дружбы и страданиями вражды19. Точно так же нет границы и между удовольствиями богатства и
страданиями лишения, соответствующими этим удовольствиям. Поэтому есть много случаев, где
трудно будет отличить мотив самосохранения от денежного интереса, от желания приобрести себе
расположение других, от любви к репутации и от религиозной надежды; причем, конечно, эти
последние названия, более специфические и ясные, будут предпочитаться общему и неясному имени
самосохранения. Есть также много сложных названий, которые или уже употребляются, или могли
бы быть придуманы для того, чтобы отличить специфические ветви мотива самосохранения от
разных мотивов, происходящих из удовольствий; таковы страх бедности, страх потери уважения
такого или такого человека, страх стыда, страх перед Богом. Кроме того, страху смерти
соответствует в нейтральном смысле любовь к жизни, в дурном смысле — трусость; что
соответствует также страданиям чувств, по крайней мере, когда они являются в высокой степени.
Для любви к жизни, кажется, нет названия в хорошем смысле, кроме разве неопределенного и
общего имени благоразумия.
1. Чтобы спасти себя от виселицы, от позорного столба, от тюрьмы, от денежной пени, вы
отравляете единственного человека, который может представить против вас улики. В этом случае все
назовут ваш мотив гнусным; но так как слово самосохранение не имеет дурного смысла, то люди и
не захотят употреблять его: они скорее переменят мотив и назовут его злобой. 2. Женщина, только
что родившая незаконно прижитого ребенка, чтобы избавиться от стыда, уничтожает ребенка или
бросает его. В этом смысле люди также назовут мотив дурным, и, не говоря о нем в нейтральном
смысле, они скорее переменят мотив и назовут его каким-нибудь именем вроде жестокости. 3. Чтобы
сберечь полпенса, вы допустите погибнуть на ваших глазах от нищеты человеку, которого могли бы
спасти этим расходом. В этом случае все сочтут ваш мотив отвратительным, и, чтобы не называть
его снисходительным именем самосохранения, люди скорее назовут ваш мотив скупостью и
скряжничеством, с которыми он в самом деле вполне совпадает в этом случае; чтобы найти более
порицательное название, они могут также переменить мотив и назвать его жестокостью. 4. Чтобы
положить конец своему страданию от голода, вы крадете хлеб. В этом случае ваш мотив едва ли

19
См. гл. V (Удовольствия и Страдания), § 24, 25.
сочтут слишком дурным, и, чтобы выразить больше снисходительности к нему, люди могут
придумать для него более сильное название, чем самосохранение, и назовут его необходимостью. 5.
Чтобы спасти себя от утопления, вы сталкиваете невинного человека, который держался за ту же
доску. В этом случае ваш мотив не найдут вообще ни хорошим, ни дурным и назовут его
самосохранением, или необходимостью, или любовью к жизни. 6. Чтобы спасти свою жизнь от
шайки разбойников, вы убиваете их в схватке. В этом случае мотив, может быть, найдут скорее
похвальным, чем напротив, и, кроме самосохранения, его назовут также самозащитой. 7. Солдат
посылается с отрядом против слабейшего отряда неприятеля; еще не встретившись с ним, он, чтобы
спасти свою жизнь, убегает. В этом случае мотив всеми будет признан презренным и назван будет
трусостью. Но во всех этих случаях мотив один и тот же, это не что иное, как самосохранение.

XXVIII.

В частности, страданиям деятельности соответствует мотив, который в нейтральном смысле
может быть назван любовью к покою, или, с помощью более длинного описания, желанием избегать
тревоги. В дурном смысле он называется леностью20. Кажется, нет слова, которое бы придавало ему
хороший смысл.
1. Чтобы избавиться от тревоги ухода за ребенком, родитель дает своему ребенку погибнуть. В
этом случае мотив будет сочтен гнусным, и так как слово леность покажется для него слишком
мягким, то мотив, быть может, будет изменен и выражен каким-нибудь словом вроде жестокости. 2.
Чтобы спасти себя от незаконного рабства, вы убегаете. В этом случае мотив, конечно, не будет
сочтен дурным, и так как леность или даже любовь к покою покажутся для него слишком
неблагоприятными именами, то он будет, вероятно, назван любовью к свободе. 3. Механик, чтобы
сберечь свой труд, делает улучшение в машине. В этом случае люди найдут мотив хорошим, и, не
находя для него имени, которое дало бы ему хороший смысл, они, пожалуй, оставят мотив в стороне:
они будут скорее говорить об его изобретательности, чем о мотиве, который был для него средством
обнаружить это качество. Но во всех этих случаях мотив один и тот же: это — не что иное, как
любовь к покою.

XXIX.

Таким образом, оказывается, что нет такой вещи и такого рода мотива, которые дурны сами по
себе, и, следовательно, нет и такой вещи или такого мотива, которые сами по себе исключительно
хороши. Что же касается их действия, оказывается, что оно иногда бывает дурно, а в другой раз или
безразлично, или хорошо, и так бывает со всякими мотивами. Итак, если какой-нибудь род мотива
хорош или дурен по своему действию, это бывает только в индивидуальных случаях и с
индивидуальными мотивами; и так бывает со всякого рода мотивами. Итак, если какой-нибудь род
мотива может, смотря по своему действию, быть сколько-нибудь справедливо назван дурным, это
может быть сделано только относительно среднего вывода из всех действий, которые этот мотив
может иметь в том или другом роде в данный период, т.е. среднего вывода его наиболее
обыкновенного стремления.

ХХХ.

Но (скажут) как же так? Разве сластолюбие, жестокость, скупость — не дурные мотивы? Разве
есть какой-нибудь индивидуальный случай, где бы подобные мотивы не были именно дурны?
Конечно, нет: но тем не менее положение, что нет ни одного рода мотивов, который бы во многих
случаях не был хорошим, остается справедливо. Дело в том, что есть имена, которые, если они
прилагаются правильно, всегда прилагаются только к тем случаям, где обозначаемым ими мотивам
случается быть дурными. Имена этих мотивов, рассматриваемых отдельно от их действий, —
половое желание, недовольство и денежный интерес. Если действия полового желания считаются
дурными, ему дают название сластолюбия. А сластолюбие есть всегда дурной мотив. Почему?
Потому что если случай таков, что действия этого мотива не дурны, то он не получает или, по

20
На первый взгляд, может показаться странным говорить о любви к покою как причине действия, но
действие есть такой же естественный результат любви к покою, как бездействие, — когда меньшая
степень труда обещает человеку избавить его от большей.
крайней мере, не должен получать имени сластолюбия. Дело, следовательно, в том, что, когда я
говорю: «сластолюбие есть дурной мотив», это положение относится только к значению слова
«сластолюбие», и оно было бы ложно, если бы отнесено было к слову «половое желание»,
употребленному для обозначения того же мотива. Отсюда мы видим ничтожество всех тех рапсодий
рутинной морали, которые состоят в том, чтобы взять такие слова, как сластолюбие, жестокость или
скупость, и наложить на них клейма порицания: приложенные к вещи, они ложны, приложенные к
имени, они действительно верны — но не имеют практического смысла (nugatory). Если вы ходите
сделать действительную услугу человечеству, покажите ему случаи, где половое желание
заслуживает имени сластолюбия, где недовольство заслуживает имени жестокости и денежный
интерес — имени скупости.

XXXI.

Если бы нужно было прилагать к мотивам такие обозначения, как хороший, дурной,
безразличный, мотивы могли бы быть расположены в следующие разряды по наиболее частому
характеру их действий. В разряд хороших мотивов могли бы быть помещены: 1) добрая воля; 2)
любовь к репутации; 3) желание дружбы и 4) религия. В разряд дурных мотивов: 5) недовольство. В
разряд нейтральных или безразличных мотивов: 6) физическое желание; 7) денежный интерес; 8)
любовь к власти; 9) самосохранение как мотив, включающий страх страданий чувств, любовь к
покою и любовь к жизни.

XXXII.

Впрочем, этот способ распределения не может не быть несовершенным, и принятая в нем
номенклатура подвержена опасности быть ошибочной. Потому что, какой способ исследования
может удостоверить человека в том, что относительно мотивов, помещенных в разряд хороших, те
хорошие действия их, которые они имели с начала мира во всех четырех видах, помещенных под
этим именем, превышали их дурное действие? Еще труднее было бы человеку удостовериться в том,
что относительно мотивов, помещенных в разряд нейтральных или безразличных, действия их в
точности уравновешивают друг друга, так что ценность хороших не больше и не меньше ценности
дурных. Надо заметить, что интересов самого лица точно так же нельзя упускать из счета, как нельзя
упускать интересов остального общества. Потому что, в самом деле, что бы сталось с самим
человеческим родом без мотивов голода и жажды, полового желания, страха страдания и любви к
жизни? И в настоящем устройстве человеческой природы мотив недовольства, быть может, не
меньше необходим, чем всякий другой; хотя, быть может, возможно было бы придумать систему, в
которой бы дело жизни могло идти без этого мотива. Поэтому, кажется, едва ли можно распределять
мотивы таким образом, даже относительно один другого, без большой опасности ошибиться.

XXXIII.

Казалось бы, что мотив можно безопасно и верно назвать хорошим или дурным только по его
действиям в каждом индивидуальном случае, и главным образом — по тому намерению, которое он
порождает, отчего, (как будет показано) дальше, и происходит наиболее существенная часть
действий. Мотив хорош, когда порождаемое им намерение хорошо, он дурен, когда намерение
дурно; а намерение хорошо или дурно, смотря по материальным последствиям, которые составляют
его цель. Это очень далеко от того определения хорошего намерения, какое выводится только из
рода мотива. Но мы видели, что от одного и того же мотива могут проистекать намерения
всевозможного рода. Следовательно, это обстоятельство не дает никакой нити для распределения
различных родов мотивов.

XXXIV.

Поэтому более удобным методом представляется распределить мотивы по тому влиянию,
которое они оказывают на интересы других членов общества, оставляя вне вопроса интересы самого
рассматриваемого лица; т.е. по обнаруживаемому ими стремлению соединять или разделять
интересы того и другого. По этому методу мотивы могут быть разделены на общественные (social),
необщественные (dissocial) и личные (self-regar-ding). К общественному разряду могут быть
причислены: 1) добрая воля; 2) любовь к репутации; 3) желание дружбы; 4) религия. К
необщественному может быть отнесено: 5) недовольство. К личному разряду: 6) физическое
желание; 7) денежный интерес; 8) любовь к власти; 9) самосохранение, включающее страх страданий
чувств, любовь к покою и любовь к жизни.

XXXV.

Что касается мотивов, названных общественными, то, если бы нужно было дальнейшее
различение, к одному только мотиву доброй воли может быть приложен эпитет чисто
общественного, между тем как любовь к репутации, желание дружбы и мотив религии могут быть
вместе отнесены в раздел полуобщественных: так как общественная тенденция гораздо более
постоянна и недвусмысленна в первом, чем в каком-нибудь из трех последних. В самом деле, эти
последние, хотя и могут назваться общественными, в то же время суть личные мотивы21.

§ 4. Порядок преимущества между мотивами

XXXVI.

Из всех этих родов мотивов добрая воля есть тот, требования22 которого, взятые с общей точки
зрения, всего вернее совпадают с требованиями принципа полезности. Потому что требования
полезности суть не что иное, как требования наиболее обширной23 и просвещенной (т.е. хорошо
обдуманной) благосклонности24. Требования других мотивов могут быть или сообразны с
требованиями полезности, или враждебны им — как случится.

XXXVII.

Впрочем, здесь принимается как само собой разумеющееся, что в разбираемом случае
требования (обыкновенной) благосклонности не противоречат требованиям более обширной
благосклонности. Но когда требования благосклонности в интересах известного разряда людей
противоречат требованиям того же мотива относительно более важных интересов другого разряда
людей, то очевидно, что первые требования как бы отменяются последними, и, если бы человек
руководился первыми, о нем едва ли можно было бы правильно сказать, что он руководствуется
требованиями благосклонности. Поэтому если бы мотивы обеих сторон одинаково присутствовали в
уме человека, то об их противоречии друг другу едва ли стоило говорить, так как можно было бы
считать, что частная благосклонность поглощается более обширной; если бы первая получила
преобладание и руководила действием, надо было бы считать, что действие происходит не от
благосклонности, а от какого-нибудь другого мотива; если бы получила преобладание последняя,
первая могла бы считаться не имеющей силы. Но дело в том, что частная благосклонность может
управлять действием, не вступая ни в какую прямую конкуренцию с более обширной
благосклонностью, которая могла бы запрещать это действие, потому что человек может иметь в уме
интересы менее многочисленного собрания людей в то же время, когда он не имеет в уме интересов
более многочисленного собрания, или если имеет, то они не производят на него впечатления. Этим
способом требования этого мотива и могут быть враждебны полезности, хотя все-таки остаются
требованиями благосклонности. Требования частной благосклонности бывают вообще сообразны с
принципом полезности потому, что вообще им не противоречат требования общественной
благосклонности; если они им противоречат, это бывает только случайность. Еще более
сообразными с принципом полезности делает их то, что в цивилизованном обществе в большинстве
случаев, где они были бы сами способны идти против требований общественной благосклонности,

21
«Религия, — говорит благочестивый Эддисон в одном из номеров «Спектейтора», — есть высший
вид любви к себе».
22
Когда предполагается, что известный мотив побуждает человека начать или не начинать того или
другого действия, то для удобства речи может быть полезно говорить о таком мотиве, что он
производит воображаемый род закона или требования, повелевающего человеку совершать или не
совершать действие.
23
См. гл. IV (Ценность) и гл. VI (Чувствительность), § 21.
24
См. гл. IX (Сознательность).
они находят себе противодействие в сильнейших мотивах личного разряда, которые выставляются
против них законами, и что они остаются свободными только в тех случаях, когда им не
противодействуют более спасительные требования. Акт несправедливости или жестокости,
совершенный человеком ради своего отца или сына, наказывается, и справедливо, как если бы он
совершен был ради себя.

XXXVIII.

После доброй воли мотив, требования которого, кажется, имеют самый большой шанс
совпадать с требованиями полезности, есть любовь к репутации. Если только одно обстоятельство,
которое мешает требованиям этого мотива совпадать во всех случаях с требованиями полезности.
Это — то, что люди в предметах своего сочувствия или недовольства, в своих расположениях
одобрять или порицать известные способы поведения, а следовательно, — и лица, представляющие
это поведение, их добрую или дурную волю, не управляются исключительно принципом полезности.
Иногда ими руководит принцип аскетизма, иногда принцип симпатии и антипатии. Есть и другое
обстоятельство, которое уменьшает не совпадение требований этого мотива с принципом
полезности, а только степень их действительной силы (efficacy) в сравнении с требованиями мотива
благосклонности. Требования этого последнего мотива будут действовать одинаково сильно и
втайне, и публично, независимо от того, можно ли будет ожидать, что рекомендуемое ими поведение
будет известно или нет. Напротив, требования любви к репутации будут совпадать с требованиями
благосклонности только в той мере, в какой имеется вероятность, что поведение человека будет
известно. Впрочем, это обстоятельство не составляет такой большой разницы, как может показаться
с первого взгляда. Акты пропорционально их важности могут сделаться известными; а относительно
репутации самое легкое подозрение часто служит доказательством. Кроме того, если акт не похвален
(не полезен для репутации), человек не может иметь никакой уверенности, что этот частный акт
останется в секрете, которая бы преодолевала возражения, какие он может иметь против совершения
его. Хотя бы разбираемый акт и остался в секрете, он может образовать привычку, которая может
породить другие акты, а эти акты могут и не обойтись так счастливо. Быть может, нет человеческого
существа, которое бы в годы рассудительности не давало некоторого веса этого рода соображениям;
и они имеют для человека тем больше веса, чем больше сила его умственных способностей и
твердость духа. Прибавьте к этому влияние, которое получает раз образованная привычка, удерживая
человека от актов, к которым он получил отвращение как вследствие соединенной с ними славы, так
и по какой-нибудь другой причине. Влияние привычки в таких случаях есть факт, который хотя и
нелегко объяснить, но который признается всеми и не подлежит сомнению25.

XXIX.

После требований любви к репутации следуют, кажется, требования желания дружбы. Первые
могут совпадать с требованиями полезности, насколько они совпадают с требованиями
благосклонности. Требования желания дружбы также способны, в известном роде, совпадать с
требованиями благосклонности. Но род благосклонности, с требованиями которой совпадает любовь
к репутации, более обширен; тот, с которым совпадает требование желания дружбы, менее обширен.
Впрочем, требования любви к дружбе имеют еще преимущество как требования обращенных на себя
мотивов. Первые — в том или другом периоде жизни — располагают человека содействовать
счастью значительного числа лиц; последние — с начала жизни до конца — ограничиваются заботой
об одном индивидууме. Очевидно, что требования желания дружбы будут больше приближаться к
совпадению с требованиями любви к репутации и, следовательно, — с требованиями полезности
пропорционально числу лиц, дружбы которых человек может желать, и поэтому, например, член
английского парламента при всех его собственных слабостях и при всех нелепостях людей, дружбу
которых он должен снискать, вообще будет иметь, вероятно, лучше характер, чем секретарь
турецкого визиря или индостанского наиба.

25
Строго говоря, привычка как воображаемая сущность, а не что-нибудь реально отличное от актов и
представлений, которыми она, говорят, образуется, не может быть причиной чего бы то ни было. Но
эта загадка может быть удовлетворительно разрешена принципом ассоциации, о свойствах и силе
которого весьма удовлетворительно говорится в издании сочинения Гартли «On Man»
осуществленном доктором Пристли.
XL.

Требования религии — при бесконечном разнообразии религий — так различны, что о них
трудно дать общий отчет и трудно определить место принадлежащим сюда мотивам. При
упоминании религии первая мысль у людей, естественно, обращается к той религии, которую они
исповедуют сами. Это — большой источник неправильных расчетов, создающий тенденцию ставить
этот вид мотива более высоко, чем он того заслуживает. Требования религии совпадали бы во всех
случаях с требованиями полезности, если бы Существо, составляющее предмет религии, всеми
признавалось благосклонным, как всеми признается мудрым и могущественным, и если бы понятия о
его благосклонности были вместе с тем столько же правильны, как понятия о его мудрости и
могуществе. На деле, однако, нет ни того ни другого. Это Существо всеми признается всемогущим,
потому что может ли человек понимать под божеством что-нибудь иное, как не существо, которое,
каково бы ни было, создало все существующее? А что касается его знания, то оно так же признается
всеобъемлющим. Эти понятия, кажется, столько же правильны для всех важных целей, как и
всеобщи. Но между людьми, преданными религии (в числе которых разнообразные братства
Христианства составляют только небольшую долю), кажется, только очень немногие (я не хочу
говорить, сколько) действительно верят в благосклонность этого Существа. Они называют его
благосклонным на словах, но не считают таковым в действительности. Они не думают, что Оно
благосклонно так, как понимается благосклонность человека, они не думают, что Оно благосклонно
в том единственном смысле, в котором благосклонность имеет смысл. Потому что, если бы они
думали это, они признали бы, что требования религии должны быть именно требованиями
полезности без малейшего различия, не больше и не меньше. Но на деле в тысяче случаев они идут
против принципа полезности, изменяясь иногда в принцип аскетизма, иногда в принцип симпатии и
антипатии. Вследствие того идея, которую имеют люди в умах, в подобных случаях слишком часто
бывает идея неблагосклонности, и, отнимая у этой идеи ее собственное имя, они дают ей особенное
название общественного мотива26. Словом, требования этого мотива (религии) суть именно
требования того принципа, который был уже упомянут выше под именем теологического. Эти
последние, как мы уже замечали, бывают, сообразно с наклонностями лица, именно копиями
требований того или другого из трех первоначальных принципов: иногда требований полезности, но
часто требований аскетизма или симпатии и антипатии... В этом отношении они стоят на равных с
требованиями любви к репутации, в другом отношении — они ниже ее. Требования религии во всех
случаях более или менее смешаны с такими требованиями, дедуцированными из текстов, хорошо или
плохо интерпретированных, или из писаний, воспринимаемых в качестве священных каждой
соответствующей сектой, которые не согласуются с требованиями полезности, не согласуются
потому, что они навязывают действия, в некоторых случаях неудобные для личности человека, в
других случаях — вредоносные для других членов общества. Страдания непризнанных мучеников,
бедствия священных войн и религиозных преследований, вред нетолерантных законов (предметы, на
которые здесь мы можем только бросить беглый взгляд, но не обсуждать в деталях) — все это
дополнительные беды, сверх и помимо числа тех, которые когда-либо были принесены в мир
любовью к репутации. С другой стороны, очевидно, что в отношении способности действовать
втайне требования религии имеют такое же преимущество над требованиями любви к репутации и
любви к дружбе, как и то, которым обладают требования благожелательности.




26
Некоторые, чтобы лучше скрыть обман (как в глазах других, так и в их собственных), выставляют
особый фантом, который они называют отвлеченно Справедливостью (justice), требования которой
идут к тому, чтобы видоизменять (что — при настоящем объяснении — значит противоречить им)
внушения благосклонности. Но эта справедливость в единственном значении, в котором она имеет
смысл, есть воображаемая личность, придуманная для удобства речи, но требования которой суть те
же требования полезности, применяемые в известных частных случаях. Итак, справедливость есть не
что иное, как орудие, служащее тому, чтобы в известных случаях и известными средствами
исполнять цели благосклонности. Требования справедливости — не что иное, как только часть
требований благосклонности, которые в известных случаях применяются к известным предметам,
т.е. к известным действиям.
XLI.

К счастью, требования разнообразных культов, кажется, все больше и больше с каждым днем
приближаются к совпадению с требованиями полезности. Потому что к этому совпадению
приближаются требования нравственной санкции, которые совпадают или подчиняются влиянию
требований полезности. Люди самых испорченных культов под влиянием мнений и практики
окружающего мира больше и больше обращаются к книге полезности; и, чтобы не становиться в
противоречие со своими религиозными понятиями, они стараются, иногда довольно энергично,
украшать положения своего религиозного верования страницами этой книги и связывать их с нею.

XLII.

Что касается личных (обращенных на себя) и общественных мотивов, то порядок между ними
и предыдущим относительно внешнего (extra-regarding) влияния слишком очевиден, чтобы на нем
нужно было настаивать. Что касается порядка между мотивами личного разряда, рассматриваемыми
сравнительно между собою, то здесь, кажется, нет различия, которое бы стоило упоминать.
Относительно необщественного мотива есть различие (в его внешних действиях), смотря по тому, от
которого из двух источников он происходит, от личных или от общественных соображений. Ваше
недовольство против какого-нибудь человека может быть основано или на каком-нибудь акте,
который оскорбляет вас в первом смысле, или на таком, который оскорбляет вас только потому, что
вы считаете его вредным какой-нибудь другой стороне, которой вы интересуетесь; и эта другая
сторона, конечно, может быть или определенный индивидуум, или какое-нибудь собрание
индивидуумов, определенное или неопределенное. Довольно ясно, что мотив, хотя сам по себе и
необщественный, может — по своему происхождению от общественного начала — иметь
общественную тенденцию; и что в этом случае его тенденция может быть тем более общественной,
чем обширнее тот разряд людей, интересам которого вы сочувствуете. Недовольство,
направляющееся против человека вследствие того вреда, который предполагается от него для
публики, может быть более общественным в своих действиях, чем какая-нибудь добрая воля,
действие которой ограничено одним индивидуумом.

§ 5. Столкновение между мотивами

XLIII.

Когда человек размышляет о начинании какого-нибудь действия, он часто в одно и то же время
подчиняется силе различных мотивов: один мотив или разряд мотивов действует в одном
направлении, другой мотив или разряд мотивов как будто действует в противоположном
направлении; мотивы одной стороны располагают его начать действие; мотивы другой располагают
не начинать его. Итак, всякий мотив, влияние которого стремится к тому, чтобы расположить
человека начать действие, может быть назван побуждающим (impelling) мотивом; мотив, влияние
которого стремится к тому, чтобы расположить человека не начинать действия, — воздерживающим
мотивом (restraining). Но эти названия, конечно, могут быть переставлены, смотря по тому, бывает ли
акт положительного или отрицательного свойства.

XLIV.

Выше было замечено, что нет такого рода мотивов, который бы не мог порождать всякого рода
действия (т.е. и хорошего, и дурного). Отсюда следует, что нет двух мотивов, которые бы не могли
противостоять один другому. Где стремление акта дурно, он всего чаще совершается под
требованием мотива или личного, или необщественного класса. В таком случае мотив
благосклонности действовал обыкновенно (хотя и неудачно) в качестве воздерживающего мотива.

XLV.

Чтобы показать разнообразие сталкивающихся мотивов, которые могут влиять на человека в
одно и то же время, мы приведем пример. Крильон, католик (в такое время, когда между католиками
считалось вообще заслугой искоренять протестантов), получил от своего короля, Карла IX
французского, приказание сделать тайное нападение на протестанта Колиньи и умертвить его;
Крильон отвечал на это: «Извините меня, сир, но я буду биться с ним от всего сердца». Итак, здесь
были все три упомянутые силы, причисляя к ним силу политической санкции, которые действовали
на него в одно время. Политическая санкция, или, по крайней мере, такая часть силы этой санкции,
какую можно предположить в таком приказании, от такого государя, по такому случаю, — эта
санкция повелевала Крильону умертвить Колиньи злостным убийством; религиозная санкция, т.е.
требования религиозной ревности, повелевали ему умертвить его каким бы то ни было образом;
нравственная санкция, или, другими словами, требования чести, т.е. любовь к репутации, дозволяли
ему (и он понимал, что это дозволение в связи с приказаниями его государя составляло
обязательство) сражаться с противником равным оружием; требования более обширной
благосклонности (предполагая, что приказание было несправедливо) повелевали ему никаким
образом не делать покушения на жизнь Колиньи, но оставаться с ним в мире; требования частной
благосклонности (предполагая опять, что приказание было несправедливо) повелевали ему не иметь
с ним дела ни в каком случае. В этой путанице противоречивых требований Крильон, по-видимому,
дал предпочтение, во-первых, требованиям чести; во-вторых, требованиям благосклонности. Он стал
бы сражаться, если бы его предложение было принято; так как оно принято не было, он остался в
покое.
Здесь может возникнуть множество вопросов. Предполагая, что за приказанием государя
следовали требования политической санкции, — какого рода мотивы они представляли ему для
исполнения этих требований? Ответ: во всяком случае мотивы личного разряда, если предположить,
что во власти государя было наказать его за неисполнение или вознаградить за исполнение.
Представляли ли они ему мотив религии? (Я разумею, независимо от обстоятельства выше
упомянутой ереси.) Ответ: Да — если он полагал, что, исполнив эти требования, он сделает приятное
Богу; нет — если он этого не полагал. Представляли ли они ему мотив любви к репутации? Да —
если он полагал, что люди будут ожидать и требовать, чтобы он исполнил их. Нет — если не полагал.
Представляли ли мотив благосклонности? Да — если он полагал, что для общества в целом будет
лучше, когда он исполнит их. Нет — если не полагал. Но действительно ли, в этом случае,
требования политической санкции вытекали из приказания государя; другими словами: было ли
такое приказание законно? Мы видим, что это есть вопрос чисто местной юриспруденции,
совершенно посторонний для нашей цели.

XLVI.

То, что сказано здесь о хорошем или дурном качествах мотивов, вовсе не одни слова.
Впоследствии мы будем иметь случай применить это к различным важным предметам. Это нужно
было мне для разъяснения разных предрассудков, которые приносят обществу вред, иногда
поддерживая пламя гражданского раздора, иногда затрудняя отправление юстиции. Дальше будет
показано, что во многих преступлениях рассмотрение мотива бывает чрезвычайно важно: во-первых,
потому что мотив делает весьма существенную разницу в объеме вреда; далее, потому, что его легко
бывает определить и отсюда является основание для различия в требовании наказания; но что в
других случаях он совершенно не может быть определен и что, если бы даже он мог быть определен
как хороший или дурной, он не делает никакой разницы в требовании наказания; что во всех случаях
мотив, который может руководить преследователем (истцом), есть дело совершенно неважное —
откуда можно видеть вред предрассудка, который так часто имеют против доносчиков, и —
следствие этого то, что судья, в частности, должен быть обеспечен от влияния таких заблуждений.
Наконец, с вопросом о мотивах необходимо познакомиться, чтобы иметь возможность судить о
средствах, которые могут быть предложены для искоренения преступлений в их источнике.
Но для того, чтобы можно было вполне вывести теоретическое основание для этих
практических наблюдений, нам необходимо сказать еще сначала о расположениях: что и составит
предмет следующей главы.



СОДЕРЖАНИЕ