СОДЕРЖАНИЕ

Глава XI
О человеческих расположениях вообще
I.

В предыдущей главе было подробно показано, что мотивам нельзя, в сущности, приписывать
хорошего или дурного качества. Итак, разве нет ничего в человеке, что может быть справедливо
названо хорошим или дурным, когда по тому или другому случаю он поддается влиянию того или
другого мотива? Конечно, есть: его расположение. Это расположение есть род фиктивной сущности
(entity), принимаемой для удобства речи, с целью выразить то, что предполагается у человека
постоянного в складе духа, где он по тому или другому случаю подвергается влиянию того или
другого мотива, чтобы начать акт, который представляется ему с той или другой тенденцией.

II.

Расположение, как и всякая другая вещь, бывает хорошо или дурно, смотря по своему
влиянию, то есть по своему влиянию на увеличение или уменьшение счастья общества. Поэтому
расположение человека может быть рассматриваемо с двух точек зрения, смотря по его влиянию или
на его собственное счастье, или на счастье других. Рассматриваемое с обеих точек зрения или с
какой-нибудь одной из них, расположение может быть названо, с одной стороны, хорошим, с другой
— дурным или в редких случаях испорченным27. Рассматриваемое с первой из этих точек зрения, оно
едва ли имеет особенное, приноровленное к нему имя. Оно могло бы быть названо, хотя и
невыразительно, с одной стороны, слабым или нетвердым, с другой — здоровым и крепким. С
другой точки зрения, его можно бы назвать, с одной стороны, благотворным или похвальным, с
другой — вредным. Здесь нет необходимости много говорить о той ветви расположения человека,
действия которой относятся в первой инстанции только к нему самому. Исправлять его, когда оно
дурно, есть обязанность скорее моралиста, чем законодателя, и оно неспособно к тем различным
видоизменениям, которые делают такую существенную разницу в действиях второй ветви. Далее,
относительно той части расположения человека, действия которой относятся в первой инстанции к
другим, уголовная отрасль закона имеет к ней непосредственное отношение только в той степени,
насколько действия ее бывают вредного свойства, но, когда они бывают благотворного свойства, это
относится к другой, еще мало разработанной и не получившей имени отрасли закона, которую
можно было бы назвать вознаградительной (remuneratory).

III.

Итак, о человеке говорят, что он имеет вредное расположение, когда под влиянием каких бы то
ни было мотивов он считается более способным начать или составить намерение начать такие акты,
которые, видимо, имеют вредную тенденцию, чем такие, которые, видимо, имеют благотворную
тенденцию; в противном случае, он имеет расположение похвальное или благотворное.

IV.

Я говорю: считается, потому что, хотя мы и предположили, что все видимое нами есть одно
отдельное действие, сопровождаемое одним рядом обстоятельств, но из той степени постоянства и


27
Расположение могло бы называться также добродетельным или порочным. Единственное
возражение против употребления этих терминов в настоящем случае заключается в том, что с ними
связывается обыкновенно значительное количество хорошей или дурной репутации. Это неудобно
тем, что эти термины способны привязывать несоразмерную степень дурной репутации к
расположениям, которые дурны только относительно самой стороны (т.е. лица или лиц, о действиях
которых идет речь), и тем набрасывать на них такую степень бесславия, какая может быть
приложена только к тем расположениям, которые бывают вредны для другой стороны. Поднимать
слабости на уровень преступлений есть средство уменьшить отвращение, которое должно быть
привязано к преступлению. Поднимать небольшой вред на уровень большого зла есть средство
уменьшить долю внимания, которая должна быть обращена на большое зло.
однообразия, которую, как показывает опыт, можно наблюдать в различных действиях того же лица,
наблюдение одного отдельного действия естественно и справедливо ведет к заключению о
вероятном (прошедшем или будущем) существовании множества актов такого же свойства. Какой
мотив оказывается в одном случае при известных обстоятельствах, такое расположение
предполагается и при других.

V.

Я говорю: видимо вредный акт, т.е. видимо для самого человека, совершающего этот акт; такой
акт, который представляется ему самому обладающим такой тенденцией, потому что из самого
события — независимо от того, каким представляет данный человек это событие до его свершения,
— никаких заключений ни в ту ни в другую сторону сделать нельзя. Если событие представляется
ему могущим принести вред, в таком случае, хотя бы в конце концов оно оказалось и невинным, или
даже благотворным, это было бы все равно; здесь, тем не менее, было бы основание считать
расположение человека дурным. Если оно представляется ему благотворным или невинным, в таком
случае, хотя бы в конце концов оно оказалось вредным, здесь было бы все-таки основание считать
расположение человека хорошим. И мы видим здесь важность обстоятельств намеренности,
сознательности, несознательности и дурного (неверного, ошибочного) предположения или расчета28.

VI.

Справедливость этих положений зависит от двух других, которые оба достаточно
оправдываются опытом: одно то, что в обыкновенном ходе вещей следствия действий обыкновенно
идут сообразно с намерениями. Когда человек, который занимается ремеслом мясника и торгует
мясом, намеревается убить быка, то он обыкновенно и убивает быка, хотя по какому-нибудь
несчастному случаю он может промахнуться и убить человека; другой торгует в своей лавочке
сахаром, и когда намеревается продать сахар, то обыкновенно и продает сахар, хотя по какому-
нибудь несчастному случаю он может продать вместо сахара и мышьяк.

VII.

Другое положение — то, что человек, имеющий намерение сделать вред в одно время,
способен иметь такие же намерения и в другое время.

VIII.

Свойство расположения, указываемое каким-нибудь актом, может зависеть от двух
обстоятельств: 1) от видимой тенденции акта; 2) от свойства мотива, порождающего этот акт. Эта
зависимость подчиняется различным правилам сообразно со свойством мотива. Говоря это, я
постоянно предполагаю, что видимая тенденция акта, как это обыкновенно и бывает, та же, что и
действительная.

IX.

1. Когда тенденция акта хороша и мотив бывает личного разряда. В этом случае мотив не дает
никаких выводов ни в ту ни в другую сторону. Он не дает никакого указания на хорошее
расположение, но он не указывает и на дурное.
Булочник продает свой хлеб голодному человеку, который хочет купить его. Как видим, это
один из тех актов, тенденция которого в обыкновенных случаях несомненно хороша. Мотив
булочника есть обыкновенный коммерческий мотив денежного интереса. Очевидно, что в деле,
понимаемом таким образом, нет ничего, что может дать малейшее основание считать этого
булочника лучше или хуже любого из его соседей.




28
См. гл. VIII и IX.
Х.

2. Когда тенденция акта дурна и мотив, как прежде, личного разряда. В этом случае
обнаруженное расположение дурно.
Человек крадет хлеб из лавки булочника: это один из тех актов, тенденция которых легко будет
признана за дурную. Мы укажем дальше, почему и в каких отношениях. Его мотив мы назовем
мотивом денежного интереса: это — желание получить даром ценность хлеба. Поэтому его
расположение является дурным, ибо всякий согласится, что воровское расположение есть
расположение дурное.

XI.

3. Когда тенденция акта хороша и мотив есть чисто общественный, мотив доброй воли. В этом
случае обнаруженное расположение бывает благотворное.
Булочник дает бедному человеку хлеб даром. Его мотив есть сострадание, имя, даваемое в
частных случаях мотиву благосклонности. Расположение, обнаруженное булочником в этом случае,
таково, что всякий довольно охотно признает его хорошим.

XII.

4. Когда тенденция акта дурна и мотив есть чисто общественный, мотив доброй воли. Даже в
этом случае расположение, указываемое мотивом, сомнительно: оно может быть вредное или
похвальное, как случится, смотря по тому, более или менее явен вред акта.

XIII.

Можно подумать, что случай такого рода не может существовать и что предположить его есть
противоречие в словах. Потому что предполагается, что действующее лицо знает, что акт вреден.
Каким же образом может случиться, что мотивом, побуждающим человека к этому акту, будет
добрая воля, т.е. желание делать добро? Чтобы примирить это, мы должны напомнить различие
между более обширной благосклонностью и ограниченной. Мотив, который побуждает к этому акту,
был мотив ограниченной благосклонности. Если бы человек последовал требованиям более широкой
благосклонности, он не сделал бы того, что сделал. И хотя он последовал требованиям этой ветви
благосклонности, которая в отдельных случаях своего исполнения вредна, когда она
противополагается другой (более обширной), но так как случаи, требующие исполнения первой,
несравненно многочисленнее, чем случаи, требующие исполнения последней, то расположение,
обнаруживаемое человеком, когда он следует первой, будет часто таково, что в человеке
обыкновенном оно вообще может быть признано за хорошее.

XIV.

Человек с многочисленной семьей детей, близкой к голодной смерти, идет в лавку булочника,
крадет хлеб, разделяет его между детьми, не оставляя ничего себе. Будет жестоко сказать, что
расположение этого человека вообще вредное. Измените случай: дайте человеку только одного
ребенка, быть может, и голодного, но еще не под угрозой голодной смерти; и пусть этот человек
подожжет дом, полный людей, чтобы украсть денег на покупку хлеба. Обнаруженное здесь
расположение едва ли будет сочтено хорошим.

XV.

Труднее этих покажется решить другой случай. Равальяк убил одного из лучших и мудрейших
государей в такое время, когда хороший и мудрый государь, составляющий во все времена такое
драгоценное благословение для государства, был дорог в особенности, и притом дорог жителям
многолюдного и обширного королевства. Он схвачен и осужден на самые ужасные мучения. Его
сын, вполне убежденный в его искреннем раскаянии и уверенный, что если он останется на свободе,
человечеству нечего будет больше опасаться от него, устраивает его бегство: есть ли это признак
хорошего расположения в его сыне или же дурного? Некоторые скажут, вероятно, дурного, потому
что кроме интереса, который нация имеет в страданиях этого преступника для примера, будущее
хорошее поведение такого преступника едва ли может иметь за собой какие-нибудь основания.

XVI.

Но пусть Равальяк-сын не облегчает бегства своего отца, а удовольствуется тем, что доставит
ему яда, чтобы ценой более легкой смерти он мог избавиться от мучений. Решение этого случая,
быть может, еще труднее. Положим, что акт дурен и что во всяком случае он должен быть наказан,
но дурно ли обнаруженное им расположение? Из того, что молодой человек нарушает закон в этом
одном случае, следует ли вероятие, что, если его оставить, он будет нарушать законы в
обыкновенных случаях, для удовлетворения каких-нибудь своих беспорядочных желаний? Ответ
большинства, вероятно, будет отрицательный.

XVII.

5. Когда тенденция акта хороша и мотив — полуобщественный, любовь к репутации. В этом
случае обнаруженное расположение хорошо.
Во время голода булочник, с целью приобрести уважение соседей, раздает даром хлеб бедным
рабочим. Примем факт за верное, и пусть остается неизвестным, имел ли булочник какое-нибудь
действительное сочувствие к страданиям тех, кому он помогал, или нет. При всем том, его
расположение не может быть по справедливости названо иначе как хорошим и благотворным. Оно
может получить другое имя только по какому-нибудь очень пустому предубеждению29.

XVIII.

6. Когда тенденция акта дурна и мотив, как прежде, есть полуобщественный, любовь к
репутации. В этом случае указываемое им расположение более или менее хорошо или дурно: в
первом случае — смотря по тому, чем более или менее вредна тенденция акта, в последнем —
смотря по тому, больше или меньше требования нравственной санкции в обществе приближаются к
совпадению с требованиями полезности. Кажется невероятным, чтобы в нации, находящейся в
состоянии сносной цивилизации, или, другими словами, нации, в которой могут иметь значение
подобные правила, требования нравственной санкции могли только удаляться от совпадения с
требованиями полезности (т.е. просвещенной благосклонности), чтобы расположение, указанное в
этом случае, могло быть в целом иное, кроме хорошего.



29
Огромное большинство людей, всегда готовое осуждать характер своих соседей, чтобы косвенным
образом возвысить свой собственный, воспользуется случаем отнести мотив к разряду дурных,
между тем как могло бы отнести происхождение акта к гораздо лучшему мотиву. Каждый человек,
сознавая, что его собственные мотивы бывают не из самых лучших, или будучи убежден, что если
бы они и были хороши, то другие люди не отнесли бы их к этому разряду, опасаясь быть принятым
за простака или стремясь показать глубину своей проницательности, — прежде всего старается
приписать поведение всякого другого человека наименее похвальному из мотивов, которые могли бы
объяснять это поведение; далее, когда он сделал тут все, что возможно, и не в состоянии столкнуть
индивидуальный мотив еще ниже, он поворачивает батарею и нападает на самый разряд этого
мотива. Соответственно любви к репутации он при всяком случае дает дурное имя, называя ее
хвастовством, тщеславием, суетностью.
Отчасти тому же духу злословия — естественному результату чувствительности людей к силе
нравственной санкции, отчасти — влиянию принципа аскетизма надобно, быть может, приписать
большое изобилие дурных названий мотивов сравнительно с названиями хороших или нейтральных:
и, в частности, совершенное отсутствие нейтральных названий для мотивов полового желания,
физического желания вообще и денежного интереса. Если исследовать это изобилие даже хороших
названий перед нейтральными, то это скорее подтвердило бы сделанное выше замечание, чем
опровергало его. Быть может, язык народа в этих пунктах может, в известной мере, служить ключом
к его нравственным чувствам. Но такие умозрительные исследования не относятся к цели
настоящего труда.
XIX.

Индеец получает реальную или воображаемую обиду от индейца другого племени. Он мстит за
нее личности своего противника самыми ужасными мучениями: дело в том, что жестокости,
совершенные по такому случаю, доставляют ему репутацию в собственном племени. Расположение,
обнаруженное в таком случае, никогда не может быть признано хорошим у народа, лишь на
несколько ступеней стоящего выше индейцев в смысле цивилизации.

ХХ.

Знатный человек (возвращаясь к Европе) берет в долг у бедного торговца. Вскоре затем тот же
знатный человек берет в долг в игре у другого знатного человека на ту же сумму. Он не может
заплатить оба долга: он платит весь долг компаньону своих удовольствий и ничего не платит
торговцу. Расположение, обнаруженное в этом случае, едва ли может быть названо иначе, как
дурным. Конечно, впрочем, оно еще не так дурно, как если бы он не платил ни одному. Принцип
любви к репутации или (как называется он в случае его частного применения) чести
противополагается здесь более почтенному принципу благосклонности и преодолевает его. Но он
преодолевает также и личный принцип денежного интереса. Поэтому расположение, указываемое
им, хотя и не так хорошо, как то, в котором преобладает принцип благосклонности, но лучше того, в
котором преобладает принцип собственного интереса. Он был бы лучше, если бы в нем было больше
благосклонности; но был ли бы он лучше, не имея чести? Это, кажется, допускает большие споры.

XXI.

7. Когда тенденция акта хороша и мотив есть полуобщественный, мотив религии. В этом случае
расположение, указываемое им (рассматриваемое относительно влияния его на поведение человека с
другими), есть очевидно благотворное и похвальное.
Булочник раздает даром хлеб бедным рабочим. Он делает это не потому, что сочувствует их
страданиям, и не для того, чтобы приобрести репутацию у соседей. Он делает это, чтобы приобрести
благоволение Божества, которому, как он уверен, это поведение будет приятно. Расположение,
обнаруживаемое таким поведением, вполне таково, что всякий назовет его хорошим.

XXII.

8. Когда тенденция акта дурна и мотив остается тот же. В таком случае расположение
сомнительно. Оно бывает хорошо или дурно и более или менее хорошо или дурно, во-первых,
смотря по тому, чем более или менее вредна тенденция акта; во-вторых, смотря по религиозным
принципам лица, чем больше или меньше они приближаются к совпадению с требованиями
полезности.

XXIII.

Из истории, кажется, видно, что даже в тех нациях, которые, вообще говоря, имеют сносное
состояние цивилизации, требования религии так далеко отступают от совпадения с требованиями
полезности, другими словами, с требованиями просвещенной благосклонности, что расположение,
указываемое в этом случае, может быть в целом даже дурным. Это, впрочем, не противоречит
заключению о хорошем расположении в тех странах (и такова теперь, может быть, большая часть
стран Европы), где требования этого мотива касательно отношений людей друг к другу довольно
близко подходят к совпадению с требованиями полезности. Требования религии — в их приложении
к поведению человека в его личных вопросах — в большей части европейских наций, кажется, в
значительной степени отражают в себе аскетический принцип; но повиновение этим требованиям не
показывает такого расположения, которое бы выражалось в актах вредной тенденции относительно
других. Примеры, в которых требования религии вводят человека в акты, вредные в этом последнем
смысле, в настоящее время, кажется, редки: кроме только актов преследования, неблагоразумных
политических мер со стороны правительства, где самый закон есть или главный деятель, или
соучастник во вреде. Равальяк, побуждаемый этим самым мотивом, нанес своей стране один из
самых роковых ударов, какие она когда-нибудь получала от одной руки: но, к счастью, Равальяки
очень редки. Однако во Франции они были чаще, чем в какой-нибудь другой стране в тот же период;
и замечательно, что в каждом примере их производил этот мотив. Но когда они появляются, никто, я
полагаю, кроме людей, им подобных, не назовет обнаруженного ими расположения хорошим. Едва
ли можно отрицать, что они были тем хуже из-за своих представлений о религии и что если бы они
остались под одним руководством благосклонности и любви к репутации без всякого подобного
мотива, то тем лучше было бы для человечества. Быть может, почти то же скажут о тех людях,
которые без всякого особенного обязательства принимали деятельное участие в исполнении законов,
составленных для наказания тех, кто имеет несчастье расходиться с властями в религиозных
вопросах, — и еще больше о законодателях, которые дали этим законам силу. Если бы Людовик XIV
не руководился этим мотивом, Франция не потеряла бы 800.000 своих лучших подданных. То же
можно сказать об инициаторах войн, называемых священными, велись ли они против людей,
называемых «неверными», или против людей, получивших еще более одиозное наименование
«еретиков». В Дании не так давно возникла, говорят, одна секта, которая по странному извращению
понятий взяла в голову, что так как убийство и всякое другое ужасное преступление ведут к
покаянию, то они могут служить путем на небо. Надобно, впрочем, заметить, что примеры этого
последнего рода всегда были редки и что почти во всех странах Европы примеры первого рода, хотя
некогда чрезвычайно частые, с некоторого времени прекратились. Но в некоторых странах
преследование внутри страны (или что производит известную степень принуждения, составляющего
одну часть вреда преследования, я разумею расположение к преследованию, когда представится
случай) еще не пришло к своему концу в том смысле, что если в них нет действительных
преследований, то только потому, что там нет еретиков, а если нет еретиков, то только потому, что
там нет мыслящих людей.

XXIV.

9. Когда тенденция акта хороша и мотив (как выше) есть необщественный, мотив дурной воли.
В этом случае мотив не доставляет, кажется, никаких указаний ни в ту ни в другую сторону: здесь
нет указания на хорошее расположение, но нет указания и на худое.
Вы открыли, что булочник продает хлеб неполного веса; вы преследуете его за обман. Вы
начали преследование не из-за прибыли, потому что вы через это ничего не выигрываете; не из-за
желания общественного блага; не из-за репутации, потому что этим не приобретается никакой
репутации; не с целью сделать угодное Божеству — но чисто только вследствие вашей ссоры с
человеком, которого вы преследуете. Если дело стоит так, то, кажется, нельзя ничего сказать ни в
пользу вашего расположения, ни против него. Тенденция акта хороша: но вы начали его только по
такому мотиву, который, кажется, не дает никакого особенного основания заключить, что он побудит
вас когда-нибудь еще к такому же акту. Ваш мотив такого рода, что он довольно справедливо может
быть назван дурным, но акт такого рода, что, как бы часто он ни совершался, он никогда не может
иметь дурной тенденции и даже не может иметь другой тенденции, кроме хорошей. Предположим,
что мотив, которому случилось его вызвать, был мотив дурной воли, но самый акт такого свойства,
что нужна была бы только достаточная степень благоразумия с вашей стороны, чтобы его могла
произвести самая широкая благосклонность. Далее, из того, что человек поддался побуждению
удовлетворить свою досаду посредством акта, тенденция которого хороша, вовсе еще не следует, что
в другом случае, под влиянием того же рода мотива, он готов будет совершить акт, тенденция
которого дурна. Мотив, который побуждал вас, был мотив необщественный, но какой общественный
мотив мог бы здесь помешать вам? Никакой, который бы не был перевешен более широким мотивом
того же рода. Итак, из того, что необщественный мотив преобладал, когда он стоял один, нисколько
не следует, что он преобладал бы и в том случае, когда бы против него стоял общественный мотив.

XXV.

10. Когда тенденция акта дурна и мотив есть необщественный, мотив неблагосклонности. В
этом случае расположение, им указанное, есть, конечно, вредное.
Человек, укравший у булочника хлеб, как прежде, сделал это с той только целью, чтобы
повредить его денежным делам и огорчить его, поэтому, достав хлеб, он не съел и не продал его, а
просто уничтожил. Всякий тотчас же заметит, что расположение, проявляемое таким делом, есть
дурное расположение.
XXVI.

До сих пор мы говорили об обстоятельствах, из которых можно вообще заключать о вреде или
похвальности расположения человека: мы переходим теперь к мере этого вреда или этой
похвальности, проистекающей из этих обстоятельств. В настоящем сочинении нас не касаются
похвальные акты и расположения. Дело уголовного закона состоит в том только, чтобы измерить
испорченность (depravity) расположения там, где акт вреден. Поэтому мы здесь и ограничиваемся
только этим предметом30.

XXVII.

Ясно, что свойство расположения человека должно зависеть от свойства мотивов, влиянию
которых он способен подвергаться; другими словами, от степени его чувствительности к силе тех
или других мотивов. Потому что его расположение есть как будто сумма его намерений; его
расположение в течение известного периода есть сумма или результат его намерений в течение этого
периода. Если из тех актов, которые он намеревался совершить в течение этого предположенного
периода, акты, имеющие очевидно вредную тенденцию, значительно превышают те акты, которые
кажутся ему противоположной тенденции, его расположение будет вредного характера; если их
пропорция мала, то расположение будет невинное или честное.

XXVIII.

Но намерения, как и всякая другая вещь, производятся вещами, которые составляют их
причину; а причины намерений суть мотивы. Если человек составляет по какому-нибудь случаю
хорошее или дурное намерение, он должен быть под влиянием какого-нибудь мотива.

XXIX.

Когда акт, к совершению которого известный мотив побуждает человека, бывает вредного
свойства, он может быть для отличия назван искушающим (seducing) или соблазняющим мотивом;
причем всякий мотив, который в противоположность первому действует в качестве
воздерживающего мотива, может быть назван предохраняющим (tutelary), или удерживающим
мотивом.

ХХХ.

Предохраняющие мотивы могут быть далее различаемы на постоянные или случайные. Под
постоянными предохраняющими мотивами я понимаю те, которые с большей или меньшей силой
действуют во всех или, по крайней мере, в большей части случаев, стремясь удержать человека от
всяких вредных актов, которые он может быть склонен совершить; и притом с силой, которая зависит
скорее от общей природы акта, чем от какого-нибудь случайного обстоятельства, которым может
сопровождаться индивидуальный акт этого рода. Под случайными предохраняющими мотивами я
понимаю те, которым может случиться действовать в этом направлении или нет, смотря по природе
акта и по частному случаю, по которому может явиться мысль о его совершении.

XXXI.

Но выше было показано, что нет такого рода мотивов, под влиянием которых человек не мог
бы совершать акты вредного свойства, т.е. которые не могли бы действовать в качестве
соблазняющего мотива. С другой стороны, было показано, что некоторые мотивы заметно менее
других способны действовать в этом смысле. Было также показано, что наименее способный изо всех
есть мотив благосклонности, или доброй воли, который, как мы видели, всего чаще стремится
действовать в качестве предохраняющего мотива. Было также показано, что даже тогда, когда ему
случается действовать в одну сторону с характером соблазняющего мотива, в другую сторону он все-

30
Эти «похвальные» акты и расположения составили предмет другого сочинения Бентама
«Рациональное исследование награды» (Works. II., стр. 189—266). (Прим. перев.)
таки действует с противоположным характером предохраняющего мотива. Мотив доброй воли,
насколько он касается интересов известного разряда людей, может побуждать человека к действиям,
наносящим вред другому, и притом более обширному, разряду людей; но это бывает только потому,
что его добрая воля несовершенна, ограниченна и не принимает в расчет интересы всех лиц,
интересы которых здесь замешаны. Если бы чувствование, из которого мотив исходит, было шире, то
этот же самый мотив в самом деле действовал бы с характером предохраняющего мотива против
того самого акта, который, как предполагается, произошел от него. Вследствие того, без всякого
действительного противоречия истине и без всякого уклонения от нее, этот род мотива может быть
поставлен в числе постоянных предохраняющих мотивов, несмотря на случаи, в которых он в то же
самое время может действовать с характером соблазняющего мотива.

XXXII.

Почти то же замечание может быть приложено к полуобщественному мотиву любви к
репутации. Сила его, как в предыдущем случае, может разделиться и идти против самой себя. Как в
примере доброй воли интересы некоторых из лиц, которые могут быть предметом этого чувства,
способны разниться от интересов других, так в примере любви к репутации чувства некоторых из
лиц, от которых желается доброе мнение, могут разниться от чувств других лиц из этого числа. Но в
случае акта действительно вредного едва ли может случиться, чтобы не нашлось людей, которые бы
смотрели на него с неодобрением. Поэтому едва ли может быть, чтобы в случае акта действительно
вредного ему не противодействовала какая-нибудь доля, если не вся сила, этого мотива и чтобы,
следовательно, этот мотив не действовал в известной степени с характером предохраняющего
мотива. Поэтому он может быть также отнесен к списку постоянных предохраняющих мотивов.

XXXIII.

То же замечание может быть приложено, хотя и не в совершенно равной мере, к желанию
дружбы. Потому что, несмотря на вред акта, без большого труда может случиться, что все лица,
дружба которых составляет в настоящую минуту предмет желания и ожидания для человека, могут
все одинаково смотреть на акт скорее с одобрением, чем напротив. Это чрезвычайно легко может
быть между такими братствами, как братства воров, контрабандистов и разных других преступников.
Но это не есть, однако, постоянный или самый обыкновенный случай; тем больше, что желание
дружбы может вообще считаться предохраняющим мотивом уже по одной тесной связи его с
любовью к репутации. И этот мотив может быть поставлен в числе постоянных предохраняющих
мотивов, потому что там, где он прилагается, сила его действия зависит не от случайных
обстоятельств акта, которому он противится, но от таких же общих принципов, от которых зависит
действие других полуобщественных мотивов.

XXXIV.

С мотивом религии дело обстоит не вполне так, как с тремя предыдущими мотивами. Сила его
не может, как там, разделяться против самой себя; я разумею здесь цивилизованные нации новейших
времен, вполне принимающие понятие о единстве божества. Иначе было во времена классической
древности. Если человек имел на своей стороне Венеру, на другой стороне была Паллада; если Эол
был за него, Нептун был против него. Эней при всем своем почтении к богам только отчасти
пользовался покровительством неба. Теперь этот вопрос стоит на другом основании. В каждом
данном лице сила религии, какова бы она ни была, вся находится на одной стороне. И действительно,
она может перевешивать на ту сторону, на которой может оказаться; а она может оказаться, как мы
уже видели во многих примерах, и на дурной стороне, как и на хорошей. До недавнего времени — и,
быть может, еще и теперь — этот мотив в той же степени оказывался на дурной стороне, и притом в
таких существенных случаях, что по этой причине, казалось бы, его нельзя поставить относительно
общественной тенденции вполне наравне с мотивом благосклонности. Впрочем, там, где он
действует в противоположность обыкновенным соблазняющим мотивам, как это бывает в огромном
большинстве случаев, он действует подобно мотиву благосклонности постоянным способом, не
завися от частных обстоятельств, которые могут сопровождать совершение акта, но стремясь
противодействовать ему чисто только по причине его вреда, и потому с одинаковой силой во всяких
обстоятельствах, в каких бы ни предполагалось совершение акта. Вследствие того этот мотив также
может быть прибавлен к списку постоянных предохраняющих мотивов.

XXXV.

Что касается мотивов, которые могут действовать в качестве предохраняющих мотивов только
случайно, то они, как было уже замечено, бывают различного рода и разных степеней силы в
различных преступлениях, завися не только от свойства преступления, но и от случайных
обстоятельств, в которых может явиться идея их совершения. И легко видеть, что нет рода мотива,
который бы не мог действовать в этом качестве. Например, вор может быть удержан от нового
грабежа тем, что он засиделся за бутылкой31, удержан посещением своей приятельницы,
случившейся необходимостью отправиться куда-нибудь, чтобы получить свою долю в прежней
добыче32, и т.д.

XXXVI.

Есть, впрочем, мотивы, которые, кажется, более других способны действовать в этом качестве,
особенно при нынешнем положении вещей, когда силе первоначальных соблазняющих мотивов
закон везде противопоставил искусственные предохраняющие мотивы, им самим сделанные. Нам
необходимо сделать общий обзор рассматриваемых здесь мотивов. Они сводятся, кажется, к двум
наименованиям: 1) любовь к покою, мотив, идущий в дело при ожидании беспокойства при начале
акта, т.е. беспокойства, которое необходимо перенести, преодолевая физические затруднения,
могущие оказаться при этом; 2) самосохранение, в противоположность опасностям, которым человек
может подвергаться при исполнении акта.

XXXVII.

Эти опасности могут быть или чисто физического свойства, или происходящими из
нравственной деятельности, т.е., другими словами, от поведения кого-нибудь из тех лиц, которые,
если бы знали об акте, могли бы ожидать, что он окажется для них вредным. Но нравственная
деятельность предполагает знание обстоятельств, которые могут иметь роль внешних мотивов в
произведении акта. Получение такого знания относительно совершения какого-нибудь вредного акта
со стороны известных лиц, которые могут иметь расположение навлечь за это наказание на
совершающего акт, называется уличением (detection), и лицо, совершающее акт и относительно
которого такое знание приобретается, называется уличенным. Таким образом, опасности, могущие
угрожать преступнику с этой стороны, каковы бы они ни были, зависят от события его уличения, и
поэтому все они могут быть подведены под название опасности уличения.

XXVIII.

Опасность, зависящая от уличения, может опять быть разделена на две ветви: 1) опасность,
могущая произойти от сопротивления, которое может быть оказано акту на месте со стороны лиц,
подлежащих задержанию, т.е. во время самого совершения акта; 2) опасность законного наказания
или другого страдания, которое может последовать после некоторого времени после совершения
акта.

XXIX.

Нелишне вспомнить при этом случае, что среди предохраняющих мотивов, которые мы
назвали постоянными, есть два мотива, сила которых зависит (хотя и не так прямо, как сила
случайных мотивов, но все-таки в значительной мере) от обстоятельства уличения. Мы напомним,
что это — любовь к репутации и желание дружбы. Поэтому пропорционально тому, как шанс быть
уличенным увеличивается, эти мотивы действуют с большей силой; если шанс меньше — то с


31
Любовь к удовольствиям нёба.
32
Денежный интерес.
меньшей силой. Этого не бывает при двух других постоянных предохраняющих мотивах —
благосклонности и религии.

XL.

Теперь мы в состоянии определить с некоторой точностью, что надо понимать под силой
искушения и какое указание может она дать о степени вредности в расположении человека в случае
какого-нибудь преступления. Когда человек возбуждается к совершению какого-нибудь вредного
акта или, говоря короче, преступления, сила искушения зависит от пропорции между силой
соблазняющих мотивов, с одной стороны, и, с другой стороны, — силой случайных предохраняющих
мотивов, которые могут быть вызваны к действию обстоятельствами. Искушение можно назвать
сильным, когда удовольствие или выгода, ожидаемые от преступления, должны показаться в глазах
преступника велики в сравнении с тревогой и опасностью, которые, по его мнению, сопровождают
предприятие; его можно назвать легким или слабым, когда это удовольствие или выгода должны
казаться малы в сравнении с такой тревогой и опасностью. Очевидно, что сила искушения зависит от
силы побуждающих (т.е. соблазняющих) мотивов не вполне: потому что, пусть случай будет более
благоприятен, т.е. пусть тревога и всякая ветвь опасности будут меньше, чем прежде, — надо
согласиться, что искушение настолько же станет сильнее; и с другой стороны, пусть тревога и
опасность будут больше, — искушение настолько же будет слабее.
Итак, после рассмотрения тех предохраняющих мотивов, которые были нами названы
случайными, остаются только те предохраняющие мотивы, которые мы назвали постоянными. Но те,
которые мы назвали постоянными предохраняющими мотивами, суть те же, которые мы называли
общественными. Отсюда следует поэтому, что сила искушения, во всяком случае, после силы
общественных мотивов, измеряется отношением суммы сил соблазняющих мотивов к сумме сил
случайных предохраняющих мотивов.

XLI.

Остается исследовать, какое указание относительно вредности или испорченности
расположения человека доставляется силой искушения в случае, когда совершается какое-нибудь
преступление. Кажется, что чем слабее искушение, которое овладевает человеком, тем более
испорчено и вредно расположение человека, которое оно указывает. Потому что хорошее качество
расположения измеряется степенью чувствительности человека к действию общественных мотивов,
другими словами, силой того влияния, какое имеют над ним эти мотивы. Так что — чем меньше
сила, с которой действует на него их влияние, тем более убедительно доказательство, которое дано
было относительно слабости этого влияния.
Далее, при данной степени чувствительности человека к силе общественных мотивов ясно, что
сила, с которой эти мотивы стремятся удержать его от совершения какого-нибудь вредного
предприятия, будет равна видимому вреду такого предприятия, т.е. степени вреда, которым, как ему
кажется, оно может сопровождаться. Другими словами, чем менее вредным представляется ему
преступление, тем меньше он будет против совершения его, насколько он будет руководиться
общественными соображениями; чем более вредным, тем он будет больше против его совершения.
Таким образом, если свойство преступления таково, что оно должно представляться ему в высокой
степени вредным, и он, несмотря на то, все-таки совершает его, это показывает, что степень его
чувствительности к силе общественных мотивов очень мала и что, следовательно, его расположение,
пропорционально этому, испорчено. Кроме того, чем меньше сила искушения, то это показывает тем
более вредное и испорченное расположение. Потому что чем меньше была сила искушения, тем
меньше была сила, которую должно было преодолевать влияние этих мотивов, и, следовательно, тем
яснее доказательство, которое дано было о слабости этого влияния.

XLII.

Из сказанного следует, кажется, что для суждения о том, какие указания получаются
относительно испорченности расположения человека из сравнения силы искушения с вредностью
предприятия, могут быть выведены следующие правила:
Правило 1. При данной силе искушения вредность расположения, обнаруженного
предприятием, равняется видимой вредности акта.
Таким образом, убить человека из-за гинеи или ложно обвинить его в разбое из-за той же гинеи
показывало бы более испорченное расположение, чем просто получить эту гинею посредством
воровства, предполагая, что тревога, которую человек берет на себя при этом, и риск, которому он
подвергается, одинаковы и в том, и в другом случае.
Правило 2. При данном видимом вреде действия расположение человека тем более испорчено,
чем меньше искушение, которое получило в нем верх.
Таким образом, расположение оказывается более испорченным и опасным, когда человек
убивает другого человека из одной прихоти, как, говорят, много людей убил марокканский
император Мулей Магомет, чем когда он убивает из мщения, как убили тысячи людей Сулла и
Марий, или в видах самосохранения, как многих убил Август, или даже из-за прибыли, как, говорят,
убил некоторых людей тот же император. И действия такой испорченности — для той части
публики, которая узнает о них, идут в той же пропорции. Августа должны были бояться только
некоторые лица при известных частных обстоятельствах, Мулея Магомета должны были бояться все
и во всякое время.
Правило 3. При данном видимом вреде действия представляемое им доказательство
испорченности расположения человека бывает тем менее сильно и решительно, чем сильнее
искушение, которое взяло верх в человеке.
Таким образом, если человек, близкий к голодной смерти, крадет хлеб, то это менее
доказательный признак испорченности, чем если бы кражу на ту же стоимость сделал человек
богатый. Надобно заметить, что в этом правиле сказано только то, что доказательство испорченности
в этом случае менее решительно, и не сказано, что испорченности положительно меньше. Потому
что в этом случае возможно по какому-нибудь обстоятельству, что кража могла бы быть совершена,
когда бы даже искушение было и не очень сильно. В этом случае облегчающие обстоятельства могут
быть только предполагаемы; в прежнем случае — отягчающее обстоятельство не подлежит
сомнению.
Правило 4. Когда мотив бывает необщественного разряда, то при данной силе искушения
испорченность соответствует степени обдуманности, которой сопровождалось совершение акта.
Потому что в каждом человеке, как бы ни было испорчено его расположение, общий характер
его жизни определяется и направляется общественными мотивами везде, где личные мотивы
остаются нейтральны. Необщественные мотивы приходят в действие только в особенных
обстоятельствах и по особенным случаям: когда на время ослабевает мягкая, но постоянная сила
мотивов общественных. Поэтому общая и постоянная наклонность природы каждого человека
направляется к той стороне, к которой побуждала бы его примкнуть сила общественных мотивов. В
этом случае сила общественных мотивов постоянно стремится положить конец силе
необщественных, как в естественных телах сила трения стремится положить конец силе,
происшедшей от толчка. И время, которое разрушает силу необщественных мотивов, увеличивает
силу мотивов общественных. Поэтому чем дольше в данном случае человек остается под
господством необщественных мотивов, тем больше убедительно доказательство, данное
относительно его нечувствительности к силе мотивов общественных.
Таким образом, когда человек составляет обдуманный план побить своего противника и
действительно бьет его, то это показывает худшее расположение, чем когда бы он побил его на
месте, вследствие внезапной ссоры; и еще худшее расположение, когда, долго имея противника в
своей власти, он бьет его с промежутками и на досуге.

XLIII.

Испорченность расположения, указываемая известным актом, имеет важное значение во
многих отношениях. Всякий признак необыкновенной испорченности, увеличивая ужас, уже
внушенный преступлением, и выставляя преступника человеком, от которого можно ожидать еще
большего вреда в будущем, увеличивает таким образом требование наказания. Указывая общий
недостаток чувствительности на стороне преступника, этот признак может также увеличить это
требование наказания другим образом. Вопрос о расположении имеет тем больше важности, что при
измерении количества (quantum) наказания принцип симпатии и антипатии способен не смотреть ни
на что другое. Человек, который наказывает потому, что ненавидит, и только потому, что ненавидит,
такой человек, если не находит в расположении ничего ненавистного, считает наказание ненужным
вовсе; и, когда он находит что-нибудь ненавистное, он идет в наказании не дальше того, куда
достигает его ненависть. Отсюда так часто выражаемое отвращение к правилу, что наказание должно
увеличиваться с силой искушения; правило, противное которому, как мы увидим, было бы столько
же жестоко относительно самих преступников, сколько было бы превратно относительно целей
наказания.



СОДЕРЖАНИЕ