СОДЕРЖАНИЕ

Глава XII
О последствиях вредного акта

§ 1. Формы, в которых может обнаружиться вред акта

I.

До сих пор мы говорили о различных предметах, от которых могут зависеть последствия или
тенденции акта: о самом голом акте; об обстоятельствах, которыми он мог сопровождаться или
предполагается, что мог сопровождаться; о сознательности, которую человек мог иметь
относительно таких обстоятельств; о намерениях, которые могли предшествовать акту; о мотивах,
которые могли порождать эти намерения; о расположении, которое может быть указываемо связью
между такими намерениями и такими мотивами. Мы будем говорить теперь о последствиях или о
тенденции: предмете, который составляет заключительное звено во всей этой цепи причин и
действий, так как в нем состоит существенное значение всего целого. Но прямо относится к нашему
вопросу только та часть этой тенденции, которая имеет вредное свойство; поэтому только ею мы и
ограничимся.

II.

Тенденция акта бывает вредна, когда вредны его последствия, т.е. его последствия известные
или вероятные. Сколько и каковы бы ни были последствия акта, имеющего вредную тенденцию, те
из них, которые вредны, могут быть поняты как нечто целое, и это целое может быть названо вредом
акта.

III.

Этот вред часто как будто разделяется на две доли или части: одна содержит то, что может
быть названо первоначальным (primary) вредом; другая — то, что может быть названо вторичным
(secondary) вредом. Первоначальной долей вреда может быть названа та, которая переносится одним
известным индивидуумом или многими известными индивидуумами. Вторичной — та, которая,
происходя от первой, простирается или на целое общество, или на какую-нибудь другую массу
неизвестных индивидуумов.

IV.

Первоначальный вред акта может быть опять разделен на две ветви: 1) оригинальную и 2)
производную. Под оригинальной ветвью я разумею ту, которая, падая на одно известное лицо,
ограничивается одним этим лицом, переносящим вред в первой инстанции и на свой собственный
счет; как, например, лицо, которое бьют, грабят или убивают. Под ветвью производной я разумею
долю вреда, которая может пасть на другие известные лица вследствие оригинального вреда,
понесенного первым лицом, и не иначе. Эти лица, естественно, должны быть лица, тем или другим
путем с ним связанные. Мы уже видели, какими способами лица могут быть связаны друг с другом;
именно путем интереса (разумея личный интерес) или чисто путем симпатии. И притом лица,
связанные с данным лицом путем интереса, могут быть связаны с ним, или доставляя поддержку ему,
или получая эту поддержку от него1.

V.

Таким же образом, вторичный вред может состоять из двух долей или частей: первая состоит
из страдания, вторая — из опасности. Страдание, производимое им, есть страдание предвидения,
страдание, основанное на том, что человек предвидит, что ему нужно будет переносить какой бы то
ни было вред и неудобства, могущие произойти от первоначального вреда. Одним словом, это может


1
См. гл. VI (Чувствительность).
быть названо тревогой (alarm). Опасность есть какой бы то ни было шанс, по которому упомянутая
масса людей может, вследствие первоначального вреда, подвергнуться тем или другим страданиям и
неудобствам. Потому что опасность есть не что иное, как шанс страдания, или, что одно и то же,
шанс потери удовольствия.

VI.

Пример объяснит это. Человек нападает на вас на дороге и грабит вас. Вы переносите
страдание, потому что потеряли такое-то количество денег2, но вы перенесли еще страдание при
мысли о личном оскорблении, которое, как вы предвидите, этот человек мог бы нанести вам в
случае, если бы вам не удалось удовлетворить его требований3. И то и другое вместе составляет
оригинальную ветвь первоначального вреда, происшедшего от акта грабежа. Ваш кредитор, который
ожидал, что вы заплатите ему часть этих денег, и ваш сын, который ожидал, что вы отдадите ему
другую их часть, вследствие этого обманываются в своих ожиданиях. Вы вынуждены прибегнуть к
доброте вашего отца, чтобы пополнить утрату. И тот и другой вред вместе составляет производную
ветвь. Известие об этом грабеже переходит из уст в уста и распространяется среди соседей. Оно
попадает в газеты и расходится по всей стране. Разные люди припоминают по этому случаю
опасность, которой, как видно из этого примера, подвергались они и их друзья в своих
путешествиях; и особенно припоминают это те, которым приходится ездить по той же самой дороге.
По этому случаю они, естественно, чувствуют известную степень страдания, легче или тяжелее,
смотря по тому, в какой мере они представляют себе перенесенную вами передрягу, по тому, как
часто приходится каждому из этих лиц проезжать по этой дороге или вблизи от нее, по близости
каждого лица к этому месту, по его личному мужеству, по количеству денег, которые придется ему
брать с собой, и по разным другим обстоятельствам. Это составляет первую долю вторичного вреда,
происходящего от акта грабежа, т.е. тревогу. Но люди того или другого рода не только могут
предполагать возможность шанса быть ограбленным вследствие грабежа, понесенного вами, но (как
мы теперь покажем) могут действительно подвергнуться этой возможности. И эта возможность
составляет другую часть вторичного вреда от акта грабежа, т.е. опасность.

VII.

Взглянем теперь, как далеко простирается эта возможность и откуда она приходит. Каким
образом, например, один грабеж может содействовать совершению другого? Во-первых, ясно, что он
не может создать никакого прямого мотива. Мотив должен быть перспективой какого-нибудь
удовольствия или какой-нибудь другой выгоды в будущем; но упомянутый грабеж уже прошел и не
мог бы доставить подобной перспективы, если бы грабеж случился еще: потому что не один грабеж
доставит удовольствие тому, кто собирается произвести другой грабеж. Соображением, которое
может действовать на человека как мотив или побуждение к совершению грабежа, должна быть идея
удовольствия, которое он ожидает извлечь из плодов этого самого грабежа; но это удовольствие
существует независимо от всякого другого грабежа.

VIII.

Итак, один грабеж стремится произвести другой, кажется, двумя следующими средствами: 1)
внушая лицу, которое подвержено соблазну, идею о совершении другого подобного грабежа (быть
может, сопровождаемую уверенностью в его легкости). В этом случае его влияние прилагается
прежде всего к пониманию. 2) Ослабляя силу предохраняющих мотивов, которые стремятся
удержать это лицо от такого действия, и тем увеличивая силу искушения4. В этом случае его влияние
прилагается к воле. Эти (предохраняющие) силы суть: 1) мотив благосклонности, который действует




2
Т.е. страдание лишения. См. гл. V (Удовольствия и страдания), § 17.
3
Т.е. страдание предвидения, основанное на перспективе органического страдания или какого бы то
ни было другого вреда, который может произойти от оскорбления. Там же, § 30.
4
См. гл. XI (Расположения), § 40.
как ветвь физической санкции5; 2) мотив самосохранения, например, сохранения от наказания,
мотив, который может быть доставлен политической санкцией; 3) страх стыда, мотив,
принадлежащий к нравственной санкции; 4) страх божественного гнева, мотив, принадлежащий
религиозной санкции. На первую и последнюю из этих сил прошедший грабеж, быть может, не
имеет такого влияния, на котором бы стоило остановиться; но он имеет на другие два.

IX.

Способ, которым прошедший грабеж может ослабить силу, с которой политическая санкция
стремится предотвратить будущий грабеж, может быть определен следующим образом.
Политическая санкция стремится предотвратить будущий грабеж тем, когда объявляется какое-
нибудь особенное наказание тому, кто будет в нем виновен: действительная важность этого
наказания, конечно, будет уменьшаться действительной неизвестностью; точно так же, как видимая
важность его будет уменьшаться видимой неизвестностью. Но эта неизвестность пропорционально
увеличивается с каждым случаем, в котором человек заведомо совершает преступление и не
подвергается наказанию. И так будет, конечно, со всяким преступлением на известное время; словом,
до тех пор, пока определенное наказание не приводится в исполнение. Когда, наконец, наказание
совершается, тогда только, и не ранее, эта ветвь вреда преступления прекращается.

Х.

Способ, которым прошедший грабеж может ослабить силу, с которой нравственная санкция
стремится предотвратить будущий грабеж, может быть определен следующим образом: нравственная
санкция стремится предотвратить будущий грабеж, выставляя негодование человечества, готовое
пасть на того, кто окажется в нем виновен. И это негодование будет тем страшнее, чем больше число
лиц, его разделяющих; оно будет тем менее страшно, чем меньше это число. Но если человек не
разделяет какого-нибудь негодования против известного рода поступков, то он ничем не может
показать это сильнее, как совершив такой поступок сам. Это показало бы, что он не только не
чувствует никакого негодования против этого рода поступков, но что ему не представляется даже
достаточного резона предвидеть, какое негодование будут чувствовать к нему другие. Вследствие
того, где грабежи часты и где они остаются безнаказанны, там грабежи совершаются без стыда. Так
было прежде у греков6. Так идет еще до сих пор у арабов.

XI.
Итак, каким бы способом прошедшее преступление ни подготовляло дорогу для совершения
будущего преступления, внушая ли идею о его совершении или увеличивая силу искушения, в обоих
случаях можно сказать, что оно действует силой или влиянием примера.

XII.

Не должно смешивать двух ветвей вторичного вреда акта, тревоги и опасности: хотя тесно
связанные одна с другой, эти ветви совершенно различны, и каждая может существовать без другой.
Соседи могут быть встревожены известием о грабеже, когда на самом деле грабеж или вовсе не был
совершен, или он только готовится совершиться; соседи могут встревожиться грабежами, не зная
ровно ничего о самом факте. Поэтому мы легко видим, что некоторые акты производят тревогу без
опасности; другие — опасность без тревоги.

XIII.

Как опасность, так и тревога могут быть также разделены, каждая, на две ветви: первая состоит
из того количества тревоги или опасности, которое может произойти от будущего поведения того же
действующего лица; вторая — из того количества тревоги или опасности, которое может произойти

5
Т.е. в силу страдания, какое испытывает человек, когда бывает свидетелем или узнает другим
образом о страдании другого человека; в особенности, когда причина этих страданий он сам, —
одним словом, страдания симпатии. См. гл. V (Удовольствия и страдания), § 26.
6
См. Homeri, Odyss. XIX, v. 395. Там же, III, 71. Plato de Republ. I, 576, edit. Ficin. Thucyd.
от поведения других лиц, т.е. таких, которые могут совершить акты того же рода и той же
тенденции7.

XIV.

Надо внимательно отмечать различие между первоначальными и вторичными последствиями
акта. Это настолько верно, что последние могут быть часто прямо противоположного свойства, чем
первые. В некоторых случаях, где первоначальные последствия акта сопровождаются вредом,
вторичные последствия могут быть благотворны, и притом до такой степени, что могут даже сильно
перевешивать вред первоначальных. Так бывает, например, со всеми актами наказания, когда оно
прилагается правильно. В этих актах первоначальный вред всегда предполагается направленным
только против лиц, могущих совершить какие-нибудь акты, которые полезно предотвратить;
вторичный вред, т.е. тревога и опасность, распространяется только на лиц, которые подвергаются
соблазну совершить такие же акты; и так как акты наказания стремятся удержать их от этого, то эти
акты бывают благотворного свойства.

XV.

До сих пор мы говорили об актах, производящих положительное страдание, и притом
непосредственно. Этот случай по своей простоте всего естественнее, казалось нам, должен был
стоять впереди. Но акты могут производить вред и разными другими путями, которые вместе с
разобранными выше могут быть все обняты вкратце в следующем анализе.
Вред может быть подразделяем с какой-нибудь из трех точек зрения: 1) по его собственному
свойству; 2) по его причине; 3) по лицу или другой стороне, которые могут быть его предметом.
Относительно свойства вред может быть простой или сложный; и если простой, то положительный
или отрицательный: положительный, состоящий из действительного страдания; отрицательный,
состоящий в потере удовольствия. Вред, простой или сложный, положительный или отрицательный,
может быть известный или случайный, непредвиденный (contingent). Когда он бывает
отрицательный, он состоит в потере какого-нибудь блага или выгоды; это благо может быть важно
каким-нибудь из двух способов или обоими способами вместе: 1) доставляя действительное
удовольствие или 2) отвращая страдание или опасность, которая есть шанс страдания, т.е. доставляя
безопасность. И когда благо, которое вред стремится отвратить, производит безопасность, то этот
вред стремится произвести небезопасность. 2) Относительно причины вред может быть произведен
или одним действием, или не без участия других действий: если не без участия других действий, то
эти последние могут быть или действия того же самого лица, или других лиц: и в том и в другом
случае это могут быть или действия того же рода, как то, о котором идет речь, или других родов. 3)
Наконец, относительно стороны, составляющей предмет вреда, или, другими словами, стороны,
которая может быть постигнута вредом, это может быть или какой-нибудь известный индивидуум,
или собрание индивидуумов, или же масса неизвестных индивидуумов. Когда предмет вреда есть
известный индивидуум, то этот индивидуум может быть или то самое лицо, которое производит
вред, или же другое лицо. Когда индивидуумы, составляющие предмет вреда, суть неизвестная
масса, эта масса может быть или все политическое общество, или государство, или какой-нибудь
подчиненный отдел его. Далее, когда предмет вреда есть сам виновник его, вред может быть назван
личным; когда этот предмет есть другая сторона, то — внешним; когда эта другая сторона есть
индивидуум, то вред может быть назван частным; когда подчиненная ветвь общества, —
полупубличным; когда все общество — публичным или общественным. Здесь мы пока остановимся.
Исследование этого предмета во всех низших подразделениях сделано будет в главе о делении
преступлений8.
Случаи, уже нами объясненные, суть те, в которых первоначальный вред есть необходимо
простой, и притом положительный; настоящий и, следовательно, несомненный; происходящий от
одного действия, без необходимости участия другого действия со стороны ли самого действующего
лица или других лиц, и имеющий предметом известный индивидуум или, пожалуй, собрание

7
Первой из этих ветвей противополагается то количество силы наказания, какое считается
действующим для исправления; последней — то количество, какое считается нужным для примера.
См. гл. XV (случаи, не подлеж. наказанию), § 2, прим.
8
Гл. XVIII.
известных индивидуумов, следовательно, низший и частный. Этот первоначальный вред
сопровождается вторичным, первая ветвь которого иногда случайна (непредвиденна) и иногда
известна, другая всегда только случайна, обе — ветви внешние и полупубличные: в других
отношениях почти равны с первоначальным вредом, исключая то, что первая ветвь, т.е. тревога, хотя
по количеству ниже первоначального, но гораздо выше его по распространению и, следовательно, в
целом по количеству.

XVI.

Два примера достаточно объяснят главную важность представленных выше видоизменений.
Человек выпивает известное количество водки и приходит в опьянение. В этой первой
инстанции опьянение еще не производит ему никакого вреда или, что одно и то же, никакого
заметного вреда. Но вероятно и в самом деле почти несомненно, что данное число актов того же рода
принесет ему весьма значительную степень вреда, и больше или меньше, смотря по его
телосложению и другим обстоятельствам: потому что опыт показывает это каждый день.
Несомненно также, что один акт этого рода тем или другим способом стремится значительно
усилить расположение человека к совершению других поступков того же рода; потому что это также
подтверждается опытом. Итак, в этой инстанции вред, который может быть произведен актом, есть
случайный; другими словами, тенденция акта вредна здесь только в силу того, что акт производит
шанс вреда. Этот шанс зависит от участия других актов того же рода, и притом актов, которые
должны быть совершены тем же лицом. Предмет вреда есть то же самое лицо, которое есть виновник
его, и только это лицо, кроме разве какой-нибудь случайности. Поэтому вред бывает частный и
личный.
Что касается вторичного вреда — тревоги, то акт не производит его: в самом деле он
производит только некоторое количество опасности влиянием примера; но эта опасность только
редко достигает размеров, заслуживающих внимания.

XVII.

Далее. Человек не платит своей доли податей. Это, как видим, есть акт отрицательного рода9.
Следует ли в таком случае помещать его в число вредных актов? Без сомнения, следует. По каким
основаниям? По следующим. Чтобы защитить общество от его внешних и внутренних неприятелей,
нужны труды, которые могут быть выполнены только ценой значительных издержек, не упоминая о
других издержках, менее необходимого свойства. Но откуда добыть денег для покрытия этих
издержек? Они могут быть добыты только взносами отдельных лиц, словом, — податями. Доход от
этих податей должен считаться родом блага (benefit), которое управляющая часть общества
необходимо должна получать для пользы целого. Прежде чем эти доходы могут быть употреблены
по своему назначению, нужно, чтобы некоторым лицам поручено было собрать их для этого
употребления. И если эти лица, собрав эти доходы, употребили их по должному назначению, это
было бы благом: поставить их в невозможность собрать эти доходы было бы вредом. Но возможно
также, что если они и собраны, то не будут употреблены по их должному назначению; или что те
труды, с учетом которых этих доходы были даны, останутся неисполненными. Возможно, что
подчиненный чиновник, собрав доход от податей, не передаст его своему начальнику; возможно, что
начальник не перешлет их по дальнейшему их назначению, например, судье, который должен
охранять общество против врагов его внутри, или солдату, который должен охранять его против
явных врагов извне; возможно, что судья или солдат, получив их, тем не менее не исполнят своих
обязанностей: возможно, что судья не будет заседать в суде для наказания преступников и решения
тяжб; что солдат не вынет своего меча для защиты общества. Эти труды вместе с бесконечным
множеством других посредствующих актов (которые я опущу для краткости) составляют связную
цепь обязанностей, выполнение которых необходимо для сохранения общества. Каждая из них
должна быть исполнена, прежде чем произойдет то благо, которому они должны содействовать. Если
они исполнены все, то благо существует, и всякий акт, стремящийся подорвать это благо, может
произвести вред. Но если какая-нибудь из этих обязанностей не исполнена, то благо не
осуществляется, не осуществляется само по себе: оно не существовало бы, хотя бы разбираемый акт
(акт неплатежа податей) и не был совершен. Следовательно, это благо зависит от случая, и,

9
См. гл. VII (Действия), § 8.
следовательно, при известном предположении акт, состоящий в помехе этому благу, не есть акт
вредный. Но при сколько-нибудь сносном правительстве это предположение редко реализуется на
деле. В самом худшем правлении, какое только существует, большая часть взимаемых повинностей
истрачивается сообразно с их назначением; и относительно какой-нибудь частной суммы, которая
требуется от какого-нибудь частного лица по частному случаю, очевидно, что, если только
неизвестно, что сумма будет употреблена не так, акт отказа в ней есть акт вредный.
Акт платежа относительно какой-нибудь частной суммы, особенно маленькой, может также не
оказаться благотворным на другом основании, и, следовательно, акт неплатежа может не оказаться
вредным. Возможно, что именно те же труды могут быть исполнены без денег так же, как и за
деньги. И в таком случае, если бы по поводу какой-нибудь небольшой суммы (как, например, самая
большая сумма, которую отдельное лицо приглашается заплатить за один раз) кто-нибудь сказал, что
неплатеж этой суммы сопровождался бы вредными последствиями, это было бы далеко не
несомненно; но во всяком случае это было бы совершенно несомненно, если бы это прилагалось к
целому. Несомненно, что если бы вдруг прекратились платежи всех податей, то не было бы сделано
ничего действительного ни для поддержания правосудия, ни для защиты общества против внешних
врагов; что, следовательно, слабый был бы угнетаем и притесняем всеми способами от сильного
внутри (страны) и оба они были бы подавлены извне. Поэтому вообще ясно, что в этом случае, хотя
вред есть отдаленный и случайный, хотя в своем первом появлении он состоит только в остановке
или перехвате блага и хотя лица, в пользу которых это благо перешло бы в положительную форму
удовольствия или безопасности, остаются неизвестны или не могут быть указаны, тем не менее
вредная тенденция акта остается по всем этим причинам неоспоримой. Относительно
интенсивности и продолжительности вред действительно неизвестен; это вред сомнительный,
отдаленный. Но относительно распространения он громаден и относительно плодовитости обилен
до размеров, делающих невозможным исчисление.

XVIII.

Теперь, может быть, пора заметить, что вторичная ветвь вреда, состоящая в тревоге, может
иметь место только в том случае, когда вред есть внешний (extra-regarding) и имеет своим предметом
какое-нибудь известное лицо или лица. Когда индивидуумы, постигаемые вредом, неизвестны и
вовсе не имеются в виду, тогда не может быть произведено никакой тревоги: так как нет никого, чьи
страдания вы могли бы видеть, то нет никого, чьими страданиями вы могли бы быть встревожены.
Никакой тревоги не производится, например, неплатежом подати. Если бы в какой-нибудь большой
и неопределенный период времени такое преступление могло произвести какой-нибудь род тревоги,
эта тревога могла бы произойти и действительно произошла бы непосредственно от совершенно
другой причины. Например, она могла бы быть прямо отнесена к акту законодателя, который мог
найти необходимым наложить новую подать с целью пополнить недостатки, случившиеся в доходе
от прежней подати; или она могла бы быть отнесена к акту неприятеля, который, пользуясь подобной
недостачей в суммах, назначенных для защиты, мог бы напасть на страну и взять с нее более тяжкие
контрибуции, чем те, в каких было отказано государю.
Что касается той тревоги, какую подобное преступление могло бы возбудить между
немногими людьми, которые бы взглянули на дело глазами политиков, то эта тревога слишком
легкого и неопределенного свойства, чтобы ее стоило брать в соображение.

§ 2. Как намеренность и проч. могут влиять на вред акта

XIX.

Мы видели свойства вторичного вреда, который может как бы отражаться от вреда
первоначального в тех случаях, где индивидуумы, составляющие предмет вреда, могут быть указаны.
Теперь пора исследовать обстоятельства, от которых зависит произведение этого вторичного вреда.
Эти обстоятельства — не что иное, как те четыре предмета, которые разбирались нами в четырех
последних главах, именно: 1) намеренность; 2) сознательность; 3) мотив; 4) расположение. Надобно
заметить при этом, что только опасность непосредственно управляется действительным состоянием
духа относительно этих четырех предметов; а видимым состоянием его управляется тревога. Она
управляется действительным только в той степени, насколько видимое, как можно ожидать в
большей части случаев, сходится с действительным. Различные влияния видов намеренности и
сознательности могут быть представлены в следующих случаях.

ХХ.

Случай 1. Когда акт бывает настолько совершенно ненамеренный, что бывает вполне
невольный. В этом случае он не сопровождается вовсе никаким вторичным вредом.
Каменщик работает на верху дома; внизу на улице проходит пешеход. К каменщику подходит
товарищ и дает ему сильный толчок, вследствие которого тот падает на пешехода и ранит его. Ясно,
что в этом событии нет ничего, что бы могло дать другим людям, идущим по улице, какой-нибудь
резон ожидать чего-нибудь в будущем со стороны упавшего человека, как бы там ни было
относительно человека, который толкнул его.

XXI.

Случай 2. Когда акт, хотя не ненамеренный, бывает необдуманный, так что вредная часть
последствий ненамеренна, но необдуманность сопровождается невнимательностью или
легкомыслием. В этом случае акт несет за собой известную небольшую степень вторичного вреда,
пропорционально степени невнимательности.
Конюх скачет верхом на лошади в многолюдном городе, поворачивает на всем скаку за угол и
сбивает с ног проходящего мимо человека. Ясно, что это поведение конюха может произвести
известную степень тревоги, большую или меньшую, смотря по степени невнимательности, им
обнаруженной, по быстроте его езды, по многолюдности улицы, и так далее. Можно сказать, что он
уже сделал вред своей неосторожностью: и кто знает, что в других случаях подобная причина опять
не произведет подобного же действия?

XXII.

Случай 3. Когда акт дурно обдуман или неверно рассчитан относительно какого-нибудь
обстоятельства, которое, если бы оно существовало, совершенно утратило бы или (что одно и то же)
перевесило первоначальный вред, и когда в этом случае нет безрассудства. В этом случае акт вовсе
не сопровождается вторичным вредом.
Бесполезно приводить еще дальнейшие примеры.

XXIII.

Случай 4. Когда акт дурно обдуман относительно обстоятельства, которое устранило бы или
уравновесило первоначальный вред отчасти, но не вполне, и когда также нет безрассудства. В этом
случае акт сопровождается некоторой степенью вторичного вреда, пропорционально той части
первоначального вреда, которая остается неустраненной или неуравновешенной.

XXIV.

Случай 5. Когда акт дурно обдуман относительно обстоятельства, которое, если бы оно
существовало, устранило бы или уравновесило первоначальный вред вполне или отчасти, и где
предполагается некоторая степень безрассудства. В этом случае акт также сопровождается
известной степенью вторичного вреда, пропорционально степени безрассудства.

XXV.

Случай 6. Когда последствия акта вполне намеренны, и притом нет дурного (неправильного)
расчета обстоятельств. В этом случае вторичный вред достигает своей высшей степени.

XXVI.

До сих пор речь шла о намеренности и сознательности. Мы переходим к рассмотрению того,
каким образом вторичный вред зависит от характера мотива.
Когда акт бывает зловреден в своих первоначальных последствиях, вторичный вред не
стирается хорошим качеством мотива, хотя бы мотив был самого наилучшего рода. Потому что,
несмотря на хорошее качество мотива, акт, первоначальные последствия которого зловредны,
производится им в разбираемом случае с предположением этих последствий. Это может быть,
следовательно, и в других случаях: хотя это не так вероятно случается из хорошего мотива, как из
дурного.

XXVII.

Акт, который хотя и вреден по своим первоначальным последствиям, но в силу своих
вторичных последствий становится в других отношениях вообще благотворным, не повертывается
обратно и не становится вообще вредным по дурному качеству мотива: хотя бы мотив и был
наихудший10.

XXVIII.
Но когда не только первоначальные последствия акта зловредны, но в других отношениях
также зловредны и вторичные, то вторичный вред может быть усилен свойством мотива: именно,
насколько этот вред имеет отношение к будущему поведению того же лица.

XXIX.
Впрочем, вторичный вред акта получает свое высшее усиление не от наихудшего разряда
мотива.

ХХХ.
Усиление, которое вторичный вред акта, насколько он касается будущего поведения того же
лица, получает от свойства мотива в индивидуальном случае, бывает соразмерно тенденции мотива
производить — со стороны того же лица — акты такого же дурного направления, как направление
акта, о котором идет речь.

XXXI.

Тенденция мотива производить акты подобного рода со стороны данного лица соразмерна с
силой и постоянством влияния мотива на это лицо в применении к произведению таких действий.

XXXII.

Тенденция какого-нибудь вида мотива порождать акты какого-нибудь рода между людьми
вообще соразмерна с силой, постоянством и экстенсивностью его влияния в применении к
произведению таких действий.

XXXIII.



10
К примеру, преследование правонарушений обычно исходит из одного из двух или одновременно
двух мотивов, одного — личного, другого — необщественного, т.е. денежного интереса и
недоброжелательства: например, когда целью преследования является получение денежного
возмещения за нанесенный ущерб, действует (личный) денежный интерес. Часто слышишь, что люди
говорят о преследованиях, предпринятых исходя из «общественного духа», который, как мы видим,
является ответвлением принципа благожелательности. Я далек от того, чтобы отрицать, что этот
принцип часто является составляющей суммы мотивов, движущих людьми в предприятиях
подобного рода. Но каждый раз, когда эти предприятия осуществляются под влиянием
исключительно «общественного духа», не имеющего даже малейшего привкуса личного интереса
или недоброжелательства, их нужно признать предприятиями героического рода. Далее, акты
героизма по самой своей сущности редки, так как, будь они обычными, они бы не были
героическими актами. Но преследования преступлений — самое обычное дело, однако — разве что в
самых особых обстоятельствах — они именно благодетельны.
Но мотивы, влияние которых наиболее могущественно, наиболее постоянно и наиболее
экстенсивно, суть мотивы физического желания, любви к богатству, любви к покою, любви к жизни
и страха страдания: все — мотивы личные (self-regarding). Мотив недовольства, каков бы он ни был
по силе и экстенсивности, далеко не так постоянен в своем влиянии (кроме случая чистой
антипатии), как какой-нибудь из трех остальных. Поэтому, если вредный акт совершен из мщения
или из иного недовольства, он не так вреден, как тот же вредный акт, если он совершен силой
какого-нибудь из тех других мотивов11.

XXXIV.

Что касается мотива религии, каков бы он ни был иногда по своей силе и постоянству, он не
так всеобщ по своему распространению, особенно в применении к актам вредного свойства, как
какой-нибудь из трех предыдущих мотивов. Впрочем, он может быть столько же всеобщ в каком-
нибудь отдельном государстве или в отдельной области отдельного государства. Обычно он
действует нерегулярно. Но он порой может быть так же могуществен, как мотив мщения или,
наконец, как всякий другой мотив. Иногда он бывает даже могущественнее всякого влияния другого
мотива. Во всяком случае он гораздо устойчивее12. Поэтому если вредный акт совершен по мотиву
религии, то он более вреден, чем если бы он был совершен по мотиву дурной воли.

XXXV.

Наконец, вторичный вред, т.е. доля вреда, относящаяся к будущему поведению того же лица,
усиливается или уменьшается видимой испорченностью или благотворностью расположения, и
притом пропорционально этой видимой испорченности или благотворности.

XXXIV.

Последствия акта, о которых мы говорили до сих пор, суть естественные последствия,
происходящие от самого акта и других рассмотренных нами условий: последствия, происходящие от
поведения индивидуума, который есть агент преступления, без вмешательства политической власти.
Теперь мы будем говорить о наказании, которое — в принимаемом здесь смысле — есть
искусственное последствие, присоединяемое политической властью к преступному акту, в одном
случае; с целью положить конец совершению событий, подобных вредной части естественных
последствий преступного акта, — в других случаях.

11
Вот почему угроза или другое личное оскорбление, сделанное чужому человеку для какого-нибудь
грабежа, производит в обществе больше вреда и потому, быть может, везде наказывается строже, чем
такое же оскорбление, нанесенное человеку из мщения. Никакой человек не бывает всегда в
бешенстве. Но всякий человек и всегда больше или меньше любит деньги. Поэтому, хотя бы человек
по своей сварливости и сделал один раз дурное действие, он может тем не менее очень долго или
даже всю жизнь не совершать другого дурного действия этого рода: потому что он всю жизнь может
воздерживаться от вовлечения в такую сильную и яростную ссору и во всяком случае он может
ссориться таким образом только с одним или разве что с немногими людьми за один раз. Но если
человек сделал одно дурное действие, например какой-нибудь род грабежа, из любви к деньгам, он
под влиянием этого мотива может совершать столь же непозволительные действия этого рода во
всякое время. Потому что, беря людей вообще, если человек до известной степени любит деньги
сегодня, то, вероятно, он будет любить их, по крайней мере в той же степени, и завтра. И если
человек расположен приобретать их упомянутым способом, он найдет побуждение к грабежу везде и
всегда, где и когда только есть люди, которых можно ограбить.
12
Если человек вздумает истреблять собственными руками или мечом правосудия тех, кого он
называет еретиками, т.е. людей, которые думают или, может быть, только выражаются иначе о
предметах, непонятных для обеих сторон, такой человек будет одинаково склонен делать это во
всякое время. Фанатизм никогда не спит; он никогда не может насытиться; его никогда не
останавливает человеколюбие, потому что подавлять человеколюбие он считает своей заслугой; его
никогда не останавливает совесть, потому что он заставляет ее служить себе. Скупость,
сладострастие, мщение могут иметь против себя сострадание, чувство благосклонности, честь;
фанатизм не имеет против себя ничего.



СОДЕРЖАНИЕ