<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

находим другого средства избежать беспрестанных антиципаций и повторений.

XL.

Мы переходим теперь к рассмотрению домашних или семейных отношений, происходящих
чисто от легального учреждения. В самом деле этому учреждению обязаны своим происхождением
оба рода домашних положений, рассматриваемых как дело закона. Когда закон — все равно с какой
целью — берет на себя действие в деле, в котором он не действовал прежде, он может действовать
только наложением обязательств31. Когда на человека налагается какое-нибудь легальное
обязательство, то оно может быть наложено в первой инстанции только двумя способами. Один
способ — дать власть налагать это обязательство той стороне, в пользу которой оно налагается;
другой — предоставить эту власть известным третьим лицам, которые в силу обладания этой
властью называются служителями правосудия. В первом случае о покровительствуемой стороне
говорится, что она обладает не только правом против обязанной стороны, но и властью над ней; во
втором случае есть только право, не усиливаемое властью. В первом случае покровительствуемая
сторона может быть названа высшим (superior), и так как они обе — члены одного семейства, то —
высшим домашним относительно обязанной стороны, которая в этом же смысле может быть названа
домашним низшим относительно покровительствуемой стороны. Говоря в смысле возможности,
очевидно, что домашние положения, или род фиктивного владения, аналогичного домашним
положениям, могли бы считаться установленными как посредством одних прав без власти какой-
либо из сторон, так и посредством власти. Но в смысле принципа полезности32 это не кажется

31
См. гл. XIX (Границы), § 3.
32
Два лица, каким-нибудь образом принужденные жить вместе, никогда не могут прожить долго
вместе без того, чтобы одно из этих лиц не нашло нужным сделать тот или другой акт, который бы
другое из этих лиц не нашло нужным не делать. Когда это случится, как решить этот спор? Оставляя
в стороне благородство и благовоспитанность, составляющие поздний и ненадежный плод издавна
установившихся законов, очевидно, что здесь нет другого средства решения, кроме физической
силы; и эта сила есть, действительно, то самое средство, которое должно было решать и семейные, и
другие споры задолго до того, когда начала существовать деятельность вроде деятельности
законодателя. Итак, если таков был порядок вещей, который законодатель нашел установленным
самой природой, что мог он сделать лучшего, как не остановиться на нем? Лица, которые по
влиянию причин, господствующих везде, обыкновенно живут вместе, бывают: 1) родитель и
ребенок, в течение детства последнего; 2) муж и жена; 3) дети от одних родителей. Родитель и
ребенок — по необходимости: потому что если бы ребенок жил не с родителем (или с кем-нибудь,
удобным; а на деле, вероятно, вследствие неизменного представления, которое люди должны были
иметь об этом неудобстве, никаких подобных положений не было, кажется, никогда установлено
такими слабыми связями.
Итак, из легальных отношений, которые могут быть устроены в кругу семейства, остаются
только те, в которых обязательство налагается с помощью власти. Далее, везде, где кому-нибудь
вручается подобная власть, цель или намерение этого вручения (если только можно представить, что
законодатель действует без мотива) должны быть в том, чтобы произвести кому-нибудь благо или
прибыль; другими словами, она должна быть вручена в чью-нибудь пользу. Лицо, в пользу которого
она вручена, должно быть или одна из двух вышеупомянутых сторон, или же третья сторона: если
одна из двух первых, то это должен быть или высший или низший. Если высший, то такой высший
называется обыкновенно господином, а низший — его слугой, и власть может быть названа
бенефициальной (доставляющей прибыль). Если она вручена в пользу низшего, то высший
называется опекуном, а низший — находящимся в опеке; и власть, будучи соединена при этом с
доверием, может быть названа доверительной. Если она вручена в пользу третьей стороны, высший
называется начальником, а низший его подчиненным. Этой третьей стороной может быть или
известный индивидуум, или собрание известных индивидуумов, или собрание индивидуумов
неизвестных (которые не могут быть указаны). В этом последнем случае доверие бывает или
публичное, или полупубличное; и положение, им создаваемое, бывает не домашнего, а гражданского
рода. В первом случае эта третья сторона или принципал, как мы его назовем, или имеет над
начальником бенефициальную власть, или не имеет: если имеет, то начальник есть его слуга, а
следовательно, и подчиненный также — его слуга; если не имеет, то начальник есть господин
подчиненного; и вся выгода, которую принципал имеет над начальником, заключается в том, что он
владеет собранием прав, не усиливаемых властью, и потому не может составить положения
домашнего рода. Но каково бы ни было положение, создаваемое этими правами, какого рода могут
быть те обязательства, которым посредством их может быть подвержен начальник? Они ни более ни
менее как те, которым человек может быть подвержен властью. Отсюда следует поэтому, что
функции принципала и начальника совпадают с функциями господина и слуги и что, следовательно,



занимающим место родителя), то он не жил бы вовсе; муж и жена — по выбору, близкому к
необходимости; дети от одних родителей — по необходимости каждому из них жить с родителями.
Что касается отношений между родителем и ребенком, то необходимость власти, оказывающаяся на
стороне родителя для сохранения ребенка, прекращает все дальнейшие рассуждения. Между мужем
и женой этой необходимости не существует. Единственное основание, применимое к этому случаю,
есть необходимость положить конец спорам. Мужчина хотел бы жареного мяса, женщина —
вареного: неужели им поститься до тех пор, пока придет судья приготовить это мясо? Женщина
хотела бы одеть ребенка в зеленое, мужчина — в синее: неужели ребенку оставаться голым, пока
судья придет одевать его? Это предоставляет основание дать власть той или другой стороне: но это
не предоставляет никакого основания дать ее лучше одной, чем другой стороне. Как же должен
решить это законодатель? Предполагая, что эту власть одинаково легко дать и той и другой стороне,
пусть он сколько угодно времени ищет основания, по которому бы он мог отдать эту власть скорее
одной, чем другой стороне, и он будет искать напрасно. Но как уже стоит этот вопрос на деле?
Потому что мужья и жены (или, что все равно, мужчины и женщины, живущие вместе как муж и
жена) были прежде, чем были законодатели. Итак, осматриваясь кругом себя, он видит, что почти
везде мужчина сильнее женщины и потому уже владеет чисто физическим путем той властью,
которую законодатель думает дать кому-нибудь из них средствами закона. Что же он может сделать
лучше, как не отдать легальную власть в те же руки, которые без всякого сравнения более способны
владеть физической властью? При этом способе — мало нарушений и мало случаев для наказания,
при другом способе — беспрестанные нарушения и беспрестанные случаи для наказания. Солон, как
говорят, перенес ту же самую идею и в распределение государственной власти. Здесь было,
следовательно, обобщение; здесь было дело гения. Но в распределении домашней власти всякий
законодатель без малейших усилий гения был Солоном. Достаточно об основаниях (общественные
мотивы: симпатия к публике, любовь к репутации и пр.): прибавим к этому мотивы (личные мотивы
или общественные мотивы, которые общественны в меньшем объеме: симпатия к лицам известного
частного разряда, к лицам того же пола) — законодатели все, кажется, были мужского пола, до
времен Екатерины. Я говорю здесь о тех, которые составляют законы, а не о тех, которые
прикасаются к ним скипетром.
преступления, относящиеся к двум первым положениям, будут совпадать с преступлениями,
относящимися к двум последним.

XLI.

Преступления, которым подвержено положение господина, как и всякое другое положение,
могут, как мы уже указывали (см. выше, § 27), быть разделены на такие, которые относятся к
существованию самого положения, и на такие, которые относятся к отправлению его функций, когда
оно существует. Итак, скажем, во-первых, о преступлениях, относящихся к его существованию.
Довольно ясно, что услуги одного человека могут быть прибылью для другого: поэтому положение
господина может быть бенефициальным. Поэтому оно подлежит преступлениям злостного
необлечения, злостного устранения, узурпации, злостного облечения и злостного отнятия. Но как
может оно быть подвержено преступлениям злостного отказа, злостного уклонения и злостного
наложения? Конечно, само по себе не может, потому что услуги, когда человек имеет власть
требовать их или нет, как он находит это удобным, — никогда не могут быть тягостью. Но если к той
власти, которая составляет положение господина, закон находит нужным привязать какое-нибудь
обязательство со стороны господина, например, обязательство давать содержание или жалованье
слуге или платить деньги кому-нибудь другому, то очевидно, что в силу такого обязательства это
положение может быть тягостью. Впрочем, в этом случае положение, занимаемое господином, не
будет, собственно говоря, простым и чистым положением господина: это будет род сложного
объекта, который может быть разложен на бенефициальное положение господина и на связанное с
ним тягостное обязательство. Впрочем, если свойство обязательства имеет тесные границы и не
мешает (как в том обязательстве, какое существует в доверии) выполнению той власти, которая
составляет положение высшего, то это последнее, несмотря на эту чуждую примесь, все-таки
сохранит название господства33. Поэтому в таком случае — и только в таком случае — положение
господина может быть подвержено преступлениям злостного отказа, злостного уклонения и
злостного наложения. Далее, следует поведение лиц относительно их положения, когда оно
существует. В силу того, что это положение есть прибыль, оно подвержено помехе (disturbance). Эта
помеха будет или преступлением чужого человека, или преступлением самого слуги. Когда это есть
преступление чужого человека и совершается посредством взятия или захвата лица слуги, то в таких
обстоятельствах, где взятие предмета, принадлежащего к разряду вещей, составило бы акт воровства
или кражи или (что едва ли стоит отличать от кражи) присвоения обманом, то преступление может
быть названо кражей слуги. Когда это есть преступление самого слуги, оно называется нарушением
обязанности. Но самый явный вид нарушения обязанности и действительно заключающий в себе все
другие виды есть тот, который состоит в удалении слуги из того места, где должна быть исполняема
его обязанность. Этот вид нарушения обязанности называется самовольным бегством (elopement).
Далее, в силу власти, принадлежащей этому положению, оно способно со стороны господина к
злоупотреблению. Но эта власть не соединяется с доверием. Поэтому положение господина не
подвержено никакому преступлению, имеющему аналогию с нарушением доверия. Наконец, так как
оно подвержено злоупотреблению, то оно может быть представлено — в возможности —
подлежащим подкупу. Но, принимая в соображение, как мало лиц, могущих подлежать упоминаемой
здесь власти, и как эти лица незначительны, это может считаться преступлением, которое — по
причине отсутствия искушения — будет редко иметь примеры на практике. Таким образом, мы
насчитываем тринадцать родов преступлений, которым подвержено положение господина, а именно:
1) Злостное необлечение положением господина. 2) Злостное устранение этого положения. 3)
Злостное отнятие. 4) Узурпация. 5) Злостное облечение. 6) Злостный отказ от этого положения. 7)
Злостное уклонение от него. 8) Злостное наложение его. 9) Злоупотребление положением господина.


33
У наиболее цивилизованных наций существует род домашнего положения, где высший называется
господином или собственно хозяином (master), а низший хотя и называется слугой, но чаще и в более
специфическом смысле называется учеником (apprentice). В этом случае хотя высший по обычаю
известен под тем же названием господина или хозяина, но отношение на самом деле бывает
смешанное, слагаемое из господина (master) и опекуна.
В русском употреблении этих слов есть разница, которая в английском языке сливается в одно
название «master»: мы поставили в переводе этого примечания оба русские значения — и господина,
и хозяина. Замечание Бентама, конечно, относится к последнему. (Ред.)
10) Помеха положению господина. 11) Нарушение обязанности слугою. 12) Бегство слуги. 13) Кража
слуги.

XLII.

Что касается власти, создающей положение господина, то эта власть может быть или
ограниченная, или неограниченная. Когда она совершенно не ограничена, то положение слуги
называется полным рабством. Но так как правила языка в этом случае не совершенно строги, то
выражение «рабство» употребляется обыкновенно везде, где ограничения, наложенные на власть
господина, считаются незначительными. И где налагается какое-нибудь подобное ограничение, то
при этом создается род фиктивной сущности, который приписывается слуге в качестве
невещественного объекта владения: этот объект принадлежит к разряду тех, которые называются
правами, и в настоящем случае называется в более частном смысле свободой, а иногда привилегией,
льготой (immunity) или изъятием. Но очевидно, что, с одной стороны, эти ограничения и, с другой —
эти свободы могут быть столько же разнообразны, как те (положительные или отрицательные) акты,
к совершению которых или к подчинению которым господин имеет или не имеет власть обязывать
слугу. Поэтому соответственно с этим бесконечным числом свобод является бесконечное число
видоизменений, которые допускает положение господина (или, как чаще говорится в этом случае,
положение рабства). Очевидно, что эти видоизменения в разных странах могут быть бесконечно
разнообразны. Поэтому преступления, охарактеризованные поставленными выше названиями,
будучи рассматриваемы специфически, в разных странах будут допускать весьма различные
определения. Если есть на земле такое отверженное место, которое бы представляло зрелище
полного и абсолютно неограниченного рабства, то в этом месте не будет такой вещи, как
злоупотребление положением господина; и это значит ни более ни менее как то, что в этом месте
никакое злоупотребление положением господина не будет рассматриваться с точки зрения
преступления. Что касается вопроса: есть ли какие-нибудь — и какие именно — способы рабского
подчинения (сервитута), которые могут быть установлены или удержаны, то разрешение этого
вопроса принадлежит гражданскому отделу законодательного искусства.

XLIII.

Далее, преступления, относящиеся к положению слуги. С первого взгляда может показаться,
что такого рода положение не имеет ни малейшей доли прибыли, что оно не может сопровождаться
никакими другими последствиями, кроме таких, которые делают его чистой тягостью. Но самая
тягость может быть прибылью в сравнении с другой, большей тягостью. Представим себе, что
обстоятельства человека таковы, что он должен быть во всяком случае в состоянии полного рабства.
Для него все-таки может быть важно и в высшей степени важно, кто то лицо, которое он имеет своим
господином. Поэтому состояние рабства при одном господине может быть для него прибыльным,
бенефициальным состоянием в сравнении с состоянием рабства при другом господине. Итак,
положение слуги подлежит различным преступлениям, которым подлежит положение в силу того,
что оно бывает бенефициально34. И этого мало: там, где власть господина ограничена и эти
ограничения, а следовательно, свободы слуги бывают значительны, там сервитут может быть даже и
положительно желаемым. Потому что в числе этих ограничений могут быть и такие, которые дают
возможность слуге владеть своей собственностью, а будучи способен владеть своей собственностью,
он может быть способен получать ее от своего господина; словом, он может получать жалованье или
другое вознаграждение от своего господина; и прибыль от этого жалованья может быть так
значительна, что может перевесить тягость сервитута, и таким образом, сделать это положение
вообще более бенефициальным и более желательным, чем положение другого человека, ни в каком
смысле не находящегося под властью какого-нибудь господина. Вследствие того положение слуги

34
С первого взгляда может показаться, что лицо, находящееся в положении раба, не может принять
такого способа действий, который был бы нужен для того, чтобы дать ему видимое право считаться в
числе рабов другого господина. Но хотя он по праву раб, может случиться, например, что он убежит
и не будет рабом фактически; или, если даже предположить его рабом фактически, и даже бдительно
наблюдаемым, все-таки лицо, связанное с ним симпатией, могло бы сделать для него то, что он, хотя
желал бы, не может сделать сам, — это лицо могло бы, например, подделать дарственную запись от
одного господина другому.
может быть таким образом столь желательно, что вступление в это положение и пребывание в нем
могут быть вполне результатом собственного выбора человека. Чтобы яснее представить свойство
этих двух положений, может быть полезно показать род соответственности, существующей между
теми преступлениями, которые касаются существования одного, и теми, которые касаются
существования другого. Очевидно с первого взгляда, что эта соответственность должна быть весьма
тесная. Это не значит, впрочем, чтобы данное преступление в первом списке совпадало с
преступлением того же имени во втором списке; напр., узурпация положения слуги с узурпацией
положения господина. А это значит, что преступление одного названия в первом списке будет
совпадать с преступлением другого названия во втором. И это совпадение не постоянно и не
несомненно, но, как увидим, подлежит случайностям.
Итак: 1) Злостное необлечение в положение слуги, если это есть преступление человека,
который должен бы быть господином, совпадает со злостным уклонением от господского
положения; если это есть преступление третьего лица, оно заключает в себе необлечение в
господское положение, и это необлечение бывает злостное в таком случае (и только в таком случае),
когда это господское положение в глазах того, кто должен бы быть господином, есть положение
бенефициальное или прибыльное. 2) Злостное устранение служебности или положения слуги, если
это есть преступление человека, который бы должен быть господином, совпадает со злостным
уклонением от господского положения; если это есть преступление третьего лица и если господское
положение есть вещь прибыльная, оно заключает в себе злостное устранение господского
положения. 3) Злостное снятие (ablation) служебности в том случае (и только в том случае), когда это
есть преступление господина, совпадает со злостным отказом от господского положения; если это
есть преступление постороннего человека, оно заключает в себе снятие господского положения, и
притом злостное, если это положение прибыльно. 4) Узурпация служебности необходимо совпадает
со злостным наложением господского положения; оно может быть способно заключать в себе
злостное отнятие господского положения, но только в таком случае, когда узурпатор до узурпации
был в состоянии слуги у какого-нибудь другого господина. 5) Злостное облечение служебностью
(считая ее вещью прибыльной) совпадает с наложением господского положения, и это наложение
будет злостное, если в глазах мнимого господина господское положение должно быть тягостью. 6)
Злостный отказ от служебности совпадает со злостным отнятием господского положения. 7)
Злостное уклонение от служебности совпадает со злостным необлечением господским положением.
8) Злостное наложение служебности, если это есть преступление мнимого господина, совпадает с
узурпацией господским положением; если это есть преступление человека постороннего, оно
заключает в себе наложение господского положения, и это наложение будет злостным, если в глазах
мнимого господина это господское положение есть тягость. Что касается злоупотребления
господским положением, помехи ему, нарушения обязанности слугою, бегства слуги и кражи слуги
— это преступления, которые без всякой перемены названия одинаково относятся к обоим
положениям. И таким образом, мы можем насчитать тринадцать родов преступлений, которым
подвержено положение слуги, а именно: 1) Злостное необлечение служебностью. 2) Злостное
устранение служебности. 3) Злостное отнятие служебности. 4) Узурпация служебности. 5) Злостное
облечение служебностью. 6) Злостный отказ от служебности. 7) Злостное уклонение от служебности.
8) Злостное наложение служебности. 9) Злоупотребление господским положением. 10) Помеха
господскому положению. 11) Нарушение обязанности в слуге. 12) Бегство слуги. 13) Кража слуги.

XLIV.

Мы переходим теперь к преступлениям, которым подвержено положение опекуна. Опекун есть
человек, облеченный властью над другим человеком, который живет в границах того же семейства и
называется находящимся в опеке (питомцем); и эта власть должна быть употребляема в пользу
последнего. Итак, в каких же случаях может быть полезно человеку, чтобы другой человек, живущий
с ним в границах того же семейства, мог иметь над ним власть? Рассмотрим каждую сторону
отдельно и предположим, что по степени понимания обе стороны находятся на одном уровне;
довольно очевидно, кажется, что такого случая иногда не может существовать35. Для произведения

35
В самом деле, рассмотрим их вместе, возьмем сумму двух интересов, и дело, как мы видели
(выше, § 40), будет наоборот. Надо вспомнить, что этот случай происходит только тогда, когда
предполагается, что обе стороны обязаны жить вместе; потому что, предположив, что им вольно
разойтись, необходимость установить власть прекращается.
счастья на стороне известного данного лица (так же как для произведения всякого другого
результата, составляющего следствие человеческой деятельности) необходимо должны действовать
три вещи: знание, наклонность и физическая сила. И как нет человека, который бы столь несомненно
был склонен во всех случаях способствовать вашему счастью, как вы сами, так нет и человека,
который бы вообще мог иметь столько возможности, как вы, знать, что всего лучше может вести к
этой цели. Потому что кто же лучше вас может знать, что доставляет вам страдание или
удовольствие?36 Притом, что касается силы, то очевидно, что никакое превосходство в этом
отношении у постороннего человека не может, конечно, восполнять того недостатка, который
окажется у него относительно таких двух важных пунктов, как знание и наклонность. Итак, если есть
случай, где человеку может быть полезно быть под властью другого, то это должно быть в случае
какого-нибудь явного и весьма значительного недостатка со стороны первого относительно ума или
(что одно и то же) относительно знания и понимания. А есть два случая, где, как известно, является
такой явный недостаток. Это бывает: 1) когда ум человека еще не дошел до того состояния, в
котором он способен направлять свою собственную наклонность к достижению счастья: это —
случай детства37; 2) когда вследствие какого-нибудь частного известного или неизвестного
обстоятельства его ум или вовсе не достигал никогда этого состояния, или, достигнув его, потерял
его: это — случай безумия.
Каким же образом узнать в таком случае, достиг ли ум человека этого состояния или нет? Для
выяснения количества чувствительной теплоты в человеческом теле мы имеем весьма сносный
инструмент — термометр, но для выяснения количества ума мы такого инструмента не имеем.
Очевидно поэтому, что линия, отделяющая то количество ума, которое достаточно для целей
самоуправления, от того количества, которое недостаточно, должна быть в значительной степени
произвольна. Где недостаточность есть результат недостатка возраста, там достаточное количество
ума, каково бы оно ни было, не окажется ни у кого в том же периоде жизни. Поэтому законодателям
становится необходимо разрубить гордиев узел и установить известный период, в который, и не
раньше — все равно, справедливо или нет — всякое лицо должно считаться относительно возраста
имеющим это достаточное количество38. Итак, в этом случае проводится линия одна и та же для
всякого человека, и в определении которой лица могут наверное согласиться: так как обстоятельство
времени есть признак, по которому эта линия может быть проведена с крайней точностью. С другой
стороны, где недостаточность есть результат безумия, там нет даже и этого ресурса: так что здесь
законодателю не остается другого средства, как назначить какое-нибудь одно или несколько частных
лиц давать частные решения этого вопроса в каждом встречающемся случае, смотря по его или по их
частному и произвольному мнению. Довольно произвольно оно должно быть во всяком случае,
потому что единственный способ получения его состоит в том, чтобы рассмотреть, подходит или не
подходит доля понимания в известном индивидууме к той неопределенной и произвольной идее,
которую этим особо назначенным лицам случится составить себе относительно количества,
полагаемого достаточным.

XLV.

Итак, когда линия проведена или предполагается проведенной, то для человека, который не
может быть безопасно для него самого предоставлен своей собственной власти, может быть полезно
быть поставленным под власть другого. Но как долго он должен оставаться в таких условиях?
Именно столько, сколько продолжается предполагаемая неспособность: т.е. в случае детства — до
тех пор, пока человек достигает того периода, в котором закон считает его в должном возрасте; в

36
См. гл. XIX (Границы), § 1.
37
См. гл. XV (Случаи, не подлеж. наказ.), § 3.
38
У некоторых наций женщины, замужние и незамужние, находились в вечной опеке: это
основывалось, очевидно, на понятии о том, что женщина стоит решительно ниже мужчины в
умственном отношении, аналогично тому, как это бывает результатом детства или безумия у
мужчины. Это — не единственный пример, где тирания извлекала выгоду из своего собственного
дурного способа действий, приводя в основание своего господства те нелепости, которые, когда они
и бывают действительно, производятся злоупотреблением той самой власти, которую она должна
здесь оправдывать. Аристотель, увлеченный предрассудком своего времени, разделяет человечество
на два особые вида: на людей свободных и на рабов. Известные люди родились, чтобы быть рабами,
и должны быть рабами. Почему? Потому что они рабы.
случае безумия — пока он не будет в здравом уме. Но очевидно, что в случае детства этот период не
может наступить раньше значительного промежутка времени, а в случае безумия, быть может, не
наступит никогда. Поэтому продолжительность власти, принадлежащей этому доверию, в одном
случае должна быть весьма значительна; в другом случае — неопределенна.

XLVI.

Дальше, мы должны рассмотреть: каков может быть объем этой власти? Потому что вопрос о
том, каков бы он должен быть, должен решаться не в общем аналитическом очерке, а в частном и
обстоятельном исследовании. Что касается возможности, то эта власть может иметь такой объем или
пространство, какие только можно себе вообразить: она может простираться на всякие акты,
которые, говоря физически, могли бы быть совершены властью самого питомца или совершение
которых могло бы быть целью опекуна. Представим себе на минуту эту власть с такой точки зрения:
положение питомца в этом случае будет вполне соответствовать положению полного рабства.
Прибавим к этому обязательство, которым власть превращается в доверие: границы власти теперь
весьма значительно суживаются. В чем же заключается значение обязательства? Какого свойства
образ действий оно предписывает? Это такой образ действия, который всего лучше рассчитан на
доставление питомцу наибольшего количества счастья, какое допускают его способности и те
обстоятельства, в которых он находится: исключая всегда, во-первых, ту заботу, которую опекуну
позволительно иметь о своем собственном счастье, и, во-вторых, ту заботу, которую для него
обязательно, как и позволительно, иметь о счастье других людей. В самом деле, это не какой иной
образ действий, как тот, которого при благоразумии должен бы был держаться и сам питомец, если
бы только он знал, как это сделать: так что дело опекуна — управлять питомцем именно так, как бы
он управлял собою сам. Но научать каждого индивидуума, каким образом управлять своим
поведением в подробностях жизни, есть специальное дело частной этики; научать индивидуумов,
каким образом управлять поведением тех, счастье которых в течение малолетства лежит на их
заботе, есть дело искусства частного воспитания. Поэтому подробности правил, которые могут быть
даны по этому предмету, как и самые акты, которые могут быть совершены против этих правил, не
принадлежат к искусству законодательства: потому что, как мы увидим дальше39, такие подробности
не могут быть выгодным образом определены законодателем. Правда, некоторые общие черты могли
бы быть проведены его авторитетом; и действительно, в каждом цивилизованном государстве
некоторые черты таким образом и проведены. Но такие регламентации, очевидно, должны допускать
великое разнообразие: во-первых, смотря по бесконечному разнообразию гражданских положений,
которыми человек может быть облечен в каждом данном государстве; во-вторых, по разнообразию
местных обстоятельств, могущих оказывать влияние на характер положений, которые могут быть
установлены в различных государствах. Поэтому преступления, которые были бы созданы такими
регламентациями, не могли бы быть подведены ни под какие точные и твердые наименования,
способные к постоянному и обширному применению. Поэтому они не могут получить места и здесь.

XLVII.

Сказанное до сих пор поможет нам составить себе понятие о преступлениях, которым
подвержено разбираемое теперь положение. Так как положение опекуна или опекунство есть частное
доверие, то оно естественно подвержено тем и не каким-нибудь иным преступлениям, которым
бывает подвержено частное доверие. Впрочем, некоторые из них по особенному качеству этого
доверия допускают в своем определении некоторые дальнейшие частности. Во-первых, нарушение
этого вида доверия может быть названо дурным ведением опеки. Во-вторых, какого бы свойства ни
были обязанности, привязываемые к этому положению, часто должно случаться, что для исполнения
их опекуну необходимо будет быть в известном особом месте. Когда дурное ведение опеки состоит в
том, что опекун при этом упомянутом случае не был в упомянутом месте, это может быть названо
отлучкой или бегством (desertion) от опеки. В-третьих, довольно ясно, что цель, которую опекун
должен поставить себе при употреблении власти, с которой связаны эти обязанности, есть доставить
питомцу величайшее количество счастья, какое может быть ему доставлено, совместимо с той
заботой, какая должна оказываться другим упомянутым выше интересам: потому что такова цель,
какую поставил бы себе сам питомец и какую он мог бы и имел бы право поставить себе, если бы

39
См. гл. XIX (Границы), § 1.
способен был сам управлять своим поведением. Но для приобретения этого счастья необходимо,
чтобы он имел известную власть над объектами, от употребления которых такое счастье зависит. Эти
объекты суть или личность самого питомца, или другие объекты, ему посторонние. Эти другие
объекты суть или вещи, или лица. Что касается вещей, то объекты этого класса, насколько от их
употребления зависит счастье человека, называются его собственностью. То же самое надо сказать
об услугах каких-нибудь лиц, над которыми ему может случиться иметь бенефициальную (или
прибыльную; см. выше) власть или на услуги которых ему может случиться иметь бенефициальное
право. Итак, когда какая-нибудь собственность, порученная по доверию, страдает вследствие
правонарушения доверенного лица, у которого она находится в доверии, такое преступление (каково
бы оно ни было в других отношениях) может быть названо расточением (dissipation) при нарушении
доверия; и, если оно сопровождается прибылью для самого доверенного лица, оно может быть
названо расхищением (peculation)40. В-четвертых, для того, чтобы одно лицо могло пользоваться
какой-нибудь властью над другим лицом, необходимо, чтобы это последнее само совершало
известные акты по приказанию, данному первым, или чтобы оно по крайней мере переносило те
акты, которые бы над ним совершались. В этом отношении питомец должен стоять наравне со
слугой, и положение питомца в этом отношении должно быть подвержено тем же преступлениям,
каким подвержено положение слуги, т.е. со стороны постороннего человека — помехе (disturbance),
которая в частных обстоятельствах может дойти до воровства; со стороны питомца — нарушению
обязанности (breach of duty), которое в частных обстоятельствах может быть произведено бегством.
В-пятых, относительно опекунства нет, кажется, никакого преступления, соответствующего
злоупотреблению доверием: я разумею в том смысле, которым ограничено было это последнее
наименование (см. § 25). Причина этого в том, что опека в своем качестве частного доверия не
сообщает доверенному лицу никакой власти ни над личностью, ни над собственностью какой-нибудь
другой стороны кроме самого того лица, в чью пользу доверие установлено. Если при каком-нибудь
случае это положение сообщает доверенному лицу власть над какими-нибудь лицами, услуги
которых составляют часть собственности того, в чью пользу доверие установлено, то доверенное
лицо делается при этом в некоторых отношениях господином этих услуг (см. § 40). В-шестых,
подкуп есть также род преступления, к которому в этом случае бывает обыкновенно мало
искушения. Но, впрочем, это преступление может принять и такое направление, и потому оно
должно быть прибавлено к числу преступлений, которым подвержено положение опекуна. И таким
образом, мы имеем всего семнадцать этих преступлений, а именно: 1) Злостное необлечение
опекунством или опекой. 2) Злостное устранение опеки. 3) Злостное отнятие опеки. 4) Узурпация
опеки. 5) Злостное облечение опекой. 6) Злостный отказ от опеки. 7) Уклонение от опеки. 8)
Злостное наложение опекунства. 9) Дурное ведение опеки. 10) Отлучка от опеки. 11) Расточение в
ущерб питомцу. 12) Расхищение в ущерб питомцу. 13) Помеха в опеке. 14) Нарушение обязанности к
опекуну. 15) Бегство от опекуна. 16) Кража питомца. 17) Подкуп в ущерб питомцу.

XLVIII.

Далее — преступления, которым подвержено положение питомца. Преступления, которые
прежде всего касаются самого существования этого положения, следующие: 1) Злостное
необлечение положением питомца. Если это есть преступление того, кто должен бы быть опекуном,
то оно совпадает со злостным уклонением от опеки; если это есть преступление третьего лица, оно
заключает в себе необлечение опекой, которое бывает злостным, если опека есть вещь желательная в
глазах того, кому бы следовало быть опекуном. 2) Злостное устранение положения питомца. Если это
— преступление того, кому бы следовало быть опекуном, оно совпадает со злостным уклонением от
опеки; если — преступление третьего лица, то оно заключает в себе устранение опеки, которое
бывает злостным, если опека есть вещь желательная в глазах того, кому бы следовало быть
опекуном. 3) Злостное отнятие положения питомца. Если это — преступление опекуна, но не иначе,
оно совпадает со злостным отказом от опеки; если — преступление третьего лица, то оно заключает
в себе отнятие опеки, которое бывает злостным, когда опека есть вещь желательная в глазах опекуна.
4) Узурпация положения питомца: преступление, совершение которого не весьма вероятно. Во
всяком случае оно совпадает со злостным наложением опекунства; и если узурпатор был уже под
опекой другого опекуна, то оно будет заключать в себе злостное отнятие такой опеки. 5) Злостное
облечение положением питомца (считая это положение вещью бенефициальной или прибыльной).

40
См. выше, § 35.
Это совпадает с наложением опекунства, и это наложение будет злостным, если опека кажется
тягостью в глазах мнимого опекуна. 6) Злостный отказ от положения питомца. Это совпадает со
злостным отнятием опекунства. 7) Злостное уклонение от положения питомца. Это совпадает со
злостным устранением опеки. 8) Злостное наложение положения питомца. Если преступник есть
мнимый опекун, то это преступление совпадает с узурпацией опекунства; если — человек
посторонний, то оно заключает в себе злостное наложение опекунства. Что касается тех
преступлений, относящихся к этому положению, которые касаются последствий его, когда оно
существует, то эти преступления такого свойства, что они без всякой перемены в названии
одинаково принадлежат и к положению опекуна и к положению питомца. Поэтому мы можем
насчитать семнадцать родов преступлений, относящихся к положению питомца: 1) Злостное
необлечение положением питомца. 2) Злостное устранение этого положения. 3) Злостное отнятие
этого положения. 4) Узурпация этого положения. 5) Злостное облечение этим положением. 6)
Злостный отказ от него. 7) Злостное уклонение от него. 8) Злостное наложение его. 9) Дурное
ведение опеки. 10) Отлучка от опекунства. 11) Расточение в ущерб питомцу. 12) Расхищение в ущерб
питомцу. 13) Помеха в опеке. 14) Нарушение обязанности к опекуну. 15) Бегство от опекуна. 16)
Кража питомца. 17) Подкуп в ущерб питомцу.

XLIX.

Мы переходим теперь к преступлениям, которым подвержено положение родителя, и, во-
первых, к тем, которые затрагивают самое существование этого положения. В этом случае, чтобы
лучше вникнуть в предмет, необходимо будет различать естественное отношение от легального,
которое как будто прибавляется или накладывается на естественное. Так как естественное отношение
создается особым частным событием, которое или потому, что оно есть уже прошедшее, или по
какой-нибудь другой причине одинаково находится вне власти закона, то это отношение не делается
и не может сделаться предметом преступления. Если известный человек есть ваш отец, то никакое
преступление не может сделать вас не его сыном. Если известный человек не есть ваш отец, то
никакое мое преступление не может сделать вас его сыном. Но хотя бы на деле он имел к вам это
отношение, я в своем преступлении, быть может, могу так повести дело, что он не будет считаться
имеющим к вам это отношение; а относительно каких-нибудь легальных выгод, какие он или вы
могли бы извлекать из такого отношения, это обстоятельство будет равнозначно тому, как если бы он
и не имел к вам этого отношения. В качестве свидетеля я могу побудить судей подумать, что он не
есть ваш отец, и сообразно с этим решить дело; или в качестве судьи я сам могу решить, что он вам
не отец. Оставляя, таким образом, в стороне чисто естественное отношение как вещь, одинаково
стоящую вне области справедливости и несправедливости, легальное положение, очевидно, будет
подвержено преступлениям столько же, ни больше ни меньше, как всякое другое положение,
способное быть бенефициальным, или прибыльным, или же тягостным. Далее, относительно
исполнения функций этого положения, когда оно считается существующим. В родительском
положении должны занимать место два лица — отец и мать. Поэтому родительское положение
заключает в себе два положения: положение отца и положение матери относительно того или
другого ребенка. Очевидно, что какая бы бенефициальная власть или другие права и, с другой
стороны, какие бы обязательства ни были связаны с положением родителя, они могут быть
распределены между этими двумя сторонами в таких пропорциях, какие только можно себе
представить. Но если каждая из этих сторон имеет свою долю в этих различных предметах
легального установления и если в какой-нибудь мере предусмотрены интересы всех этих сторон, то
очевидно, что каждый из родителей будет относиться к ребенку в двух разных качествах: в качестве
господина и в качестве опекуна. Итак, положение родителя, насколько оно создается законом,
должно считаться положением сложным, составленным из положений опекуна и господина. Таким
образом, для родителя в качестве опекуна является известное количество обязанностей,
предполагающих и известную власть как необходимую для их исполнения; для ребенка в качестве
питомца является известное количество прав, соответствующих обязанностям родителя, и известное
количество обязанностей, соответствующих его власти. Далее, для родителя в качестве господина
является известное количество бенефициальной власти без всякого другого необходимого
ограничения (пока она продолжается), кроме того, какое связано с обязанностями, лежащими на нем
в качестве опекуна; для ребенка в качестве слуги — известное количество обязанностей,
соответствующих бенефициальной власти родителя, и без всякого другого необходимого
обеспечения (пока они продолжаются), кроме того, какое связано с правами, принадлежащими
ребенку в качестве питомца. Поэтому положение родителя подвержено всем тем преступлениям,
которым подвержены положения или опекуна, или господина: и так как каждый из родителей имеет
более или менее долю в этих качествах, то преступления, которым подвержены оба положения,
будут по имени, как и по сущности, одни и те же. Итак, соединяя их вместе, мы получаем следующие
преступления, которым подвержено положение родителя: 1) Злостное необлечение родительским
положением. 2) Злостное устранение этого положения. 3) Злостное отнятие его. 4) Узурпация этого
положения. 5) Злостное облечение им. 6) Злостный отказ от него. 7) Злостное уклонение от него. 8)
Злостное наложение его. 9) Дурное ведение родительской опеки. 10) Отлучка от родительской опеки.
11) Расточение в ущерб филиальному питомцу. 12) Расхищение в ущерб филиальному питомцу. 13)
Злоупотребление родительской властью. 14) Помеха в родительской опеке. 15) Нарушение
обязанности к родителям. 16) Бегство от родителей. 17) Кража ребенка. 18) Подкуп в ущерб
филиальному питомцу.

L.

Далее — преступления, которым подвержено филиальное положение, или положение сына или
дочери. Принципы, которым надо следовать в определении этих преступлений, были уже достаточно
развиты. Поэтому довольно будет перечислить их без дальнейшего разбирательства. Единственные
особенности, которыми преступления против этого положения отличаются от преступлений против
всех предыдущих положений, зависят от того одного обстоятельства, что каждый несомненно
должен был иметь отца и мать, но в то же время не несомненно, чтобы каждый должен был иметь
господина, слугу, опекуна или питомца. Заметим вообще, что, когда лицо, от которого, если б оно
было живо, должна бы получаться прибыль или на котором бы лежала тягость, умирает, — в той же
степени прекращается вред вместе с объектом преступления. Но, впрочем, все-таки остается еще
столько вреда, сколько зависит от выгоды или невыгоды, которые могли бы происходить от этого
лица для лиц, с ним родственных или предполагаемых родственными в более отдаленной степени.
Итак, список этих преступлений является в следующем виде: 1) Злостное необлечение филиальным
положением. Если это есть преступление того или той, кто должен бы быть признан родителем, то
оно совпадает со злостным уклонением от родительского положения; если это есть преступление
третьего лица, то оно заключает в себе необлечение родительским положением, и это необлечение
будет злостным, если это положение есть вещь желательная в глазах того или той, кто должен бы
быть признан родителем. 2)©Злостное устранение филиального положения. Если это есть
преступление того или той, кто должен бы быть признан родителем, оно совпадает со злостным
уклонением от родительского положения; если это есть преступление третьего лица, то оно
заключает в себе устранение родительского положения, и это устранение будет злостным, если это
положение есть вещь желательная в глазах того или той, кто должен бы быть признан родителем. 3)
Злостное отнятие филиального положения. Если это есть преступление того или той, кто должен бы
быть признан родителем, то оно совпадает со злостным отказом от родительского положения; если
это есть преступление третьего лица, то оно заключает в себе отнятие родительского положения, т.е.
отцовского или материнского или обоих вместе; и это отнятие будет в обоих случаях злостным, если
это положение есть вещь желательная в глазах того или той, кто должен бы быть признан родителем.
4) Узурпация филиального положения. Это совпадает со злостным наложением родительского
положения, т.е. отцовского или материнского или обоих вместе; и необходимо заключает в себе
отнятие родительского положения, и это отнятие будет злостным, если бы это отнятое положение
было вещью желательной для того или для той, у кого оно таким образом отнято. 5) Злостное
облечение филиальным положением (когда это положение считается бенефициальным,
прибыльным). Это совпадает с наложением родительского положения, и это наложение будет
злостным, если бы это родительское положение было вещью нежелательной в глазах мнимого отца
или матери. 6) Злостный отказ от филиального положения. Это необходимо совпадает со злостным
отнятием родительского положения; оно может также заключать в себе злостное наложение
родительского положения, — хотя не непременно в пользу или в ущерб какому-нибудь известному
лицу. Потому что если человек, считавшийся прежде вашим сыном, оказывается после не вашим, то
хотя несомненно, что он — сын какого-нибудь другого человека, но может остаться неизвестным,
кто был этот другой человек. 7) Злостное уклонение от филиального положения. Это совпадает со
злостным необлечением или злостным устранением родительского положения. 8) Злостное
наложение филиальности. Если это есть преступление мнимого родителя, то оно необходимо
совпадает с узурпацией родительского положения; если это — преступление третьего лица, то оно
необходимо заключает в себе наложение родительского положения, так же как и отнятие этого
положения; и то и другое, смотря по упомянутым выше обстоятельствам, может быть или не быть
злостным. 9) Дурное ведение родительской опеки. 10) Отлучка от родительской опеки. 11)
Расточение в ущерб филиальному питомцу. 12) Расхищение в ущерб филиальному питомцу. 13)
Злоупотребление родительской властью. 14) Помеха в родительской опеке. 15) Нарушение
обязанности к родителям. 16) Бегство от родителей. 17) Кража ребенка. 18) Подкуп в ущерб
родительской опеке.

LI.

Мы можем теперь с некоторым удобством заняться исследованием разных преступлений,
которым подвержено положение мужа. Муж есть человек, между которым и известной женщиной,
называемой в этом случае его женой, существует легальное обязательство с целью жить вместе и
особенно с целью выполнения между ними половых сношений. Это обязательство, естественно,
может рассматриваться с четырех точек зрения: 1) относительно его начала; 2) относительно того, на
кого оно налагается; 3) относительно его свойства; 4) относительно его продолжительности. Во-
первых, очевидно, что в смысле возможности можно было бы принять разные способы начала: время
начала могло бы быть обозначаемо и одним родом события (или родом признака, сигнала, как можно
было бы сказать), и другим. Но на практике обычным сигналом было, как и должно всегда быть с
точки зрения полезности, условие или контракт, принятые обеими сторонами, т.е. собрание знаков,
принятых законом, для выражения их взаимного согласия взять на себя это положение. Во-вторых,
относительно того, на ком должны лежать обязательства, составляющие результат условия,
очевидно, что они должны лежать или только на одной стороне, или взаимно на обеих. При первой
гипотезе такое положение не отличается от полного рабства. В этом случае или жена должна быть
рабой мужа, или муж рабом жены. Последняя из этих гипотез, быть может, никогда не имела
примера на деле: не допускавшее того влияние физических причин было слишком всеобщее, чтобы
его можно было преодолеть; но первое оказывалось на деле, кажется, слишком часто, — быть может,
так было у древних римлян, и во всяком случае так было у многих варварских народов. В-третьих,
относительно свойства обязательства. Если они не налагаются все на одну сторону, то тем самым
даются другой стороне известные права. Поэтому с обеих сторон должны быть известные права. А
где два лица владеют взаимными правами, как будто бы друг против друга, то к этим правам или
привязывается власть, или нет. Но предполагается, что упомянутые лица должны жить вместе: а в
этом случае, как мы уже объяснили выше, бывает не только полезно, но некоторым образом даже
необходимо, чтобы на одной стороне была власть. Но власть может быть только на одной стороне:
потому что предположите ее на обеих сторонах — и эти две власти уничтожают одна другую.
Вопрос, следовательно, в том: которой из двух сторон должна быть вручена власть? Мы показали,
что по принципу полезности она должна быть вручена мужу. Итак, если существующая власть
принадлежит мужу, то является дальнейший вопрос: должен ли при выполнении этой власти
приниматься в расчет интерес только одной стороны или обеих? Очевидно, что по принципу
полезности должны приниматься в расчет одинаково интересы обеих: так как в двух лицах, взятых
вместе, может быть произведено больше счастья, чем в одном. В таком случае ясно, что легальное
отношение мужа к жене будет отношение сложное, составленное из его отношения к ней как
господина и как опекуна.

LII.

Итак, преступления, которым подвержено положение мужа, будут суммой тех, каким
подвержены положения господина и опекуна. До сих пор положение мужа в главных чертах стоит на
тех же основаниях как положение родителя. Но есть, однако, известные взаимные услуги, которые,
будучи главным предметом брачного контракта, составляют сущность двух брачных отношений и
которых обыкновенно не позволяется получать ни господину, ни опекуну как таковым и ни в каком
случае — родителю. Эти услуги, разумеется, должны быть отличены от безразличного ряда услуг
вообще, которых муж полномочен требовать в своем качестве господина, и от тех услуг, которые он
обязан оказывать в своем качестве опекуна. Когда это различение сделано, то преступления,
относящиеся к упомянутым двум положениям, во многих случаях, насколько они касаются этих
особенных услуг, получают особенные наименования. Возьмем, во-первых, контракт, от
празднования которого ведет свое начало легальное положение. Ясно в смысле возможности, что
этот контракт со стороны того или другого пола мог бы существовать в одно и то же время с
несколькими лицами другого пола: муж может иметь несколько жен; жена могла бы иметь несколько
мужей; муж мог бы войти в одно и то же время в контракт с несколькими женами, или, если бы
вошел в контракт только с одной за один раз, он мог бы предоставить себе право войти после в
подобный контракт с несколькими или только с тем или другим числом других жен во время
продолжения каждого из прежних контрактов. На этом последнем основании, как известно, брак
действительно и устроен во многих обширных странах, в особенности во всех тех, которые
исповедуют магометанскую религию. В смысле возможности очевидно, что такая же свобода могла
бы быть предоставлена и женской стороне; хотя на практике примеров такого устройства, кажется,
никогда не встречалось. Какой из всех этих способов устройства самый удобный по принципу
полезности — этот вопрос потребовал бы слишком долгого разбора, чтобы отвечать на него путем
такого же аналитического процесса, как настоящий, и притом он принадлежит скорее гражданской,
чем уголовной части законодательства41. В христианских странах празднество такого контракта
устроено для того, чтобы исключить празднество другого, когда первый еще продолжается: в
противном случае празднество следующего такого контракта преследуется как преступление под
названием полигамии. Итак, полигамия со стороны мужчины есть во всяком случае особенное
видоизменение того преступления, которое может быть названо узурпацией положения мужа. Что
касается других действий этого преступления, то они могут быть различны, смотря по тому, один ли
муж или одна жена или оба вместе уже были в брачном состоянии во время совершения
преступления. Если один муж, то преступление его заключает в себе, pro tanto, злостное отнятие
положения жены в ущерб его первой жене42. Если одна жена, то преступление заключает в себе, pro
tanto, злостное отнятие положения мужа в ущерб ее первому мужу. Если они оба были уже в браке,
то преступление заключает в себе оба упомянутые злостные отнятия. И с другой стороны —
обратное всему этому может быть замечено относительно полигамии со стороны женщины. Во-
вторых, так как обещание не вступать ни в какое последующее брачное соглашение в продолжение
первого есть одно из условий, на которых закон дает свою санкцию первому, то другое условие,
составляющее один из пунктов контракта, есть обещание не оказывать другому лицу и не принимать
от него тех услуг, которые составляют характерную цель контракта: поэтому оказание или принятие
таких услуг считается преступлением под именем прелюбодеяния; и под этим именем разумеется
также преступление постороннего человека, который бывает необходимым соучастником при
совершении упомянутого преступления. В-третьих, помеха, оказываемая той или другой стороне,
заключающей соглашение, во владении этими характерными услугами может также быть отличаема
от преступления, состоящего в помехе их пользованию теми смешанными выгодами, которые
проистекают из того же положения; и на ком бы ни лежала вина, на той или на другой стороне или
на третьем лице, преступление может быть названо злостным отказом от брачных услуг. И таким
образом, мы имеем двадцать один род преступлений, которым при нынешнем состоянии закона в
христианских странах подлежит положение мужа, а именно: 1) Злостное необлечение положением
мужа. 2) Злостное устранение этого положения. 3) Злостное отнятие его. 4) Узурпация его. 5)
Полигамия. 6) Злостное облечение положением мужа. 7) Злостный отказ от этого положения. 8)
Злостное уклонение от этого положения. 9) Злостное наложение его. 10) Дурное ведение мужем
опеки. 11) Отлучка мужа от опеки. 12) Расточение в ущерб лицу, находящемуся в брачной опеке
(matrimonial wardship). 13) Расхищение в ущерб тому же лицу. 14) Злоупотребление мужа своей
властью. 15) Нарушение опеки мужа. 16) Злостное прекращение брачных услуг. 17) Прелюбодеяние.
18) Нарушение обязанности к мужу. 19) Бегство от мужа. 20) Кража жены. 21) Подкуп в ущерб опеки
мужа43.

LIII.


41
См. гл. XIX (Границы), § 4.
42
В этом случае, если женщина не знала о прежнем браке, то это есть, кроме того, особый вид
обольщения и, насколько это касается ее, принадлежит к другому отделу преступлений этого класса.
См. выше, § 36.
43
I. Полупубличные преступления. Обманы, оспаривающие действительность браков людей
известного разряда, как евреи, квакеры, гугеноты и пр.; или преступления против правосудия,
уничтожающего действительность этих браков.
II. Личные преступления. Неблагоразумный брак со стороны несовершеннолетних.
Далее — преступления, которым подвержено положение жены. Из образчиков,
представленных нами выше, можно довольно легко без дальнейших повторений увидеть совпадения
и ассоциации между преступлениями, относящимися к существованию этого положения, и
преступлениями, относящимися к существованию положения мужа. Список преступлений, которым
подвержено положение жены, будет совершенно тот же во всех статьях, как список, только что нами
представленный.

LIV.

Мы сказали теперь о разных родах преступлений, относящихся к различным родам домашних
положений, включая сюда те положения, которые создаются естественными отношениями
(родством) смежного свойства. Остаются естественные несмежные отношения, и мы, конечно,
должны остановиться на них, когда говорили столь много о первых. Они не представляют, впрочем,
ничего, что необходимо для того, чтобы составить положение. На деле, кажется, ни к одному из них
не привязано никакой власти. Может случиться, что закон пригласит деда взять на себя опеку над его
осиротевшим внуком, но тогда власть будет принадлежать ему не в качестве деда, а в качестве
опекуна. Правда, в смысле возможности к этим отношениям может быть привязана власть, как ко
всяким другим. Но из нее все-таки не произошло бы нового рода домашнего положения, потому что
выше было показано, что не может быть других положений, создаваемых властью, которые бы были
отличны от положений, уже нами упомянутых. Впрочем, каковы бы они ни были, они имеют то
общее с упомянутыми прежде отношениями, что они способны приносить или прибыль, или тягость:
поэтому они подвержены разным преступлениям, которыми эти или всякие другие отношения могут
быть затронуты относительно их существования. Можно было бы поэтому ожидать, что в силу этих
преступлений они должны бы быть прибавлены к списку отношений, способных быть предметом
правонарушения. Но дело в том, что они уже находятся в этом списке; и хотя они не названы там
положительно, они тем не менее занимают там место столь же действительно, как если бы и были
названы. С одной стороны, преступление, затрагивающее несмежные отношения (или несмежное
родство), может иметь место только тогда, когда затрагивает то или другое смежное отношение (или
смежное родство). С другой стороны, никакое преступление, затрагивающее существование
смежных отношений, не может быть совершено, не затрагивая существования неопределенного
количества отношений несмежных. Является ложный свидетель и уверяет положительно, что вы —
сын женщины, которая на самом деле вовсе не ваша мать. Что следует из этого? Следует
бесконечный ряд других ложных утверждений: что вы — внук отца и матери этой мнимой матери;
что вы — сын какого-нибудь ее мужа или, по крайней мере, какого-нибудь человека, жившего с ней
в связи; что вы — внук отца и матери этого человека и так далее; брат ее других детей, если таковые
есть; шурин или зять мужей и жен этих детей, если они женаты или замужем; дядя детей этих детей
и так далее. С другой стороны, что вы не сын вашей настоящей матери и вашего настоящего отца;
что вы — не внук вашего настоящего деда и вашей настоящей бабушки и так далее без конца. И все
эти утверждения заключаются в первоначальном ложном утверждении, что вы — сын этой вашей
мнимой матери, и происходят из этого утверждения.
Поэтому с первого взгляда казалось бы, что никакое из преступлений против этих несмежных
отношений (или несмежного родства) не может никогда само явиться на сцену: потому что если бы
могло явиться одно, то могли бы на том же основании явиться и все, а преступления против
несмежных отношений как бы распускаются в преступлениях против отношений смежных. Впрочем,
на деле это вовсе не так, и, говоря о преступлениях этого рода, нередко приходится слышать много о
том, что преступление затрагивает то или другое несмежное отношение (или родство), и между тем
при этом не обращается никакого внимания на отношения смежные. Как же это случается? Это
случается потому, что к несмежному отношению может привязываться какая-нибудь важная выгода
или невыгода, между тем как все посредственные отношения (или степени родства) не имеют в
сравнении с этим ничего подобного. Предположим, что Антоний или Лепид оспаривали родство
Октавия (впоследствии Августа) к Гаю Юлию Цезарю. Как можно было сделать это? Это можно
было сделать, только оспаривая или то, что Октавий был сын Ации, или что Ация была дочь Юлии,
или что Юлия была дочь Луция Юлия Цезаря, или что Луций Юлий Цезарь был отец Гая. Но быть
сыном Ации, или внуком Юлии, или правнуком Луция Юлия Цезаря было сравнительно весьма
неважно. Эти промежуточные степени родства не имели, сравнительно говоря, никакого другого
значения, как только в силу того, что они были необходимыми звеньями в генеалогической цепи,
которая связывала их с повелителем империи.
Что касается выгод или невыгод, которые могут быть иногда связаны с каким-нибудь из этих
несмежных отношений, то мы уже видели, что к их числу не относятся ни власть над каким-нибудь
лицом, состоящим в несмежном родстве, и никакие соответственные обязательства. В чем же могут
состоять эти выгоды или невыгоды? В сущности, могут быть только те выгоды или невыгоды,
которые бывают результатом или местных и случайных учреждений, или какой-нибудь
произвольной наклонности, принятой нравственною санкцией. Поэтому мало было бы пользы в
старании изложить их путем исчерпывающего процесса: все, что можно нам сделать теперь, это
взять для образчика только некоторые из главных статей в каждом списке. Выгоды, которые
способно сообщить данное родство, кажется, могут быть отнесены главным образом к следующим
отделам: 1) Шанс наследования собственности или части собственности от лица, состоящего в
несмежном родстве. 2) Шанс денежной поддержки, которая может быть получена от того же лица
или по установлению закона, или добровольным даром. 3) Возвышение к легальному званию,
включая сюда все законные привилегии, которые могут быть с ним связаны: как, например,
возможность занимать какие-нибудь прибыльные должности, изъятие от каких-нибудь тягостных
обязательств, напр., платежа податей, исполнения тягостных должностей и т.п. 4) Другого рода
возвышение, в которое включается род репутации, по обычаю и произвольно привязываемой к
знатному рождению и фамильным связям: от чего может зависеть шанс возвышения посредством
брака и тысячью других, менее очевидных способов. Невыгоды, которые способно сообщать данное
родство, главным образом могут быть, кажется, отнесены к следующим отделам: 1) Шанс быть
обязанным или законом, или силой нравственной санкции доставлять денежную поддержку стороне,
состоящей в несмежном родстве. 2) Потеря легального звания, включая сюда легальную
неспособность и также тягостные обязательства, которые закон, иногда довольно несправедливо,
может привязывать к низшим общественным положениям. 3) Потеря положения в обществе,
доставляемого фамильными связями. 4) Невозможность вступать в брак с лицами, состоящими в
несмежном родстве, где предполагаемая единокровность или родство лежат в черте степеней,
запрещенных для этого законом44.

LV.



44
Продолжая план, принятый выше относительно полупубличных и личных преступлений, здесь
может быть нелишним представить подобный же каталог различных родов или низших делений
преступлений публичных.
I. Преступления против внешней безопасности государства. 1) Измена (в пользу иноземных
неприятелей). Она может быть положительная или отрицательная (отрицательная состоит, например,
в непротиводействии совершению положительной). 2) Шпионаж (в пользу иноземных соперников,
еще не ставших неприятелями). 3) Оскорбления иноземцев вообще (включая сюда пиратство). 4)
Оскорбления привилегированных иноземцев (как, напр., посланников).
II. Преступления против правосудия. 1) Преступления против судебного доверия (judicial
trust), а именно: злостное необлечение судебным доверием, злостное устранение его, злостное
отнятие, узурпация, злостное облечение, злостный отказ, злостное уклонение, злостное наложение,
нарушение, злоупотребление, помеха ему и подкуп в ущерб судебному доверию.
Нарушение и злоупотребление судебным доверием могут быть намеренны или ненамеренны.
Намеренное составляет вину во всяком случае. Ненамеренное может происходить или от
невнимательности, или от дурного (неправильного) расчета: если невнимательность соединяется с
легкомыслием или дурной расчет с безрассудством, они составляют вину; если нет, то не
составляют... Частные акты, которые могут быть помехой выполнению судебного доверия, слишком
разнообразны и слишком дурно снабжены (верными и точными) именами, и потому мы не будем
говорить о них здесь.
Если человек не успевает выполнить обязанностей этого доверия и вследствие того приходит к
нарушению его или злоупотреблению им, то это должно происходить от какого-нибудь недостатка в
трех потребных и единственных потребных для этого качествах — в знании, наклонности и силе (см.
выше, § 27). Если какое-нибудь лицо виновно в этом недостатке, то эта вина может быть или его
собственная, или тех, кто должен действовать вместе с ним или ниже его. Если виновные лица суть
лица, облеченные судебным доверием, преступление подходит под отдел нарушения или
злоупотребления доверием; если это — другие лица, то под отдел помехи доверию.
Мы переходим теперь к гражданским положениям: как легко себе представить, эти положения
могут быть бесконечно разнообразны, как разнообразны акты, которых совершение или
несовершение можно человеку приказать или допустить для его пользы или для пользы других.
Сколько есть различных наименований лиц, различаемых ввиду таких приказаний или допущений
(исключая только те наименования, которые относятся к положениям, упомянутым выше под
названием домашних), столько можно насчитать гражданских положений. Можно, впрочем, найти
более или менее положительные средства ограничить это бесконечное количество положений.
Какие бывают материалы (если можно так выразиться), из которых создаются положения или
всякий другой род легального владения, мы уже видели; это — бенефициальная власть, доверенная
власть, бенефициальные права, доверенные права, относительные обязанности, абсолютные
обязанности. Но те положения, которые предполагают власть или право доверенного свойства,
находящиеся во владении лиц разбираемого теперь положения, принадлежат к отделу доверий.
Поэтому список преступлений, которым подвержены эти положения, совершенно совпадает со
списком преступлений против доверия, где они рассматривались с общей точки зрения в отделе
преступлений против доверия; а те из них, которые имеют свойство домашних, более частным
образом рассмотрены в качестве преступлений против разных домашних положений. Положения,
создаваемые такими обязанностями относительно разряда, которым соответствуют доверия,
создаваемые доверенной властью, так же как права коррелятивной стороны и положения частного
свойства, были уже рассмотрены под названием домашних положений. То же замечание может быть
приложено к положениям, создаваемым такой бенефициальной властью над лицами, которая имеет
свойства частной, а также к тем подчиненным коррелятивным положениям, которые создаются
обязанностями, соответствующими этим правам и власти. Что касается абсолютных обязанностей,
то, кажется, нет примера создаваемого таким образом положения, учреждения которого можно было
бы оправдать по принципу полезности; если только как пример таких положений не принять
некоторые религиозные положения монашеского свойства. Единственным материалом, из которого
могут быть созданы положения, какие нам еще остается рассмотреть, остаются положения,
создаваемые бенефициальной властью над вещами; положения, создаваемые бенефициальными
правами на вещи (т.е. правами на власть над вещами) или правами на эти права и так далее;
положения, создаваемые правами на услуги, и положения, создаваемые обязанностями,
соответствующими этим разным правам. Отдельно от этих должны быть взяты те положения,
материал которых бывает ингредиентом разных видоизменений собственности, разные положения
собственника. Эти положения, если их можно так назвать на минуту, только иногда получают какие-
нибудь специфические названия и обыкновенно не рассматриваются в смысле положений; так что
акты, которые могли бы считаться преступлениями против этих положений, если бы подобные
положения признавались, рассматриваются обыкновенно не иначе, как в смысле преступлений
против собственности.
Но дело в том, что, как мы уже говорили45 из этих гражданских положений те, которые
рассматриваются обыкновенно под этим именем, не отделяются никакой однообразной и точной
чертой от тех, материал которых относится обыкновенно к отделу собственности: в одном случае
известное собрание прав будет считаться составляющим скорее статью собственности, чем
положение; между тем как в другом случае известное собрание прав того же сорта считается
составляющим скорее положение, чем статью собственности. Так обстоит дело, вероятно, во всех
языках; и такие выражения в одном языке употребляются иначе, чем в другом. По этим причинам
кажется неисполнимым подвергнуть класс гражданских положений какому-нибудь исчерпывающему
методу; так что для полного собрания их нет, кажется, другого средства, как перебрать для них весь
язык и брать их, когда они будут встречаться. Чтобы показать это замечание на примере, может
быть, полезно раскрыть, так сказать, структуру двух или трех главных родов или классов положений,
сравнивая их с двумя или тремя статьями собственности, которые будут представляться почти с тем
же характером: таким образом можно яснее понять природу и операцию, если можно так выразиться,
обоих этих классов идеальных объектов.
Разные роды гражданских положений не доверенного свойства, все, или по крайней мере
большей частью, могут быть подведены под отдел звания (rank) или профессии, принимая это
последнее слово в самом обширном смысле так, чтобы оно включало не только так называемые
либеральные профессии, но и те профессии, которые исполняются разного рода торговцами,
артистами, ремесленниками и другими лицами всякого положения в жизни, приобретающими

45
См. выше, § 17.
прибыль своим трудом. Из этих профессий и возьмем для большей ясности для примера такие,
которые всего очевиднее свободны от всякой примеси доверенной или бенефициальной власти. Как
создано звание рыцарства? Запрещая всем другим лицам совершать известные акты, совершение
которых есть символ ордена, и в то же время дозволяя рыцарю и его сотоварищам, например, носить
ленту известного цвета известным образом; называть себя известным титулом; употреблять
гербовую печать с известным изображением на ней. Ставя под это запрещение всех лиц, кроме
рыцаря, закон подвергает их известным обязанностям; и так как прибыль от исполнения этих
обязанностей приходится тому, в чью пользу они установлены, т.е. прибыль пользоваться той долей
особенной репутации и уважения, какую люди привыкли оказывать людям, таким образом
отличенным, то исполнять эти обязанности — значит оказывать ему услугу; и так как эта
обязанность есть обязанность отрицательного класса, обязанность, состоящая в совершении
известных актов отрицательного рода46, то эта услуга может быть названа услугой воздержания или
терпимости (forbearane). Итак, оказывается, что для создания этого положения должны были быть
два рода услуг: та, которая составляет его непосредственную причину, услуга отрицательная, должна
оказываться обществом вообще; та, которая составляет причину этой услуги, услуга положительная,
должна быть оказана законом.
Положение профессионального человека покоится на более узком основании. Чтобы создать
это положение, нужно не более как позволение, даваемое ему законодателем, совершать те акты, в
совершении которых заключается его профессия: давать или продавать свой совет или помощь в
делах закона или естества, давать или продавать свои услуги в работе мануфактуры или в надзоре за
ней или продавать изделие того или другого рода, те или другие товары. Итак, здесь требуется
только один род услуги — услуга, которая может быть чисто отрицательного свойства и которая
должна быть оказана законом, услуга позволения ему заниматься своей профессией, услуга, которая
(если здесь не было прежде никакого запрещения) оказывается простым воздержанием от
запрещения.
Итак, те идеальные объекты, о которых в приведенных сейчас случаях говорится обыкновенно,
что они доставляются человеку упомянутыми различными услугами, в обоих случаях составляют не
статью собственности, а статью положения. При другом способе действий закона, обратном тому,
посредством которого эти положения были созданы, человек может быть приведен к потере их; и то,
что он теряет при этом, ни в том ни в другом случае не называется его собственностью; но в одном
случае это называется его званием или достоинством; в другом — его ремеслом или его профессией
и в обоих случаях — его положением.
Далее, есть другие случаи, где закон таким же процессом, каким он создал первое из
упомянутых выше положений, сообщает человеку идеальный объект, который законы языка ставят в
отделе собственности. Закон позволяет человеку продавать книги, т.е. все роды книг вообще. До сих
пор все, что сделал закон, было то, что он облек его положением; и человек одинаково владел бы
этим положением, хотя бы таким же образом продавал книги и всякий другой. Но пусть закон
примет какую-нибудь деятельную роль в его пользу и запретит всем другим лицам продавать книги
известного разряда, а он будет свободно продавать их по-прежнему. Этим способом действий закон
дает ему род исключительной привилегии или монополии, так называемое copy-right (авторское
право). Но когда закон облекает его этим правом, здесь не говорится, что он облекает его каким-
нибудь новым положением; и то, чем он облекает его, называется предметом собственности, а
именно: того рода собственности, который называется нетелесным 47; и точно так же бывает с
гравюрой, механической машиной, лекарством — словом, со всяким предметом, который может
быть продан. И тем не менее, если закон дал человеку исключительное право носить особого рода
ленту, предмет, который давался ему, был не предмет собственности, а положение.
Воздерживаясь подвергать вас некоторым невыгодам, каким подвергается чужеземец, закон
дает вам положение урожденного подданного; подвергая другого человека этим невыгодам, закон
налагает на него положение чужеземца; давая вам известные привилегии или права, которых не
получает roturier, закон дает вам положение gentilhomme'a: воздерживаясь давать ему эти
привилегии, он налагает на него положение roturier. Права, из которых как будто составлены оба
указанные здесь выгодные положения, имеют себе соответствие в некотором роде услуг

46
См. гл. VII (Действия).
47
Причина, почему объект этого рода относится в отдел собственности, вероятно, та, что главная
ценность его происходит из того, что он способен сделаться источником собственности в более
обыкновенных значениях этого слова, т.е. в значении денег, потребляемых товаров и т.д.
воздержания, оказываемых, как мы видели, не частными индивидуумами, а самим законом. Что
касается обязанностей, которые создает закон, оказывая вам эти услуги, то они должны
рассматриваться как обязанности, наложенные законодателем на служителей правосудия.
Надобно заметить относительно большей части положений, собранных здесь под общее
название гражданских, что отношения, соответствующие тем, которыми созданы каждое из этих
положений, не имеют своих нарицательных имен. Отношение, имеющее имя, есть то, которое
занимает сторона благоприятствуемая к стороне обязанной; то отношение, которое занимает сторона
обязанная к стороне благоприятствуемой, никакого имени не имеет. Это обстоятельство может
помочь отличить их от тех положений, которые мы назвали домашними. В домашних положениях,
если одна сторона, которой дана власть, называется господином; то другая сторона, над которой
дана власть, сторона, составляющая предмет этой власти, называется слугой. В гражданских
положениях этого нет. С одной стороны, человек в силу известных услуг воздержания, которые
обязано оказывать ему остальное общество, называется рыцарем того или другого ордена; но, с
другой стороны, эти услуги не дают никакого особенного названия тем лицам, от которых эти услуги
ожидаются. Другой человек в силу того, что законодатель оказывает ему род отрицательной услуги,
состоящей в незапрещении ему известного промысла, принимает на выбор положение какого-нибудь
промышленника: он называется поэтому фермером, булочником, ткачом и т.д.; но служители закона
в силу того, что они оказали этому человеку этот род отрицательной услуги, не приобретают для
себя никакого особенного имени. Предположите даже, что промысел, которым вы имеете право
заниматься, становится предметом монополии и что законодатель, кроме того что он оказал вам
услугу, которую вы извлекаете из данного им позволения, принуждает и других лиц оказывать вам те
дальнейшие услуги, которые вы получаете от запрещения им заниматься тем же промыслом; эти
лица и в таком случае не приобретают никакого особенного названия в силу того, что они были
таким образом связаны.
Из того, что сказано нами о свойствах разного рода гражданских положений, имеющих
названия, можно без большого труда представить себе преступления, которым они могут быть
подвержены. Взятое само по себе, всякое положение, таким образом создаваемое позволением,
даваемым владельцу, естественно, бывает бенефициального свойства: поэтому оно подвергается
всем тем преступлениям, которым подвержено владение прибылью (benefit). Но или вследствие того,
что человек обязывается оставаться в нем, раз за него взявшись, или вследствие других подобных
обязательств, какие могут быть привязаны к владению им, или вследствие некоторой другой дурной
репутации, которая может привязываться к нему от нравственной санкции, такое положение может
быть иногда тягостью: по этой причине оно может быть подвержено преступлениям, которым
подвергается, как мы видели, всякая вещь, имеющая свойство тягости. Что касается преступлений,
которые могут касаться исполнения принадлежащих к этому положению функций, то, если к этому
положению привязываются какие-нибудь обязанности, напр., такие, какие создаются правилами
занятия известным промыслом, это положение подвергается известным нарушениям обязанности; и,
наконец, каковы бы ни были принадлежащие к нему функции, оно во всяком случае подвергается
помехе.
Впрочем, в составлении этого списка преступлений точность тем меньше необходима, что
известный акт, если бы он не попал в этот список и имел, однако, в каком-нибудь отношении
вредный характер, наверное окажется в каком-нибудь другом отделе системы преступлений: если
булочник продает дурной хлеб за ту же цену, как хороший, это — род подлога, совершенного по
отношению к покупателю, и, быть может, это будет также простое телесное оскорбление или вред
здоровью индивидуума или группы; если портной выдает дурное платье за хорошее в своей стране,
то это — подлог; если — иностранцам за границу, то это, кроме и больше подлога, совершаемого по
отношению к иностранцам, может иметь и другие вредные последствия для процветания этого
промысла в своей стране и через это сделаться преступлением против национального богатства.
Точно так же и с помехой: если человеку оказывается помеха в исполнении его промысла, то
преступление будет, вероятно, злостным устранением прибыли, какую он бы, вероятно, получил
посредством своего промысла; и, если бы в каком-нибудь случае оказалось, что человек занимается
промыслом или (что менее невероятно) либеральной профессией, не имея в виду прибыли, тогда
преступление все-таки сведется к простому оскорбительному удержанию или простому
оскорбительному принуждению.
§ 4. Выгоды настоящего метода

LVI.

Может быть, будет нелишним сказать несколько слов, чтоб дать общий взгляд на принятый
здесь метод деления и на те выгоды, которые он представляет. Заметим, что целая система
преступлений делится на пять классов. В трех первых подчиненные деления берутся из того же
самого источника, а именно: из соображения разных пунктов, относительно которых может страдать
интерес индивидуума. Это однообразие бросает, кажется, значительный свет на целую систему; в
особенности на преступления, подходящие под третий класс: предметы, которые до сих пор не были
приведены ни в какой порядок. Относительно четвертого класса, устанавливая порядок между
разными подчиненными делениями, всего естественнее и удовлетворительнее казалось поставить
прежде всего те, из которых связь их с благосостоянием индивидуумов казалась всего более ясной и
непосредственной. Вредные действия тех преступлений, которые стремятся непосредственно лишить
индивидуумов покровительства, даваемого им против нападений другого, и вредные действия тех,
которые стремятся навлечь на них нападения иноземцев, кажутся одинаково ясными и осязаемыми.
Вредное качество тех преступлений, которые стремятся ослабить силу, существующую для
отражения этих нападений (особенно последнего рода), хотя и бывает достаточно очевидно, но
составляет дальнейшее звено в этой цепи причин и действий. Плохое действие таких преступлений,
которые бывают вредны только тем, что уменьшают особенный фонд, откуда должна черпаться эта
сила, это дурное действие хотя и бесспорно, но еще более отдаленно и теряется из виду. То же можно
заметить относительно тех преступлений, которые вредны только тем, что затрагивают общий фонд.
Преступления против верховной власти вообще не были бы вредны, если бы не были вредны
преступления разных предыдущих разрядов. Точно так же, со светской точки зрения, преступления
против религии не приносят вреда, кроме тех случаев, когда, удаляя, ослабляя или дурно применяя
одно из трех главных побуждений к добродетели и препятствий пороку, эти преступления стремятся
открыть дверь различному вреду, производить который свойственно всем этим другим
преступлениям. Что касается пятого класса, то, как мы уже заметили, он представляет на первый
взгляд неправильность, которая, впрочем, кажется, не неизбежна. Но эта неправильность теперь
исправлена, когда анализ возвращается после двух-трех шагов назад на ту дорогу, с которой
заставила его на минуту сойти тирания языка.
Он должен был необходимо иметь в виду две цели: одна — представить более или менее
подробным образом систематическое исчисление различных возможных видоизменений
правонарушения, имеющих названия или не имеющих его; другая — найти место в этом списке для
таких названий преступлений, какие есть в общем употреблении; для первой цели должна была быть
указана природа; для второй — обычай. Если бы единственным руководством служила природа
самих вещей, то основание для особого названия преступления должно бы было являться только из
такого отличия в способе его совершения, которое бы сопровождалось отличием в действии.
Впрочем, одного этого никогда бы не было достаточно: потому что, с одной стороны, новый язык,
который необходимо было бы для этого изобрести, был бы странен и в известном смысле непонятен;
с другой стороны, имена, которые были прежде в общем употреблении и которые назло всем
системам, хорошим или дурным, должны были оставаться в общем употреблении, оставались бы
необъясненными. Принять исключительно господствующий язык было бы также дурно с другой
стороны: потому что в таком случае каталог преступлений, в сравнении с каталогом вреда, могущего
быть произведенным, был бы совершенно нарушен и неполон.
Поэтому для примирения этих двух предметов, насколько они казались примиримыми,
употреблено было следующее средство. Логическое целое, образуемое всей суммой возможных
преступлений, было разделяемо на две равные части (bisected) в стольких различных направлениях,
сколько их было необходимо, и в каждом направлении процесс доводим был до той ступени, где
разделенные таким образом частные идеи находили для себя готовые имена в тех именах, какие
были уже в общем употреблении. На этом я остановился, оставляя исчисления всяких более
подробных различений как видов известного рода до главного моего труда. Если в ходе подобного
процесса исследования мне встречался известный способ действий, который, хотя и должен был
быть замечен и, быть может, действительно был замечаем во всех законах в качестве преступления,
до сих пор в разных кодексах выражаем был разными оборотами речи, но никогда не получал
названия, способного играть во фразе роль существительного имени, я часто решался давать ему
новое имя, такое, какое могли допускать формы языка...48
При выборе имен, находящихся в общем употреблении, я старался избегать всех тех, какие
основывались на местных отличиях, — быть может, они дурно составлены и для той нации, в
которой они получили свое начало, и во всяком случае они неприложимы к обстоятельствам других
стран.
Анализ, насколько он нами проведен, приложим одинаково к легальным целям всякой страны;
и там, где он перестал бы быть приложимым, если бы вошел в дальнейшие подробности, я всегда
старался остановиться: вот почему он вышел гораздо подробнее в классе преступлений против
индивидуумов, чем в каком-нибудь другом классе. Итак, одна польза этого порядка исследования
(если бы оказалось, что он реализован правильно) будет та, что он будет указывать то, в чем сходятся
легальные интересы всех стран, и то, в чем они могут различаться: насколько правило, годное для
одной страны, будет служить или не будет служить для другой. Что легальные интересы всех веков и
стран не имеют ничего общего или что в них все общее, эти два предположения одинаково далеки от
истины49.

LVII.

Естественный метод, который мы здесь пытались провести, имеет, кажется, четыре основных
преимущества, не упоминая о других меньших выгодах. Во-первых, он представляет такую помощь
для понимания и для памяти, какой эти способности напрасно искали бы в любой другой
технической классификации50. Естественным может, кажется, быть названо такое распределение
предметов науки, которое берет для характеристики их такие свойства, на какие люди привыкли
обращать внимание по обыкновенному характеру человеческой природы, независимо от всяких
случайных впечатлений, какие они могли получить от влияния каких-нибудь местных или других
особенных причин; одним словом, такие свойства, которые естественно, т.е. тотчас и с первого
взгляда, привлекают и твердо останавливают внимание всякого, кому они были раз указаны. Но
каким другим способом известный предмет может привлечь и остановить внимание человека, как не
интересуя этого человека? Но какое обстоятельство, принадлежащее действию, может быть
интереснее, или, лучше сказать, какое другое обстоятельство, принадлежащее ему, может быть
вообще интересно для человека, как не обстоятельство того влияния, какое это действие обещает
иметь на его собственное счастье или на счастье близких ему? Итак, по какому другому признаку он
может легче найти место, занимаемое преступлением в системе, или по какой другой нити он может
легче возвратиться к нему?

LVIII.

Далее, этот метод не только с первого взгляда дает общее указание о природе каждого отдела
преступлений, постольку, поскольку эта природа определяется каким-нибудь одним характерным
свойством; но он дает простор для составления множества общих положений, относительно частных
преступлений, входящих в этот отдел; при этом эти общие положения могут представить другие
разнообразные свойства, которые могут принадлежать данным частным преступлениям вообще.
Поэтому он дает возможность для составления множества таких положений о преступлениях,
которые, хотя и будут весьма общи, потому что будут служить предикатом для большого числа
статей, будут в той же мере верны51.

48
В переводе этих слов, как и вообще в целом переводе, мы старались по возможности вернее
передавать мысль, как хотел ее выразить Бентам, и старались, вместе с тем, остаться ближе и к
«формам» русского языка. Если перевод иногда читается тяжело, вина, быть может, во многих
случаях принадлежит только характеру подлинника. — Прим. перев.
49
Выше приведенные указания представляются на соображение тем немногим, ум которых окажется
склонен к исследованиям столь непривлекательного свойства; разбор этого предмета до дна и
подробное его объяснение потребовало бы больше места, чем мы могли бы предоставить в
настоящем случае.
50
См. Fragment on Government, Pref. p. XLVII, ed. 1823.
51
Представим себе, в каком состоянии должна быть наука, когда в ней не будет ничего такого, что
составляло бы в ней какое-нибудь обширное положение или правило и что было бы в то же время
LIX.

В-третьих, этот метод придуман так, что то самое место, которое занимает какое-нибудь
преступление, указывает основание, почему оно на это место поставлено. Он не только указывает,
что известные акты полагаются преступлениями, но и указывает, почему они должны полагаться
преступлениями. Таким образом, обращаясь к уму, он в некоторой степени обращается и к чувствам.
Давая понять природу и тенденцию каждого вредного акта, он объясняет и в некоторой степени
защищает или оправдывает тот способ, как можно адекватно отнестись к этому акту посредством
наказания. Итак, для подданного это есть род постоянной апологии (закона), показывающей
необходимость всякого ограничения, которое для безопасности и блага каждого индивидуума
должно быть сделано относительно свободы всякого другого. Для законодателя это есть род
постоянного урока, служащего одновременно и исправлением его предрассудков, и сдержкой для его
страстей. Если есть вред, который ускользнул от него, в естественном распределении предмета (если
в то же время это есть распределение исчерпывающее) он непременно найдет его. Если он пытался
когда-нибудь поставить невинность в область преступления — трудность найти для нее место
предупредит его об его ошибке. Такова польза карты всеобщего правонарушения, начертанной на
основании принципа полезности; таковы выгоды, которые могут извлечь из нее как законодатель, так
и подданный. Держитесь этой карты, и всякий произвол в законодательстве исчезает. Законодатель с
дурными намерениями или с предрассудками не осмелится взглянуть на нее прямо. Он должен был
бы запретить ее, и правильно: это была бы сатира на его законы.

LX.

В-четвертых, естественное разделение, управляемое принципом, признаваемым всеми людьми,
будет одинаково служить для юриспруденции всех наций. В системе закона, составленной по такому
методу, язык будет служить словарем, которым могли бы быть объясняемы все системы
положительного закона, между тем как содержание служит образчиком, по которому эти системы
могут проверяться. Объясненный таким образом, способ действий каждой нации мог бы быть уроком
для всякой другой: и человечество при взаимном обмене опытом и усовершенствованиями могло бы
двигаться вперед в этой области науки так же легко, как во всякой другой. Если какая-нибудь из этих
целей будет достигнута в какой-нибудь степени, то труд этого анализа, как он ни был суров, не
пропадет даром.

§ 5. Отличительные черты пяти Разрядов

LXI.

В числе выгод, представляемых этим методом и не представляемых никаким другим,
упомянуто было то, что предметы, принятые им, распределяются на группы, к которым могут быть

верно; когда какое-нибудь положение или правило, верное для некоторых принадлежащих к нему
частностей, будет ложно для других. В каком положении была бы, например, ботаника, если бы
классы растений были придуманы в ней так, что для них не находилось бы никаких общих черт? И,
однако же, в таком положении — и не лучше — находятся, кажется, все системы уголовного закона,
авторитетные и неавторитетные, какие только появлялись до сих пор. Попробуйте, например, можно
ли иначе сказать о delieta privata et piblica, publica ordinaria и publica extra-ordinaria в Римском Праве
(см. Heinecc. Elem. p. VII, § 79, 80). Все это от недостатка метода: и отсюда необходимость
постараться придумать новый.
И этот недостаток метода неудивителен. Такая новая наука, как наука уголовного
законодательства, едва ли бы могла быть в лучшем состоянии. Пока предметы не отличены один от
другого, они не могут быть приведены в порядок. Таким образом, истина и порядок идут рука об
руку; только по мере того, как открывается первая, может быть улучшаем последний. Прежде чем
установлен известный порядок, истина может быть указана только несовершенно; но порядок не
может быть установлен прежде, чем не будет развита и указана известная доля истины. Открытие
истины ведет к установлению порядка, и установление порядка утверждает и распространяет
открытие истины.
прилагаемы вообще разнообразные общие положения. Собрание этих положений, прилагаемых к
различным разрядам, может считаться представляющим отличительные черты каждого разряда.
Сколько этих общих положений можно применить к преступлениям, принадлежащим к какому-
нибудь данному разряду, столько же свойств окажутся у них общими; сколько можно приписать
разным разрядам этих общих свойств, столько же свойств могут быть выставлены как характерные
черты разряда. Здесь нелишним будет представить собрание этих характерных черт. Чем больше мы
можем собрать их, тем яснее и полнее можно будет понять природу разных разрядов и
составляющих эти разряды преступлений.

LXII.

Характерные черты I Разряда, состоящего из частных преступлений или преступлений против
индивидуумов, которые известны или могут быть указаны.
1. Когда эти преступления достигают своей последней степени или степени совершения
(consummation)52, все они производят вред и первичный и вторичный53.
2. Индивидуумы, которых они затрагивают в первой инстанции (т.е. своим первичным вредом),
бывают постоянно известны или могут быть указаны. Это простирается на все, на попытку и на
приготовление, так же как и на те преступления, которые дошли до степени совершения.
3. Вследствие этого они допускают вознаграждение (compensation)54, и этим они отличаются от
преступлений всех других разрядов как таковых.
4. Они допускают также возмездие55, и этим они также отличаются от преступлений всех
других разрядов.
5. Всегда есть какое-нибудь лицо, имеющее естественный и особенный интерес преследовать
их. В этом они отличаются от личных преступлений, также и от полупубличных и публичных
преступлений, насколько эти два последние имеют шанс заключать в себе частный вред.
6. Вред, производимый ими, очевиден; более очевиден, чем вред полупубличных
преступлений, и еще более очевиден, чем вред личных преступлений или даже публичных.
7. Они бывают везде и должны всегда быть вредны, по мнению света; более вредны, чем
полупубличные преступления, и еще более, чем публичные.
8. Они более постоянно вредны, по мнению света, чем личные преступления; и были бы
таковы вообще, если бы не было влияния двух ложных принципов — принципа аскетизма и
принципа антипатии56.
9. Они меньше полупубличных и публичных преступлений требуют разных определений для
разных государств и стран57; в этом они очень сходны с личными преступлениями.
10. По известным обстоятельствам отягчения они способны превращаться в полупубличные
преступления; а по некоторым другим — в публичные.
11. Для наказания их не может быть основания до тех пор, пока не доказано, что они
причинили или готовы были причинить какой-нибудь частный вред какому-нибудь частному
индивидууму. Этим они отличаются от полупубличных преступлений и от публичных.
12. В легких случаях вознаграждение, даваемое лицу, затронутому этим преступлением, может
быть достаточным основанием для отмены наказания; потому что, если первичный вред не был
достаточно велик, чтобы произвести тревогу, все количество вреда может быть исправлено
посредством вознаграждения. Этим они также отличаются от преступлений полупубличных и от
публичных.


52
См. гл. VII (Действие), § 14.
53
См. гл. XII (Последствия), § 3.
54
См. гл. XV (Случаи, не подлеж. наказ.), § 2, прим.
55
См. гл. XVII, § 8. Говоря о возмездии, я разумею то, что оно способно быть прилагаемо в этих
случаях, а не то, что оно всегда должно быть прилагаемо. Оно не может также прилагаться во всяком
индивидуальном случае каждого преступления, но только в некоторых индивидуальных случаях
каждого вида преступления.
56
См. гл. II.
57
Вероятно, вследствие этих трех последних качеств произошел обычай называть эти преступления
или, по крайней мере, многие из них преступлениями против законов природы: выражение
неопределенное и производящее много ошибок. См. гл. II.
LXIII.

Характерные черты II Разряда, состоящего из полупубличных преступлений или преступлений,
затрагивающих целый подчиненный класс лиц.
1. В своем качестве полупубличных преступлений они не производят никакого первичного
вреда. Вред, производимый ими, состоит из одной или другой или из обеих ветвей вторичного вреда,
производимого преступлениями против индивидуумов, без вреда первичного.
2. В той мере, в какой преступления считаются принадлежащими к этому классу, лица,
затрагиваемые ими в первой инстанции, не могут быть указаны индивидуально.
3. Впрочем, они способны заключать в себе какой-нибудь первичный вред первого порядка или
завершаться этим вредом, и, когда это бывает с ними, они переходят в первый разряд и становятся
частными преступлениями.
4. В качестве полупубличных они не допускают вознаграждения.
5. И не допускают возмездия.
6. При их качестве полупубличных преступлений иногда не бывает никакого частного
индивидуума, который бы мог иметь исключительный интерес в их преследовании: впрочем, всегда
можно бывает указать круг лиц, где могут найтись такие лица, которые имеют больший интерес
преследовать их, чем имеют какие-нибудь другие лица вне этого круга.
7. Вред, ими производимый, бывает вообще довольно очевиден; не столько, правда, как вред
частных преступлений, но в целом более очевиден, чем вред личных и публичных преступлений.
8. Во мнении света, они бывают скорее менее вредны, чем частные преступления; но более
вредны, чем личные; они были бы также более вредны, чем личные, если бы не было влияния двух
ложных принципов — принципа симпатии и антипатии и принципа аскетизма.
9. Они больше, чем частные и личные преступления, могут требовать различных определений
в различных странах, но меньше, чем публичные.
10. Для наказания их может быть основание прежде, чем было доказано, что они произвели
или готовы были произвести вред какому-нибудь частному индивидууму; чего не бывает с частными
преступлениями.
11. Удовлетворение, даваемое какому-нибудь частному индивидууму, затронутому этим
преступлением, ни в каком случае не может быть достаточным основанием для отмены наказания:
потому что этим удовлетворением исправляется только одна часть его вреда. Этим подобные
преступления отличаются от частных, но сходны с публичными.

LXIV.

Отличительные черты III Разряда, состоящего из личных преступлений — преступлений против
самого себя.
1. В отдельных случаях часто будет сомнительно, производят ли они какой-нибудь первичный
58
вред ; вторичного вреда они не производят никакого.
2. Они не затрагивают никакого другого индивидуума, который может или не может быть
указан, кроме того, что они затрагивают самого преступника; исключение возможно разве в особых
случаях; и только весьма легким и отдаленным образом они затрагивают целое государство.
3. Поэтому они не допускают вознаграждения.
4. И также возмездия.
5. Никакое лицо не имеет, собственно, какого-нибудь особенного интереса в преследовании
этих преступлений, разве настолько, насколько, в силу какой-нибудь связи, какую это лицо может
иметь с преступником или путем симпатии, или путем интереса (см. гл. VI, § 25, 26), на это лицо
может пасть какой-нибудь вред производного рода (гл. XII, § 4)59.


58
Потому что лицо, которое вообще всего вероятнее будет чувствительно ко вреду (если таковой
есть) преступления, именно лицо, которое им всего больше затрагивается, показывает всем
поведением, что оно не чувствует этого вреда.
59
Впрочем, в числе преступлений, принадлежащих к этому разряду, есть несколько таких, для
преследования которых в иных странах находятся нередко лица, расположенные к этому
преследованию без всяких искусственных побуждений, а чисто только в силу антипатии,
возбуждаемой такими актами. См. гл. II, § 11.
6. Вред, производимый ими, может быть не заметен и вообще более сомнителен, чем в каких-
нибудь преступлениях других разрядов.
7. Впрочем, многие из них могут, во мнении света, быть более вредны, чем публичные
преступления, вследствие влияния двух ложных принципов — принципа аскетизма и принципа
антипатии. Некоторые из них бывают даже более вредны, чем полупубличные или даже частные
преступления.
8. Они меньше, чем преступления какого-нибудь другого класса, могут требовать различных
определений для разных государств и стран60.
9. В побуждениях61 наказывать эти преступления антипатия против преступника способна
иметь большую долю, чем симпатия к публике.
10. Самое лучшее оправдание их наказания основывается на той слабой вероятности, что они
могут произвести вред, который, если бы он произошел действительно, поставил бы их в разряд
публичных преступлений: главным образом в тот отдел этих последних, который состоит из
преступлений против народонаселения и преступлений против национального богатства.

LXV.

Отличительные черты IV Разряда, состоящего из публичных преступлений или преступлений
против государства вообще.
1. В качестве таких преступлений они не производят никакого первичного вреда; и вторичный
вред, производимый ими и состоящий часто из опасности без тревоги, хотя и бывает велик по
ценности, весьма неопределен по виду (in specie).
2. Индивидуумы, которых они затрагивают в первой инстанции, постоянно бывают
неизвестны, т.е. не могут быть указаны, кроме случаев, где им приходится заключать в себе (или
оканчиваться ими) какие-нибудь преступления против индивидуумов.
3. Вследствие этого они не допускают вознаграждения.
4. И также возмездия.
5. Нет также никакого лица, которое бы имело, собственно, какой-нибудь особенный интерес
преследовать их, разве только тогда, когда они затрагивают власть или каким-нибудь образом
затрагивают частный интерес какого-нибудь авторитетного лица.
6. Вред, производимый ими в качестве публичных преступлений, бывает сравнительно
неочевиден; более неочевиден, чем в частных преступлениях, и более также, чем в полупубличных.
7. В качестве публичных они, во мнении света, гораздо менее вредны, чем частные
преступления; менее даже, чем полупубличные или даже чем личные преступления, кроме разве
частных случаев — по симпатии к известным авторитетным лицам, частный интерес которых они
могут затрагивать.
8. Они больше, чем какие-нибудь преступления других разрядов, допускают различные
определения в различных государствах и странах.
9. Во многих случаях эти преступления создаются какими-нибудь отягчающими
обстоятельствами, которые присоединяются к частному преступлению; и потому в этих случаях они
заключают в себе вред и представляют другие отличительные черты, принадлежащие обоим
разрядам. Впрочем, даже в таких случаях они довольно справедливо причисляются к IV разряду, так
как вред, производимый ими в силу их свойств, заставляющих причислять их к этому разряду,
затмевает и поглощает в себе тот вред, который производят они в силу свойств, заставляющих
причислять их к I разряду.
10. Для наказания их может быть достаточное основание и без доказательства того, что они
причинили или готовы причинить какой-нибудь частный вред частному индивидууму. Этим они
отличаются от частных преступлений, но сходятся с полупубличными. Здесь, как в полупубличных
преступлениях, объем (extent) вреда заменяет его неизвестность или сомнительность (uncertainty).
11. Удовлетворение, даваемое какому-нибудь частному индивидууму, ими затронутому, ни в
каком случае не может быть достаточным основанием для отмены наказания. Этим они отличаются
от частных преступлений, но сходятся с полупубличными.

60
Поэтому большая часть из них может считаться в ряду преступлений против «законов природы».
См. выше, § 62, примеч.
61
Под побуждениями я разумею те хорошие или дурные соображения, которые побуждают или
располагают законодателя рассматривать их в смысле преступления.
LXVI.

Отличительные черты V Разряда или Прибавления, состоящего из многообразных или
аномальных преступлений и заключающего преступления посредством обмана и преступления
относительно доверия.
1. Взятые коллективно, в частях, обозначаемых данными им популярными названиями, они не
могут быть собраны в одно целое по какому-нибудь аналитическому методу распределения,
основанному на вреде преступления.
2. Впрочем, они могут быть разбиты на подразделения, которые могут быть собраны по такому
методу.
3. Эти подразделения естественно и легко подойдут под отделы разных предыдущих разрядов
этой системы.
4. Каждый из двух больших отделов этого разряда распространяется, таким образом, на все
предыдущие разряды.
5. В некоторых актах этого разряда отличительное обстоятельство, составляющее
существенную черту преступления, в некоторых случаях будет необходимо входить в качестве
преступного обстоятельства в образование преступления; так что без участия этого обстоятельства
преступление этого наименования вовсе не может быть совершено62. В других случаях преступление
может существовать без этого обстоятельства; и там, где оно присоединяется, оно является
случайным независимым обстоятельством, могущим составить основание для отягчения63.




62
Пример: преступления посредством обмана в случае подлога.
63
Пример: преступления посредством обмана в случае простых телесных оскорблений и других
преступлений против лица.

<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ