СОДЕРЖАНИЕ

Глава II
КРИЗИС ТЕОРИИ ИНДИВИДУАЛИЗМА

1. ФРАНЦУЗСКИЙ ИНДИВИДУАЛИЗМ КОНЦА XVIII ВЕКА.
ДОКТРИНА РУССО
Нам предстоит теперь проследить эволюцию, которую прошло с конца XVIII
столетия понятие личности. Мы должны показать, как от формул простых и ясных
политическая мысль и в этом отношении постепенно возвышалась к формулам все
более сложным, как от требований, по виду гармонических и внутренне
согласованных, она перешла к заявлениям, в существе своем разнородным и отчасти
противоречивым.
Ставя себе эту цель, мы переходим к исследованию другой основы, на
которой утверждалась теория правового государства. В различных сочетаниях с
принципом народного суверенитета, то в качестве его исходного основания, то в виде
его конечной цели, идея прав личности завершала собою политическую философию
XVIII века. Проследив судьбу ее до наших дней, мы выполним задачу настоящего
труда -произвести анализ идей, составлявших фундамент теории правового
государства, и обнаружить кризис, в них происходящий.
Что теория личности и личных прав или, как мы кратко будем ее обозначать,
теория индивидуализма, находится в состоянии кризиса, это едва ли необходимо
доказывать. Не только противники индивидуализма подвергают его решительной
критике и предлагают заменить иными учениями, - сошлюсь, например, на Дюги с
его теорией солидарности, — но и его сторонники открыто признают, что он
нуждается в преобразовании. В этом последнем смысле написана книга Анри
Мишеля под заглавием "Идея государства". Однако общему признанию
происходящего кризиса далеко не соответствует степень достигнутой ясности в
представлениях о его характере и причинах. В то время как одни предполагают, что
индивидуализм отошел в область прошлого, другие находят, что кризис его
обусловлен удалением от этого прошлого, и что надо лишь обновить доктрину XVIII
века для того, чтобы она возродилась с прежней силой. Последний взгляд,
представляющийся особенно интересным, принадлежит упомянутому французскому
писателю Анри Мишелю.
Мишель правильно указал, что кризис индивидуализма стоит в связи с
развитием философской мысли в XIX веке. Хотя индивидуалистические идеи и
отстаивались иногда в новейшей философии позитивистами, - достаточно указать на
Милля и Спенсера, - но их настоящей почвой является идеализм: ни позитивная
социология, ни историзм не могут дать прочного обоснования понятию личности.
Следует признать поэтому бесспорным, что восстановление индивидуализма в его
правах не может совершиться иначе, как на основе идеалистических построений.
Отсюда современное движение в пользу возрождения естественного права. Однако
новейшая эволюция индивидуализма не может ограничиться одним возрождением
философского априоризма, как это думает Мишель. Дело в том, что на протяжении
XIX столетия и самое содержание индивидуалистических идей подверглось
изменению, и в наши дни возврат к учениям XVIII века не мог бы рассчитывать на
прочный успех.
Мишель, по-видимому, не знал новейшей эволюции английского
индивидуализма и, конечно, не мог предвидеть тех споров об основах либерализма,
которые будут иметь место во Франции несколько лет спустя после появления его
книги. Впрочем, и в то время, когда он писал свой труд (в 1895 г.), более конкретное
изучение предмета могло бы привести к убеждению, что причина затруднений,
пережитых индивидуализмом, коренится не в одной смене философских систем; но
также и во внутренней эволюции самой индивидуалистической доктрины.
Следующее далее изложение представляет опыт исследования этой
внутренней эволюции индивидуализма. И можно ли сомневаться в том, что
результатом этого исследования будет не запоздалая мысль о возрождении доктрины
XVIII века, а представление о необходимости расширения и преобразования старого
индивидуализма. Как увидим далее, выход из существующего кризиса,
разрушившего гармонические представления старых учений, не может привести к
такому же гармоническому синтезу: ибо в основе противоречий, раскрытых
позднейшей эволюцией, лежат не только философские разногласия, как предполагает
Мишель, но и некоторые глубокие антагонизмы жизни, принимающие порою
мучительный и трагический характер1. В своем дальнейшем анализе я буду иметь в

1
Кроме сочинения Анри Мишеля, в последнее время вышло еще несколько трудов, специально
посвященных истории индивидуализма. Так, в 1905 году появилась книга: Biermann. Staat und
Wirtschaft. Bd. I: Die Anschauungen des okonomischen Individualismus. Berlin. Бирман излагает, главным
образом, экономические учения, и притом, по преимуществу, тот ряд этих учений, который идет от
физиократов и Адама Смита через классическую школу к англо-французскому манчестерству и
немецкой школе свободной торговли. Кроме того, кратко изложена доктрина юридического
государства (Кант, Вильгельм Гумбольдт, Шопенгауэр) и столь же кратко затронуты учения
анархизма и коммунизма. Изложени Бирмана тем более неполно, что он ставит своей целью дать
пропедевтический очерк к учению о государстве. В сущности, он знает только индивидуализм старый;
новейшие течения остались ему незнакомы, и потому ни полной эволюции доктрины, ни верного
представления о ней мы у него не находим. Несравненно выше по значению сочинение французского
автора: Albert Schatz. L'individualisme economique et social. Ses origines, son evolution, ses formes
contemporaines. Paris, 1907. Книга эта выросла из курса лекций по истории экономических учений, но
автор значительно раздвинул обычные рамки подобных курсов и ввел в него много нового материала
не только из области политических и социологических учений, но также исторических концепций и
даже литературных произведений (см. напр., характеристику Ибсена). Обладая талантом сжатого и
ясного изложения, Шатц раскрывает перед читателем широкую картину индивидуалистических
течений, которые он умеет обнаружить в самых различных направлениях мысли и таким образом
показать, что индивидуализм есть не отошедший в область прошлого исторический факт, а живое и
неискоренимое явление и настоящего, и будущего. К сожалению, теоретические определения автора
заключают в себе много неясного. Так, его резкое противопоставление индивидуализма социализму
опровергается фактами, которые можно найти в его собственной книге. Между тем, чтобы провести
это противопоставление, Шатц должен был прибегнуть к утверждению, что индивидуализм имеет
антирационалистический характер и что он чужд оптимизма (Р. 569-570), как будто бы никогда не
было индивидуализма XVIII века. Это воззрение отразилось и на общей картине эволюции
индивидуализма, которая вышла неполной. Шатц очень хорошо изобразил, как в течение XIX века
индивидуализм всюду противополагался социализму, но он не показал, как индивидуализм
воспринимал в себя элементы социализма, хотя перед ним были учения Ренувье и Анри Мишеля и все
течение современного либерализма, на который он между прочим ссылается (Р. 244, note 2), имея в
виду его английских представителей. Точно так же он не показал затруднений и противоречий,
которые раскрыла эволюция индивидуализма, и более подчеркнул его сильные стороны. В русской
литературе есть сочинение: А.Н. Фатеев. Очерк развития индивидуалистического направления в
истории философии государства. Идея политического индивида. 2 части. Харьков, 1907. Автор
начинает с этнологических исследований о ранних формах человеческого сожительства и кончает
учениями XIX века. Имея перед собою материал столь необъятный, г. Фатеев, обнаружив и
прилежание, и познания, не мог разработать ни одной эпохи с должной полнотой, равно как не мог
избегнуть некоторых промахов и погрешностей. При этом он был введен в заблуждение Анри
Мишелем в том отношении, будто бы главный интерес рассматриваемого направления
"концентрируется на выборе между спекулятивным или позитивным обоснованием политического
индивидуализма". Вследствие этого и особенно в наиболее интересную для индивидуализма эпоху
нового времени он обратил преимущественное внимание на методологические и гносеологические
предпосылки индивидуализма, не выяснив ни содержания понятия личности, ни внутренней эволюции
этого понятия. О неполноте изложения можно судить хотя бы потому, чго в XIX веке, столь обильном
различными течениями индивидуализма, выдвинуты только Бентам, Милль и Спенсер, а остальные
втиснуты в одно примечание на с. 399-404. Наконец, и главный интерес автора - "выбор между
спекулятивным или позитивным обоснованием" индивидуализма - не нашел в книге
удовлетворительного разрешения, за недостатком более глубокого философского анализа.
(Объяснения автора по этому поводу неясны и отчасти загадочны. См., напр., 478 с. и особенно 2-е
примечание к этой странице.)
виду, согласно общему плану настоящего труда, прежде всего эту жизненную и
конкретную сторону индивидуализма. Философских определений я коснусь лишь в
той мере, в какой это необходимо для общего освещения исследуемых явлений.
Исходным пунктом изложения мы должны избрать совокупность тех идей,
которые характеризуют индивидуализм конца XVIII и начала XIX столетий. При
всем различии взглядов, при разнообразии выводов, иногда, по-видимому,
отрицающих друг друга, мы заметим тут некоторый общий дух, проникающий все
эти различные выводы и взгляды. Вот почему возможно говорить о теории, а не о
теориях индивидуализма. Мы остановимся на общем элементе отдельных учений, не
касаясь частных подробностей, иногда очень важных при характеристике каждого
учения в его целом, но не представляющих интереса для нашего анализа.
Самой существенной особенностью индивидуалистической доктрины XVIII
века является предположение о возможности гармонического соотношения личности
и государства2. Это предположение имело свои глубокие теоретические основания,
которые необходимо выяснить, для того чтобы понять самый смысл этой доктрины.
Мы начнем анализ с учения Руссо, которое и в данном случае представляет лучший
пример теоретической последовательности.
Руссо ставит основной проблемой своего "Общественного договора" "найти
форму устройства, в которой каждый, соединяясь с другими, повиновался бы однако
только самому себе и оставался бы столь же свободным, как прежде". Он разрешает
эту задачу полным подчинением личности государству. Мы ничего не поймем в этом
бросающемся в глаза противоречии вопроса и ответа, если не обратим внимания на
то, что здесь считается возможным полное слияние личного начала с
государственным. Согласно учению Руссо, в нормально устроенном государстве при
осуществлении начала народного суверенитета личность получает всю полноту
необходимой для нее свободы, а вместе со свободой - и связанное с ней равенство. В
теории Руссо все эти понятия являются соотносительными, и в сущности все они
значат одно и то же: свобода есть право лица на участие в народном суверенитете, а
равенство обозначает, что это право принадлежит всем в одинаковой мере. Свобода
граждан является лишь оборотной стороной государственной власти, и потому
совпадение между ними при нормальных условиях не только естественно, но и
неизбежно. Глубочайшим мотивом этого взгляда служит убеждение, что в
государстве человек получает полный эквивалент того, что он теряет, отказываясь от
своей естественной свободы ("on gagne 1'equivalent de tout се qu'on perd, et plus de
force pour conserver ce qu'on a" - L. I. Ch. VI). Личность может все отдать государству,
чтобы получить от него обратно свое достояние укрепленным и обеспеченным.
Именно такое полное отчуждение своих прав в пользу целого (1'alienation sans
reserve) полагает начало общению самому совершенному, какое только можно себе
представить. Таким образом, личность может найти в государстве полное
удовлетворение своих запросов, и так как для совершенства целого и для общей
свободы необходимо все отдать государству, оно получает над гражданами


2
Анри Мишель дает очень верную характеристику индивидуализма XVIII века. К сожалению, при
более подробном изложении революционной доктрины Мишель не развил мысли, явно
противополагающей старый индивидуализм современному, а напротив, постарался сблизить эти два
направления индивидуалистической идеи, противопоставив их либерализму времен Реставрации и
Июльской монархии. В результате получился образ неясный и туманный, о котором и можно было
потом сказать, что к нему следует возвратиться в наши дни. Как я покажу далее, методологически
индивидуализм XVIII века и индивидуализм либералов первой половины XIX века при всем различии
их выводов, стоят на общей почве, и оба они могут быть противопоставлены современной точке
зрения. Но, с другой стороны, едва ли нужно доказывать, — как это делает Мишель, - что
индивидуализм XVIII века не питал недоверия к государству и не полагался исключительно на
действие личности (Ibid. Р. 90). Надо совершенно не знать духа XVIII века, чтобы в этом сомневаться.
абсолютную власть, являясь высшим судьею над личностью3. Известно, что Руссо
простирал эту власть и в область верований, считая необходимым, чтобы в
государстве была установлена религия, обязательная для всех. Такое полное
подчинение граждан государству, в случае необходимости принудительное, Руссо
сам обозначил в одном месте очень характерным словом: принуждать
неповинующихся общей воле - это значит принуждать их быть свободными (on le
forcera d'etre libre - L. I. Ch. VII). Нельзя было найти более подходящего выражения
для этой теории политической свободы, которая все сводила к государству, чтобы все
иметь в нем и через него. Руссо допускает, правда, что у отдельных лиц может быть
своя частная область, что "жизнь и свобода их независимы от государства", но лишь
в том смысле, что из отчужденных государству благ, могущества и свободы, только
часть важна для целого, а остальное может быть предоставлено частному
распоряжению. Единственным судьею в этом отношении является верховная власть
(L. II, ch. IV).
Таков был этот взгляд, полагавший, что требования личности вполне
совпадают с возможностями, открываемыми ей государством, и делавший из
политики своего рода религию личности. Руссо, всегда доходивший до крайних
пределов в развитии своих мыслей, и в этом отношении шел далее, чем другие:
идеальное государство, которое рисовалось его воображению, он наделял таким
безусловным совершенством, что оно становилось центром всех помыслов и надежд
человека, опорой всей его жизни. В этом отношении особенно характерной является
последняя глава "Общественного договора", в которой с точки зрения
государственного единства разбираются существующие религии. Те из них, которые
способны отвлекать человека от государства и нарушать единство общественной
жизни, объявляются никуда негодными: tout се qui rompt l'unite sociale ne vaut rien.
Государство рассматривается как учреждение, за которое человек должен отдавать
свою душу.
Как я покажу далее, этот взгляд, получивший свое, правда, смягченное,
выражение и в немецкой философии, в особенности у Гегеля, стоял в связи с особым
пониманием личности; но он находит также свое объяснение и в особом взгляде на
государство. Часто потом представлялось странным и противоречивым, каким
образом писатели, исходившие, подобно Руссо, из задачи обеспечения свободы,
кончали полным поглощением ее государством, каким образом Гегель, все время
провозглашавший протестантский принцип свободы, приходил к апофеозе
государственного абсолютизма. Объяснение заключается в том, что Руссо, как и
Гегель, предполагая возможность слияния личности с государством, в сущности
исходил из представления о совершенно особом типе государства, который можно
назвать античным, и приближение к которому Руссо мог наблюдать у себя на родине,
в Швейцарии. Это тип небольшой общины, замкнутой и самоудовлетворенной
автаркии, в которой единство жизни и нравственных интересов обусловливает
возможность для личности всецело отдавать себя обществу. Задача примирения
личности с государством разрешается тут просто и легко. Хорошее государство
служит и к удовлетворению личности; создайте хорошее государство, и все будет
хорошо.
Сколь ни был взгляд Руссо утопическим по существу, однако, он как нельзя
более соответствовал потребностям своей эпохи. В своих ранних произведениях
Руссо выступил с утверждением, что "человек по природе есть хорошее существо и
что учреждения делают его дурным". Но если дурные учреждения извратили
человеческую природу, то учреждения хорошие могут вернуть ей первоначальное
совершенство. Таков был естественный переход к точке зрения "Общественного

3
См. в особенности L. II, ch. IV: "Des bornes du pouvoir souverain".
договора", выступившего с верою в государство и в государственные учреждения.
Для той эпохи, задачей которой были коренные политические преобразования, такая
вера являлась самой важной и необходимой. И вслед за Руссо деятели революции
верили в "чудеса республики", в грядущее нравственное обновление, в блаженство
рая, которое наступит за преобразованием старого строя4. Мы увидим далее, как в
результате сложного политического опыта в наши дни центр тяжести снова
переносится с преобразования учреждений на воспитание человека. Для того
времени вера в государство являлась более соответствовавшей основному призванию
и духу эпохи.
Совпадение основных мотивов Руссо с потребностями времени можно
отметить и в другом отношении. Когда Руссо говорил о свободе и равенстве, он
мыслил их неразрывно слитными и предполагающими друг друга5. При этом и
свобода, и равенство определялись у него в отношении к государству и закону как
свойства гражданина, поставленного в одинаковое положение со всеми другими.
Сюда не входили ни так называемые неотъемлемые права личности, ни какие-либо
иные положительные правомочия лиц, помимо принадлежащих им, как гражданам,
политических прав. Но подобное понимание равенства и свободы, определенных
скорее с отрицательной, чем с положительной стороны, опять-таки стояло в полном
соответствии с требованиями эпохи, которая прежде всего должна была покончить с
вековыми неравенствами, с привилегиями и монополиями господствующих, с
угнетением и обременением ниже стоящих. Средство к этому заключалось в отмене
старых неравенств и в установлении равенства всех перед законом. Понятие
освобождения сливалось таким образом с понятием уравнения, то и другое
составляли в сущности одну обшую идею. Отсюда ясно, почему в XVIII веке не
могло возникнуть столь тягостного для последующего времени вопроса о
противоречии равенства и свободы, почему они считались неразрывными и
находящимися в естественной гармонии. Устранение старого гнета само по себе
было задачей столь огромной важности, что мысль как бы останавливалась перед
величием этой задачи, удовлетворялась возможностью ее осуществления и не шла
далее представлявшихся ей при этом пределов. Казалось, что, свергнув старые
стеснения и провозгласив равенство всех как граждан, достигнут вместе с тем
полного совершенства общественных форм и полного счастья отдельных лиц.
Для заключения этих замечаний мы должны упомянуть еще об одном
обстоятельстве, которое на первый взгляд служит к их ослаблению, но на самом деле
только более их подкрепляет. Я говорю о провозглашении "прав человека и
гражданина". Что бы ни говорили об этом французские писатели6, противоречие
между идеей этих прав и "Общественным договором" несомненно. Никаких
неотчуждаемых прав личности Руссо не признает; трактат его исходит из мысли о
необходимости полного отчуждения всех естественных прав в пользу государства.
Возникает вопрос: не вступали ли вожди Национального Собрания в противоречие с
самими собою и с своим понятием о свободе, когда они требовали признания особых
непререкаемых прав за личностью? Ведь здесь утверждались особые притязания лиц,
в которых они могли войти в столкновение с государством и с народным
суверенитетом. Это уже не была политическая свобода, которая является обратной
стороной народного верховенства; это самостоятельная область личных прав,
которую государство призывается уважать, как свою необходимую границу. По-

4
См. начало настоящего исследования.
5
См., напр., L. II, ch. XI. "...l'egalite, parce que la liberte ne peut subsister sans elle".
6
См., напр., Bоutmy. La declaration des droits de 1'homme et du citoyen еt M. Jellinek //Annales des
sciences politiques. 1902, затем с исправлениями в сборнике статей автора, под заглавием: Etudes
politiques. Paris, 1907. Это самый обстоятельный разбор высказанного Еллинеком взгляда на
происхождение декларации прав.
видимому, то цельное и гармоническое представление о свободе, о котором мы
говорили выше, здесь подвергалось видоизменению и осложнению.
После того как выяснено происхождение идеи неотчуждаемых прав, нетрудно
разобраться в возникающем перед нами недоразумении. Жизненные корни этой идеи
лежали не в потребностях политического освобождения, составлявших задачу
Французской революции, а в требовании свободы религиозной. Во французской
Декларации прав были несомненно и свои местные мотивы, но идея
неотчуждаемости пришла со стороны и из другого источника. Она явилась не
развитием этих мотивов, а чужеродным к ним придатком, и неудивительно, что
"принципы 89 года", столь торжественно провозглашенные и составляющие
национальную гордость Франции, редко когда нарушались более решительно, чем во
время Французской революции.
У любого историка этой эпохи, и лучше всего у беспристрастного и скорее
смягчающего краски Олара, можно почерпнуть представление о том, во что
превратилась на практике Декларация прав вскоре после ее провозглашения, и что
сталось с действительной свободой и неприкосновенностью лиц по мере
развертывающегося хода событий7. Когда в 1793 году республиканское
правительство установило "культ Разума" и затем "культ Высшего Существа", а
парижские городские власти предписали гражданам употреблять особо
определенный "хлеб равенства"8, казалось, что новые законодатели считают себя
призванными взять под опеку "человека и гражданина" и определить для него
одинаково и хлеб земной, и хлеб небесный.
Хотя все конституции революционной эпохи начинались обыкновенно с
деклараций, но именно декларативный характер содержащихся в них положений, не
подкрепленных никакой юридической санкцией, сводил их на степень чисто
моральных заявлений. А то обстоятельство, что творцы деклараций провозглашали в
одно и то же время и верховенство народной воли, и неотчуждаемость личных прав,
не замечая противоречия в этом одновременном провозглашении, показывает, что
они не сознавали всей практической важности возвещенных ими идей. Олар
справедливо утверждает, что по существу Декларация прав 1789 года содержала в
себе все демократические и социалистические принципы, которые в настоящее время
могут быть выведены из идеи прав личности. Но справедливо также и то, что эти
принципы совершенно не сознавались в то время. Достаточно вспомнить, что
Национальное Собрание стояло за систему цензового избирательного права и против
всеобщего голосования. Еще более отрицательно и враждебно относилось оно к
попыткам вывести из Декларации прав социалистические требования9.


7
См. общие выводы Олара по этому вопросу в его Histoire politique de la revolution francaise. Paris,
1901. P. 45-48. В частности, относительно деятелей 1792 и 1793 гг. Олар говорит, что они нарушали
Декларацию прав, чтобы спасти ее существенные принципы в борьбе со старым режимом и в пользу
нового. Можно соглашаться с этим объяснением и вместе с тем утверждать, что во время
революционной борьбы права личности менее всего оказывались неприкосновенными. См.: Henri
Michel. L'idee de l'Etat. P. 95-96.
8
Об этом любопытном определении Парижской коммуны, подтвердившем постановление эмиссаров
Конвента в Лионе, см.: Autard. Op. cit. P. 458 (русск. перевод. С. 554). Соответствующее
постановление эмиссаров гласило: "Так как богатство и бедность должны одинаково исчезнуть при
господстве равенства, то запрещается производство хлеба из крупчатки для богатых и хлеба с
отрубями для бедных. Все булочники будут обязаны производить один и тот же сорт хорошего хлеба -
хлеб равенства".
9
Мнение Анри Мишеля о том, что Национальное Собрание признавало право на помощь и на
образование и что его предположения в этом отношении "не остались чисто теоретическими" (L'idee
de 1'Etat. P. 92-93), достаточно убедительно опровергается у Duguit (Droit constitutionnel. P. 649-650).
Что касается социализма эпохи Конвента, то его проявления были слишком случайны и непрочны,
слишком связаны с обстоятельствами момента, чтобы им можно было придавать какое-либо значение
Таким образом, если мы попытаемся определить, каково было действительное
значение провозглашенных в Декларации 1789 года прав, мы должны будем сказать,
что эта Декларация практически нисколько не расширила того содержания свободы,
которое связывалось с представлением о ней, как о равенстве всех перед законом, и
достигалось отменой прежних несправедливостей и привилегий. Деятелям
Национального Собрания, очевидно, казалось, что с этой отменой отпадут вообще
всякие стеснения и неравенства и получит полную силу основное положение
Декларации: "Люди рождаются свободными и равными в правах". Оттого ли, что,
подобно Руссо, они не считали возможным, чтобы благоустроенное государство
вредило своим членам10, или оттого, что в согласии с веком они суживали понятие
свободы, во всяком случае их представления были проникнуты свойственной их
времени идеей гармонии общественных соотношений. Декларация прав со всеми
скрытыми в ней важными и неисчислимыми последствиями тонула в этой идее, не
нанося ей ни малейшего ущерба.
Я придаю особенное значение установленным выше положениям, так как
только при ясном понимании их возможно уяснить себе и сущность гармонических
схем конца XVIII века, и происшедшее затем разочарование в них. Предваряя
последующее изложение, мы можем уже теперь сказать, что это было разочарование
не в принципах, а лишь в том особом понимании их, которое обещало практическую
легкость их осуществления, но не охватывало их во всем объеме. Политические
средства, в которые верили ранее, оказались недостаточными не для тех целей,
которые ставились тогда, а для тех задач, которые были выдвинуты последующим
временем. Оптимисты XVIII века предполагали, что, осуществив равенство и
свободу, как они их понимали, они достигнут всеобщего удовлетворения. Они не
знали, что ставят перед собою такие задачи, которые будут усложняться и расти по
мере их постепенного осуществления.




в системе господствующих воззрений этого времени: иначе в эту систему пришлось бы внести и
воззрения Бабефа. См. об упомянутых проявлениях социализма: Aulard. Op. cit. P. 448-460.
10
Вспомним выражение Руссо в L. I, ch. VII: "le souverain, n'etant forme que des particuliers, qui le
composent, n'a, ni ne peut avoir d'interet contraire au leur...".



СОДЕРЖАНИЕ