СОДЕРЖАНИЕ

Глава II
О принципах, противоположных принципу полезности

I.

Если принцип полезности есть настоящий принцип, которым можно руководиться, и притом во
всех случаях, из сказанного выше следует, что всякий принцип, чем-нибудь отличный от него,
должен быть по необходимости ложный. Поэтому, чтобы сказать, что какой-нибудь другой принцип
есть ложный, нужно только показать, что он есть то, что есть, т.е. принцип, правила которого в том
или другом пункте отличны от правил принципа полезности; показать это значит опровергнуть его.

II.

Известный принцип может отличаться от принципа полезности двояким образом: 1) Постоянно
противореча ему — это можно сказать, например, о принципе, который может быть назван
принципом аскетизма. 2) Иногда противореча ему, иногда нет, как случится, это можно сказать о
другом, который может быть назван принципом симпатии и антипатии.

III.

Под принципом аскетизма я понимаю тот принцип, который, подобно принципу полезности,
одобряет или не одобряет всякое действие, смотря по его предполагаемой тенденции увеличивать
или уменьшать счастье той стороны, об интересе которой идет дело; но — противоположным
образом: одобряя действия, насколько они стремятся уменьшить счастье, и не одобряя их, насколько
они стремятся увеличить его.

IV.

Очевидно, что всякий, кто осуждает малейшую долю удовольствия как такового, из какого бы
источника оно ни происходило, есть pro tanto последователь принципа аскетизма. Только на
основании этого принципа, а не принципа полезности могло бы быть осуждено гнуснейшее
удовольствие, извлекаемое самым низким злодеем из своего преступления, если бы оно стояло одно.
Но дело в том, что оно никогда не стоит одно, но необходимо сопровождается таким количеством
страдания (или, что одно и то же, таким шансом на известное количество страдания), что в
сравнении с ним удовольствие превращается в ничто, и это есть настоящий и единственный, но
совершенно достаточный, резон сделать это основанием для наказания.

V.

Есть два класса людей весьма различного характера, которые, по-видимому, принимают
принцип аскетизма: один — разряд моралистов, другой — разряд собственно аскетов. Сообразно с
этим различны были и мотивы, которые, по-видимому, обратили на него внимание этих различных
сторон. Надежда, т.е. ожидание удовольствия, одушевляло, по-видимому, первых: надежда, пища
философской гордости — надежда на почести и репутацию между людьми. Страх — т.е. ожидание
страдания, по-видимому, одушевлял вторых: страх, порождение суеверной фантазии, страх будущего
наказания мстительным и злобным Божеством. Я говорю в этом случае: страх, потому что
относительно невидимого будущего страх могущественнее надежды. Эти обстоятельства
характеризуют две различные партии между последователями принципа аскетизма; партии и их
мотивы различны, принцип — один и тот же.

VI.

Впрочем, партия собственно аскетов, по-видимому, провела его дальше, чем философская: они
действовали более последовательно и менее благоразумно. Философская партия едва ли шла дальше
осуждения удовольствия, партия собственно аскетическая часто доходила до того, что считала
заслугой и обязанностью искать страдания. Философская партия едва ли шла дальше того, что
смотрела на страдание индифферентно. Это не зло, говорили они; они не говорили, что это — добро.
Они и не отвергали всех удовольствий вообще. Они отвергали только те, которые они называли
грубыми, т.е. удовольствия органические или такие, происхождение которых могло быть легко
прослежено до органических; они даже любили и восхваляли утонченность. Впрочем, восхваляли не
под именем удовольствия; чтобы очистить его от грязи его нечистого происхождения, необходимо
было переменить его имя: оно должно было называться почетным, славным, приличным, honestum,
decorum, словом, не чем иным, как удовольствием.


VII.

Из этих двух источников произошли учения, от которых мнения всей массы человечества
получили окраску этого принципа: у одних — от философского, у других — от собственно
аскетического, у третьих — от обоих. Люди с воспитанием — чаще от философского, как более
соответственного возвышенности их понятий; люди простые чаще от суеверного, как более
соответственного узости их ума, не расширенного знанием, и их зависимому состоянию, постоянно
открытому приступам страха. Впрочем, оттенки, происходившие из этих двух источников, могли
естественно смешиваться, так как человек не мог всегда знать, который из них больше на него
действовал, и они часто могли подкреплять и оживлять друг друга. Это согласие произвело род
союза между сторонами, которые в других отношениях были столь различного характера, и
побуждало их в разных случаях соединяться против общего врага, последователя принципа
полезности, которого они согласно клеймили ненавистным именем эпикурейца.

VIII.

Впрочем, как бы горячо последователи принципа аскетизма ни принимали его в качестве
правила для частной жизни, этот принцип не приобретал, кажется, никакого особенно важного
значения в приложении к делу правительства. В немногих случаях он был проведен отчасти
философской партией, свидетельство — спартанский образ правления. Хотя, может быть, он может
считаться в этом случае мерой безопасности и приложением принципа полезности — приложением,
пожалуй, поспешным и превратным. Едва ли когда-нибудь до значительной степени этот принцип
был проведен собственно аскетической партией, потому что разные монашеские ордена и общества
квакеров, домплеров, моравских братьев и другие религиозные общины были свободные общества, к
принятию правил которых никто не мог быть принуждаем без собственного согласия. Сколько бы
человек ни думал находить заслугу в делании себя несчастным, по-видимому, ни в одном из этих
обществ не появлялось никогда мысли, что для человека может быть заслугой, если не
обязанностью, делать несчастными других; хотя казалось бы, что если известное количество
несчастья есть такая вожделенная вещь, то было бы все равно, будет ли каждый сам делать себя
несчастным или один будет делать несчастным другого. Правда, что из того же самого источника,
откуда началась у аскетов собственно привязанность к принципу аскетизма, произошли другие
учения и обычаи, вследствие которых несчастье в изобилии производимо было в одном человеке
посредством другого; доказательство — религиозные войны и религиозные преследования. Но
страсть к произведению несчастья действовала в этих случаях на том же специальном основании:
дело ограничивалось лицами известного свойства: их мучили не как людей, а как еретиков и
неверных. Причинять то же несчастие своим собратьям по вере или по секте было бы даже в глазах
самих этих людей столь же достойно порицания, как и в глазах последователя принципа полезности.
Дать себе известное число ударов бича было действительно заслугой для человека, но дать то же
число ударов другому без его согласия было бы грехом...

IX.

Принцип аскетизма первоначально был, кажется, мечтой некоторых слишком торопливых
мыслителей, которые, увидев или предположив, что некоторые удовольствия, вкушаемые в
известных обстоятельствах, сопровождаются наконец страданиями, превышающими эти
удовольствия, стали возражать против всякой вещи, которая представлялась под именем
удовольствия. Дошедши до этого и забыв пункт, из которого они вышли, они пошли дальше и,
наконец, стали считать заслугой любить страдание. Мы видим, что и это есть, в сущности, только
неверное приложение принципа полезности.

X.

Принцип полезности может выполняться последовательно, и сказать, что чем
последовательнее он будет выполняться, тем лучше должно быть человеческому роду, будет одна
тавтология. Принцип аскетизма никогда не был и никогда не может быть последовательно выполнен
ни одним живым существом...

XI.

Между принципами, противоположными3 принципу полезности, в настоящее время
наибольшее влияние в делах правительственных имеет, кажется, тот, который может быть назван
принципом симпатии и антипатии. Под принципом симпатии и антипатии я разумею тот принцип,
который одобряет или не одобряет известные действия не по их тенденции увеличивать счастье и не
по их тенденции уменьшать счастье той стороны, об интересе которой идет речь, но только потому,
что человек чувствует в себе расположение одобрять или не одобрять их; выставляя это одобрение
или неодобрение достаточным резоном само по себе и отвергая необходимость отыскивать какое-
нибудь другое внешнее основание. Так в общем отделе морали, а в частном отделе политики,
измеряя количество (и определяя основание) наказания степенью неодобрения.

XII.

Очевидно, что это скорее принцип по названию, чем в действительности; это не есть сам по
себе положительный принцип, а разве только термин для обозначения отрицания всякого принципа.
Что человек ожидает найти в принципе — это нечто, указывающее на внешние соображения,
способные обосновать и направлять внутренние чувства одобрения или неодобрения; это ожидание
плохо исполняется представлением ни более ни менее, как о том, что каждое из этих чувств —
основание и мерка для него самого.




3
Нижеследующее примечание было впервые напечатано в январе 1789 года. Необходимо более
обстоятельно прописать принцип прихоти. Там, где он применяется к выбору действий,
предписанных или запрещенных, поощряемых или наказуемых (одним словом, являющихся
предметом обязательств, подлежащих исполнению), его можно с полным основанием назвать, как
это сделано в тексте, принципом симпатии и антипатии. Но это наименование не вполне подходит к
нему, когда он применяется в выборе между р е з у л ь т а т а м и (действий), которые служат
источниками претензий на что-либо с точки зрения прав: там, где уже установлены действия
запрещенные и дозволенные, обязанности и права, единственный вопрос может заключаться в том,
при каких обстоятельствах человек наделяется правами и подчиняется обязательствам? Из какой
череды событий выбирается случай для наделения или ненаделения его правами или подчинения его
обязательствам? В этом втором случае этот принцип может совершенно точно быть охарактеризован
как фантастический принцип. Симпатии и антипатии являются аффектами способности чувствовать.
Но выбор претензий на что-либо с точки зрения прав на основаниях, не связанных с полезностью, во
многих случаях является плодом не аффектов, а воображения.
Когда, оправдывая статью английского общего права, считающую в определенных случаях
возможным, чтобы дяди имели предпочтительное право наследования перед отцами, лорд Коук
произвел своего рода неуклюжесть, обнаруженную им в правах, устраняющих их (отцов) от
наследования по прямой линии, это было сделано не потому, что он особо любил дядей или
ненавидел отцов, но потому, что воображение, а не разум представило ему аналогию в том виде, в
каком она возникла, и потому, что для суждения, не соблюдающего стандарт полезности или не
знакомого с искусством сообразовываться с ним, воображение остается единственным наставником,
уж коли аффекты оставлены в стороне. [...]
XIII.

Пересматривая каталог человеческих действий (говорит последователь этого принципа) с
целью определить, которые из них должны быть отмечены печатью неодобрения, вам нужно только
посоветоваться с вашими собственными чувствами: все то, что вы чувствуете в себе наклонность
осудить, дурно уже по этой самой причине. По той же самой причине это может заслуживать
наказания; если вы ненавидите сильно, наказывайте сильно; если вы ненавидите мало, наказывайте
мало; одним словом, наказывайте настолько, насколько ненавидите. Если вы не ненавидите вовсе, и
не наказывайте вовсе: нежные чувства души не должны быть превышаемы и подавляемы грубыми и
жесткими правилами политической пользы.

XIV.

Различные системы, составленные для определения хорошего и плохого, все могут быть
сведены к принципу симпатии и антипатии. Одной разборки достаточно для всех них. Все они
состоят из разных ухищрений избежать обязанности обращаться к какому-то внешнему стандарту и
заставить читателя согласиться, что мнение автора есть уже достаточный резон само по себе. Фразы
различны, но принцип один и тот же4*.

XV.

Очевидно, что правила этого принципа будут часто совпадать с правилами принципа
полезности, хотя, быть может, и без всякого подобного намерения. Вероятно, чаще, чем не
совпадать: в этом и заключается причина того, почему дело уголовной юстиции могло дойти до того
сносного положения, в котором мы вообще видим его в настоящее время. Потому что может ли быть
какое-нибудь более естественное и более общее основание ненависти к известному обычаю, как не
вред этого обычая? То, отчего все люди могут страдать, все они будут ненавидеть. Впрочем, это не
есть постоянная причина, потому что, когда человек страдает, он не всегда знает, отчего он страдает.
Человек может, например, сильно страдать от нового налога, не будучи в состоянии найти причину
своей тягости в несправедливости какого-нибудь соседа, который уклонился от платежа старого
налога.

XVI.

Принцип симпатии и антипатии чрезвычайно склонен заблуждаться в сторону суровости.
Именно, прилагая наказание во многих случаях, которые не заслуживают никакого наказания, и во
многих случаях, которые заслуживают некоторого наказания, прилагая его в большей степени, чем
они заслуживают. Нельзя вообразить такого случая, как бы он ни был тривиален и далек от вреда, из
которого бы этот принцип не извлек основания для наказания. Всякое различие во вкусах, всякое

4
Довольно любопытно наблюдать различные изобретения, которые придумывали люди, и
разнообразные фразы, которые они употребляли для того, чтобы скрыть от света и, если возможно,
от самих себя это весьма общее и потому весьма извинительное самодовольство.
1. Один говорит, что у человека есть нечто, служащее к тому, чтобы говорить ему, что хорошо
и что плохо; это называется н р а в с т в е н- н ы м чувством — и тогда эти люди принимаются
спокойно за дело и решают: такая-то вещь хороша, такая-то плоха. Почему? «Потому что так говорит
мое нравственное чувство».
2. Другой человек приходит и переменяет фразу: вместо нравственного чувства он ссылается
на з д р а в ы й с м ы с л (common sense). Затем он говорит нам, что «здравый смысл» научает его
тому, что хорошо и что плохо, — говорит с такой же уверенностью, как первые. Под здравым
смыслом он понимает то или другое чувство, которое, по его словам, общее всему человечеству; а
смысл или чувство (sense) тех, у кого этот смысл не такой, как у автора, вовсе не принимается в
соображение как вещь, не стоящая внимания. Эта выдумка лучше первой, потому что «нравственное
чувство» вещь новая и человек может долго размышлять о нем, не имея все-таки возможности
понять его; а «здравый смысл» так же стар, как мир, и нет человека, который бы не стал сердиться,
если бы о нем подумали, что у него меньше здравого смысла, чем у его соседей. Эта уловка дает
другое преимущество: создавая видимость причастности.
различие во мнениях, о том или о другом предмете. Нет такого ничтожного несогласия во мнениях,
которое бы при упрямстве и споре не могло сделаться серьезным. Каждый становится в глазах
другого врагом и если законы дозволяют, то и преступником5. Вот одно из обстоятельств, по
которым человеческий род отличается (не совсем к своей выгоде) от бессмысленных творений.

XVII.

Впрочем, есть также и примеры того, что этот принцип заблуждается в сторону
снисходительности. Близкий и понятный вред возбуждает в людях антипатию. Отдаленный и
незаметный, но все-таки действительный вред может не иметь на них никакого действия. В
дальнейшем изложении нам встретится много примеров в доказательство этого. Приводить их
значило бы нарушить порядок нашего изложения.

XVIII.

Быть может, покажется удивительным, что до сих пор здесь не было упомянуто о
теологическом принципе; разумея тот принцип, который повелевает обращаться за стандартом
хорошего и плохого к высшей воле. Но дело в том, что, в сущности, это не есть особый принцип.
Более или менее, это всегда тот или другой из трех вышеупомянутых принципов, являющийся в
другом виде. Воля Бога, подразумеваемая здесь, не может быть его явленная воля, как она
представляется в священных книгах, потому что это система, к которой в настоящее время никто не
думает прибегать для выяснения деталей политического управления; и даже прежде, чем прилагать
ее к подробностям частной жизни, самые замечательные духовные лица всех убеждений вообще
допускают, что она нуждается в довольно обширных толкованиях: иначе к чему сочинения этих лиц?
И для руководства в этих толкованиях допускается также, что должен быть принят какой-нибудь
другой стандарт. Таким образом, воля, понимаемая в этом случае, есть то, что может быть названо
предполагаемой (presumptive) волей, т.е. та воля, которая предполагается таковой волей вследствие
сообразности ее правил с правилами какого-нибудь другого принципа. Каков же может быть этот
другой принцип? Он должен быть одним из трех упомянутых выше, потому что, как мы видели,
больше их не может быть. Ясно поэтому, что, выводя откровения из рассмотрения, стандарт
хорошего и плохого не может быть никак объяснен тем, что могло бы быть сказано о том, что есть
высшая воля. В самом деле, мы можем быть совершенно уверены, что все, что хорошо, сообразно с
волей Бога; но это так мало отвечает цели показать, что хорошо, что сначала необходимо знать, какая
вещь хороша, чтобы узнать потом, сообразна ли она с волей Бога6.

5
Король английский Иаков I питал чрезвычайную антипатию к арианам — двое из них были
сожжены. Это удовольствие он доставил себе без большого затруднения: понятия того времени
благоприятствовали этому. Он написал свирепую книгу против Ворстия, за то, что тот был, что
называлось, арминианином, потому что Ворстий был далеко. Он написал также свирепую книгу под
названием «A Counterblast to Tobacco», против употребления этого зелья, недавно пред этим
введенного сэром Уолтером Ралеем. Если бы понятия того времени помогли ему, он сжег бы
анабаптиста и курильщика табака на одном огне. Впрочем, он получил удовлетворение, осудив на
смерть Уолтера Ралея, хотя и за другое преступление.
Споры об относительном превосходстве французской и итальянской музыки привели в Париже
к весьма серьезным схваткам. Одна из партий (говорит д'Аламбер) была готова втянуть в этот раздор
и правительство. [...]
6
Теологический принцип соотносит все с Божьим соизволением? Но что такое Божье соизволение?
Бог не исповедуется нам ни в устной, ни в письменной форме. Как тогда мы можем знать, в чем
состоит его соизволение? Только наблюдая то, в чем состоит наше соизволение, и объявлял это его
(соизволением). Соответственно, то, что называется Божьим соизволением, есть и должно быть
(откровение — в сторону) не чем иным, как соизволением человека, кто бы им ни был, который
объявляет то, что — как он верит — является Божьим соизволением. Как вы можете знать, что от
такого-то и такого-то действия нужно воздержаться? С чего вы можете хотя бы предположить это?
«Потому что его совершение, как я полагаю, будет в целом пагубно для счастья человечества», —
говорит сторонник принципа полезности. «Потому что его осуществление сопровождается большим
чувственным или, по крайней мере, мелким и преходящим удовлетворением», — говорит сторонник
принципа аскетизма. «Потому что мне неприятна мысль о нем, и я не могу и не должен быть
XIX.

Есть две вещи, которые легко смешиваются, но которые нам важно внимательно различать:
мотив или причина, которая, имея влияние на ум человека, производит какое-нибудь действие; и
основание или резон, который побуждает законодателя или другое лицо смотреть на действие
глазами одобрения. Когда, в частном случае этого вопроса, действие оказывает результаты, нами
одобряемые, и особенно если нам случается заметить, что тот же самый мотив может часто и в
других случаях производить такие же результаты, мы бываем способны переносить наше одобрение
на самый мотив и за настоящее основание одобрения, даваемого нами этому действию, принимать
его происхождение от этого мотива. Таким способом чувство антипатии часто принималось за
настоящее основание действия. Например, в том или другом случае антипатия есть причина
действия, которое сопровождается хорошими следствиями, но это не делает ее хорошим основанием
действия ни в этом, ни в другом случае. Более того. Не только следствия хороши, но действующий
видит наперед, что они будут таковы. Это в самом деле может сделать действие совершенно
хорошим действием, но это не делает антипатии хорошим основанием для действия. Потому что то
же самое чувство антипатии, если слепо на него полагаться, может, и очень часто, производить
самые дурные следствия. Поэтому антипатия никогда не может быть хорошим основанием для
действия. Поэтому не может быть таковым и чувство досады (resentment), которое, как мы подробнее
увидим дальше, есть только видоизменение антипатии. В конце концов единственное правильное
основание для действия, какое только может существовать, есть соображение полезности, которое,
если оно составляет истинный принцип действия и одобрения в каком-нибудь одном случае,
составляет его и во всяком другом. Множество других принципов, т.е. других мотивов, могут быть
причинами, почему такое и такое действие было сделано, т.е. резонами или причинами их
совершения; но один только принцип полезности может быть причиной, почему оно должно было
бы быть сделано. Антипатия или досада всегда должны быть поверяемы, если мы хотим
предупредить их вредное влияние. Поверяемы чем? Всегда принципом полезности. Принцип
полезности и не требует и не допускает никакого другого регулятора, кроме самого себя.


Ответ на возражения против принципа полезности7

Против принципа полезности можно выставлять мелкие сомнения и мелкие словесные
трудности, но ему невозможно противопоставить никакого действительного и ясного возражения. В
самом деле, как бы пришлось оспаривать его, если не доводами, извлеченными из этого самого
принципа? Сказать, что он опасен, значит сказать, что может быть противно полезности
соображаться с полезностью.
Затруднение в этом вопросе происходит от некоторой запутанности языка. Обыкновенно
представляют добродетель в противоположность пользе. Добродетель, говорят, есть пожертвование
нашими интересами нашему долгу. Чтобы выразить мысль ясно, следовало бы сказать, что интересы
бывают разного рода и что различные интересы, в известных обстоятельствах, бывают
несовместимы. Добродетель есть пожертвование меньшим интересом большему интересу, минутным
интересом — продолжительному, сомнительным — несомнительному. Всякая идея добродетели, не
проистекающая из этого понятия, столько же темна, сколько ненадежен ее мотив.
Те, кто для примирения хотят различать политику и мораль и принять принципом для первой
пользу, а для второй справедливость, только обнаруживают смутные понятия. Все различие между
политикой и моралью то, что одна руководит действиями правительств, другая поступками
отдельных лиц, но цель их одна и та же — счастье. То, что политически хорошо, не должно быть

принуждаем сказать вам, почему», — говорит тот, кто действует на основе принципа антипатии. Тот,
кто утверждает, что берет за стандарт (хорошего и плохого) волю Бога, должен необходимым
образом дать ответ словами одного из этих трех (персонажей).
7
Следующее здесь добавление взято (и в английском издании) из «Traites de Legislation» Дюмона,
чтобы пополнить изложение принципов Бентама, как оно делалось при его жизни. (Dumont. I, стр.
18—20, гл. V).
Прим. редактора. Э.Дюмон, уроженец Женевы, личный секретарь Мирабо, знакомится с
Бентамом в 1788 г. и становится его учеником, составителем, издателем, комментатором ряда работ
Бентама, популяризатором его идей, в первую очередь — во Франции.
нравственно дурно, если только арифметические правила, верные для больших чисел, должны быть
верны и для маленьких.
Можно делать зло, полагая, что следуешь принципу пользы. Слабый и ограниченный ум
обманывается, принимая в соображение только небольшую часть разных родов добра и зла. Человек
страстный обманывается, придавая чрезмерную важность какому-нибудь благу, которое скрывает от
него вещи неудобные. То, что делает человека злым, есть привычка к удовольствиям, вредным для
других, и это самое предполагает отсутствие многих видов удовольствия. Но не должно сваливать на
принцип тех ошибок, которые ему противоречат и которые он один может помочь исправить. Если
человек плохо считает, в этом виновата не арифметика, а он сам. Если упреки, которые делают
Макиавелли, основательны, его ошибки происходят не от того, что он руководился принципом
полезности, а от того, что он неверно применил его. Автор Анти-Макиавелли хорошо понимал это.
Он опровергает «Il Principe», показывая, что его правила губительны и что дурная нравственность
есть дурная политика.
Те, которые после чтения «de Officiis» Цицерона и платонических моралистов имеют смутное
понятие о полезном как противоположности честному, часто приводят слова Аристида о проекте,
который Фемистокл хотел открыть только ему одному. «Проект Фемистокла очень выгоден, —
сказал Аристид собравшемуся народу, — но он очень несправедлив». Здесь думают видеть
решительную противоположность полезного и справедливого; но думающие так ошибаются: это
только сравнение разных родов добра и зла. Несправедливое есть термин, обозначающий
совокупность всех зол, происходящих от положения, в котором люди не могут больше доверяться
один другому. Аристид мог бы сказать: «Проект Фемистокла был бы полезен на одну минуту и был
бы вреден на целые века: то, что он нам дает, есть ничто в сравнении с тем, что он у нас отнимает».
Этот принцип полезности, скажут, есть только возобновление эпикуреизма, а известно, как
разрушительно действовало это учение на нравы; это всегда было учение самых испорченных людей.
Правда, Эпикур один из древних, кто имеет ту заслугу, что знал истинный источник
нравственности; но предполагать, что его учение допускает следствия, в которых его упрекают,
значит предполагать, что счастье может быть враждебно тому же самому счастью. Sic praesentibus
utaris voluptatibus ut futuris non noceas. (Пользуйся настоящими удовольствиями так, чтобы не
вредить будущим.) Сенека согласен здесь с Эпикуром: и чего же больше можно желать для народов,
как не удаления всяких удовольствий, вредных самому себе или другим? И это самое разве не есть
принцип полезности?
Но, скажут еще, каждый делает сам себя судьей своей пользы: всякие обязанности прекратятся
между людьми, как скоро люди найдут, что им нет интереса в этих обязанностях.
Каждый делает сам себя судьей своей пользы; это так, и это должно быть; иначе человек не
был бы разумно действующим существом; тот, кто не судит о том, что ему полезно, меньше чем
ребенок, это — идиот. Чувство долга, которое привязывает людей к их обязательствам, есть не что
иное, как чувство интереса высшего разряда, который берет верх над интересом подчиненным. На
людей оказывает влияние не одна только частная польза того или другого обязательства, но в случае,
когда обязательство становится отяготительным для одной из сторон, на них оказывает влияние
общая польза обязательств, доверие, которое каждый просвещенный человек желает внушить к
своему слову, чтобы считаться человеком надежным и пользоваться выгодами, связанными с
честностью и уважением. Не обязательство само по себе составляет долг, потому что обязательства,
не имеющие силы, и есть обязательства незаконные. Почему? Потому что их считают вредными.
Итак, силу условия составляет его польза.
Все действия самой возвышенной добродетели можно легко привести к расчету благ и зол.
Представлять добродетель как следствие разума и объяснять ее простым и понятным образом вовсе
не значит ни унижать, ни ослаблять ее.
Посмотрите, в какой круг попадают те, которые не хотят признать принципа полезности. — Я
должен сдержать свое обещание. Почему? Потому что мне предписывает это моя совесть. Как вы
знаете, что совесть вам это предписывает? Потому что я имею об этом внутреннее чувство. Почему
вы должны повиноваться своей совести? Потому что повиноваться совести значит повиноваться
своему Создателю. Почему вы должны делать это? Потому что это есть мой первый долг. Как вы это
знаете? Потому что это говорит мне моя совесть и т.д. Вот вечный путь, из которого нет выхода, вот
источник упорства и непобедимых заблуждений. Потому что если все судить по чувству, то не
останется никакого средства различить внушения просвещенной совести от внушений совести
слепой. Все преследователи имеют одну силу и все фанатики одно и то же право.
Если вы хотите отвергнуть принцип полезности, потому что его можно дурно прилагать, то
чем вы его замените? Какое вы нашли правило, которым бы нельзя было злоупотребить? Где этот
непогрешимый компас?
Замените ли вы его каким-нибудь нравственно деспотическим принципом, который
приказывает людям действовать таким и таким образом, не зная, почему, из одного повиновения?
Замените ли вы его каким-нибудь анархическим и капризным принципом, основанным
единственно на ваших внутренних и личных чувствах?
В этом случае какие мотивы представите вы людям, чтобы убедить их следовать за вами?
Будут ли они независимы от своего интереса? Если они не согласятся с вами, как вы будете
рассуждать с ними, как успеете примирить их? Куда призовете вы все секты, все мнения, все
противоречия, существующие в мире, если не к трибуналу общего интереса?



СОДЕРЖАНИЕ