<<

стр. 3
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

трудно прогнозировать, так как она связана с динамикой доходов населения,
валютного курса и конкуренцией импортной пищевой продукции.
3. Экспортные лесопромышленные регионы Европейского Севера,
получившие импульс не только благодаря удешевлению своей продукции после
девальвации, но и в связи с возросшим спросом на мировом рынке. После
миллениума мировая конъюнктура ухудшилась и темпы роста в большинстве
лесодобывающих регионов снизились.
Отметим, что в 2000 г. рост был не только максимальным (объем ВВП России
вырос на 7,7%, промышленного производства – на 9%), но и впервые был характерен
практически для всех регионов РФ, кроме слаборазвитого Агинского Бурятского АО.
Но при этом в Европейской части картина динамики стала более мозаичной, сильно
различались показатели даже в соседних регионах. Более устойчивую динамику
имели регионы, в которых экспортные производства сочетаются с
импортозамещающими. Например, на Урале более высокий рост характерен для
Свердловской и Челябинской областей (16%), специализирующихся на металлургии
и тяжелом машиностроении.
Минимальный рост объемов производства был характерен для крупнейших
экспортных регионов. В тюменских автономных округах, республиках Коми и
Якутия, Белгородской, Мурманской областях, Красноярском крае объем
производства вырос только на 2-6%. Но это пример “лукавой цифры” - при
снизившихся издержках и благоприятной конъюнктуре мировых цен на сырье,
особенно нефтегазовое, доходы компаний резко увеличились и без роста объемов
производства.
Реальными аутсайдерами стали северо-восточные регионы, особенно
автономные округа, удаленные от внутренних рынков сбыта и имеющие
слаборазвитую инфраструктуру. В них рост начался позже, особенно на Дальнем
Востоке, и темпы его были ниже, чем в Европейской части страны. Из крупных

- 55 -
дальневосточных регионов значительным ростом отличался только Хабаровский
край (15%). В Приморском крае медленный выход из кризиса (2%) связан и с
политическими причинами.
Период экономического роста сопровождался политическими
трансформациями. Одна из них - сверхактивность губернаторов перед
парламентскими выборами 1999 г. Строительство “губернаторских” блоков началось
в период роста экономических ресурсов региональной власти: возросли бюджетные
поступления, окреп контроль над доходами региональных производителей через
институт административного предпринимательства и перераспределение
собственности обанкротившихся “олигархов”. Региональные элиты первыми
“вкусили плоды” экономического роста, им нужно было закрепить политический
контроль над возросшими ресурсами, для защиты “вотчин” требовалось усилить
влияние в Госдуме.
Однако накопление финансовых ресурсов происходило и на федеральном
уровне, и в крупном частном бизнесе, особенно в период резкого повышения цен на
нефть и другие сырьевые товары24. Возросшие доходы от экспорта позволили
крупнейшим российским компаниям не только начать скупку активов смежных и
непрофильных предприятий, но и инвестировать средства в развитие (в этом
коренное отличие от залоговой приватизации 90-х). Формирование вертикально
интегрированных холдингов, схожих с южнокорейскими “чеболями”, за 1999-2001
г.г. продвинулось очень далеко. Усилившаяся интеграция предприятий,
расположенных в разных регионах, уже сама по себе взламывала экономические
границы губернаторских “вотчин”. Но расширение территориальной экспансии
крупного бизнеса делало все более актуальной задачу снижение трансакционных
издержек “входа” в регионы. В условиях сложившегося института
административного предпринимательства наиболее эффективным для крупного
бизнеса решением было достижение лояльности или подконтрольности
губернаторов. Растущая необходимость в достижении этой цели вкупе с возросшими
финансовыми ресурсами способствовали политической активизации крупного
российского бизнеса в регионах.

РОЛЬ КРУПНОГО БИЗНЕСА В РЕГИОНАЛЬНЫХ ПОЛИТИЧЕСКИХ
ПРОЦЕССАХ
До финансового кризиса 1998 г. политическое влияние крупного российского
бизнеса в регионах было достаточно заметным, но оно осуществлялось в основном
двумя путями – через установление особых, неформальных отношений с
губернаторами и финансовую поддержку нескольких региональных элитных групп
на выборах по принципу “нельзя класть все яйца в одну корзину”. Пожалуй, только
Газпром, будучи самым мощным экономическим актором, еще в 1996 г. использовал
свои ресурсы для выдвижения и поддержки собственных кандидатов на
губернаторских выборах во многих регионах, включая Центральную Россию.
Значительные финансовые вложения нигде, за исключением “родного” Ямало-
Ненецкого округа, не привели к победе этих кандидатов, поэтому в следующем
электоральном цикле амбиции Газпрома уменьшились.
Нефтяные компании в конце 90-х значительно увеличили свои ресурсы после
роста цен на нефть, эйфория богатства привела к активизации их политики в
регионах в ходе губернаторских выборов 1999-2000 г.г. Значительно увеличилось
число регионов, попавших в орбиту интересов нефтяного бизнеса, поскольку к этому

в работе не рассматривается политика федеральных властей в регионах, поскольку этот аспект
24

достаточно детально исследован. См., например: Регионы России в 1999 /Под ред. Н. Петрова; Моск.
Центр Карнеги - М.: Гендальф, 2001.- 456 с. Электронная версия :
http//pubs.carnegie.ru/books/2001/03np

- 56 -
времени вся территория России была поделена на зоны влияния разных компаний.
Нужно было поддерживать свое влияние в этих зонах и создавать условия для
экспансии в регионы, расположенные на стыках зон. В результате вложения
ресурсов нефтяных компаний в электоральный процесс приобрели характер
“коврового бомбометания”. Но при этом использовались разные стратегии для
установления контроля над регионами.
Самой экономичной стала стратегия “приручения” действующих
губернаторов, и не только путем их поддержки на выборах. Это основная стратегия
Тюменской нефтяной компании, в совет директоров которой входят губернаторы
нефтедобывающей территории (ХМАО), основного региона нефтепереработки
(Рязанская область) и регионов сбыта (Калужская, Белгородская области и др.).
Аналогичный пример – поддержка губернатора Волгоградской области Максюты
компанией Лукойл.
При общности интересов оптимальной стратегией нефтяных компаний стала
консолидация ресурсов для приведения к власти лояльного кандидата из
политической элиты. Примером эффективной электоральной политики крупного
нефтяного бизнеса является победа Собянина на губернаторских выборах в
Тюменской области.
Стратегии создания “региона-корпорации” стали реализовываться на выборах
в небольших по численности населения автономных округах, перспективных для
добычи ресурсов. В таких субъектах компании хватало финансовых ресурсов для
проведения собственного топ-менеджера во власть и получения полного контроля в
целях минимизации издержек “входа” в регион. Примером такой стратегии стало
избрание губернатором Эвенкийского АО топ-менеджера ЮКОСа.
В крупных и экономически сильных регионах, где сосуществуют несколько
экспортноориентированных производств и затраты на установление полного
контроля одного из них чрезмерно высоки, используется стратегия разделения зон
влияния. Губернатор в таком случае является гарантом соглашения о разделе зон
влияния и поддерживается на выборах именно в этом качестве. Компания “Лукойл”
использовала этй стратегию, поддержав на выборах нового губернатора Пермской
области Трутнева, что позволило ей укрепить свое положение в нефтедобывающих
районах области и Перми как центре нефтепереработки.
По сравнению с нефтяными компаниями ресурсы металлургических
компаний все же меньше, поэтому их активность локализована в отдельных
регионах, приобретая характер “точечного бомбометания”. Набор стратегий и их
эффективность также связаны с финансовыми возможностями компаний.
Стратегия “приручения” характерна для Хакасии, где доминирует “Сибирский
алюминий”. Впервые вариант стратегии “региона-корпорации”, хотя и в неявном
виде, использовался в Вологодской области, когда к власти был приведен
ставленник “Северстали” губернатор Позгалев (он не был топ-менеджером
компании, и область слишком велика, чтобы быть полностью подконтрольной
“Северстали”). В явном виде эта стратегия успешно реализована на губернаторских
выборах в Таймырском АО (топ-менеджер “Норильского никеля” Хлопонин) и
Чукотском АО (совладелец Сибнефти и “Русского алюминия” Абрамович). Новый
пример – борьба за губернаторское кресло в Липецкой области, в которой ожидается
участие руководителя Новолипецкого металлургического комбината Лисина. Но
пока трудно судить, хватит ли ему ресурсов для победы и создания “региона-
корпорации” в условиях противодействия других крупных бизнес-структур
(Интеррос) и при большой численности электората. Примером поддержки
губернатора, контролирующего раздел сфер влияния, может служить Кемеровская
область (Тулеев), с которой связаны интересы “Русского алюминия” и группы
Махмудова-Абрамова.


- 57 -
Для неэкспортных компаний участие в губернаторских выборах локализовано
регионом размещения, они не имеют значительных ресурсов и общероссийских
стратегий. Исключением являются РАО ЕЭС и МПС. Первая отличается
политизированным подходом к выбору поддерживаемых кандидатов, что резко
снижает эффективность вложенных ресурсов. Таких примеров, как поддержка РАО
ЕЭС непроходного кандидата на выборах в Рязанской области, немало. МПС, как и
Газпром, тяготеет к выдвижению собственных отраслевых кандидатов, не обладая
при этом значительными ресурсами, что в итоге приводит к неэффективности
избранной стратегии.
В целом последняя серия губернаторских выборов показала, что в действиях
крупного российского бизнеса произошли заметные изменения:
Расширились территориальные интересы экспортноориентированных компаний,
накопивших значительные финансовые ресурсы.
Оптимизируются стратегии влияния на региональные политические процессы
путем минимизации трансакционных издержек для получения/сохранения
контроля или влияния в регионе.
Растет разнообразие самих стратегий и форм контроля – “регион-крыша”,
“регион-корпорация”, регион-разделенная “вотчина”.
Частные компании стремятся достичь баланса между вложенными ресурсами и
полученными результатами.
В итоге крупный бизнес путем участия в выборах более эффективно решает свои
корпоративные задачи.
Но решение корпоративных задач имеет неоднозначное влияние на
региональные политические процессы. С одной стороны, благодаря крупному
бизнесу регионы “открываются” для обмена сырьем и продукцией, создаются
вертикально интегрированные структуры, разрушающие экономический
“феодализм” и региональные “вотчины”. Но, с другой стороны, при получении
политической власти в регионе (особенно в случае реализации стратегии “региона-
корпорации”) происходит обратный процесс “закрывания” региона, ликвидация
экономической и политической конкуренции. В результате то, что хорошо для
ЮКОСа, Лукойла или “Норильского никеля”, далеко не всегда хорошо для регионов
России.

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И РЕГИОНАЛЬНОЕ РАЗВИТИЕ
Под воздействием процессов глобализации и системного кризиса Россия к
середине 90-х годов разделилась на две неравные части. Примерно треть регионов
смогли стать частью мирового рынка капиталов, товаров и услуг, в основном в
качестве сырьевой периферии этого рынка. Остальные регионы остались слабо
затронутыми глобализацией и замкнуты на внутренний рынок.
К “открытым” можно отнести три типа территорий. Как и в других
странах, процессы глобализации ранее всего проявились в крупнейших городских
агломерациях, которые становятся центрами постиндустриальной экономики.
Особенностью России стала сверхконцентрация позитивных результатов
глобализации в столице. На Москву приходится треть российской внешней
торговли, половина всех иностранных инвестиций в Россию за период с 1994 по 1999
гг., более трети розничного товарооборота страны. Другие крупнейшие города (С.-
Петербург, Н. Новгород, Новосибирск, Самара) значительно отстают от столицы в
привлечении инвестиций, глобальном обмене товарами и услугами 25.
Политическим следствием открытости крупнейших городов стало смещение
электоральных предпочтений населения в сторону правых партий и политиков.

Н. Зубаревич. Поляризация городов России как следствие кризиса 90-х годов/ Вестник Евразии,
25

№1 (12), 2001. – С. 5-29.

- 58 -
Второй тип – экспортные регионы добывающей промышленности, которые
стали сырьевой периферией мировой экономики. Но, в отличие от развивающихся
стран, в российских регионах экспортные производства контролируются в основном
отечественными компаниями, штаб-квартиры которых расположены в Москве. В
результате глобализация финансовых потоков на уровне регионов малозаметна,
иностранные инвестиции приходят из офшоров и чаще всего имеют российское
происхождение, основная часть занятых в экспортных отраслях не имеет контактов с
внешним миром и по образу жизни мало отличается от “внутренней” России.
Диффузия информационных и сервисных компонентов глобализации замедлена. Но
при этом на региональных выборах в экспортно-ориентированных регионах
наиболее активно используются западные избирательные технологии, в том числе
“грязные”, т.к. на финансирование избирательных кампаний выделяются
значительные средства. По оценкам экспертов, на губернаторские выборы в
Тюменской области было затрачено более 30 млн. долларов, в Красноярском крае –
10-15 млн. долларов.
Третий тип – несколько пограничных регионов (Калининградская область,
Приморский, Краснодарский края), через которые идут основные внешнеторговые
потоки. Эти регионы различаются по развитию экономики, уровню доходов
населения (хотя официальная статистика не отражает реальную картину), но их
объединяет очень высокая доля теневой и криминальной экономики. Следствием
этого являются и высокая коррумпированность элит, и избрание “специфических”
губернаторов в 90-е годы. Особое место среди таких регионов занимает эксклавная
Калининградская область. Позитивное влияние глобализации в ней проявилось
только в росте мобильности населения, в основном занятого в малом бизнесе
приграничной торговли. При этом душевой объем иностранных инвестиций в
области не выше среднероссийского. Расширение ЕС создает перспективы для
развития области в рамках программы “Регионы Европы”, но пока более заметны
негативные последствия глобализации – область отличается большим числом
больных СПИД и наркоманов, концентрацией криминала вокруг внешнеторговых
потоков.
Наиболее “закрытыми” являются слаборазвитые республики в составе РФ,
процессы глобализации в них малозаметны. Для таких регионов характерны очень
низкие доходы населения, полуаграрная экономика, патриархальные формы семьи
и общественных отношений, патронаж и родственно-клановые отношения во
властных структурах всех уровней.
Специфически российский тип регионов – северные слабо заселенные
территории, сырьевые ресурсы которых не получили выхода на мировые рынки из-
за низкой эффективности и слабой транспортной доступности (Чукотский,
Эвенкийский, Корякский АО, Магаданская область). Фактически это депрессивные
слабоосвоенные территории, экономика которых деградирует, расплачиваясь за
неэффективную советскую стратегию массового освоения территорий с
экстремальными климатическими условиями. Именно в регионах данного типа
сейчас легче всего реализуются стратегии корпоративного захвата политической
власти.
Относительно закрытыми остались и регионы импортозамещающей
промышленности, расположенные в основном в Европейской части России. Но в
последние два-три года в них начался промышленный рост, увеличились объемы
инвестиций, в том числе и иностранных. Старые индустриальные регионы имеют
более выгодное географическое положение, развитую инфаструктуру, высокий
уровень урбанизации и образования населения, что позволяет им в будущем
преодолеть отставание в экономической глобализации. Высокая скорость
распространения Интернета в этих регионах подтвержает их глобализационный
потенциал. Потребление в таких регионах значительно слабее отражает воздействие

- 59 -
глобализации, но это связано с низкими доходами населения. Регионы этого типа по
результатам выборов в основном попадают в “розовый” или “красный” пояс, но
потенциал изменения электоральных предпочтений в них достаточно высок.
Помимо экономических, увеличились и социальные контрасты. Образ жизни
населения крупнейших городов быстро модернизируется благодаря
информационной глобализации, а оказавшиеся вне глобального мира жители села,
малых городов и слаборазвитых регионов “консервируют” патриархальные ценности
и стратегии выживания, а вместе с ними – и левые политические предпочтения. Как
показал опыт 90-х годов, поляризация регионального экономического развития
вряд ли способна спровоцировать опасную политическую дестабилизацию. Но она
является причиной заметной социальной напряженности, например, широко
распространенного негативного отношения жителей России к москвичам.
Сопротивление глобализации далеко не всегда связано с уровнем
открытости региона. В крупнейших городах оно минимально, поскольку выгоды
глобализации и притока инвестиций в сектор услуг наиболее очевидны. Происходит
поглощение иностранным бизнесом российских компаний мобильной связи в
Москве и Санкт-Петербурге, растут иностранные инвестиции в гостиничный бизнес,
пищевую промышленность, развиваются деловые услуги.
Но в экспортных сырьевых регионах Сибири и Урала сопротивление приходу
иностранных инвесторов, даже крупнейших компаний, чрезвычайно сильно, если
эти компании не связаны с российскими. Российский бизнес в экспортных регионах
контролирует не только добычу ресурсов, но и региональную власть, которая
используется для создания институциональных барьеров на пути конкурентов.
Например, половина членов совета директоров “Тюменской нефтяной компании” -
губернаторы регионов, в которых компания добывает и перерабатывает нефть,
продает нефтепродукты. Существует прямая связь между экономическим “весом”
российской экспортной компании, “приватизировавшей” регион, и проблемами
инвестирования для западных компаний, желающих добывать ресурсы на этой
территории. В регионы, контролируемые Газпромом, “Норильским никелем” и
российскими нефтяными компаниями, иностранные компании или не допускаются,
или они работают на условиях минимальной квоты, как небольшие совместные
предприятия по добыче нефти в Тюменской области или французская “Тоталь” в
республике Коми.
В пограничных регионах криминализация экономики и тесные
неформальные связи региональной власти и местного бизнеса формируют крайне
неблагоприятную инвестиционную среду и высокие институциональные барьеры.
Плата за вход на эти рынки слишком велика, неформальные договоренности
слишком ненадежны. Но подобные барьеры нельзя назвать прямым
сопротивлением глобализации, это системные проблемы переходного общества. В
результате в Приморском крае крупные иностранные инвесторы отсутствуют, в
Краснодарском немногочисленных инвесторов несколько раз пытались лишить
собственности, в Калининградской области все инвестиционные проекты, начатые
при поддержке федеральных властей, оказались нежизнеспособными. Только
пограничные Ленинградская область и Карелия могут служить примером более
цивилизованной территории для иностранных инвестиций, но здесь важную роль
играет фактор близости к Санкт-Петербурга.
Более “закрытые” старопромышленные области Центра, с точки зрения
институциональных барьеров, имеют лучшие условия для инвестиций, но их
экономический потенциал остается невостребованным мировым рынком, за
исключением металлургической, химической и отдельных видов военной
продукции. Антиглобализм в этих регионах проявляется в идеологии
протекционизма (“защиты отечественного производителя”), связанной с
преобладанием импортозамещающих производств. Как показали исследования

- 60 -
автора в Орловской области, идеология протекционизма мирно уживается с
позитивными оценками выхода российских предприятий на мировой рынок,
поскольку это дает стабильные заработки, рост занятости и служит символом успеха
руководителей предприятий.
В слаборазвитых республиках сопротивление минимально, поскольку
отсутствует сама глобализация – почти нет притока инвестиций, невысока
мобильность населения, патриархальное общество информационно закрыто. Только
потребление элиты, имеющей высокие доходы, испытывает влияние глобальных
потребительских стандартов, хотя и проявляется в экзотических местных формах.
В целом процессы глобализации в регионах России развиваются очень
неоднозначно. Экономическая глобализация в “открытых” экспортных регионах
направлена в одну сторону (“на выход”), притоку инвестиций мешают
институциональные барьеры. В “закрытых” импортозамещающих регионах обмен
товарами и услугами невелик, а такой ресурс, как дешевая и квалифицированная
рабочая сила, пока еще слабо используется в глобальной экономике. Только в
крупнейших городах можно увидеть все основные проявления глобализации.
Диффузия отдельных форм глобализации от крупнейших центров к
периферии имеет разную скорость. Основным каналом проникновения
глобализации остается потребление, в крупных городах также быстро развиваются
информационные сети и Интернет. Этим формам глобализации не могут помешать
институциональные барьеры, так как динамика их распространения зависит только
от роста доходов населения и развития инфраструктуры. Но и доходы населения, и
вложения в инфраструктуру, в свою очередь, определяются темпами.




- 61 -
ИРИНА МАРКОВНА БУСЫГИНА

ЕВРОПЕЙСКИЙ ФЕДЕРАЛИСТСКИЙ ПРОЕКТ И РЕГИОНЫ
Данная тема в принципе далеко выходит за рамки нашей задачи, поэтому мы
ограничимся обсуждением вопроса более скромного: как видится использование
федеративных принципов в будущей общеевропейской конструкции и какова роль
регионов в этой конструкции. Начать однако следует с исторического экскурса,
показав преемственность идей федерализма, непрерывность федеративной
традиции в европейской истории.
Майнстрим европейского федерализма питался из двух источников –
католического социального учения и протестантского реформизма и тесно связан с
именем немецкого кальвиниста Йоханнеса Алтузиуса. Значительно позже
появляется анархистское течение в европейском федерализме, связанное с именем
Пьера-Жозефа Прудона. Последние исследования однако выявили существование
еще одного источника современного федерализма. Речь идет о теории ковенанта и
швейцарском теологе-философе XVI столетия Генрихе Буллингере26. В настоящее
время теория ковенанта разрабатывалась в первую очередь американскими
исследолвателями: Винсентом Остромом и Даниэлом Элазаром. Эта теория
совершенно определенно восходит к библейскому контексту федерализма. Согласно
теории, концепция ковенантного федерализма представляет собой набор
нормативных принципов, которые связывают партнеров моральным
обязательством/контрактом или соглашением, основанным на доверии. Само
сближение партнеров остается “политической сделкой”, однако данное действие
гораздо больше и глубже сделки: оно основано на взаимном признании, терпении,
уважении, обязательствах и ответственности, подобно отношениям человека и
Господа. Для Маккоя и Бейкера, подробно разобравших идеи Буллингера,
“федеральный” происходит от латинского “foedus”, что и означает ковенант27.
Алтузиус построил свою концепцию федерализма на теории ковенанта и
реформистской традиции. Он исходил из взгляда на политию как на
сложносоставную политическую организацию, состоящую из частных ассоциаций
(мелких групп, семей) и публичных ассоциаций и территориальных единиц – от
местного сообщества, провинции, кантона и, позже, национального государства. В
принципе Алтузиус представляет картину органичного общества, в котором
целостность и гармония составных частей гарантируется тем, что общество строится
снизу. Подобно Буллингеру, Алтузиус считал “foedus” не просто инструментальным
принципом, но общим, фундаментальным этическим принципом организации
жизни, ее взаимозависимости. Составное государство Алтузиуса, в отличие от
централизованного статичного государства Бодена, представляет собой амальгаму
политических ассоциаций, основанных на согласии и построенных снизу, где
дисперсия власти происходит как функционально, так и территориально28.
Прудон известен как один из отцов анархизма, тем не менее его же работы
являются важной частью континентальной европейской федеративной традиции. В
работе Du principe federatif (1863) он предлагает модель общества, состоящего из
автономных сообществ, объединенных на основе добровольного контракта. Согласно
Прудону, власть должна быть разделена таким образом, чтобы быть как можно
ближе к уровню решения проблемы (принцип субсидиарности). Для Прудона
федералистский принцип был универсальным, он писал о многоуровневом

Burgess M. Federalism and European Union: the Building of Europe 1950-2000, 2000, London, p.4
26

McCoy C.S., Baker J.W. Fountainhead of federalism: Heinrich Bullinger and the covenantal tradition.
27

Louisville, Kentucky, 1991, pp.11-12
28 See, Burgess, pp.7-8


- 62 -
обществе, которое начинается с человека и “этажами” которого являются семьи,
группы, экономические объединения, местные сообщества и далее – вплоть до
всеобъемлющей транснациональной федерации (или конфедерации конфедераций).
Важно отметить, что ни для Прудона, ни для Алтузиуса проблема государственного
суверенитета никогда не была трудноразрешимой, поскольку они не разделяли
боденовское представление о неделимом суверенитете. (Работы Прудона послужили
основой для школы “интегрального федерализма” во Франции 30-х годов. Во главе
школы стояли известные философы – Александр Марк, Робер Арон, Дени де
Ружемон, после войны – Анри Брюгманс).
В качестве еще одного измерения европейского федерализма следует
упомянуть католическое социальное учение. Для нашего контекста важны прежде
всего папские энциклики Rerum Novarum (1891) и Quadragesimo Anno (1931),
которые не посвящены собственно федерализму, но обсуждению важнейших для
федерализма принципов субсидиарности, персонализма, плюрализма и
солидарности.
Все упомянутые выше источники европейского федерализма М.Берджес вслед
за Элазаром называет “досовременным” федерализмом, основанным на признании
необходимости обеспечения прав индивида в гражданском обществе при
существовании одновременно и групповых идентичностей со своими реальными,
легитимными коллективными правами. По мнению Элазара, современный
федерализм отходит от признания групповых прав, концентрируясь на правах
индивидуумов29.
Начинается эпоха современного федерализма, представляющего, по словам
У.Райкера, “политическую сделку”, но тем не менее выходящего далеко за пределы
простой сделки30. Федерализм означает согласие, контракт, но в то же время – веру
или доверие, взаимное уважение сторон и добровольность принимаемых
обязательств. Это особая форма человеческого взаимодействия. Поэтому единая
Европа, вырастающая из Евросоюза, не может быть унитарным централизованным
государством, но должна следовать федералистскому принципу “единства в
разнообразии”, признавая целостность и автономию своих составных частей.
Принципы и сам дух федерализма более всего соответствуют сложному развитию
европейских сообществ.
Федералистская идея присутствовала как важная составная часть с самого
начала европейского объединения – в проектах Мишеля Дебре 1949 года и
Ассамблеи ad hoc 1953 года под председательсвом Поля Анри Спаака31. Сторонники
федерализма предлагали использовать послевоенный “потенциал перемен” и
создать новое европейское политическое объединение на принципах федерализма.
После войны с точки зрения европейских федералистов основным мотивом
европейской интеграционной политики должна была стать попытка преодолеть
существующие межнациональные трения и конфликты посредством создания
легитимных наднациональных институтов и механизмов32. Однако глобальность
федералистского размаха оказалась чрезмерной; федералистский проект был
проектом политическим, а объединение пошло по пути постепенного секторального
объединения (функционалистский подход). Функционалист Жан Монне и
федералист Дени де Ружемон видели одну большую цель: построение федерации
европейских национальных государств, однако пути решения этой большой задачи
были различны: культура и политика у Ружемона (качественный скачок и быстрое

See, Burgess, p.12
29

Riker W.H. Federalism: origin, operation, significance. Boston, 1964
30
31 Сиджански Д. Федералистское будущее Европы. От Европейского Сообщества до Европейского

Союза. М., 1998, сс.44-45, 51-52
32 Schmuck O. Der Europaische Bundesstaat: Voraussetzungen, Probleme, Perspektiven. In: Das Europa der

Regionen nach Maastricht. H.Klatt (Hg.), Bonn, 1995, SS.145-168

- 63 -
создание федерации), экономика, постепенное объединение сектора за сектором,
начав с ключевых отраслей-рычагов восстановления европейской экономики
(угледобычи и сталелитейной промышленности) – у Монне. Таким образом,
продвижение к политическому союзу необходимо начать со сферы экономики33.
Договор о ЕОУС, а затем два Римских договора – учредившие ЕЭС и Евратом –
следовали функционалистской логике развития интеграции.
Необходимо отметить, что, в отличие от Монне, де Ружемон понимал и
правильно оценивал перспективы европейских регионов, а не государств-наций,
видел будущее Европы именно в воплощении идеи Европы регионов34. Дени де
Ружемон предлагал “обойти” национальные государства, не разрушая их: сверху –
через создание континентальной федерации, снизу – путем развития регионов. По
его мнению, “федерализм основывается на любви к сложности”35. В конце 50-х гг.
возможности федералистского пути не были использованы при объединении
Европы, на путь федерализма ЕС встал лишь с конца 80-х гг., после принятия
Единого европейского акта, Маастрихтского и Амстердамского договоров. Это
первая линия противоречий: между федералистами и функционалистами. Второй
линий стали противоречия между федералистами и “юнионистами”, сторонниками
не наднационального, но межправительственного подхода в развитии интеграции.
Эти противоречия проявились еще на Гаагском конгрессе 1948 г.36, где ключевым
вопросом стал выбор конкретного плана объединения Западной Европы; их легко
проследить вплоть до настоящего времени.
Исследователи отмечают, что поворот к евро-федерализму произошел в
середине 80-х гг., когда Евро-пессимизм сменяется Евро-динамизмом. Этот поворот
был не в последнюю очередь связан с именем Жака Делора, убежденного
федералиста37. Далее – период с 1989 по 1993 год, когда федералистская концепция
интеграции становится все более весомой. Чем дальше продвигается ЕС по
федералитсткому пути развития, тем больше оснований говорить о долгосрочности,
стабильности этой тенденции. Лучшим доказательством этого становится ЕЕА.
Одновременно эти года становятся годами федералистского или регионалистского
развития в странах ЕС: в Италии провинции добились реальных политических и
экономических прав, во Франции регионам также придаются новые права и
полномочия – не только экономического, но и политического характера.
Следующий шаг – Договор о Европейском Союзе (Маастрихтский договор),
который, естественно, не завершил создание полноценной системы федеративных
институтов в ЕС, но добавил наднациональным институтам новые важные
компетенции и формальные обязательства. Правда, изначально Договор обещал
больше, европейские федералисты отмечали, что ревизии Договора во многом
затронули его “субстанцию”. Одним из важнейших уроков Маастрихта стало
понимание того, что строительство федеральной Европы означает прежде всего
дальнейшее строительство наднациональных институтов и некий сдвиг от
функционализма к конституционализму38. Правда, по этому вопросу мнения
исследователей существенно различаются. Мы привели точку зрения известного
исследователя М.Берджеса, однако, скажем, российский исследователь М.Стрежнева
полагает, что Маастрихтский договор – это не “европейская конституция”, но
“вполне традиционный многосторонний межгосударственный договор”39. Наша

см. Стрежнева М.В. Институциональные формы европейской интеграции. В сб.: ХХ1 век:
33

Европейский Союз и Содружество Независимых Государств. М., 1998, сс.114-145
34 Сиджански, с.213
35 Там же, с.222
36 Там же, с.210
37 Burgess, p.151
38 Ibid., pp.212-214
39 см. Стрежнева, с.121


- 64 -
точка зрения такова: договор действительно не является и не может являться
конституцией, однако введение европейского гражданства и принципа
субсидиарности как одного из основополагающих, позволяет говорить как раз о
нетрадиционности, переходном характере этого документа.
Амстердамский договор отметил “начало новой фазы гибкого,
прагматического конституционного строительства с целью приспособить
разнообразия континентальной по масштабу политии”40. Это, таким образом, уже
Европа сочетания федеративных и конфедеративных элементов. По мнению М.
Берджеса, эра федерализма Монне и Спинелли окончена именно Амстердамским
договором, поскольку прежние федералистские взгляды были жесткими,
бескомпромиссными и утопическими41. ЕЕА, Маастрихтский и Амстердамский
договоры означают окончание эпохи Монне.
Модель европейской федерации, как ее рисуют, скажем, германские
исследователи, на поверхности проста и должна отличаться четким разграничением
компетенций между властными уровнями и легитимными правительствами на этих
уровнях. Все уровни сообща несут ответственность на развитие всей системы.
Основные законы федеральной Европы изложены в конституции, которая занимает
место договорных документов42. Федералистские принципы не противоречат
углублению европейской интеграции, но, напротив, выступают как некие
структурные рамки как “факторы порядка”, организующего начала43. Подобная
модель действительно хорошо отвечает германскому политическому устройству, но
отвечает ли ей ЕС?
ЕС называют гибридной системой, однако в это понятие исследователи
вкладывают разные смысли. Так, Э.Кэри видит гибридность ЕС в сочетании
федерализма (имея в виду наднациональный подход) и межправительственного
подхода, в то время как Д.Сиджански понимает гибридность ЕС как “сочетание
элементов конфедерации с федеральными и международными элементами…”44.
Называют ЕС и экономической конфедерацией, что было верно до ратификации
ЕЕА в 1987 году, когда институциональная система ЕС была по большей части
межправительственной. Однако конфедерализм явно объяснял не все, в ЕС
присутствовали и федеративные элементы.
Федералистские идеи и сам дух федерализма всегда был частью европейской
конструкции. В то же время ЕС, безусловно, не является классической федерацией.
Это понятно. Представляется, что интерпретации гибридности на самом деле
прикрывают отсутствие новой дефиниции. Новые договоры ознаменовали явный
сдвиг от экономической конфедерации к более полному федеральному союзу (или
по крайней мере к классической конфедерации). Это тем более верно для ЕС,
полития которого, как и полития конфедерации, не является статичной,
абсолютной, но постоянно эволюционирует. Таким образом, ЕС можно назвать
конфедерацией нового типа. Дальнейшая эволюция Союза будет скорее всего
проходить в т.н. “конфедеративно-федеративном континууме”45. Европейская
федеративная традиция предполагает, что ЕС должен быть союзом государств и
граждан с четко идентифицированными границами полномочий центральных
институтов. Это предполагает сдвиг от договоров к конституции, где полномочия,


Moravcsik A., Nicolaidis K. Federal Ideals and Constitutional Realities // Journal of Common Market
40

Studies, 36, September 1998, pp.34
41 Burgess, p.249
42 Schmuck, S.155
43 Trotha K. von. Foederalismus als Ordnungdfaktor. In: Foederalismus in der Bewaehrung. Vogel/Oettinger

(Hrsg), Koeln, 1992, SS. 151-158
44 Cary A. Subsidiarity – Essence or Antidote to European Union? In: Subsidiarity Within the European

Community. A.Duff (Ed), L., 1993, pp.45-54; Сиджански, с.225
45 Burgess, p.265


- 65 -
согласно принципу субсидиарности, разделены между ЕС, государствами-членами и
регионами.
Дальнейшее развитие структур ЕС подразумевает необходимость
согласования интересов государств-членов, что представляет собой серьезную
проблему. Так, О.Шмук видит основную трудность в том, что в ЕС присутствуют две
принципиально различные точки зрения на возможности инкорпорации
федералистских принципов в “тело” ЕС. Шесть государств-основателей ЕС видят в
качестве перспективы европейское федеративное государство (Bundesstaat) с
собственной конституцией, мощным парламентом и постеренной трансформацией
КЕС в европейское правительство. С другой стороны, по мнению Великобритании и
скандинавских государств, будущее ЕС – в создании союза государств (Staatenbund)
при сохрании их суверенитета и опоре на межправительственный, а не
наднациональный подход46.
Еще одна серьезнейшая концептуальная проблема заключается в том, что не
все государства-члены могут “держать темп” интеграции, так что уже Маасрихтский
договор предусматривает исключения (опции) для Великобритании и Ирландии.
Иными словами, ЕС движется в сторону т.н. Europe a la carte, причем здесь
концепции могут называться по-разному – “Европа двух скоростей”, концепция
“изменяющей геометрии”, концепция “ядра” Европы, “Европы концентрических
кругов” и пр. Опасность здесь заключается не в этих собственно подходах, но в
возможности их сочетания с федералистскими принципами, которые, будучи
применены, должны быть универсальны по всей территории Евросоюза.
Примечательно, что региональные власти в ЕС выступают, как правило, против
вышеназванных концепций, отмечая опасность появления “супергосударства” в ЕС47.
Как будут решаться упомянутые проблемы с точки зрения их сочетания с
принципами федерализма? Вопрос открыт, и просто пометить сейчас Евросоюз
ярлыком “конфедерация” или “федерация” означало бы неоправданно упростить
новую сложную реальность. Д.Элазар справедливо указывает на то, что именно опыт
ЕС позволяет и даже подталкивает нас к переосмыслению “старых” понятий и
подходов к федерализму и конфедерализму48. Мы являемся свидетелями изменения
характера международных отношений, формирования союза нового типа.
А.Сбраджиа называет федерализм “упражнением в институциональном
творчестве”49. Хорошо сказано! Речь идет, как представляется, о том, что для ЕС
важнее скорее использование федералистских принципов вообще, нежели
стремление к скорейшему созданию федеративного государства. Федерализм
позволяет экспериментировать, предоставляет множество опций организации
властных отношений. В Евросоюзе федералистские идеи и стратегии были
адаптированы и сами приспосабливались к изменяющимся условиям, сила
федерализма как раз и состоит в его имманентной способности сочетать единство и
разнообразие на всех уровнях демократической политической системы.
До сих пор речь шла о трансформациях взаимоотношений между ЕС и
государствами-членами. Однако вопрос, наиболее интересный для нас в контексте
данного исследования звучит следующим образом: какое место могут и должны
европейские регионы в будущем “федералистском-конфедералистском
континууме”? Вопрос непраздный, однако оснований для оптимизма у европейских
региональных властей как будто немного. Какое бы видение Европы будущего мы не
рассматривали, речь почти всегда идет о трансформациях отношений ЕС -

See, Schmuck, S.146
46

Stoiber E. Was zum “Kerneuropa” gehoert, In: FAZ, 21.10.1994
47
48 Elazar D. From statism to federalism: a paradigm shift // Publius: The Journal of Federalism, 25(2), 1995,

pp.5-18
49 Sbragia A. Thinking about the European Future: The Uses of Comparison. In: Euro-Politics: Institutions

and Policymaking in the “New” European Community. A.Sbragia (ed), Washington D.C., 1992, p.261

- 66 -
национальное государство (“Соединенные Штаты Европы”). Для многих работ по
интеграции характерен, таким образом, подход “сверху вниз” и определенная
центрированность на роли национального государства50. Между тем, опросы
общественного мнения в ЕС ясно показывают, что большинство граждан
поддерживают идею большей вовлеченности в процесс принятия решений в ЕС
именно регионов, т.е. субнациональных территориальных единиц51. Так что подход
“сверху вниз” к развитию интеграции должен быть если не заменен полностью, то по
крайней мере дополнен подходом “снизу вверх”, подчеркивающем роль
субнациональных единиц. Как Европейский Союз не может быть моноцентричен,
осознавая собственную гетерогенность, так и государства-члены “должны осознавать
собственную взаимозависимость, гетерогенность и тот факт, что их центры, если они
когда-либо существовали, это более не единичные центры, но части
полицентричной сети, которая становится все более децентрализованной, и что все
это необходимо для выживания в новом мире”52. Такой подход можно назвать пост-
модернистским подходом к федерализму.
Федерализм (и конфедерализм) предусматривают особую
институционализацию властных отношений, разделение власти между
федеральным и региональным уровнями. В Евросоюзе этих уровней не два, а три:
наднациональный, национальный, региональный. Так что речь уже ни при каких
условиях не может идти о “классической” федерации, что бы мы не вкладывали в это
понятие. ЕС предстоит найти собственные решения, используя принципы
федерализма как “фактор порядка”. Это возможно в принципе, поскольку, как уже
было сказано, федерализм позволяет и даже предполагает институциональное
экспериментирование; федерализм не боится гибких решений. Остро необходимы
разработки в этой области, которые позволили бы соединить практику ЕС и ее
концептуальное обоснование. При этом речь не должна идти о какой-либо одной
большой теории, объясняющей всю европейскую интеграцию, эти времена позади.
Задача в том, чтобы наметить приоритеты и ориентиры, некие реберные точки для
движения ЕС.
Тем не менее очевидно, что найти равновесие между тремя уровнями, создать
эффективно работающую систему многоуровнего управления (multilevel governance)
представляет собой крайне сложную задачу. Исследователи называют такую систему
“двойным федерализмом”53. Первые шаги в этом направлении и их перспективная
оценка приведены в предыдущих частях главы.




На это указывает Д.Э.Фоссум (Fossum J.E. Identity, Comminity, and Federalism. Paper presented at
50

“Den5. Nasjonale Fagkonferansen i Statvitenskap”, Geilo, January 1997, p.2)
51 See, Schmuck, S.158
52 Elazar, p.7
53 Borchmann M. Doppelter Foederalismus in Europa. Die Forderungen der deutschen Laender zur

Politischen Union. // Europa-Archiv 11/91, S.340

- 67 -
АНДРЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ДЕГТЯРЁВ

МЕТОДЫ ПОЛИТОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ*
Водной из своих ранних работ молодой К. Маркс пришел к выводу, что в науке
истинным должен быть не только результат исследования, но и путь, к нему
ведущий, т.е. средства, методы и инструменты научного познания, а также процесс
их применения, составляющие его процедуры и операции. Сам К. Маркс блестяще
владел практически всем современным арсеналом методов социальных наук, что
позволяло ему использовать в исследованиях общественной жизни самые разные
комбинации качественных и количественных, логико-философских и конкретно-
научных средств в различных областях социального познания, в том числе и в
изучении политических процессов. Конечно же, тогда К. Маркс даже и представить
себе не мог те современные методологические возможности и инструментарий,
которые были открыты с началом применения электронно-вычислительной
техники, например, компьютерное моделирование и многомерно-статистический
анализ, создание кибернетических экспертных систем и информационных баз
политических данных, заменивших во многом “ручные” методы количественного, а
порой и качественного анализа политики.
В то же время качественный политический анализ, включающий абстрактно-
теоретические концепции, логические модели, и по сей день имеет непреходящее
значение для результатов количественного анализа, что подтвердил опыт изучения
политического процесса в России последних лет. В качестве примера того, что
математические инструменты в анализе политики действуют как своего рода
“мельница”, конечный продукт работы которой зависит не только от “технологии”,
но и от “сырья”, можно привести так называемую “Карту политической температуры
России”54, претендовавшую на “диагноз политического климата” во всех регионах
Российской Федерации на основе изучения 10 поименных голосований I Съезда
народных депутатов РСФСР. В чем же состояла и на что опиралась методика
исчисления переменных значений политической температуры? На очень простое
допущение о том, что, во-первых, политические позиции депутатов отражали
“климат” представляемых ими регионов; во-вторых, поименные голосования
депутатов выражали совокупное мнение их региональных делегаций, которые в тот
момент разделились на две основные фракции: демократов и коммунистов, т. е.
“Демократическую Россию” и “Коммунисты России”.
Далее расчет температуры делался следующим образом: если в составе
региональной делегации 20 человек и в ходе 10 поименных голосований ими подано
130 голосов с позиции “Демократической России” и 70 голосов с позиции
“Коммунистов России” (соответственно, 65% и 35% от общей суммы в 200 голосов),
то “политическая температура” данного региона будет равняться их арифметической
сумме с учетом знака вектора политической ориентации депутатов (соответственно,
“+” - это “демократическое тепло”; “-” означает “коммунистический мороз”), а
именно (+65°)+(-35°)=+300. К каким парадоксам приводят подобные
“математические методы” можно убедиться, сравнив политическую температуру
тогдашней Москвы и Московской области или Ленинградской области и
Ленинграда, где соответствующие цифры равнялись “+93°” (Москва) и “+10°”
(Московская область), или “+87°” (Ленинград) и “-43°” (Ленинградская область). Из
этого следовало, что возможная разница между “городской жарой Питера” и

Опубликовано: Мировая экономика и международные отношения. 1997. № 2. С. 122-130.
*
54 См.: Собянин А., Юрьев Д. Политическая температура России // Аргументы и факты. 1990. № 36.

15-21 сент.

- 68 -
“трескучими морозами Гатчины” составила 130°, а между жителями Мытищ и
Медведково наблюдалась политическая пропасть в 83°, тогда как средняя
температура по России в целом равнялась у “политических математиков” всего лишь
+7°. Для того чтобы избежать подобных неувязок, необходимо специально
остановиться на вопросах развития методологии и методов политической науки.
Первый шаг, который надо сделать при анализе методов политологических
исследований, связан с рабочим определением того, что же мы вкладываем в
категорию “научный метод”55. Существует множество дефиниций данного понятия,
изучение которых требует подробного анализа, но в настоящей статье нет
возможности специально останавливаться на этом вопросе. В самом широком и
общем смысле слова “метод” - это способ познания, а “научный метод представляет
собой теоретически обоснованное нормативное познавательное средство”56.
В более узком, специальном смысле понятие “метод науки” составляет
совокупность подходов и принципов, правил и норм, инструментов и процедур,
обеспечивающих взаимодействие познающего субъекта (т. е. ученого) с
познаваемым объектом для решения поставленной исследовательской задачи.
Следовательно, методология политической науки представляет собой особую
научную область, учение о применении различных методов и их комбинаций в
политическом познании, связанное с правильной постановкой проблем и выбором
адекватных подходов, трансформацией методологических принципов и требований
в совокупность операций и процедур, а также с использованием самых разных
инструментов и техники. За многие годы своего существования политическая мысль
прошла довольно длительную эволюцию в области методологии и методов
политологических исследований. На этом вопросе следует остановиться более
подробно.

СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ МЕТОДОЛОГИИ И ИНСТРУМЕНТАРИЯ
АНАЛИЗА ПОЛИТИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ
Основные типы методов и уровни методологии политологических
исследований сложились постепенно в ходе исторического развития политической
мысли, на каждом этапе которого доминировали те или иные методологические
подходы (или их комбинации) и методические приемы. В связи с этим в известном
американском учебнике “Методы политологического исследования: основы и
техника” была предложена следующая периодизация развития методологии
политической науки как применения той или иной комбинации и набора
приоритетных средств политического познания:
- классический период (до XIX в.), связанный в основном с дедуктивным,
логико-философским и морально-аксиологическим подходами;
- институциональный период (XIX - начало XX в.), когда на передний план
выходят историко-сравнительный и нормативно-институциональный методы;
- бихевиоралистский период (20-70-е годы), когда стали активно применяться
количественные методы;
- постбихевиоралистский этап (последняя четверть XX в.), который
характеризуется сочетанием традиционных и новых методов57.
На первом этапе политические мыслители применяли, в подавляющем
большинстве случаев, качественные, логико-философские подходы и
инструменты58. Преобладание “спекулятивной дедукции” можно встретить в самых

См.: Рузавин Г.И. Методы научного исследования. М., 1974; Быков В.В. Методы науки. М., 1974 и др.
55

Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. М., 1987. С. 29.
56
57 Smith В., Johnson К., Paulsen D., Shocket F. Political Research Methods: Foundations and Techniques.

Atlanta, 1976. P.3.
58 Одним из немногих исключений на этом этапе, связанном с постановкой вопроса о роли

“числовых” (говоря современным языком, количественных) методов, была работа английского

- 69 -
ранних источниках по истории политической мысли. Например, Конфуций
использовал в качестве аналитического приема простейшую аналогию, когда,
рассматривая отношения по поводу власти, констатировал идею о том, что в
государстве, как и в большой семье, власть императора, “сына Неба”, над его
подданными сродни власти старших над младшими, т. е. власти отца над детьми.
Значительное место в этот период занимали аксиологические критерии и
оценки тех или иных шагов политиков и форм государственной жизни,
опирающиеся на господствующие ценности и нормы нравственности, как это можно
видеть по классификации, данной Аристотелем, трех “правильных” (монархия,
аристократия и полития) и трех “неправильных” (тирания, олигархия, демократия)
форм государства. В то же время уже здесь им использовались индуктивные
принципы сравнительного подхода. При выделении общих и отличительных черт
приблизительно 150 известных ему политических устройств, опираясь на
синхронный и диахронный методы, Аристотель анализировал фактический
материал созданной при его непосредственном участии обширной серии из 158
исторических монографий, содержащих очерк развития и современного ему
состояния строя разных государств59. При построении теоретических проектов
идеального полиса Аристотель, наряду с Платоном и другими античными
философами, использовал даже некоторые простейшие элементы логического
моделирования.
Позднее компаративный анализ для сравнения политических режимов
Англии и Франции в XV в. применяли англичанин Дж. Фортескью, а в XVII в.
француз Ш.Л. Монтескье, отмечая при этом некоторые архаические черты
французской королевской власти. Но, пожалуй, наиболее эмпирически
ориентированным мыслителем для своего времени можно считать Н. Макиавелли,
блестяще соединившего традиционное морализирование и философскую дедукцию
при построении своей государственной модели с включенным наблюдением и
историко-сравнительным анализом политического развития Италии.
Именно качественный сравнительный анализ вышел на передний: план в XIX
в., когда появились работы А. Токвиля и Д.С. Милля, К. Маркса и Ф. Энгельса, в
которых проводились параллели и сравнения между основными европейскими
государствами и формами правления в Старом и Новом Свете. И по сей день одно из
наиболее популярных в мире современных учебных пособий по сравнительной
политике для студентов, выдержавшее многие издания, выпущенное под редакцией
известного американского политолога Р. Макридиса начинается с главы из
“Системы логики” “Как нам сравнивать”, где Дж. С. Миллем обосновываются сами
принципы компаративного подхода: соединения индукции и дедукции, сходства и
различия, сопоставления изменений и их причин и т. д.60 И действительно,
основным методом возникшей в США во второй половине XIX в. академической
политической науки стал сравнительно-исторический и правовой анализ
политических институтов (Г. Адаме, Д. Бэрджес). Подобное же состояние
методологии наблюдалось и в Европе (О. Гирке) и в России (М. Ковалевский).
Классики современной политологии М. Вебер и М. Острогорский, Г. Моска и
В. Парето опираются на анализ политических данных при помощи в основном
историко-сравнительных методов. По способу обоснования методологических
положений работы классиков носят уже скорее эмпирический характер, поскольку

ученого В. Петти “Политическая арифметика” (1976), где он считал статистику способом познания
социально-политических явлений.
59 См.: Аристотель. Соч. в 4 т. М., 1984. Т. 4. С. 44.
60 Mill J.S. How We Compare // Comparative Politics: Notes and Reading / Ed. by R. Macridis, B. Brown.

Chicago, 1996. P. 16-20. Современные возможности компаративного исследования отражены в
классической работе А. Пржеворски, Г. Тьюни “Логика сравнительного социального исследования”
(Przeworski A., Teune H. The Logic of Comparative Social Inquiry. N.Y, 1969).

- 70 -
их теоретические выводы строятся на интерпретации фактического материала, хотя
при этом и не проводятся специальные исследования по сбору новых, ранее
неизвестных фактов.
Следующий, бихевиоралистский, этап вызвал в XX в. целую революцию в
методологии политической науки, связанную, прежде всего, с применением новых
эмпирических и количественных методов, заимствованных из арсеналов
психологии, социологии, экономической науки, а также математики, кибернетики,
географии и даже медицины. В 1928 г. в США вышла книга С. Раиса
“Количественные методы в политике” - одна из первых работ по применению
математических, в частности, статистических инструментов (корреляционный и
факторный анализ) в изучении политики. Место традиционных приемов логической
дедукции политических философов и описательно-исторической индукции
институционалистов стали занимать методы сбора и анализа достоверных данных об
“эмпирически наблюдаемом” политическом поведении, которые активно
применяются и по сей день.
Из психологии и медицины в политическую науку начали вторгаться тесты и
лабораторные эксперименты, из социологии - анкетные опросы, интервью,
наблюдения, из математики и статистики - регрессионный, корреляционный,
факторный и другие виды анализа, а также математическое моделирование и
методы теории игр. Особое место в методологии стали занимать методы изучения
избирательного процесса и электорального поведения. Интересно, что уже в начале
XX в. российские ученые (В. Горн, А. Саликовский и др.) при помощи статистических
приемов анализировали выборы в Государственную думу России61. В это время во
Франции географ А. Зигфрид разработал так называемую “политическую карту”
Франции, создавая тем самым новую методологию “электоральной географии”. В 30-
50-е годы в США в обойму методов политологии и социологии политики вошли
(прежде всего, благодаря эмпирическим исследованиям Д. Гэллапа и П.
Лазарсфельда) методы предвыборного зондажа общественного мнения и техника
панельных и повторяющихся опросов избирателей. В 60-70-е годы американцами
стали активно создаваться информационные базы политических данных и
экспертные системы “искусственного интеллекта” на основе электронно-
вычислительной техники. При этом в центре таких методик были принципы
квантификации и процедуры измерения.
Но уже в конце 60-х - начале 70-х годов в западной политологии наступил
кризис бихевиоралистской методологии, отстаивавшей сциентистские принципы и
точные методы, измерение и квантификацию. Ряд американских политологов (Д.
Истон и др.) выступили за возврат к традиционным подходам, качественным
методам и моральным нормам - к тем принципам политической науки, которые
были сформулированы в качестве основы постбихевиоралистской методологии. И
даже сегодня, в конце XX в., не утихли споры о приоритетных подходах, а в мире
политологов продолжают сохраняться два основных течения в рамках методологии
политической науки: традиционалистское, исповедующее качественные методы
классической и институциональной политологии, и бихевиоралистское,
выступающее за приоритет точных, эмпирических и количественных методов.

ТИПЫ И УРОВНИ МЕТОДОВ ИЗУЧЕНИЯ ПОЛИТИКИ
Мы убедились в том, что методы, применяемые в политической науке,
прошли эволюцию не менее длительную, чем сам предмет политологии,
переживший волны дифференциации и интеграции с другими общественными
науками не только в проблематике, но и в методологии. На этот счет существует
даже особая точка зрения, согласно которой политическая наука вовсе “не имеет

См.: Горн В. Спасители России: Этюд политической статистики // Современный мир. 1908. № 1.
61


- 71 -
своих методов и техники и использует методы и технику других общественных наук,
выбирая то, что в данном случае больше подходит к объекту исследования”62. В
настоящее время вообще достаточно мало наук, обладающих и применяющих
только свои собственные методы, поскольку даже математики сегодня активно
используют инструменты формальной логики и принципы философии, элементы
общей теории систем и средства кибернетики. В то же время, приведенное выше
замечание в определенной степени справедливо с позиции генезиса и функций
различных методов, применяющихся в политологических исследованиях.
Любое новое применение старого метода по-своему уникально, поскольку
каждый раз познающий субъект (ученый-обществовед) сталкивается с познаваемым
объектом (социальной или политической реальностью) через призму своего
понимания исследовательской задачи и средств ее решения. В этом плане он волен
выбрать любой метод или любую комбинацию каких угодно инструментов для
своего исследования политической действительности, который в рафинированных
формах, или в “чистом виде”, используется, может быть, лишь в политической
философии и этике.
Одновременно можно было бы в самой общей форме попытаться выделить
основные разновидности методов, применяющихся в политологических
исследованиях, а также некоторые критерии для их классификации. Первым
основанием для подобного деления может служить степень общности анализа
объекта или диапазона реальности, изучаемого наукой. В соответствии с этим
критерием необходимо выделить три группы методов, используемых в
политическом познании: общенаучные, социально-гуманитарные и специально-
научные.
Первая общенаучная группа методов состоит из двух основных компонентов
или подгрупп познавательных средств: логико-эвристических приемов и
философско-аксиологических принципов изучения политической жизни. В данном
случае речь идет о таких хорошо известных всякой науке научных методах, как
индукция и дедукция, анализ и синтез, диагноз и прогноз, определение и
классификация, сравнение и аналогия, дескриптивно-конкретное описание и
абстрактно-объяснительная интерпретация, наблюдение и эксперимент,
статистический анализ и логико-математическое моделирование, верификация и
фальсификация и т. д.
Второй компонент общенаучных способов познания связан с философско-
мировоззренческими принципами и оценочно-аксиологическими критериями, из
которых явно или неявно исходит каждый ученый в любой области научного
знания. Например, политолог может быть ориентирован на методологическую базу
принципов диалектики или системного подхода, структурного функционализма или
информационно-энтропийного анализа, которые служат для него определенной
системой координат в виде оценочных критериев и общеметодологических
принципов. Скажем, то, что для сторонника системного подхода является верным
ориентиром в политическом анализе, может вызвать огонь критики со стороны
приверженца диалектического метода, который обвинит последнего в
метафизическом конструктивизме.
Особенность второй группы методов состоит в том, что инструменты этого
рода используются в основном в социально-гуманитарных дисциплинах. К ним
относятся методы историко-сравнительного и синхронно-компаративного
исследования, анализа документов и источников, а в последнее время в
большинство общественных наук проникли принадлежавшие ранее лишь
психологии тесты и шкалирование, тогда как из социологии - зондажи


Пэнто Р., Гравитц М. Методы социальных наук. М., 1972. С. 190.
62


- 72 -
общественного мнения, культурологии - методы изучения стереотипов и традиций,
из лингвистики и семантики - приемы анализа знаков и символов и т.д.
Что же касается третьей группы специально-научных методов, то к ним можно
отнести те приемы, которые уже наработаны в самой политологии - модификация
или комбинирование нескольких изложенных выше компонентов в особый
инструментарий, используемый лишь при анализе политических объектов. В
качестве примеров можно привести имитационное моделирование политических
ситуаций с использованием элементов теории игр или рейтинговые экспертные
оценки политических лидеров со шкалированием, или многомерно-статистический,
сравнительный анализ государств и партий, который осуществим лишь с
использованием компьютерной техники.
Из подобного разделения можно заключить, что данные группы методов
составляют не только разновидности, но и определенные уровни методологии
политической науки. Против этого можно было бы и возразить: а в чем же тогда
собственно сам смысл выделения трех данных уровней, если всех их можно
редуцировать и свести к элементарным логическим процедурам? Если же идти
последовательно по этому пути, то тогда вообще нет других научных приемов, кроме
правил силлогистики, поскольку еще Гегель писал о том, что всякая наука есть
“прикладная логика”. Тем не менее известно, что экспериментальные, естественные
и технические науки используют в основном лабораторные и прочие опыты, тогда
как в социальных науках место эксперимента нередко приходится замещать
теоретическими моделями и “силой научной абстракции” (К. Маркс).
Возможны и другие основания для типологизации политологических методов,
например, их деление на качественные и количественные, которое стало особо
актуальным во второй половине XX в. Качественные методы возникли, как уже
отмечалось, гораздо раньше количественных. Если первые опираются на изучение и
определение качественных признаков и свойств политических объектов, то вторые -
на прямое или косвенное измерение, предполагающее использование символико-
математической формализации и квантификации этих параметров. Следует
заметить, что в современных методиках политологических исследований весьма
сложно обозначить водораздел между качественными и количественными
подходами. Характерным случаем подобного затруднения являются современные
компаративные политические исследования63, охватывающие десятки, а то и сотни
сравниваемых объектов, которые проводятся с использованием как качественных
подходов, так и новейших математических и кибернетических средств сбора и
обработки информации. Подавляющее число таких исследований связано с
микрообъектами политики (партиями, участием, лидерством и т. д.), но сегодня уже
существует немало проектов, где объектами для сравнения являются макросистемы -
государства или страны, которые практически невозможно анализировать
“вручную”, без привлечения математического аппарата и обобщения десятков
национальных статистик при помощи ЭВМ.
В качестве примеров переплетения качественных и количественных методов в
политологических исследованиях, где они используются и последовательно, и
параллельно, можно было бы привести два едва ли не самых известных
сравнительных проекта последних лет: К. Джанды “Политические партии:
Транснациональный обзор” (1980), охватившее 158 партий из 53 стран за 50-70-е
годы, и Т. Ванханена “Процесс демократизации: Сравнительное исследование 147
государств”, анализирующее период с 1980 по 1988 г. И К. Джанда и Т. Ванханен
начали с концептуализации качественной модели, соответственно, политической

Наиболее обстоятельный обзор современного состояния сравнительных исследований в
63

политологии и социологии содержится в специальном обзоре Международной социологической
ассоциации “Сравнительная методология” (1990). Comparative Methodology: Theory and Practice in
International Social Research / Ed. by E. Oyen. L., 1990.

- 73 -
партии и демократического государства и закончили их краткими рабочими
дефинициями64, которые в свою очередь открыли возможность для дальнейшей
операционализации, а также квантификации.
Далее. На основе исходных дефиниций, лимитирующих границы
политических объектов, разрабатываются базовые концепты для определения
основных блоков признаков, описывающих партии или государства. В проекте К.
Джанды выделены 111 переменных, которые сгруппированы в 12 кластеров,
соответствующих основным характеристикам организации и деятельности
политических партий (институционализация и государственный статус, социальный
состав и база, характер и степень организованности, цели и ориентация и т. д.). В
соответствии со своим определением Т. Ванханен взял два качественных индикатора
демократического характера государств - “состязательность” и “участие”, на базе
которых им были разработаны различные количественные индексы, например,
индекс властных ресурсов (ИВР), и кластеры измеряемых переменных, создающие
возможность для анализа мировой социальной и политической статистики.
И наконец, последним из наиболее важных критериев классификации
методов политологии является их функциональное предназначение, на основе
которого можно выделить, с одной стороны, инструменты (с преобладанием
индукции) для описания и сбора политических данных, а с другой, -
преимущественно дедуктивные способы анализа и интерпретации собранных
фактов65, нередко связываемые, соответственно, с двумя уровнями и аспектами
исследовательской деятельности: конкретно-эмпирическим и абстрактно-
теоретическим. К первым относятся такие методы сбора первичной социально-
политической информации, как контент- и ивент-анализы, опрос, интервью, прямое
наблюдение, шкалирование и прочие приемы. Ко вторым - формулировка
теоретических гипотез и построение абстрактно-логических и математических
моделей, выработка средств концептуализации и интерпретации, объяснения и
конструирования. В действительности же эти две группы познавательных средств
теснейшим образом переплетаются в фундаментальных и прикладных
исследованиях политической жизни.

ИНСТРУМЕНТАЛЬНЫЕ ПОДХОДЫ И ОСНОВНЫЕ МЕТОДИКИ В
СОВРЕМЕННЫХ ИССЛЕДОВАНИЯХ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ
Выше уже отмечалось, что XX в. стал столетием бурного роста методологий и
методик, связанных с использованием инструментария эмпирических,
количественных приемов. До сих пор не стихают споры между традиционалистами и
бихевиоралистами, сторонниками качественных, логико-философских и историко-
сравнительных подходов и приверженцами “новой методологии”, основывающейся
на методах измерения, применении математических, статистических и
компьютерных средств анализа специально собранных для этого и достоверных
эмпирических данных. Анализ докладов и материалов трех последних Конгрессов
МАПН (Вашингтон, 1988; Буэнос-Айрес, 1991; Берлин, 1994) показывает, что


К политическим партиям относятся “организации, которые проводят линию на открытое
64

завоевание их представителями государственных позиций” (Janda К. Political Parties: Cross-national
Survey. N.Y., 1980. P. 5.). Под демократическим государством подразумевается “политическое
устройство, в котором идеологически и социально различающимся группам открывается легальная
возможность для соревнования за контроль над властью, и где агенты, контролирующие властные
институты, избираются и ответственны перед народом” (Vanhanen Т. Process of Democratization: A
Comparative Study of 147 States (1980-1988). N.Y., 1990. P. 11).
65 См. об этом: Методы сбора информации в социологических исследованиях / Отв. ред. В.Г.

Андреенков, О.М. Маслова. Кн. 1. М., 1990; Manheim J., Rich R. Empirical Political Analysis: Research
Methods in Political Science. N.Y., 1991; etc.

- 74 -
политологами активно используются и традиционные и новые методы, которые
нередко просто взаимодополняют друг друга.
Что же касается современных методик политологических исследований, то
они в большинстве случаев представляют собой форму или способ адаптации общих
и частных методов к изучению каждый раз специфических и по-своему уникальных
политических явлений и процессов, предполагающему определенное
комбинационное сочетание и пропорцию традиционных, качественных, и новых
эмпирических, количественных, способов политического познания, не сводимых ни
к одному из этих способов в отдельности66.
В то же время весьма важным является вопрос о магистральных направлениях
развития методологии современной политической науки на рубеже третьего
тысячелетия, который в свою очередь разбивается на определение наиболее
перспективных направлений фундаментальных и прикладных, теоретических и
эмпирических исследований в свете последних достижений политологии.
Начнем с перспективных методологических подходов в сфере
фундаментальной политологии.
Сравнительный (компаративный) метод. И до сегодняшнего дня в среде
политологов активно работает методологический инструментарий сравнительного
анализа политики, опирающийся на принципы сходства и различия, дедуктивные
теоретические модели политических институтов и индуктивные методы их
верификации с помощью диахронно-исторического и синхронно-эмпирического
способов сбора данных, далеко не всегда обладающих необходимой детальной
полнотой (например, под руководством С. Вербы было проведено исследование
политической элиты развитых демократий на материале анализа всего лишь трех
стран - США, Швеции и Японии).
Одновременно уже с начала 60-х годов с появлением больших ЭВМ, а затем
ПЭВМ и компьютерных сетей было предпринято немало попыток практически
тотального описания всей, без исключения, совокупности сравниваемых объектов на
основе математической обработки статистической и прочей достоверной
информации. 1962 год в мировой политологии в известном смысле стал рубежным,
этапным. В это время в США был создан (ставший сегодня транснациональным,
своего рода “Меккой политологов”) Мировой архив баз данных
Межуниверситетского консорциума политических и социальных исследований (г.
Энн-Арбор, Мичиганский университет) и началась работа по трем крупнейшим
проектам компаративного анализа государств и социально-политических систем в
мире:
“Сравнительный анализ государств” (руководители А. Бэнкс и Р. Текстор и др.,
Массачусетский технологический институт); “Измеримость наций” (Г. Гецков и Р.
Раммель и др., Северо-Западный университет) и “Йельская программа сбора
политических данных” (Б. Рассет, X. Алкер и др., Йельский университет)67.
В основу разработки системы индикаторов для измерения количественных
величин были положены именно качественные подходы. Например, в Йельском
проекте все 75 измеряемых параметров внутреннего и внешнего политического
поведения 133 государств (их институтов и общностей) периода конца 50-х - начала
60-х годов были отобраны на основе качественных моделей, структур и концептов,
разработанных крупнейшими американскими политологами-теоретиками Р. Далем,
Г. Лассуэллом, К. Дойчем, Д. Лапаламбарой и др. Разработчики баз политических
данных постоянно отмечали, что главной исследовательской задачей является
создание вовсе не “мертвого архива фактов”, а, прежде всего “действующей

Социологическое исследование: Методы, методика, математика и статистика. Словарь-справочник/
66

Отв. ред. Г.В. Осипов. М., 1991. Т. 4. С. 163-164.
67 См.: Мелихов С.В. Количественные методы в американской политологии. М., 1979. Гл. 1; Кулик А.Н.

Посттоталитарное развитие, политология и информатика: проблемы взаимосвязи. М., 1990; и др.

- 75 -
лаборатории”. В России также появились первые базы данных (БД) по политике,
например, в Институте США и Канады РАН, где проводилась работа по созданию БД
“Аэлита” (по политической элите США), и “Политические партии” (по политическим
партиям России), хотя по сравнению с состоянием разработки информационных
политологических систем на Западе отечественные исследования находятся лишь на
начальном этапе.
Политическое моделирование. Моделирование политических процессов было
известно еще в первой четверти XX в., начиная с первых попыток Л. Ричардсона в
“Математической психологии войны” (1919) разработать модель гонки вооружений
между двумя национальными государствами. Особенно активно математические
модели в политологии стали применяться в эпоху бихевиоралистского подъема 50-
60-х годов.
Сегодня в связи с совершенствованием ЭВМ и программных средств
моделирование макро- и микрополитических процессов стало одним из
перспективных направлений в развитии методологии политической науки, которое
в свою очередь имеет массу собственных разветвлений. Лишь только системное
моделирование политики охватывает и динамические, и стохастические модели
политической жизни, активно применяемые для анализа циклически
повторяющихся избирательных процессов и кампаний, а также для
прогнозирования результатов выборов в парламент68.
По многие новые методы и методики применяются не только для проведения
фундаментальных, теоретических исследований, но и в чисто прикладных целях -
для анализа текущих политических ситуаций и выбора оптимальных решений по
заказу как государственных, так и корпоративных структур. С конца 60-х - начала
70-х годов в США появились компьютерные информационные системы с
аналитическими надстройками над обычными базами данных.
Экспертные системы и “искусственный интеллект” в прикладном
политическом анализе. В прикладном анализе политических ситуаций
постперестроечной России, пожалуй, самым распространенным методом является
качественная экспертная оценка с последующим ее комплексированием в
ситанализе при условии коллективной работы. Вместе с тем еще в 1969 г. по заказу
Госдепартамента и Агентства по контролю за вооружением и разоружением в США
были созданы экспертные системы (ЭС) политического анализа WEIS (руководитель
Ч. Маклелланд) и GASCON (руководитель Л. Блумфилд), использовавшие принцип
взаимодействия “человек-машина”. В отличие от баз данных, эти две прикладные
системы включили в себя и “блок сбора”, и “блок анализа” политической
информации. При помощи методики ивент-анализа каждое
внешнеполитическое событие характеризовалось четырьмя параметрами: субъектом
(инициатором) воздействия; объектом воздействия; типом взаимодействия;
временем и местом события. Помимо исчерпывающей информации о политических
интеракциях и событиях в рамках “блока сбора” политический эксперт получал
целый программный пакет процедур машинной обработки и компьютерного
структурирования первичных данных, включавший регрессионный и
корреляционный анализы, поступающей на “вход” социально-политической
статистики, использование семантического дифференциала Ч. Осгуда, средств
энтропийного анализа и теории графов и т. д.
И уж практически совсем новыми являются разработки многоролевых
компьютерных политических игр (программный продукт, опирающийся на
принципы математической теории игр), а также так называемого “искусственного
политического интеллекта”, основывающегося на методах когнитивной психологии

См.: Плотинский Ю.М. Математическое моделирование динамики социальных процессов. М., 1992.
68

С. 39-40.

- 76 -
и ориентированного, например, на имитацию процессов принятия решений в
условиях дефицита информации, множественности задач и повышенного риска от
ожидаемых политических последствий (пример тому - современная экспортно-
аналитическая система ЦРУ “Factions”, функционирующая, начиная с середины 80-х
годов, в условиях режима “эксперт-компьютер-эксперт”)69. В целом же все или почти
все новейшие методы и методики политологии конца XX в. стоят перед все той же
проблемой - проблемой оптимального сочетания адекватных качественных и
усиленных современными ЭВМ количественных приемов анализа все более
усложняющихся отношений между людьми по поводу политической власти и
влияния.




Известия. 1995. 5 апреля.
69


- 77 -
СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
ИРИНА МАРКОВНА БУСЫГИНА
Кандидат экономических наук (1992), профессор кафедры сравнительной политологии
МГИМО (У) МИД РФ.
В 1988 году окончила географический факультет МГУ по специальности
“Экономическая география зарубежных стран”.
В 1988 – 1991 гг. – аспирантка Института Европы АН СССР. В 1992 – 1994 гг. – научный
сотрудник, в 1994 – 1996 – старший научный сотрудник, 1996 – 1998 заведующая сектором
региональных и социальных проблем европейской интеграции. С 1998 года – в МТИМО (У).
Сфера научных интересов: европейская интеграция, федерализм и региональная
политика. Автор около100 научных работ общим объёмом более 65 п.л.

АНДРЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ДЕГТЯРЁВ
Кандидат философских наук, профессор факультета политологии МГИМО (У) МИД
РФ.
В 1978 году окончил отделение философии философского факультета МГУ им.
Ломоносова, в 1982 году окончил аспирантуру Филфака МГУ.
С 1982 по 1989 года работал преподавателем на Филфаке МГУ, в 1989 – 1996 – доцент,
зам. декана социологического факультета МГУ. В 1996 – 2000 гг. – преподаватель
Факультета политической науки МШСЭН Академии народного хозяйства при Правительстве
РФ. С 2000 – в МГИМО. Основные направления научной работы – принятие
государственных решений, прикладной политический анализ, региональное и
муниципальное управление и политический процесс в г. Москве. Автор свыше 60 научных
публикаций, в том числе:
Основы политической теории. – М.: Высшая школа, 1998
Социология политики: становление и современное состояние // Социология в России.
– М., 1998

НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА ЗУБАРЕВИЧ
Кандидат географических наук (1990), доцент кафедры экономической и социальной
географии России географического факультета МГУ.
В 1976 году окончила географический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова по
специальности “экономическая география”.
С 1977 года по настоящее время работает на географическом и экономическом
факультетах МГУ. Специализируется на изучении социально-экономическом развития
российских регионов, социальной и политической географии. Неоднократно принимала
участие в зарубежных исследовательских проектах (в Московском Центре Карнеги,
Институте восточно-европейских исследований (Берлин), Международной организации
труда). В 1997 – 2001 гг. автор разделов о региональном развитии в "Докладах о развитии
человеческого потенциала в России" Программы развития ООН.

ЛЕОНИД ГРИГОРЬЕВИЧ ИОНИН
Профессор, доктор философских наук (1981), декан факультета прикладной
политологии ВШЭ.
В 1970 году закончил философский факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, в 1973 –
аспирантуру Института социологии АН СССР.
Долгое время работал в Институте социологии АН СССР, опубликовав множество
научных работ по вопросам социальной и политической теории, идеологии, проблемам
социальной трансформации, культуры, советского и современного российского общества.
В 1981 – 1982 гг., а также и позже (1989 – 1990 гг., 1993 – 1995 гг.) вел научную и
преподавательскую работу в университетах ФРГ и Канады. В 1996 г. он перешел на работу в
Государственный университет – Высшую школу экономики, где в настоящее время работает


- 78 -
в должности декана факультета прикладной политологии. Автор нескольких книг, в том
числе:
Свобода в СССР. – М.,1997
Русский апокалипсис. – М.,1999
Социология культуры. – М., 2000

ВЛАДИМИР КАРЛОВИЧ КАНТОР
Доктор философских наук (1988), член редколлегии журнала “Вопросы философии”
РАН, профессор кафедры политологии Московского государственного Лингвистического
университета. Член союза российских писателей, лауреат премии Генриха Бёлля (Германия,
1992).
В 1969 году окончил филологический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, в 1973 –
аспирантуру Института истории искусств Министерства культуры СССР.
С 1974 работает в журнале “Вопросы философии” РАН.
Исследовательские интересы – проблемы российского менталитета, философия
истории и культуры России. Является автором ряда литературных произведений, более
трехсот статей в различных журналах и сборниках, а также нескольких научных
монографий, в том числе:
В поисках личности: опыт русской классики. – М., 1994
“...Есть европейская держава”. Россия: трудный путь к цивилизации. Историософские
очерки. – М., 1997
Русский европеец как явление культуры (философско-исторический анализ). – М.,
2001

ЮРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ЛЕВАДА
Профессор, доктор философских наук, директор Всероссийского центра изучения
общественного мнения.
В 1952 году окончил философский факультет МГУ им. М.В. Ломоносова.
В 1956 – 1988 годах работал на различных должностях в Институте философии АН
СССР, Институте народнохозяйственного прогнозирования АН СССР, Институте конкретных
социальных исследований АН СССР, а также других научно-исследовательских институтах
АН СССР. С 1988 года – во Всероссийском центре изучения общественного мнения, с 1992 –
директор ВЦИОМ.
Автор нескольких книг и статей по социологии и изучению общественного мнения:
От мнений к пониманию. – М., 2000.

СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ МИТРОХИН
Заместитель Председателя Комитета Государственной Думы ФС РФ по вопросам
местного самоуправления. Член Бюро ЦС Объединения “ЯБЛОКО”. Секретарь Объединения
"ЯБЛОКО" по идеологии. Председатель Комиссии по муниципальной политике Бюро ЦС.
Закончил филологический факультет Московского государственного педагогического
института им. Ленина. В 1992 году окончил Высшие социологические курсы
С 1987 года - участник неформального движения. В 1988 – 1989 г.г. - один из
основателей и авторов независимой газеты “Хронограф”. С 1990 года - заместитель
директора Института гуманитарно-политических исследований. В 1993 году участвовал в
создании избирательного блока “Явлинский – Болдырев – Лукин”. Депутат Государственной
Думы Федерального Собрания РФ 1-го, 2-го и 3-го созывов (фракция “ЯБЛОКО”).
Профессионально занимается проблемами государственного строительства,
федерализма, местного самоуправления, конституционной реформы, геополитики. Имеет
научные публикации в российских и зарубежных изданиях по социологии, политологии,
проблемам геополитики.

ГАЛИНА МИХАЙЛОВНА МИХАЛЁВА
Доктор философии, директор Учебного Центра “ЯБЛОКО”. Лауреат ежегодной премии
Helsinki Watch (New York).


- 79 -
В 1980 году окончила философский факультет Уральского государственного
университета. В 1985 году защитила кандидатскую диссертацию. В 1996 году защитила в
Бременском университете докторскую диссертацию.
В 1980 – 1989 гг. – старший инженер социологической лаборатории, ассистент
кафедры теории научного коммунизма и социологии Уральского государственного
университета. В 1989 – 1991 – заместитель директора Высших социологических курсов АН
СССР. С 1989 года – сотрудник М-БИО, с 1992 – ИГПИ. С 1998 года – заместитель директора
ИГПИ. В 1992 – 2000 гг. – научная сотрудница Центра исследований Восточной Европы
(Германия, Бремен). С 1998 года – директор Центра политического Образования ОПОО
“Объединение ЯБЛОКО” (с 2001 года – Учебный Центр ОПОО “Объединение ЯБЛОКО”). С
1999 года – доцент факультета истории политологии и права РГГУ.
Автор более 80 научных статей и работ, в том числе:
Органы власти в субъектах Российской Федерации (в соавторстве). – М., 1998
Политика и культура в российской провинции (в соавторстве). – СПб., 2001
Центр – регионы – местное самоуправление (в соавторстве). – СПб., 2001

ЯКОВ ШАЯВИЧ ПАППЭ
Кандидат экономических наук (1980), ведущий научный сотрудник Института
народнохозяйственного прогнозирования РАН.
В 1975 году окончил отделение экономической кибернетики экономического
факультета МГУ им. Ломоносова.
С 1975 по 1988 год работал в Институте мировой экономики и международных
отношений АН СССР. С 1989 – в Институте народнохозяйственного прогнозирования АН
СССР/РАН. В разные годы являлся экспертом Комитета по экономической политике
ГосДумы РФ, ряда федеральных министерств и ведомств, а также частных компаний.
Автор более 50 печатных работ на русском, английском и французском языках общим
объёмом более 70 п.л., в том числе двух индивидуальных монографий.

ЛЕОНИД АЛЕКСАНДРОВИЧ СЕДОВ
Кандидат исторических наук (1964), ведущий научный сотрудник Всероссийского
центра изучения общественного мнения.
В 1952 закончил факультет переводчиков Московского института иностранных
языков.
В 1957 – 1967 научный сотрудник и аспирант Института Востоковеденья АН СССР.
В 1964 защитил кандидатскую диссертацию по истории Юго-Восточной Азии. В 1967 –
1972 старший научный сотрудник отдела теории Института конкретных социальных
исследований АН СССР. В 1972 – 1989 гг. – старший научный редактор издательства
“Советская энциклопедия”. В частности, принимал участие в создании энциклопедии
“Мифы народов мира”. С 1989 работает во ВЦИОМ.
За время своей научной деятельности имел около 500 публикаций, в том числе:
Ангкорская империя. М., Наука, 1967
“Коммунизм - это молодость мира” // Синтаксис, Париж, 1987, № 17 (псевдоним
Леон Ржевский)
Советский простой человек. М., 1993 (в соавторстве)

ВИКТОР ЛЕОНИДОВИЧ ШЕЙНИС
Российский общественный и государственный деятель, доктор экономических наук,
профессор Российского государственного гуманитарного университета. Член Центрального
Совета и Бюро ЦС “Яблока”.
В 1953 году окончил исторический факультет Ленинградского государственного
университета имени А.А. Жданова.
В 1954 – 1957 гг. работал учителем в средней школе №107 г. Ленинграда. В 1957 – 1958
гг. – аспирант Института востоковедения АН СССР. В 1958 – 1864 гг. работал рабочим
Кировского завода в Ленинграде. В 1964 – 1975 гг. – аспирант, ассистент, доцент кафедры
экономики современного капитализма Ленинградского государственного университета. В
1975 – 1977 гг. – старший научный сотрудник Института социально-экономических проблем

- 80 -
АН СССР. С 1977 по 1992 и с 2000 г. – работал на различных должностях в Институте
мировой экономики и международных отношений АН СССР.
Избирался народным депутатом РСФСР (1990), членом Совета Республики Верховного

<<

стр. 3
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>