<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Важнейшее условие стабильности демократического режима - наличие в его распоряжении достаточных материальных и духовно-психологических ресурсов. В этом отношении демократия ничем не отличается от любого иного режима. В то же время специфика демократии заключается в том, что ее ресурсы обладают способностью к самовозобновлению в рамках сложившейся системы институтов. Демократия не избавлена от опасностей, но, достигнув состояния стабильности, ей оказывается по силам задача проведения экономических и социальных реформ без существенного потрясения имеющихся норм и институтов. Один из наиболее распространенных примеров - Соединенные Штаты в эпоху Ф. Рузвельта. "Социально ответственное государство", впервые возникшее в условиях самого "безответственного" в мире государственного устройства, произвело колоссальные перемены в функционировании экономики и самих структурах общественного мнения. Однако система политической демократии при этом не только сохранилась в своих основах, но и получила новый толчок для последующего развития.
Среди условий стабильности демократии правомерно выделить внутренние (экономические и социокультурные факторы, фактор лидерства) и внешние. По-видимому, есть смысл поставить вопрос и о ряде иных (бессознательно психологических, филогенетических, географических) условий демократической стабильности, однако в данном разделе эти условия рассматриваться не будут. Отчасти потому, что мы уже имели возможность охарактеризовать эти факторы во второй главе (2.1). Отчасти потому, что вопрос этот особенно сложен и нуждается в специальных исследованиях. До сих пор нет ясности в том, имеют ли внесоциальные факторы какое-либо специальное значение в стабилизации демократических институтов.
К внешним условиям демократической стабильности вполне правомерно отнести наличие такого окружения, которое исключало бы или сводило к минимуму возможности вмешательства в целях разрушения существующей политической системы. В зависимости от размеров и ресурсов страны, не связанных с характером политической системы и позволяющих ей противостоять потенциальному агрессору, как относительно благоприятные могут рассматриваться самые различные условия. Небольшие по своему размеру и ресурсам страны европейской демократии чувствовали себя относительно комфортно в условиях сложившегося во время "холодной войны" баланса сил мировых держав. Наоборот сегодня такие страны, как Австрия и Германия, оказавшиеся в окружении модернизирующихся посткоммунистиче
159

ских стран, значительно в меньшей степени застрахованы от пограничных конфликтов, вспышек национализма и многих иных проявлений нестабильности.
Экономические условия могут отслеживаться по самым различным критериям. С. Липсет, например, был первым, указавшим на зависимость между стабильной демократией и высокими показателями ВВП (13). В свою очередь П. Бергер специально указывает на важность относительного социально-экономического расслоения и рыночную организацию экономики (14). И хотя демократия отнюдь не является синонимом капитализма, утверждение Бергера, что "капитализм - необходимое... условие демократии" (15), применительно к демократии стабильной представляется корректным.
Конечно в реальной действительности немало обществ, как например, южнокорейское, или не так давно южноафриканское, которые могут соединять капитализм с недемократическими политическими системами. Предсказывать направления дальнейшей эволюции такого рода "смешанных" обществ не входит в нашу задачу. Но важно подчеркнуть, что капитализм "родственен" демократии, ибо, как и демократия, ограничивает абсолютизм государственной власти, творит собственную "негосударственную" реальность, укрепляя позиции автономных хозяйственных субъектов. Наоборот, социалистическая экономика, как показывает опыт, органически чужда демократии и чаще всего сопровождается диктатурой, будь то "диктатура пролетариата" или "авангардной партии".
Еще более сложной предстает зависимость стабильности демократии от социокультурных условий. Сама капиталистическая экономика, как показывают, начиная от М. Вебера, многочисленные исследования, функционирует значительно менее продуктивно, если отсутствует соответствующий для этого культурно-этический фундамент. Таким фундаментом не обязательно должен быть протестантизм, как полагал Вебер, однако ряд компонентов является для него обязательным. П. Бергер, например, описывает эти компоненты как "активизм, рациональную склонность к инновациям и самодисциплину" (16). Несомненно, что способствуя экономической эффективности, социокультурные установки оказывают свое, и достаточно мощное, влияние и на прочность политических, в частности, демократических институтов.
Анализ роли социокультурных факторов в стабильном функционировании демократии по многом связан с именами американцев Г. Алмонда, С. Вербы, Р. Инглехарта. Заслуга первых двух состоит в выявлении и кросс-национальном исследовании феномена "гражданской культуры", системы ориентации и установок массового сознания, укрепляющей демократические институты (17). Что касается Инглехар
160

та, то ему в заслугу может быть поставлено восстановление роли концепции "гражданской культуры" на новом эмпирическом материале, придание ей иного смысла и звучания. С его точки зрения, гражданская культура включает в себя два основных компонента - "склонность доверять другим" и "удовлетворенность жизнью", являющиеся предпосылками как объединения граждан в добровольные ассоциации, так и отсутствия в их сознании установок на кардинальное изменение существующих условий (18).
И социально-экономические, и социокультурные условия принципиально важны для нормального функционирования демократии. В то же время было бы неверным переоценивать их значение, ибо здесь огромная роль может принадлежать компетентному лидерству. Подчеркивающие значение этого фактора исследователи, такие, как А. Лейпьярт, Д. Рустоу, А. Пшеворский, полагают, что сосредоточенность на социальных условиях способна стать помехой в выявлении целого спектра практических возможностей, связанных с разработкой правильной стратегии и искусством ее проведения в жизнь. Конфронтационный стиль политического лидера, его неспособность и нежелание видеть дальше сегодняшнего дня, отсутствие политической воли играют важнейшую роль в дестабилизации даже тех демократических устройств, которые покоятся на сравнительно прочном экономическом и социокультурном фундаменте.
Демократия, таким образом, может быть подвержена как серьезным структурным опасностям, связанным с действием только что описанных макрофакторов, так и опасностям, вытекающим из недостатков лидерства. По сравнению с авторитаризмом, внешне напоминающим агрессивного драчуна, демократия в зависимости от возраста может походить либо на достаточно капризного и нежного ребенка, либо на вполне солидного и зрелого по своему возрасту человека, не разучившегося, однако, сомневаться в правоте своих действий и потому нуждающегося в руководстве. В отсутствие компетентного руководства, демократия имеет немалые шансы переродиться в разновидность авторитаризма. В то же время сомнение в собственной правоте - внутренняя особенность демократии, составляющая в одно и то же время и ее слабость, и ее силу, ибо только сомневающийся обладает достаточной гибкостью, чтобы уловить необходимость перемен и, своевременно приняв правильное решение, избежать краха.
Угрозы демократии и их источники
В известном смысле отсутствие описанных выше условий и есть достаточно полный список тех опасностей, которые нередко возникают на пути демократии. Отсутствие благоприятного внешнего окружения,
11-А. П. Цыганков 161

компетентного лидерства, слабость экономических и социокультурных предпосылок демократии вносит свой вклад в дестабилизацию ее институционального устройства и возможное последующее перерождение или взрыв. Механизм такого перерождения может быть описан следующим образом.
В том случае, если описанные выше условия по каким-то причинам отсутствуют или оказываются слабыми, демократия лишается благоприятной для нее "среды обитания". Эта среда, или условия оказывают все более существенное негативное воздействие на политических и социальных акторов, конкурирующих в условиях демократии. Главная опасность такого воздействия - создание ситуации очевидного неравенства и распределении и использовании политических ресурсов. Например, внешнее вмешательство может способствовать существенному укреплению оппозиции. Значительные масштабы финансовой помощи, оказываемой одной из групп, конкурирующих в избирательной кампании, способны поставить под сомнение сами принципы правового эгалитаризма демократии. Опасность, как писал Р. Даль, состоит в данном случае в постепенном создании условий для формирования дуалистической системы, совмещающей в своих рамках характеристики гегемонии и полиархии (19).
Демократия, понимаемая как свобода формулировать и отстаивать политические альтернативы, представляет собой верховенство закона, законодательно закрепленное равенство возможностей, предоставляемое всем имеющимся и обладающим политическими амбициями группам. Неравенство ресурсов всегда входило и будет входить в противоречие с законодательно закрепленным равенством политических возможностей. Этот парадокс, описанный Токвилем как парадокс примирения свободы и равенства, составляет неотъемлемую характеристику демократического устройства. Искусство примирения этих противоположностей в рамках самой системы есть искусство сохранения демократии. Политические ресурсы могут быть ограничены в законодательном порядке - например, путем создания социально ответственного государства или введения системы двухступенчатых выборов законодателей (как это до сих пор существует в США) - однако проблема, хотя и в разных формах, будет существовать всегда: как укрепить систему свободной конкурентной борьбы без нанесения серьезного по своим последствиям ущерба равенству участников.
В том случае, если стратегия совмещения свободы использовать имеющиеся для приобретения политического капитала ресурсы и равенства возможностей для участия в конкурентной борьбе оказывается неудовлетворительной, могут возникнуть следующие неблагоприятные для стабильной демократии результаты.

162

Во-первых, демократия может прекратиться в защитницу интересов политического меньшинства, не уделяя достаточного внимания большинству. Фактически это означает возникновение гибрида авторитаризма и демократии, в результате которого либерализация не сопровождается процессами демократизации или существенно отстает от них, подключая к политическому процессу массовые социальные слои с ущербным для стабильности демократии запозданием. В политической науке этот феномен получил наименование диктократии (от испанского "diclablanda"). В этом случае режим отдает предпочтение тем социальным группам, которые далеки от того, чтобы выступать выразителями интересов широких общественных слоев, хотя и располагают значительными политическими ресурсами.
Во-вторых, режим может выступать защитником скорее массовых, чем элитных социальных групп и обращаться за прямой поддержкой своих действий к народу. В том случае, если такие действия режима становятся регулярными, высока вероятность возникновения иного гибрида демократии и авторитаризма, нередко именуемого демократурой (от испанского "democradura"). В отличии от диктократии, демократура пренебрегает процессами либерализации и поддержкой политического меньшинства, нередко владеющего значительными ресурсами, весьма напоминая своим функционированием традиционногреческую форму демократии. Оба режима нередко выступают в качестве своеобразного фасада, скрывающего авторитарное управление (20).
Наконец, третий и весьма вероятный результат описанной дилеммы - поляризация и сегментация политических групп, В данном случае особое значение наряду со структурой сосредоточения ресурсов различными группами приобретает отсутствие среди них базового консенсуса относительно правил и норм демократического процесса. Ресурсы могут быть распределены относительно равномерно среди основных участников политического процесса, однако именно это, наряду с неуважением к демократическим процедурам, может вести к возникновению иммобилизма системы. Иммобилизм, или сегментированное политическое устройство означает возникновение, по формулировке Р. Даля, системы взаимного вето, когда главные сегменты общества обладают де-юре или де-факто правом вето на правительственную политику (21). Такой иммобилизм может вести к постепенной, через поражения и откаты, консолидации демократической системы. Однако он также чреват, как показали события в Ливане, развязыванием длительной и кровопролитной гражданской войны.
Таким образом, демократии угрожают как внутренние, так и внешние опасности. Ей предстоит не только сбалансировать наличие фак
11* 163

тического неравенства политических ресурсов и юридическое равенство возможностей конкурентной борьбы. Демократии также предстоит на этой основе познать искусство компетентного и своевременного принятия политических решений, не разрушая при этом системы достигнутого согласия. Ей предстоит научиться в целях сохранения способности управлять системой преодолевать давление различных групп интересов. Ей предстоит наконец приобрести навыки примирения в рамках самой системы тенденций конфликта и консенсуса (22).
Специфика и многообразие демократических режимов
В исследовательской литературе уделяется недостаточное внимание концептуализации различий, имеющихся среди демократических систем. Существует огромный поток региональных исследований предпосылок и особенностей демократии (как, например, 4-томная работа американских специалистов "Демократия в развивающихся странах") (23). Есть немало работ, посвященных осмыслению процедурных и структурных особенностей демократии. Но нельзя сказать, что феномен многообразия демократических режимов пользуется на сегодняшний день широкой популярностью среди исследователей. В западной литературе еще не столь давно демократия почти исключительно ассоциировалась с ее западным, особенно американским образцом. Возможно поэтому еще нередки утверждения, что в Японии, например, демократия не привилась, что демократия не может существовать в ином, кроме западного социокультурного или экономического, контексте, что происходящие в постсоветских республиках изменения не имеют с демократией ничего общего,
Демократия, однако, весьма далека от того, чтобы представлять собой какой-либо жесткий стандарт или образец для подражания. Напротив, опыт свидетельствует, что "пересадка" демократии, ее навязывание извне без достаточного учета своеобразия страны-реципиента чаще всего оборачивается далекими от ожидаемых результатами. Навязываемая извне политическая модернизация ведет к восстановлению авторитарных или полуавторитарных режимов (24). Скорее можно полагать, что демократия представляет собой такую совокупность универсальных характеристик, которые выполняют роль своего рода рамочного устройства и достаточно свободно совмещаются с социокультурным, экономическим, географическим, историческим своеобразием различных обществ. Если это предположение верно, то опасения утратить такое своеобразие в результате адаптации демократических институтов, являются сильно преувеличенными. Восточная демократия, несмотря на отсутствие здесь индивидуализма личности, или регулярной сменяемости политических партий у власти, тем не
164

менее остается демократией (25), т.к. содержит в себе все основные институты демократического устройства: наличие различных партий и разделения властей, независимости прессы и демократической конституции. Политические права в восточных демократиях гарантированы и закреплены законодательно, хотя и используются во многом иначе, чем на Западе.
Таким образом, в основе разделения демократических устройств лежит принцип их социокультурной уникальности, своеобразия исторического наследия. Это своеобразие накладывает глубокий отпечаток на функционирование демократических институтов. Модификация, которой в этой связи подвергаются институты, может быть весьма значительной. Наиболее характерный пример - формы разделения властей, складывающиеся в условиях президентской и парламентской форм правления. В президентской системе разделение властей между парламентом и президентом обеспечивается процедурой их раздельных выборов. Напротив, в парламентской системе всеобщим голосованием избирается только парламент. Премьер-министр избирается и может быть отозван парламентом, однако его независимость проявляется в гарантированной ему законом возможности при определенных условиях распустить парламент и назначить новые парламентские выборы. Не менее существенным может быть различие однопалатных и двухпалатных парламентов, систем выборов, типов партийных систем. Однако едва ли наличие такого рода различий может поставить под сомнение имеющиеся принципы демократического устройства.
Другой пример - различие так называемой мажоритарной и консенсусной демократий. Согласно А. Лейпьярту, демократические режимы могут быть описаны с точки зрения степени многопартийности правительственной власти (минимальное число партий, составляющих правящую коалицию парламентского большинства и т.д.). Исходя из этого критерия, мажоритарным будет считаться режим, в котором партии сменяют друг друга, а правящая коалиция формируется по принципу большинства. Наоборот, в консенсусной демократии правящая коалиция формируется на основе пропорционального представительства партий (26). Примеры мажоритарной и консенсусной демократий - соответственно Великобритания, США (Вестминстерская модель) и скандинавские страны. Специалисты выделяют три особенности консенсусной демократии, по сравнению с мажоритарной: 1) низкий уровень оппозиции имеющимся в рамках существующего государства способам и правилам разрешения конфликтов; 2) низкий уровень конфликта относительно существующей государственной политики; 3) высокая степень согласованности в проведении общественной по
165

литики (27). Согласно Лейпьярту, режимы могут различаться и по уровню централизации государственной власти - на федеральные и унитарные (28). Таким образом, в рамках системы демократических институтов могут существовать самые различные способы организации их функционировании.
В контексте сказанного особый интерес представляет вопрос о том, могут ли режимы, возникшие в постсоветских государствах, в частности в России, быть охарактеризованы как демократические, по крайней мере, в период 1992-94 гг. На этот вопрос существуют как положительные, так и отрицательные ответы (29). Противоречивый, переходный характер российского общества, сожительство старых и новых форм, воспроизводящиеся попытки соединить институциализацию демократических институтов с практикой насильственно-авторитарного разрешения политических споров - вес это чрезвычайно затрудняет определение нового режима в терминах авторитаризма и демократии, В зависимости от исследовательских целей, политических симпатий и антипатий в практике этого режима могут быть обнаружены характеристики принципиально различных способов политического устройства.
Любопытно однако обратить внимание на то, что и среди критиков российского режима, использующих и его описании самые различные наименования, так или иначе присутствует термин "демократия". Эта демократия может быть "посткоммунистической" (И. Клямкин), "номенклатурной" (Г. Водолазов, Б. Буртин), "вождистской плебисцитарной" (Э. Ожиганов), "колониальной" (Г.Зиновьев, С. Говорухин) (30), но это демократия, подразумевающая в себе наличие (хотя и в урезанном виде) не только характеристик, ной институтов демократического устройства. Признание этого факта прочитывается и в статьях А. Миграняна, последовательного сторонника обозначения этого режима термином "авторитарный" и парадоксальным образом использующего для подкрепления своих аргументов концепцию "делегативной демократии" Гилермо О'Доннела (31), а также в определениях, фиксирующих конкурентную природу посткоммунизма (32).
Российская демократия весьма далека от образцов демократии вестминстерской и пока что отнюдь не является гарантией дальнейшего движения вперед. Ее социальная база крайне узка, и возвращение к авторитарным формам правления никак не может быть исключено из числа возможных альтернатив. В ближайшие годы альтернативы исторического пути в России кроются внутри самой внутренне нестабильной "номенклатурной демократии", в том, какое из начал в ней возобладает и будет укрепляться - номенклатурное или демократическое. Пока на этот вопрос нет ответа.

166

3. АВТОРИТАРНЫЕ РЕЖИМЫ
Важность анализа авторитарных режимов обусловлена уже тем обстоятельством, что большая часть человечества до сих пор довольствуется именно этим типом политического устройства. Чем же привлекателен мир авторитаризма? Каковы его перспективы и основы стабильности? Что отличает и что объединяет между собой различные виды авторитарных политических устройств? К рассмотрению этих вопросов мы теперь обращаемся.
Универсальные характеристики авторитаризма
Термин "авторитаризм", несмотря на его распространенность, не является строго определенным. В известной степени мир авторитаризма значительно более богат и разнообразен, чем мир демократии. Об этом свидетельствует опыт истории и современности. Ибо если демократические системы при всех имеющихся среди них различиях объединены между собой наличием процедуры конкурентных выборов, то авторитарные режимы не могут похвастать ничем таким, чтобы их принципиально объединяло. По справедливому наблюдению С. Хантингтона, единственное, что их объединяет, - это отсутствие свойственной демократиям процедуры выборов (33). В остальном они имеют между собой довольно мало общего. Тем не менее, выделение авторитарных режимов представляется нам методологически важным, ибо оно позволяет провести четкую границу между демократиями и не-демократиями, отделить друг от друга две принципиально отличающиеся политические вселенные.
Очень часто авторитарные режимы определяют, как правление силой (34). Смысл такого правления заключается в концентрации власти в руках одного или нескольких лидеров, не уделяя первостепенного внимания достижению общественного согласия относительно легитимности их власти. Поэтому в своем чистом виде авторитаризм почти всегда может быть отождествлен с использованием инструментов принуждения и насилия. Армия, полиция, тюрьмы и концентрационные лагеря выступают для режима повседневными "аргументами" в доказательстве как неколебимости его устоев, так и обоснованности претензий на власть.
В то же время было бы преувеличением сказать, что все авторитарные режимы отвечают этому определению. В реальной действительности такие режимы сплошь и рядом стремятся использовать дополнительные средства стабилизации, опираясь, по возможности, на традицию и харизму лидера. Более того, исторический опыт убеждает в
167

том, что ценности традиций, религиозных и культурно-региональных оказываются в условиях авторитаризма достаточно сильны. Испания при Франко, Португалия при Салазаре, Аргентина при Пероне могут служить убедительным тому подтверждением. В этом смысле авторитаризм следует отличать от тоталитаризма, который является как бы продолжением тенденций, имеющихся в условиях авторитарного режима, - таким продолжением, которое порождает совершенно новое качество, новую разновидность политического режима со своими специфическими характеристиками, институтами, принципами стабилизации и осуществления власти (см. подробнее 3.4.). По сравнению с тоталитарным правлением, авторитаризм не свободен в отправлении своей власти. В обществе сохраняются институты, которые представляют для режима реальную угрозу: семья, род, церковь, социальный класс, городская и деревенская культура, социальные движения и ассоциации. Иными словами, в обществе сохраняется довольно мощный потенциал для формирования и деятельности оппозиционных политических групп.
Поэтому оппозиция авторитаризму, как правило, существует, хотя и существенно отличается от оппозиций в условиях демократии. Что отличает оппозиции в условиях авторитаризма и демократии, так это уровень их терпимости к правящей политической группировке. Нетерпимость режима с необходимостью порождает адекватную реакцию со стороны оппозиции - ее главной целью и смыслом деятельности становится устранение режима с политической сцены. Естественно, что избираемые для этого средства далеко не всегда являются правовыми и часто вступают в конфликт с тем, что является официально признанным (35).
Хорошей иллюстрацией различий трех режимов - демократии, авторитаризма и тоталитаризма - является часто использующаяся в сравнительной политологии шутка. Согласно этой шутке, в которой конечно же заключена немалая доля справедливости, политические системы Великобритании, Испании и Советского Союза в 50-е годы отличались следующим образом. В Великобритании разрешалось все, что не запрещалось (принцип правового государства), в Испании запрещалось все, что специально не разрешалось, а в Советском Союзе было запрещено все, включая и то, что официально считалось разрешенным. Если мы рассмотрим Великобританию, Испанию и СССР соответственно как примеры демократического, авторитарного и тоталитарного политического устройства, то перед нами возникнет достаточно емкое сопоставление основных особенностей трех типов режимов.
Большую работу по такому сопоставлению и деталях проделал уже упоминавшийся нами Р. Макридис. Он проследил как и посредством
168

каких механизмов различные режимы осуществляют свою власть в обществе (см. схему 14).
Схема 14
Различия и сходства авторитарных, тоталитарных и демократических режимов
Механизмы осуществления власти
Авторитарный
Тоталитарный
Демократия
1. Ограничения деятельности правящих структур





Да - множество

2. Ответственность правящих структур

-

Слабая (полит, партия)

Значительная

3. Организация структуры правления: государство
бюрократия / военные
индивидуальный лидер

Да
Да
Да

Да
Под контролем партии
Да (коллект. руководство)

Государство и госорганы
Подчинены
Выборны

4. Проникновение политических органов в структуры общества

Слабое

Сильное

Ограниченное

5. Мобилизация поддержки

Слабая

Сильная

Различная

6. Официальная идеология

Слабая

Сильная

Слабая

7. Партии

Слабая/нет

Одна партия

Множество

8. Полиция, сила, запугивание

Да

Да

-

9. Права индивида (защита) по форме по существу

?

Да

Да Да, в основном

* Ист., : Mucridis R.C. Modern Political Regimes. Pallerns and Institutions. Boston, Toronto, 1986. P. 15.

169

Таким образом, можно выделить следующие, универсальные для авторитаризма характеристики. Все авторитарные режимы отличает:
- стремление исключить политическую оппозицию (если таковая существует) из процесса артикуляции политических позиций и принятия решений;
- стремление использовать силу в разрешении конфликтных ситуаций и отсутствие демократических механизмов контроля за осуществлением власти;
- стремление поставить под свой контроль все потенциально оппозиционные общественные институты - семью, традиции, группы интересов, средства массовой информации и коммуникации и пр.;
- относительно слабая укорененность власти в обществе и вытекающие отсюда желание и, одновременно, неспособность режима подчинить общество всеобъемлющему контролю;
- перманентные, но чаще всего не слишком результативные поиски режимом новых источников власти (традиции и харизма лидера) и новой, способной сплотить элиту и общество идеологии;
- относительная закрытость правящей элиты, которая сочетается с наличием внутри нее разногласий и борющихся за власть группировок.
Все сказанное было рельефно отражено в определении авторитаризма, данном X. Линцом. Согласно этому определению, авторитарными являются "политические системы, для которых характерен ограниченный, хотя и не инициируемый сверху, политический плюрализм, отсутствие разработанной и ведущей идеологии при наличии однако определенного типа ментальности, отсутствие широкой и интенсивной политической мобилизации, исключая отдельные периоды развития. Это - системы, в условиях которых лидер или узкая группа осуществляют власть в нечетко определенных, но вполне предсказуемых границах" (36).
Разновидности авторитаризма
Такое широкое определение авторитаризма оставляет значительный простор для классификации авторитарных режимов. Сюда могут быть отнесены и известные в истории абсолютные монархии, и феодальные аристократии, и режимы бонапартистского типа, и военные диктатуры, и многие иные смешанные формы, с трудом поддающиеся определению. Однако исследователи современных авторитарных режимов чаще всего выделяют следующие три группы: однопартийные системы, военные режимы и режимы личной власти (37). Главный критерий такого разделения режимов - правящая группировка, ее
170

основные характеристики и способы взаимодействия с обществом. Во всех трех случаях существует, по определению Хантингтона, устойчивое стремление свести к минимуму конкуренцию элит и массовое политическое участие. Единственное в этом ряду исключение - Южно-Африканский режим апартеида, представлявший собой расовую олигархию и исключавший из участия в политике более 70% населения, практикуя одновременно довольно широкую конкуренцию в рамках белого сообщества. К этим трем группам авторитарных режимов может быть добавлена еще одна - бюрократически-олигархические режимы. Власть в этих режимах осуществляется группой лиц, нередко представляющих интересы различных общественных слоев, однако в формулировании и принятии решений главная и безусловная роль принадлежит здесь государственной бюрократии.

1. Однопартийные системы. Термин "однопартийность" может использоваться, как отмечал Дж. Сартори, в трех случаях. Во-первых, применительно к ситуации, когда одна партия монополизирует политическую власть, не допуская существования никаких иных партий и политических организаций. Во-вторых, когда одна партия выступает в качестве гегемонистской, а все остальные, существуя, не имеют шансов конкурировать с ней на равной основе. В-третьих, возможна ситуация доминантной партии, когда одна и та же партия постоянно получает подавляющее большинство голосов в парламенте. В этой ситуации партии не только существуют как легитимные, но и, несмотря на свою недостаточную эффективность, имеют в политической борьбе равные стартовые условия (38). Третий образец выходит за рамки авторитарной политики, ибо в нем присутствует свободная и справедливая конкуренция - главное условие демократических систем. Следовательно, этот образец выходит и за рамки рассмотрения в данном разделе. Отметим лишь, что три приведенных образца однопартийности вполне могут переходить друг в друга: гегемонистская партия имеет шансы эволюционировать в доминантную, а доминантная - вырождаться в гегемонистскую и даже монополистическую.
В большинстве случаев однопартийные системы либо устанавливаются в результате совершения революций, либо навязываются извне. Так было, например, со странами Восточной Европы, в которых однопартийные системы стали послевоенным результатом насаждения опыта СССР. Сюда же, помимо стран с коммунистическим режимом правления, могут быть отнесены Тайвань и Мексика. В таких системах партия монополизирует и концентрирует власть в своих руках, легитимизирует свое правление при помощи соответствующей идеологии, а сам доступ к власти непосредственно связывается с принадлежностью
171

к партийной организации. Такого рода системы нередко достигают весьма высокого уровня институциализации, иногда (СССР, Германия) вплотную подходя к тоталитарной организации политической власти.
Однопартийные системы могут существенно отличаться друг от друга. Это вполне объяснимо, ведь различия могут касаться степени централизации власти, возможностей идеологической мобилизации, взаимоотношений партии-государства и партии-общества и т.д. Несколько упрощая, такие различия можно свести к двум основным группам.
1. До какой степени успешно партия преодолевает конкуренцию со стороны других претендентов на политическую власть. Среди этих претендентов следует выделить лидеров, наделенных харизматическими качествами; традиционных акторов (прежде всего, церковь и монархия); бюрократических акторов (чиновничество); парламентских акторов (национальные ассамблеи и парламенты, местные органы власти); военных; отдельные социально-экономические группы (крестьяне, рабочие, управленцы, предприниматели, технократы и интеллектуалы) (39).
2. До какой степени партии успешно удается изолировать основные общественные слои от свободного участия в политике и мобилизовать эти слои на поддержку своей собственной власти.
Исходя из этих двух признаков, М. Хагопиан разграничил следующие четыре вида однопартийных режимов: 1) доминантно-мобилизационные; 2) подчиненно-мобилизационные; 3) доминантно-плюралистические; 4) подчиненно-плюралистические (40). Доминантно-мобилизационные режимы очень близки к тоталитарным режимам и фактически смыкаются с ними. Конкуренция среди элит сведена здесь к минимуму, а мобилизация общества достигает весьма значительных масштабов. Противоположностью этим режимам выступают подчиненно-плюралистические однопартийные системы, которым оказывается не под силу ни существенно ограничить внутриэлитную конкуренцию, ни привлечь к поддержке своего правления основные слои общества. Советское общество в конце 30-х и на рубеже 70-х-80-х годов может служить удачной иллюстрацией эволюции режима из доминантно-мобилизационного в подчиненно-плюралистический. В промежутке между этими полюсами находятся подчиненно-мобилизационный и доминантно-плюралистический режимы. Примером второго может быть брежневский режим в первой стадии его функционирования, когда партии, в основном, удавалось сохранять контроль над другими элитными группировками, однако общество все меньше и меньше могло быть приведено в действие с помощью некогда безотказ
172

ных идеологических формулировок. Что касается подчиненно-мобилизационных режимов, то большевистский режим на начальных этапах своей стабилизации, по-видимому, может быть рассмотрен как один из примеров такого рода режимов. Существовавшие различия между ленинской и сталинской концепциями партии никак не затрагивали массовые слои российского общества, поддерживающие формирующийся большевистский режим.

2. Военные режимы. В отличие от однопартийных, военные режимы чаще всего возникают в результате государственных переворотов против осуществляющих управление гражданских лиц. В политической науке пользуется известностью также наименование этих режимов как "преторианских" - термин, введённый С. Хантингтоном в его книге "Солдат и государство" (1957 г.). В задачи Преторианской Гвардии, существовавшей при императорах в последние дни Римской Империи, входила охрана их безопасности. Однако стратегическое положение преторианцев нередко вело их к действиям, прямо противоположным ожидаемым - убийствам императора и продажи его должности тому, кто предлагал наибольшую цену.
В этой связи в политологии нередко используется и термин "преторианское общество", означающий, что в обществе весьма высока вероятность военных переворотов как средства разрешения накопившихся политических противоречий. Дэвид Раппопорт выделяет четыре основных характеристики "преторианского общества":
1) Серьезный недостаток консенсуса в отношении основных функций и методов правления. Иначе говоря, в обществе отсутствуют правила игры среди политических акторов.
2) Борьба за власть и богатство принимает особенно острые и грубые формы.
3) Сверхбогатые меньшинства сталкиваются с огромными нищающими слоями общества почти так же, как это описано у Маркса при характеристике им завершающей ступени капитализма.
4) Существует низкий уровень институциализации политических и административных органов, ибо уровень легитимности власти крайне низок, а уровень нестабильности очень высок. Упадок общественной морали, коррупция и продажность приводят к дискредитации политической жизни и ее последующему прерыванию. У военных возникает сильный соблазн вмешаться, руководствуясь либо стремлением положить конец слабому и коррумпированному гражданскому режиму, либо жаждой получить большую по сравнению с имеющейся долю в управлении обществом и распределении общественного богатства (41). Формирующийся военный режим чаще всего осуществляет
173

власть на доставшемся ему в наследство институциональном основании, управляя либо коллегиально (как хунта), либо периодически передавая главный правительственный пост по кругу высших генеральских чинов.
Огромное количество практических примеров военного правления в Латинской Америке, Африке, Греции, Турции, Пакистане, Южной Корее и других странах, с одной стороны, уже позволило создать достаточно разработанную теорию взаимоотношений между военными и гражданскими лицами. Важнейшие составляющие этой теории - классификация военных переворотов (реформистские, консолидирующие, консервативные, вето-перевороты) и вызвавших их причин, анализ особенностей ментальности и этических ценностей военных (национализм, коллективизм, негативное отношение к политике, внутренняя дисциплина, пуританский образ жизни и пр.), отношение военных к модернизации и их потенциал в ее осуществлении (42). С другой стороны, многосторонний исторический опыт постоянно требует развития этой теории и внесения в лее дополнительных корректив. Новый в этом отношении регион потенциально "преторианских обществ" - бывший Советский Союз, где армия стремится ко все более активному участию в политической деятельности. Мы не можем позволить себе останавливаться на этом более подробно, хотя и затронем еще эту тему при обсуждении проблематики перехода от авторитаризма.

3. Режимы личной власти. За этой категорией также скрывается достаточно широкое разнообразие образцов осуществления политической власти. Их общей характеристикой является то, что главным источником авторитета выступает индивидуальный лидер и что власть и доступ к власти зависят от доступа к лидеру, близости к нему, зависимости от него. Нередко режимы личной власти вырождаются в то, что М. Вебер определял как султанистскис режимы, с характерными для них коррумпированностью, отношениями патронажа и непотизма. Португалия при Салазаре, Испания при Франко, Филиппины при Маркосе, Индия при Индире Ганди, Румыния при Чаушеску являются более или менее убедительными примерами режимов личной власти.
Кроме того, существует целый ряд смешанных режимов, способных эволюционировать в режим личной власти, первоначально располагая иными источниками авторитета и осуществления власти. Переворот в Чили, осуществленный группой военных, впоследствие привел к установлению режима личной власти генерала А. Пиночета как в силу имевшихся у него личных качеств, так и продолжительности его пребывания в должности. Очевидный и напрашивающийся пример - ре
174

жим Сталина, прошедший самые различные стадии эволюции, опиравшимся первоначально на популистские лозунги, затем на отлаженную партийную машину и, наконец, все в большей и большей степени - на харизму "вождя".

4. Бюрократически-олигархические режимы. Эти режимы часто рассматривают вместе с вопросом о военных режимах (43). Это вполне правомерно, ведь военные, как мы сказали выше, придя к власти, используют унаследованный ими государственный аппарат и политические институты. Тем не менее, в структурах лидерства могут существовать различия относительно того, кто именно - военные или государственные чиновники - обладают инициативой и последним словом в принятии жизненноважных политических решений. Эти различия и позволяют выделить бюрократически-олигархические режимы в отдельную группу.
В бюрократически-олигархических режимах формальные полномочия чаще всего принадлежат парламентским органам, однако на практике и партии, и фракции парламента оказываются слишком слабы, чтобы конкурировать с мощным корпоративным блоком сил. Этот блок могут составлять представители официальных структур правления (Президент, глава Правительства, спикер Парламента и пр.); мощные группы интересов, представляющие, например, крупный финансовый капитал; руководители силовых ведомств и другие силы, которые заключают временный альянс и устанавливают корпоративные правила политической игры для обеспечения относительной стабильности в обществе и достижения ими взаимовыгодных целей. Как правило, такого рода режимы весьма нестабильны и устанавливаются в промежуточном для общества состоянии, когда прежний источник авторитета (всеобщие выборы) ослабевает, утрачивает силу скрепляющего общество обруча, а нового, способного прийти ему на смену способа общественной интеграции не возникает. Власть придержащие опасаются всеобщих выборов, идеологическая мотивация не имеет каких-либо перспектив в мобилизации общественной поддержки, поэтому режим удерживается у власти, используя подкуп потенциально могущественных соперников и постепенно открывая для них доступ к власти.
Важнейшая характеристика бюрократически-олигархических режимов - корпоратизм, т.е. формирование и относительно успешное функционирование особого типа структур, связывающих общество с государством в обход политических партий и законодательных органов власти (44). Официально представляя перед государством частные интересы, такие структуры формально подчинены государству и отсекают все легитимные каналы доступа к государству для остальных чле
175

нов общества и общественных организаций. Отличительными чертами корпоратизма становятся: а) особая роль государства в установлении и поддержании особого социально-экономического порядка, в основном, существенно отличающегося от принципов рыночной экономики; б) различной степени ограничения, накладываемые на функционирование либерально-демократических институтов и их роль в принятии политических решений; в) экономика в основном функционирует в опоре на частную собственность на средства производства и наемный труд; г) организации производителей получают особый промежуточный статус между государством и общественными акторами, выполняя не только функции представительства интересов, но и регулирования от имени государства (45). В той или иной степени эти характеристики корпоратизма проявляются во всех бюрократически-олигархических режимах.
Один из наиболее характерных и весьма детально исследованных образцов данного вида режимов - бюрократический авторитаризм, описанный на примере Аргентины и ряда других стран Латиноамериканского континента аргентинским политологом Г. О'Доннеллом. Во многом описание О'Доннелла напоминает рассуждения другого известного исследователя Б. Мура, который выделял три принципиальные разновидности исторического движения к индустриальной цивилизации - западный путь (Англия, США), путь социализма (СССР, Китай) и путь фашизма или запоздалого и потому государственного капитализма (Германия, Италия, Япония) (46). Подобно Муру, О'Доннелл рассматривает потребность в ускоренном развитии капитализма как основную в укреплении политической роли государства. Государство в условиях бюрократического авторитаризма отстаивает интересы блока, состоящего из трех основных движущих сил, Это, прежде всего, национальная буржуазия, контролирующая крупнейшие и наиболее динамичные национальные компании. Затем, международный капитал (именно присутствие этого фактора существенно, по мнению О'Доннелла, отличает модель его бюрократического авторитаризма от разработанной Муром модели фашизма), который тесно связан с национальным капиталом и во многом составляет движущее начало экономического развития дайной страны. Такое взаимодействие национального и интернационального капитала привело, в частности, к формированию дополнительного количества дочерних компаний мультинациональных корпораций. Высокая степень нестабильности, острые политические конфликты, "коммунистическая угроза", периодически возникающие экономические кризисы побудили этот блок опереться еще на одну важнейшую силу, способную предотвратить возможную социальную дезинтеграцию - на армию.

176

Отстаивая интересы этого блока сил, государство оказывается наделенным рядом близких фашистскому характеристик - высокой степенью авторитарности и бюрократизма, а также активным вмешательством в ход экономических процессов. Эта роль государства укрепляется тем явственнее, чем очевиднее становится необходимость защищать интересы национального капитала от возросших притязаний капитала международного. Государство все больше и больше выступает как патрон национальной буржуазии. "Государство, которое мы имеем ввиду, - пишет О'Доннелл, - не является традиционно авторитарным типом, когда оно возвышается над политически инертным населением; оно также не является популистским, взывающим, хотя и под определенным контролем, к оживлению народного сектора... Бюрократический авторитаризм представляет собой систему политического и экономического вытеснения народного сектора... что достигается уничтожением канала политического доступа к государству для народного сектора и его союзников, захватом и контролем организационной базы их деятельности" (47). Такой образец существовал в ряде стран Латинской Америки, пока не развился и обнаружил свои претензии на участие в политической деятельности тот самый народный сектор, рост которого тщательно контролировался государством, пока не диверсифицировались интересы национальной буржуазии, которые более не могли быть разрешены в рамках авторитарного режима.
Другой, гораздо более спорный пример - едва нарождающийся бюрократически-олигархический режим в пост коммунистической России и ряде других государств, возникших на территории бывшего Советского Союза. О формировании в России такого, близкого к авторитаризму режима исследователи писали уже в 1991 -1993 гг. (48), а к 1994-1995 году количество публикаций, указывающих как на стабилизацию постсоветского режима, так и на возникновение в российской политике устойчиво-авторитарных тенденций (49), значительно возросло. Этот режим еще только формируется и пока что трудно с уверенностью предсказать его дальнейшую эволюцию. Элементы демократического устройства пока причудливо совмещаются здесь с характеристиками только что описанного бюрократического авторитаризма, прежнего однопартийного режима и даже автократии (как например, в октябре-декабре 1993 г., когда вся полнота власти оказалась сосредоточенной в руках Президента). Появляются в нем и элементы корпоратизма (50). Только время поможет ответить на вопрос о действительной природе этого режима и потенциале его устойчивости.
12-А. П. Цыганков 177

Проблема институциализации авторитарных режимов
Еще одно существенное отличие авторитаризма от демократии и тоталитаризма - слабость политической институциализации. Как и тоталитаризм, авторитаризм - дитя незаконнорожденное. Более того, если тоталитаризм появляется на свет в результате революции, т.е. при поддержке массовых слоев населения, то происхождение авторитаризма значительно более сомнительно. Легитимность его власти весьма относительна. В случае военных переворотов главным источником власти выступает опора на силовые структуры. Режимы личной власти также весьма уязвимы, ибо, во-первых, свита лидера не обладает его авторитетом, во-вторых, харизма при всей мощи се мобилизационных способностей явление недолговечное и в случаях с тоталитарными режимами сочетается с другими механизмами социального контроля, прежде всего, с партийной машиной. Еще менее стабильны бюрократические режимы, которые не обладают чаще всего ни легитимностью, ни эффективностью. Источником их относительной стабильности, как правило, является отсутствие жизнеспособной оппозиции. Единственное исключение из этого ряда - однопартийные системы, опирающиеся в своем функционировании на достаточно отлаженные механизмы. Однако и здесь, если мы ведем речь об авторитаризме, правящая партия не способна выработать и внедрить в общественные структуры столь важную для закрепления ее власти идеологию, равно как и мобилизовать общество на успешное решение экономических задач.
Тоталитаризм в этом отношении гораздо более последователен, устойчив и надежен для власть придержащих. Однако путь от авторитаризма к тоталитаризму долог и тернист - редкие из авторитарных режимов могут пройти его до конца. Кроме того, даже в тех случаях, когда тоталитаризм установлен и функционален, а его политические институты производят впечатление сильных и эффективных, власть не может успокаиваться в поисках все новых и новых способов своей стабилизации и убеждения общества в се единственной законности и справедливости. Тоталитаризм, как показывает опыт, отнюдь не бессмертен и со временем теряет опоры своей устойчивости, вырождаясь в режим, чьи институты дряхлеют и который начинает все более напоминать авторитаризм. В этой связи имеет смысл выделить два типа авторитарных режимов - предтоталитарные и посттоталитарные. Конечно, теоретически нельзя исключать возможности их взаимотрансформации. Режим, возникший исторически как посттоталитарный, при соответствующих условиях может изыскать идеологическую и материально-силовую основу для нового прыжка в утопию. Однако шан
178

сы для такого прыжка у посттоталитарных режимов несравненно менее значительны.
Предтоталитарные режимы возникают на свет в результате углубления противоречий, особенно характерных для раннего капитализма. Функционирование представительных учреждений нарушается, и власть оказывается в руках лиц, опирающихся в своих действиях на силу, и авторитет которых не подкреплен процедурой всеобщих выборов. Два основных агента авторитаризма - бюрократия и военные - не справляются с решением проблем институциализации, ибо исторически им отведены в обществе совсем иные функции. Институциализация или связь государства, политической системы с обществом осуществляется совсем иными агентами - партиями и представительными учреждениями. Однако именно эти учреждения и преследуются авторитаризмом из опасения подрыва его и без того не слишком надежных устоев. Несколько иначе обстоит дело в условиях посттоталитарных режимов. Перед этими режимами не встает проблема формирования новых институтов, которые бы качественно отличались от их предшественника. Посттоталитарные режимы всячески подчеркивают свою преемственность и близость с давшими им рождение тоталитарными режимами. Однако проблема институциализации существует здесь в не менее, а порой в еще более острой форме, ибо все, на чем держался прежний режим, либо вообще отказывается функционировать, либо функционирует плохо, неохотно, выставляя наружу пороки режима и делая их посмешищем. В известном смысле, посттоталитарный режим является, по сравнению с тоталитарным, режимом лицемерия. Не обладая источниками доверия тоталитаризма, посттоталитаризм пытается насколько это возможно использовать авторитет своего гигантского собрата-предшественника, спрятаться за его спиной, либо декларируя в основном те же самые цели и намерения, либо лишь поверхностно модернизируя их. Однако результаты такого лицедейства, как правило, весьма плачевны.
Наиболее характерный пример посттоталитаризма - политический режим, возникший в СССР после смерти Сталина. Мы не хотели бы здесь вдаваться в обсуждение всех тех аргументов, которые нередко приводятся исследователями в доказательство (или в опровержение)
* Мы используем термин "посттоталитарные режимы", вкладывая и него несколько иное содержание, нежели автор термина Х.Линц, впервые использовавший термин в известной работе "Авторитарные и тоталитарные режимы"(см.: Lihz J.J. Totalitarian and Authoritarian Regimes. - Handbook of Political Science. Ed. by F.I. Greensioln, N.W, Polsby. Vol. 3. Macropoliltical theory, Mass. etc., 1975). Дли нас посттоталитаризм означает не столько открытую смену режима с официальным провозглашением отказа от прежней (например, коммунистической) идеологии и декларированием намерений формировать новую институциональную основу, сколько плавную, хотя содержательно и весьма существенную эволюцию тоталитаризма, его "вырождение в качественно иной по своему типу режим, который лишь на официальном уровне декларирует свою приверженность прежним политическим институтам.
179

новой природы режима, возникшего с уходом в мир иной "вождя всех времен и народов". Но если важнейшей характеристикой авторитаризма полагать появление в нем условий для функционирования различных центров власти, если допустить возникновение в условиях постсталинского режима различных элитных группировок и групп интересов, то с этой точки зрения режим придется признать скорее авторитарным, нежели тоталитарным по своей природе (51). Различия элит и наличие групп интересов не было институциализировано этим режимом, однако и прежние институты в их ослабленном, одряхлевшем виде предоставляли немалые возможности для артикуляции и постепенной консолидации новой структуры интересов. Политические институты сталинизма, приспособленные к нуждам харизматического вождя, в новых, послесталинских условиях наполнились качественно иным, нереволюционным содержанием. Они функционировали скорее по традиции, да и сам авторитет Генерального Секретаря и партии воспринимался скорее как традиционный, чем как харизматический. Идеология эволюционировала в ослабленный миф, выборы из места демонстрации массового ликования в поддержку режима превратились в посмешище. Источник власти режима утратил первоначальную ясность, определенность очертаний, приобретя взамен угрожающую самой власти множественность.
Институты авторитаризма таким образом представляют собой, в зависимости от обстоятельств, удивительную и не слишком функциональную смесь институтов традиционных, демократических и тоталитарных, Именно эта множественность оснований власти подрывает се устои, воспроизводя имеющиеся для этой власти угрозы и порождая новые.
Факторы ослабления стабильности авторитаризма
Таким образом, любой авторитаризм внутренне противоречив, трудно предсказуем и потенциально нестабилен. Как правило, условия, позволяющие ему удержаться у власти, не столько политические, сколько социальные и экономические. Политически, как мы уже сказали, у авторитаризма чаще всего нет ни стабильного источника власти, ни надежной опоры в виде массового движения. Более того, авторитаризм нередко приживается и существует в условиях сегментированного общества, в котором ни одна из конкурирующих политических группировок не имеет шансов всерьез поколебать шансы правящей элиты.
В то же время социально, как например, в случае с брежневским режимом, авторитаризм имеет хорошие шансы для выживания. Демократия имеет тенденцию к стабилизации лишь в относительно благоприятных социально-экономических условиях, устойчивого роста
180

валового внутреннего продукта и доходов населения. Тоталитаризм, как правило, также демонстрировал значительные и притом достигнутые в рекордно короткие сроки экономические достижения. Яркий пример - двадцатипроцентные темпы роста советской экономики в 30-е годы. Начало конца тоталитарных режимов во многом и связано с их недостаточной социально-экономической эффективностью. Если же в экономическом фундаменте происходят заметные изменения к худшему, то под угрозой распада оказываются как тоталитарная, так и демократическая формы правления. В этом распаде социально-экономических тканей и кроется, на наш взгляд, главная причина возникновения авторитарных режимов. Если по приходе к власти этим режимам не удастся изменить положение к лучшему, то скорее всего их постигнет участь предшественников.
Суммируя сказанное, можно сформулировать, по меньшей мере, пять основных факторов ослабления авторитарных режимов, пять основных дилемм, с которыми эти режимы вынуждены сталкиваться в повседневной деятельности.
Во-первых, это социально-экономическая нестабильность, нередко связанная с ослаблением стимулов экономической активности и разочарованием масс в политике и политических деятелях.
Во-вторых, это дилемма легитимности авторитаризма, связанная с отсутствием четко выраженного источника власти, авторитет которого не может быть поставлен общественным большинством под сомнение. Режим может быть по своей природе военным, бюрократическим, партийным или персонифицированным, однако чаще всего эта власть армии, партии, бюрократии или спиты вождя оказывается недостаточной для мобилизации общественной поддержки и организации общественного консенсуса.
В-третьих, с этим же связана и идеологическая импотенция авторитарных режимов.
В-четвертых, авторитаризмы постоянно встают перед дилеммой конкуренции элит, явления в общем неизбежного в подавляющем большинстве обществ, но постоянно вызывающего у правящей группировки раздражение и новые трудности. Выбор, который возникает в этой связи перед авторитарным режимом - это выбор между институциализацией конкуренции элит или ее окончательным подавлением. Первый путь - огромный и практически необратимый шаг в сторону демократии, второй путь - к тоталитаризму.
Наконец, в-пятых, существует и дилемма участия, без решения которой никакой авторитарный режим не может считать решившим фундаментальную задачу обеспечения социальной и политической стабильности. Проблема здесь может быть кратко сформулирована
181

следующим образом. Отсекая себя от массового политического участия, режим тем самым изолирует себя от общества и раньше или позднее окончательно повисает "в воздухе". Однако подключая к политике массовые слои населения, позволяя свободные или даже сначала не слишком свободные всеобщие выборы, режим делает еще более существенный по направлению к демократии шаг. Однажды решившись на это, режим должен будет примириться с тем, что в дальнейшем процедура выборов имеет шансы превратиться в неотъемлемую характеристику политического процесса.
Таковы основные угрозы, подрывающие стабильность авторитарного режима и создающие раньше или позднее ситуацию политического перехода.
4. ТОТАЛИТАРИЗМ: КОНЦЕПЦИЯ И РЕАЛЬНОСТЬ
Понятие тоталитаризма
Понятие тоталитаризма не является в словаре политической науки общепринятым в том смысле, в каком общеприняты термины "демократия" и "авторитаризм". Сама концепция тоталитарных режимов как принципиально отличающихся от авторитарных, продолжает подвергаться критике, и немалое число авторитетов политической науки предпочитает избегать оперирования термином "тоталитаризм", рассматривая его в лучшем случае как разновидность авторитаризма. Отчасти это оправдано - нам уже приходилось отмечать, что авторитаризм с известной долей приблизительности и упрощения можно определить как неудавшийся тоталитаризм, как режим, предпринимавший все возможные усилия для подчинения общества своему контролю, но не достигший на этом пути впечатляющих результатов. С другой стороны, и тоталитаризм может быть определен как развившийся до своей крайности авторитаризм.
Тем не менее, в выделении тоталитарных режимов в самостоятельную группу имеется своя логика, которая убеждает не только в сходствах авторитаризма и тоталитаризма, но и в их типологическом своеобразии. Кроме того, практический опыт, прежде всего, опыт XX века демонстрирует такие образцы политического устройства, которые не только обнаружили фундаментальные различия с демократическими и авторитарными режимами (в том смысле, в каком мы определили их выше), но и на протяжении среднесрочной исторической перспективы оказались достаточно жизнеспособными. Прежде всего, речь идет о пост-Веймарской Германии и о сталинской России. Эти два примера
182

оказали на политическую мысль особое влияние, стимулируя формирование концепции тоталитаризма. Между опытом России и Германии имеются свои различия, однако характеристик, их объединяющих, такое множество, что не проводить между ними параллелей, удержаться от обобщений просто невозможно.
Термин "тоталитаризм" стал употребляться журналистами и политиками в конце 1920-х-начале 30-х годов и практически всегда в его определениях имелись ссылки либо на российский, либо на германский опыт. Этот опыт не был обойден вниманием и в Советском Союзе, свидетельством чего стало включение термина "тоталитаризм" в издававшиеся энциклопедии ( хотя, содержание термина по идеологическим мотивам было, конечно же, существенно искажено). Приведем в качестве иллюстрации три наиболее известные, вошедшие в энциклопедии и подчеркивающие структурные особенности тоталитаризма определения.
Немецкий энциклопедический словарь, ссылаясь на опыт нацистской Германии, фашистской Италии и коммунистической России, писал: "Тоталитаризм представляет собой крайнюю форму возвышения тенденции к централизации, унификации и одностороннему регламентированию всей политической, общественной и духовной жизни".
Английская Британика: "Тоталитарное государство - выражение, используемое по отношению к нацистскому правительству в Германии, к фашистскому в Италии и к коммунистическому в России, в которых существует полная централизация контроля. В тоталитарных государствах политические партии уничтожены или "координированы" в составе одной партии и конфликт между классами скрывается подчеркиванием органического единства в государстве".
Наконец Большая Советская Энциклопедия: "Тоталитарное государство - разновидность буржуазного государства с открытой террористической диктатурой наиболее реакционных империалистических элементов. Тоталитарными государствами были гитлеровская Германия и фашистская Италия" (52).
Таким образом, первое, что следует отметить - тоталитаризм отличается от других форм политического устройства масштабом централизации, унификации и односторонней регламентации. Другим ключом к пониманию его природы может служить изучение происхождения тоталитаризма. В отличие от авторитаризма и демократии, тоталитаризм появляется на свет не в результате выборов (демократия) или политического кризиса и следующего за ним переворота (авторитаризм), а в результате всеохватывающего социального, экономического и политического кризиса. Важнейшее измерение этого кризиса - международное. "Первая мировая война явилась тем между
183

народным фактором, без которого не было бы большевистской революции, - справедливо писал в свое время немецкий историк Ф. Боркенау, - точно также мировой экономический кризис стал тем международным фактором, без которого не было бы немецкой революции" (53). Добавим, что и нефтяной кризис середины 1970-х, несомненно, подтолкнул революционный сценарий в шахском Иране.
Результатом такого всеохватного общественного кризиса оказывается массовая мобилизация населения вокруг политических сил экстремистской ориентации, призывающих к скорому и радикальному разрешению накопившихся в обществе противоречий. Такая мобилизация в конечном счете становится одним из решающих факторов прихода - чаще всего в результате революции (Россия, Иран) - этих сил к власти. Более того, груз накопившихся противоречий оказывается настолько велик, что архетипом дальнейшей эволюции общества может стать его ускоренная модернизация, осуществляемая на волне массового энтузиазма и героического самопожертвования во имя "светлого будущего". Уместно заметить, что в определенных условиях пришедшая к власти тоталитарная группировка обладает реальными шансами практически реализовать имеющуюся у нее программу.
Универсальные характеристики тоталитарных режимов
При всем разнообразии тоталитарных режимов для них, как правило, характерны следующие общие черты, неоднократно суммированные в различных работах (54).

1. Наличие развернутой идеологической доктрины, которая охватывает все жизненно важные стороны человеческого бытия, которая стремится ответить на все потенциально возникающие у членов общества вопросы и которой предположительно придерживаются все, живущие л данном обществе. Эта идеология ориентирует общество на некое конечное совершенное состояние ("коммунизм", "расово чистое" общество, "исламское государство"). Иначе говоря, она содержит в себе хилиастический призыв, основанный на категорическом неприятии существующего общества и стремлении завоевать мир ради построения нового общества. "Образ врага" всегда выступает важнейшим компонентом тоталитарной идеологии, позволяющим режиму сплотить общество перед угрозой как со стороны вредителей и диверсантов внутри общества, так и со стороны враждебного внешнего окружения.

2. Единственная массовая партия, как правило, возглавляемая одним человеком, лидером харизматического склада и вбирающая в себя
184

относительно небольшую часть населения (до 10 %); партия, чье ядро страстно и непоколебимо предано идеологии и готово всемерно способствовать ее широкому распространению; партия, которая организована по иерархическому, олигархическому принципу и, как правило, либо стоит над бюрократической государственной организацией, либо полностью слита с нею.

3. Система террористического полицейского контроля, поддерживающего партию, и одновременно осуществляющего надзор над ней самой в интересах ее вождей. Такая система может быть направлена не только против "врагов" режима, но и против произвольно выбираемых классов населения, причем террор тайной полиции систематически использует современную науку, в особенности, психологию.

4. Технологически обусловленный и почти всеобъемлющий контроль партии и се преданных кадров над всеми средствами массовой коммуникации и информации - прессой, радио, кино.

5. Аналогичный, технологически обусловленный и почти полный контроль над всеми вооруженными силами.

6. Централизованный контроль над всей экономикой и руководство ею посредством бюрократической координации се ранее независимых составных частей; этот контроль, как правило, распространяется также на большинство других общественных организаций и групп.

Признавая важность этих характеристик для анализа природы тоталитаризма, следует отметить, что в определенной степени они могут быть свойственны и авторитарным режимам, которые, хотя и с несравненно меньшим успехом, также стремятся к установлению над обществом максимально широкого контроля. Степень различия авторитаризма и тоталитаризма может быть, согласно Р. Макридис, выявлена с помощью схемы 15. Макридис полагает, что те режимы, которые набирают от 0 до 5 очков, могут скорее считаться авторитарными, чем тоталитарными, в то время как набравшие от 5 до 10 очков - скорее тоталитарными, чем авторитарными.
185

Проникновение политических органов в структуры общества
Авторитаризм

Тоталитаризм

Слабое (ая) ------

----Сильное(ая)

0
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
Мобилизация поддержки режима






Официальная идеология






Одна партия






Достижение консенсуса






Легитимизация






Институциализация







для очень немногих роскошью и богатством. Режим Н. Чаушеску в Румынии, например, вполне заслуживал данного ему народом определения - "социализм в отдельно взятой семье". Однако в огромной массе общества тоталитарные стереотипы равенства, поклонения режиму, упорного кропотливого труда во имя скорого достижения "светлого будущего" действительно становятся институтами и на протяжении достаточно длительного времени выполняют в обществе стабилизирующую роль. Каждый, кто возьмется проследить эволюцию выделенных выше характеристик на примере советского, немецкого или китайского обществ, найдет этому немало подтверждений.
Идеология, несомненно, выступает инструментом массовой индоктринации и внедряется (также как и разрабатывается) элитами, т.е. "сверху". Однако степень успеха тоталитаризма измеряется тем, как эта идеология воспринимается массовыми слоями общества. Массовизация общества и неизбежно связанные с ней процессы люмпенизации, развивающиеся в массовом сознании, оказываются оборотной стороной всесилия правящей группировки. Это совпадение массовых ожиданий и устремлений с устремлениями элиты - ключ к объяснению стабильности тоталитарных режимов. Ненависть большевизма к богатству и богатым никогда не завершилась бы массовым обнищанием общества, если бы не распространенность уравнительно-распределительных представлений в крестьянских слоях и в российской интеллигенции. Национал-социализм в Германии имел бы значительно меньше шансов на успех, если бы не развитые в сознании интеллигенции представления о необходимости формирования и сознательного подчинения "сильному государству", представления, которые, вероятно, ведут свой отсчет еще от рассуждений Гегеля о прусской монархии как о совершенном государстве и столь емко отражены в гегелевской формуле "свобода есть осознанная необходимость".
Единственная массовая партия не имела бы тех возможностей приобрести известную мощь и организационный потенциал, если бы не наличие и успешное функционирование в Веймарской Германии и царской России множества подпольных кружков и террористических организаций, если бы не политика властей, закрывающих глаза на рост популярности военизированных и никак не вписывающихся в нормальный демократический процесс групп.
Террор и всеобъемлющий полицейский контроль над обществом - также реальный факт. Однако, анализируя тоталитаризм, нельзя забывать, что террор в условиях сталинизма был не только полицейским, но и бытовым. Следует помнить не только то, как сотрудники НКВД практически каждую ночь подъезжали за новыми жертвами, но и то, по чьим доносам отыскивались и арестовывались все новые и
187

новые "враги народа". Следует помнить, что еще до примирительного отношения сельской бедноты к раскулачиванию "зажиточных" имела место ненависть крестьян по отношению к тем, кто получил "отруба" во время реформы Столыпина. Следует помнить реализовывавшуюся практически - в поджогах и разграблении имущества соседей - прибаутку "Господи, мне ничего не надо для моего собственного счастья, пусть только мой сосед будет несчастлив".
Всеобъемлющий контроль над силовыми структурами и СМИ также не мог быть столь всеобъемлющим без соответствующей готовности подчиняться и выполнять волю партии и ее вождей. Укрепление могущества и силы государства здесь рассматривалось в качестве главного императива, на службу которому должно быть поставлено все остальное. Кроме того, постепенно представления и мировоззрение журналистов, редакторов, военных, сливались с представлениями и мировоззрением режима. Картина мира предельно упрощалась власть придержащими в целях легкости се восприятия широкими массами. Эта картина предлагала простые, примитивизированные ответы на все могущие возникнуть вопросы, отсекая всякую необходимость и возможность их самостоятельного осмысления. Со временем такая необходимость отпадала сама собой - инфантильное сознание крайне нуждалось в том, чтобы ему объяснили происходящее и его "действительные" причины. Так называемое "передовое материалистическое мировоззрение", провозглашавшееся, например, большевистским режимом, внедрялось в сознание людей "сверху", подобно тому, как в первобытных племенах шаман освящал божественным авторитетом действия вождя. Разница заключалась лишь в технологической развитости средств убеждения - каждый, кто читал газеты и смотрел кино, оказывался в плену тех представлений, позиций, идей, которые формировались и отстаивались режимом для укрепления его власти. "Мы контролируем события, потому что мы контролируем разум, - описывал этот механизм Дж. Оруэлл в своей знаменитой книге "1984". - Реальность находится внутри черепной коробки... Не существует ничего, что мы не могли бы сделать... с законами Природы. Мы сами формируем эти законы".
Наконец, всеобъемлющий централизованный контроль экономики. Это важнейшая характеристика тоталитаризма, стремящегося уничтожить всякую оппозицию и конкуренцию не только в политической, но и социально-экономической сфере. Идеальная экономика тоталитаризма - это экономика крупных предприятий, работающих на оборону и управляющихся из единого центра. В условиях тоталитаризма нет места для частной или кооперативной собственности, для мелких хозяев, для самовыражения интересов и устремлений труда. Здесь отсутствует частный капитал, а значит излишними оказываются
188

и рабочие. Им на смену приходят "работники" (В. Ленин), выполняющие роль винтика" в государственной машине и не имеющие никаких шансов защищать свои интересы перед государством. Профсоюзные организации выполняют здесь принципиально иную, нежели сплочение рабочих и отстаивание их требований, роль. По точной формулировке Сталина, профсоюзы (в условиях тоталитарного государства) - это "приводные ремни" партии. Однако и здесь, и экономической области насаждаемое режимом накладывается на традиции, массовые ожидания и стереотипы. Успех большевистского огосударствления был бы невозможен без толкавшей к чрезвычайным мерам экономической разрухи и гражданской войны 1918-20 гг. Ненависть к негосударственным формам собственности не укрепилась бы без распространенного в русском народе пренебрежения к богатству.
Как результат институциализации отмеченных выше характеристик возникает достаточно стабильное образование, исторически жизнеспособное на протяжении определенного отрезка времени (55). Обществу оказывается по силам сокращение разрыва со странами-лидерами в военно-экономической области. Причем, чем более успешен тоталитаризм, тем более впечатляющими оказываются отмеченные результаты. До известной степени тоталитаризм оказывается тем более стабилен, чем более он тоталитарен. Структурно эта тоталитарность ведет к формированию совершенно особенного, существенно отличающегося от авторитарного, режима. Архитекторы тоталитаризма отдавали себе в этом ясный отчет. Создатели национал-социализма, например, проводили существенное различие между их режимом и фашизмом. "Фашизм, - писал Геббельс, - ничем не похож на национальный социализм. В то время как последний идет вглубь, к корням, фашизм - только поверхностное явление". Дуче, по мнению Геббельса, "не революционер, как Гитлер или Сталин. Он так привязан к своему итальянскому народу, что ему не хватает широты мирового революционера и мятежника". Подобную мысль выразил в свое время и Гиммлер, утверждавший, что "фашизм и национал-социализм - это два глубоко различных явления... абсолютно не может быть сравнения между фашизмом и национал-социализмом как духовными, идеологическими движениями" (56).
Поэтому фактически, тоталитаризм - это не только режим, понимаемый как политическая подсистема или ее специфическое поведение. Это масштабное взаимопроникновение власти в общество, результатом которого оказывается глубокое ослабление общества, его полуисчезновение. Именно это имеется ввиду в звучащих парадоксальными утверждениях, что в Советском Союзе не существовало общества и государства. Возникает так называемое "массовое общество" (X. Арендт, X. Ортега-и-Гассет), в котором рушатся и слабеют все
189

имевшиеся прежде социальные перегородки. "Истина в том, - писала X. Арендт, - что массы выросли из осколков чрезвычайно атомизированного общества... Главная черта человека массы - не жесткость и отсталость, а его изоляция и нехватка нормальных социальных взаимоотношений" (57). В этом смысле тоталитаризм можно отличать от тоталитарного режима. Тоталитаризм представляет собой не столько политическое, сколько социальное образование.
Угрозы благополучию тоталитаризма
Тоталитаризм, следовательно, это общество, в котором не существует социальных и политических противоречий, где нет партий и конкурентной борьбы за победу на выборах, где все являются работниками государства, трудятся для укрепления его мощи и равны в своих доходах и социальных притязаниях. Тем не менее, тоталитарное общество отнюдь не столь благополучно и неуязвимо, как это может показаться на первый взгляд. Угрозы его благополучию могут быть разделены на внутренние и внешние.
Внутренняя угроза тоталитаризму связана с постепенной утратой им экономических и социокультурных основ выживания. Каждое общество обладает относительной свободой существования вне государства и имеющегося режима. Однако тоталитаризм, как никакой другой режим, стремится уничтожить эту свободу и поставить общество под свой контроль. Тем самым, тоталитаризм уничтожает и все то, что делает общество своеобразным, саморазвивающимся, дышащим и функционирующим, - классы, традиции, религию, трудовую этику, семью и т.д. Представляя собой рационалистическую, механицистскую утопию, тоталитаризм стремится создать "нового человека" - полную противоположность свободной демократической личности, полностью предсказуемого и повинующегося режиму винтика, "солдата системы". "Новый человек" не должен иметь какого-либо внутреннего содержания, отличающегося от предписываемого ему режимом. Его трудовая инициатива не должна выходить за рамки той, что регламентируется сверху, его политическая активность не может быть ничем иным, кроме как одобрением деятельности партийных вождей и иерархов. У "нового человека" не может быть и каких-либо иных стимулов трудиться плодотворно и производительно, нежели стимулы морально-идеологического характера, ибо, проповедуя аскетизм, тоталитаризм отвергает частную собственность и материальное вознаграждение.
Здесь и кроется главная угроза благополучию, а затем и жизнеспособности тоталитарного режима. Будучи вознесенным на олимп власти на волне массового энтузиазма и нещадно эксплуатируя этот энтузи
190

азм, режим постепенно, год за годом подтачивает его основания. Обещая людям скорое пришествие "светлого будущего", режим переводит сам смысл их существования в идеологическое измерение, всячески препятствуя удовлетворению их растущих материальных потребностей. Тем самым режим эксплуатирует те людские ресурсы, которые не могут быть постоянной основой его стабильности, т.е. являются невозобновимыми.
Лучшим примером здесь является опять-таки советский режим как добившийся наиболее впечатляющих результатов на пути к подчинению общества тотальному контролю и, одновременно, как режим, потерпевший в итоге сокрушительное поражение. Советскому режиму в целом удалось осуществить в обществе глубокие социально-экономические перемены, продвинуть его к новым рубежам материальной цивилизации. Достигнутые при Сталине экономические результаты нельзя не признать значительными. К такому выводу приходит множество советских и зарубежных исследований. Более того, по-видимому, именно экономическая эффективность режима обеспечила ему столь длительную устойчивость, наделила его огромной степенью свободы по отношению к своим подданным.
Вместе с тем, уже с самого своего возникновения сталинский режим оказался в двойственном и потому опасном для себя положении. С одной стороны, функционируя в обществе с ослабленной социальной памятью и предпринимая значительные усилия по ее окончательному уничтожению, режим был практически бесконтролен и потому стабилен. В обществе не было ни одной сколько-нибудь влиятельной социальной силы, обладавшей потенциалом стать базой для возникновения политической оппозиции. Со времени убийства Кирова режим практически беспрепятственно создавал те политические институты (верховенство коммунистической партии над всеми остальными органами в государстве; уникальная концентрация власти в руках правящей партии; сведение избирательной процедуры и всех советских органов к роли "декоративных"; навязывание определенных социальных ролей СМИ, профсоюзам, церкви и т.д.), которые помогли ему обрести статус структуры самодержавного правления.
Но с другой стороны, как это не покажется парадоксальным, именно в бесконтрольности и безнаказанности сталинизма заключалась его внутренняя ущербность и ограниченность. Ресурсы, которые он использовал, оказались, в основе своей, невозобновимыми. И речь в данном случае - отнюдь не только о природных богатствах и экологическом равновесии, что само по себе, конечно, весьма существенно. Основная проблема режима видится в невозобновимости задействованных им человеческих ресурсов, в его безоглядной ориентации, во-пер
191

вых, на трудовой энтузиазм и моральное стимулирование, а во-вторых, на жесткое принуждение. И тот, и другой способы есть экстенсивная эксплуатация работника, его мобилизация, которая поначалу служила источником политической стабилизации, но со временем превратилась в непреодолимое для решения таких задач препятствие. Мобилизация не может не убивать в конечном счете стимулы трудовой активности. Доказательства этого простого тезиса обнаружились уже к концу 30-х годов и, особенно, после смерти "вождя". Чем дальше, тем очевиднее становился крах предпринятых режимом попыток лишить работника всяческой инициативы к свободы, сохранив, одновременно, высок ими темпы экономического роста. Воспользовавшись слабостью социокультурных связей в обществе, режиму удалось свести к минимуму ту угрозу, которая теоретически могла исходить со стороны осознавших свои экономические и политические интересы социальных слоев. Но возникла непредусмотренная ранее угроза совершенно иного характера - оказалось, что теперь для поддержания экономической эффективности режиму недоставало как раз прочности социокультурных ценностей (лежащих в основе любой, и в том числе, экономической активности и формирующих необходимые для такой активности внутренние стимулы), слабость которых лежала в основе его возвышения и первоначального могущества. Будучи мобилизационным по своей природе, сталинизм исходил из жесткого, линейного представления о повышении производительности труда (в народе такое представление метко обозначено при помощи формулы: "бери больше, кидай дальше"), не допускавшего никакой "самодеятельности". Пробуждение такой самодеятельности с неизбежностью вело к подрыву мобилизационного и контрольного потенциала правящих верхов, к ослаблению сложившейся модели политической стабильности.
Таким образом, главной причиной ослабления и последующего падения тоталитаризма оказалась его ригидность как системы и соответствующая такой ригидности слепота, неспособность увидеть и своевременно устранить возникшие опасности. Именно эта ригидность системы, жесткая эксплуатация ее невозобновимых социальных и людских ресурсов лежит в основе и ее внешней уязвимости. Тоталитарная система, возникнув на идее преодоления международного отставания, перестает по мере своего укрепления и окостенения осознавать воздействие внешнего окружения. Отгородившись "китайской стеной" от своего собственного народа и соорудив "железный занавес" на границах с внешним миром, тоталитарный режим утрачивает всякую возможность измерять свои успехи в соответствии с общепринятыми в мире критериями. Долгое время внушая народу свою гениальность и непогрешимость, режим наш поверил в это, окончательно лишившись
192

слуха и зрения. Примеров такой слепо-глухоты и связанных с этим последствий огромное множество. Фанатическая и ничего не имевшая с реальностью вера Гитлера в возможность скорого господства над миром - один из таких примеров. Другой пример - неспособность Сталина увидеть после Второй мировой войны, что экономическая конкурентоспособность больше не определяется количеством производимого чугуна и стали, что необходим принципиально новый, постиндустриальный технологический прорыв, что только этот прорыв в состоянии поддерживать экономику СССР на уровне мирового развития. Причем, такая внешняя слепота сталинского режима - лишь результат его слепоты внутренней, проглядевшей возможности развития производственной гибкости и эффективности на основе материально-экономического стимулирования.
Главная угроза тоталитаризму заключена в нем самом, в системе, не имеющей никаких сдержек и противовесов, непрерывно стремящейся сократить разрыв между мечтой и реальностью, системе, с глубоким презрением относящейся к чувству меры и не признающей таких подтвержденных вековым человеческим опытом добродетелей, как толерантность, верность традициям, хозяйственная самостоятельность. Результатом стал полный распад общества и его вырождение в суррогат, населенный маргиналами и люмпенами, утратившими всякий интерес к производительной деятельности, привыкшими существовать за счет государства и абсолютно неприспособленными к жизни в условиях свободы и независимости.
Разновидности тоталитаризма
Среди всех когда-либо существовавших в мире тоталитарных режимов могут быть выделены, по меньшей мере, три основные разновидности. Во-первых, это национал-социализм, прежде всего, в Германии. Во-вторых, коммунизм, оказавшийся значительно более распространенным и исторически устойчивым. Два наиболее очевидных и бросающихся в глаза примера - СССР и Китай, однако в этом же ряду исследователи нередко называют режим Кваме Нкруме в Гане и некоторые другие африканские режимы, Румынию и Албанию в Восточной Европе, Кубу в Латинской Америке. В-третьих, это тоталитарная теократия, представленная, прежде всего, фундаменталистским режимом аятоллы Р.Хомейни в постреволюционном Иране.
Как мы увидим далее, для всех этих режимов в той или иной степени свойственны характеристики тоталитаризма. Тем не менее, вписываясь в аналитические рамки тоталитарных, выделенные режимы обладают и несомненным, заслуживающим осмысления своеобразием,
13-А.П.Цыганков 193

что можно проследить по следующим основным направлениям: I) природа идеологии режима и способы ее воздействия на политический процесс; 2) концепция и внутреннее устройство тоталитарной партии;
3) основные черты и социальный состав правящей элиты, роль лидера;
4) степень государственного контроля экономики и силовых ресурсов;
5) пути прихода режима к власти, или его происхождение.
Национал-социализм отличает, прежде всего, его националистическая идеология с мощным компонентом антисемитизма, проповедью чистоты нордической, арийской расы и культом силы. Конечно, коммунизму и теократии тоже не были чужды мотивы национального превосходства и первопроходчества, также как и неприязнь к еврейской нации, однако нигде больше задача избавления мира от евреев не рассматривалась как основополагающая и идеологически приоритетная, нигде больше она не воплощалась с такой неумолимой последовательностью и методичностью. Национал-социализм, кроме того, был по преимуществу националистической идеологией, проповедовавшей идею превосходства одной нации над другими, в то время как большевизм отличал его интернационалистский характер и, по крайней мере, формальная приверженность федеративному, многонациональному государству. Что касается идеологии движения Хомейни, то хорошо известна его приверженность идее "экспорта исламской революции". Хотя, справедливость требует оговориться, что на практике коммунистические государства далеко не всегда следовали интернационалистской политике и убеждениям, а нацизм, подобно коммунизму и теократии, отнюдь не был лишен элементов интернационализма (58).
Еще одна составная и весьма специфическая часть национал-социалистической доктрины - ее принципиальный элитаризм, граничивший с пренебрежением к массам и существенно отличавшийся, например, от коммунистического популизма. Известно, что нацизм недвусмысленно осуждал и отвергал демократию как принцип организации общества или партии, стремясь строить свою организацию в строгом соответствии военного подчинения "снизу доверху". Признак национально-расовой принадлежности был основным и абсолютным в отборе на службу фюреру, и невозможно себе представить еврея или славянина-члена НСДАП. Подобное же пренебрежение к демократии как идее типично западной и безбожной было характерно и для фундаменталистского ислама, в особенности, в том виде, в каком он преподносился и проповедовался Хомейни. Коммунизм же позволял некоторые поблажки для лиц с не слишком благополучным классовым происхождением и выдвигал в качестве своей визитной карточки лозунг подлинной, "пролетарской демократии" и "демократического централизма" как принципа устройства внутрипартийной жизни.

194

Такое отношение к демократии нашло яркое отражение в концепции о внутреннем строении тоталитарных партий и движений. Хомейни в Иране не пришлось создавать свое движение - он с успехом воспользовался сетью религиозной организации, приобретя авторитет значительной части духовенства и прихожан. Для него "первичными парторганизациями" послужили мечети. Что касается коммунизма и национал-социализма, то здесь различия вполне очевидны. Большевистские представления о массовой организации формировались исходя из опыта социалистических и профсоюзных движений, имевшихся в XIX веке в Европе. Даже ленинская концепция партии "нового типа" как организации профессиональных революционеров была лишь адаптацией этих представлений к специфическим условиям царского самодержавия. Напротив, представления нацистов и фашистов о партии были связаны с совершенно иным историческим опытом, опытом Первой мировой войны, а также с осознававшейся необходимостью противопоставить себя коммунистам и социал-демократам (59). Отсюда разветвленная сеть штурмовых отрядов, без которой Гитлер никогда не получил бы доступа к власти, четко подчеркнутый военизированный характер организации, бросавшаяся в глаза любовь к дисциплине и подчинению, а также внешним символам приверженности нацистской идеологии (униформа, свастика и пр.), использованию военной терминологии. В СС и СД не было ничего, напоминавшего бы собой относительную независимость местных партийных коммунистических ячеек, а тесное переплетение высших военных и партийных чинов имело место с самого возникновения партийной организации. При коммунизме же армия всегда оставалась лишь одним из инструментов правящей партии, не более того.
Существуют и различия в характере, внутреннем устройстве лидерства и правящей элиты. Во всех трех случаях харизматическая личность, обладающая способностью магнетического воздействия на массы и ближайшее окружение является неотъемлемой частью системы. Однако если Гитлер и Хомейни были признанными вождями, выдвинувшимися на первые роли в оппозиции режиму задолго до прихода к власти, то Сталину пришлось проделать длительный путь, прежде чем он сумел уверить в своей "гениальности" окружающих.
Легко отличимы и различия в том, до какой степени тоталитарным режимам удавалось поставить под свой контроль экономическую сферу и преобразовать ее в соответствии с их потребностями. Коммунизму, как известно, данная операция удалась значительно лучше, чем какому-то иному режиму. Нацизм, в отличие от коммунизма, не преуспел в повседневном распределении доходов между различными социальными классами - ничего подобного достижению "смычки" меж
13* 195

ду городом и деревней путем принудительной массовой коллективизации здесь не было. Менеджеры, собственники и рабочие здесь играли совершенно иную, чем в условиях коммунизма, роль, а сама экономическая и социально-классовая структура осталась без каких-либо фундаментальных изменений, в связи с чем ряд исследователей полагает, что такие изменения и не входили в намерения национал-социалистов (60). Что касается Ирана, то и здесь государственный уклад играл важнейшую роль в функционировании экономики. В этом отношении Хомейни ничего принципиально не изменил, лишь усилив этот компонент в доставшейся ему в наследство от шаха и без того централизованной экономической системе. До прихода Хомейни к власти капитализм в Иране был господствующим укладом лишь в технологическом смысле. Однако с точки зрения сформировавшейся структуры собственности сложившуюся в Иране экономическую систему следует охарактеризовать как крайне этатистскую. В послереволюционный период эта тенденция была лишь усилена. "Выявилась очевидная тенденция к еще большему, чем ранее, этатизму, - пишет известный ирановед. - Банки, страховые компании и некоторые важные промышленные отрасли пополнили и без того широкий список государственной монополии. Внешняя торговля и экспорт финансовых капиталов были поставлены под жесткий контроль еще задолго до начала ирано-иракской войны и падения цен на нефть. Теперь же внешняя торговля была национализирована и поговаривали даже о национализации торговли внутренней" (61).
Наконец, принципиально важно для идентификации сходств и различий тоталитарных режимов - их происхождение. Революционный характер иранского и советского режимов вручил в руки их лидеров значительно более высокие полномочия, нежели те, которые получил первоначально Гитлер в результате его назначения канцлером. Его авторитет вырос позднее, когда на волне массовой поддержки Гитлер подверг институты парламентской демократии трансформации и, особенно, когда, пользуясь сверхмощной пропагандистской машиной, он сформировал у нации мощный образ внешнего врага. Эта поддержка масс, оказываемая лидерам со времени их прихода к власти, является ключевой в понимании природы тоталитаризма. Чем значительнее эта поддержка, тем более пренебрежительно тоталитарные лидеры относятся к законности и праву. Осознание собственной силы уже формирует у них их собственные представления о том, что законно. "Приход Гитлера к власти был законным, если мыслить в категориях правления большинства; - пишет X. Арендт, - ни он, ни Сталин не смогли бы сохранить способность руководить огромным населением, пережить множество внутренних и внешних кризисов и храбро встретить несчет
196

ные опасности беспощадной внутрипартийной борьбы, если бы они не имели доверия масс" (62).
Таковы лишь основные из когда-либо существовавших тоталитарных режимов и имеющиеся среди них сходства и различия. Эти различия, а также те, которые обусловлены степенью развитости отмеченных выше характеристик, формируют различные стартовые основания для их распада или разрушения, а также последующего перехода к другим типам политического устройства.
5. ДРУГИЕ ТИПОЛОГИИ ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕЖИМОВ
В этой главе преимущественное внимание было отведено классификации политических режимов на демократические, авторитарные и тоталитарные. Такой подход вполне обоснован, учитывая то место, которое данная классификация занимает в политической науке. Тем не менее следует еще раз подчеркнуть, что это - лишь рамочная классификация, помогающая организовать многообразие имеющихся в политической науке концепций, сформулировать самое общее представление о том или ином политическом устройстве, но не способная послужить достаточным ориентиром в проведении конкретных исследований. Такие исследования способны, опираясь на общую и рассмотренную выше классификацию, уточнить, конкретизировать, трансформировать ее в соответствии с полученными результатами. Простой пример - недавняя статья Ф. Родера "Разновидности постсоветских авторитарных режимов", опубликованная в американском журнале "Постсоветские события". Рассматривая возникшие на территории бывшего Советского Союза политические режимы, Родер квалифицирует их как авторитарные, выделяя следующие четыре группы - автократии, олигархии, этнически ориентированные и уравновешенные республики (63). Подобным образом мы выделяли в предыдущих разделах несколько разновидностей демократических, авторитарных и тоталитарных режимов.
Концепция режимов может быть трансформирована исследователями и иначе, в зависимости от задач, ставящихся в исследовании. Нам уже приходилось отмечать, что термин "политический режим" может пониматься максимально широко - как способ функционирования системы, способ осуществления власти правящей группировкой и т.д. Наряду с классификацией на демократические и авторитарные, режимы могут быть классифицированы и по иным признакам - по используемым ими методам достижения поставленных целей, по социальному составу правящей группировки и ее политическим убеждениям, по стилю поведения лидера режима и т.д. Это - классифика
197

ции, которые существуют как бы "перпендикулярно" классификации "демократия-авторитаризм-тоталитаризм", наряду с нею. Рассмотрим коротко лишь некоторые из возможных и использующихся в политической науке концепций. Их список, конечно же, может быть продолжен.
Президентские и парламентские режимы
В рамках конституционного правления принято выделять два основных вида режимов - парламентские и президентские. Их различие весьма существенно с точки зрения как организации осуществления власти, так и шансов ее стабилизации в процессе перехода от авторитаризма. В условиях парламентаризма основным органом власти является парламент, избираемый народом на определенный срок и наделенный властью выбирать из числа своих представителей премьерминистра. Премьер-министр наделен значительной самостоятельностью в формировании кабинета, однако он не имеет самостоятельной поддержки народа (в отличие от президента) и может быть отозван парламентом в случае утраты его доверия. В классической модели парламентаризма вотум о доверии правительству является главным способом утверждения превосходства законодательной ветви власти над исполнительной. Одно из важнейших последствий такой зависимости премьер-министра от выдвинувших его парламентариев состоит в том, что премьер находится в определенной зависимости и от своего кабинета, выступая в нем скорее "первым среди равных", нежели лидером. Решения кабинета принимаются здесь на коллегиальной основе, ответственность также разделяется поровну, а потому уход в отставку чаще всего осуществляется всем кабинетом. Из этого правила могут быть свои исключения - одни премьеры могут быть наделены качествами лидеров в большей степени, чем другие, - но институционально возможности для проявления лидерства в этой модели относительно невелики.
Другая важнейшая характеристика классической парламентской модели - слияние властей, проявляющееся в том, что большинство членов правительства (если не все) одновременно располагают местами в одной из палат парламента. Это резко отличает данную систему от американского президентства с его четким и последовательным отделением законодательной власти от исполнительной, Наконец, существенно упомянуть, что в условиях парламентской модели статус отдельного члена парламента является гораздо более значительным, чем в условиях президентского режима - прежде всего, потому, что только парламентарии избираются народом.

198

Таковы характеристики классической модели парламентского режима, существовавшего в Великобритании 19 столетия, во Франции в период Третьей и Пятой республик и, в определенной степени, в современной Италии (64). Парламентаризм постоянно развивается, имеет значительное число вариаций, оказывающих подчас существенное воздействие на осуществление власти. Например, усиление судебной власти ослабило позиции некогда имевшего место полновластия, суверенитета парламента. Вотум доверия правительству отнюдь не используется столь часто, как прежде. Статус независимости члена парламента оказался существенно поколебленным навязыванием ему партийной организации и дисциплины, а кабинет по многих странах едва ли может быть назван подлинно коллегиальным органом.
Основное отличие президентского режима от парламентского - независимое избрание народом главы государства, президента, который благодаря этому получает огромную степень независимости, назначает (или представляет на одобрение парламенту) премьер-министра, обладает правом законодательной инициативы, руководит вооруженными силами, принимает основные внешнеполитические решения, является нередко лидером правящей партии и т.д. Существуют различные версии президентства - от американской до французской и чилийской, - но во всех этих версиях, хотя и в различной степени, харизме, личности президента институционально отведены немалые возможности для самопроявления, особенно в кризисных политических и экономических ситуациях.
Проблема, которая в этой связи возникает и сравнительно недавно попала в поле зрения исследователей, - в какой степени президентство способствует стабилизации политической власти в условиях становления и консолидации демократических институтов (65). Не вдаваясь в ее рассмотрение подробно (это предмет скорее четвертой, чем третьей главы), скажем лишь, что вопреки распространенному и полученному в результате анализа американского опыта убеждению, президентство способно выступать фактором дестабилизации, а не стабилизации политического процесса. Примеры этому можно найти и в Веймарской демократии, и в современных странах Латинской Америки.
Традиционные, мобилизационные и автономные режимы
Разделение режимов на традиционные, мобилизационные и автономные может быть использовано в нескольких случаях. Во-первых, для того, чтобы показать характер взаимосвязей между правящей эли
199

той и обществом, тем, каким образом общество, широкие социальные слои подключены к политическому процессу - в качестве автономных участников, наделенных свободой политического самоопределения в результате всеобщих и равных выборов или же в качестве базы поддержки любых действий правящей элиты. Исходя их такого понимания политическое участие может быть "автономным" или "мобилизованным" (66). Во-вторых, термин "мобилизационный" может быть использован для характеристики способа социально-экономического развития, избираемого обществом и его элитой (67). Еще шире вслед за М. Вебером используется термин "традиционный режим". Наконец, данные термины применимы для анализа сложившегося в обществе типа политической стабильности, того, каким образом то или иное общество обеспечивает для себя базу необходимой устойчивости (68). Остановимся на этом несколько подробнее.
В данном случае принципиально важным для выделения различных типов политической стабильности и различных типов режимов оказывается отношение правящей элиты к императивам социальноэкономического развития. В целях самосохранения власть, элита стремится поддерживать сложившийся порядок, ограждая общество от войн, конфликтов и революций. Однако раньше или позднее перед режимом возникает дилемма - выступать инициатором социальноэкономических перемен или противиться их наступлению, рискуя в результате подобного "упрямства" быть устраненными с политической арены. С этой точки зрения власть в зависимости от сложившейся социально-экономической ситуации может способствовать сохранению в обществе стабильности двумя путями - либо за счет приверженности традиции, либо на путях эффективного социально-экономического развития.
В первом случае формирующийся политический режим может считаться традиционным. Стабильность этого режима обеспечивается, во-первых, за счет абсолютного господства правящей элиты, во-вторых, за счет приверженности людей традиционному типу господства. Еще Макиавелли писал, что "государю, чьи подданные успели сжиться с правящим домом, гораздо легче удержать власть, ибо для этого ему достаточно не преступать обычая предков и впоследствии без поспешности применяться к новым обстоятельствам" (69). Традиционный тип политической стабильности характерен для режимов европейского феодализма или индийской кастовой системы. Эти режимы сохранялись столетиями не столько в силу своей эффективности в решении имеющихся социальных проблем, сколько по привычке, по инерции -до тех пор, пока не подоспел век индустриализации и урбанизации.
Во втором случае стабилизация общества, удержание его от опасности распада обеспечивается благодаря осознанию обществом и его
200

элитой неотложности социально-экономических перемен. Исторически первыми на путь социально-экономической модернизации вступили общества, сумевшие относительно органично (благодаря непрекращавшейся конкурентной борьбе внутри элиты) перестроить традиционный тип политического господства в легальный и опереться на укреплявшийся класс буржуазии. Сегодня, по прошествии значительного времени, можно говорить в данной связи о политической стабильности, явившейся результатом постепенного укрепления позиций демократического режима, о демократической стабильности. В этих условиях развитие начинается "снизу" всеми структурами гражданского общества. Это развитие никто не стимулирует специально, оно заключено в каждой общественной структуре и выступает цементирующим материалом, своего рода "духом" общества. Поэтому с позиций развития и его источника данный вид стабильности целесообразно определить как автономный, т.е. относительно независимый от желания и воли каких-либо конкретных социальных и политических субъектов. Как это ни парадоксально, но единство власти и общества, необходимое для проведения глубоких социально-экономических преобразований и обеспечивающее стабилизацию правящего режима, возникает отнюдь не только в условиях демократии, когда обратные связи между рядовыми гражданами и государством обеспечиваются избирательными процедурами. Такое единство имеет место и в условиях авторитаризма в тех случаях, когда авторитарный лидер выражает интересы значительной части общества - потенциальных агентов модернизации - и за счет умелого использования карательных органов производит селекцию общества, "отсев" несогласных. Исторический опыт, особенно наш, российский, убеждает в том, что авторитарный харизматический лидер способен обеспечить прорыв общества к новым рубежам социального и экономического прогресса. Кого бы из сильных, реформистски настроенных политических лидеров мы ни взяли - Петра Первого, Александра Второго, раннего Сталина - везде мы видим грандиозные социально-экономические результаты, скорость свершения которых не идет ни в какое сравнение с теми сроками, в какие подобные преобразования совершались на Западе. Однако стоило энергии "верхов" по каким-то причинам ослабеть и развитие общества тормозилось. Вывод, который напрашивается в этой связи, достаточно прост: в таких обществах развитие инициируется "сверху", само же общество как бы мобилизуется на требующийся исторический срок. Поэтому данный вид стабильности режима (сталинского, маоистского, кастровского или иного) правомерно назвать мобилизационным.
201

Либеральные и террористические режимы
Разделение режимов на либеральные, умеренные, репрессивные и террористические сделано исходя из того, каким образом, с использованием каких методов правящая элита воздействует на общество и добивается поставленных ею целей. В зависимости от того, какие методы в деятельности элиты преобладают - убеждение или принуждение - режимы считаются более или менее либеральными (70). Политический режим считается либеральным, если преимущественное внимание уделяется убеждению общества и политической оппозиции в правильности проводимой политики. Он считается умеренным, если в его политике убеждение и принуждение разделены примерно в равной пропорции, если для достижения своих целей режиму приходится прибегать к репрессиям и к использованию органов государственного принуждения в отношении меньшей части общества. Нередко необходимость использования такого рода мер в условиях демократии продиктована кризисной ситуацией, порожденной возникновением внезапной, требующей незамедлительной реакции правительства, угрозой безопасности граждан данного государства. Умеренной может быть и политика авторитарных режимов, если они существенно ослаблены и не в состоянии обращаться к более привычным для них репрессиям. Один из примеров такого рода режимов - хрущевская "оттепель", когда режим впервые в советской истории избрал совершенно новые способы убеждения общества в правильности своей политики и получения для ее проведения необходимой общественной поддержки.
Режим может считаться репрессивным или террористическим, если в своей повседневной деятельности преимущественно опирается на репрессии и террор. Используя эти методы воздействия, режим, обладающий легитимностью, нейтрализует или полностью уничтожает политическую оппозицию и впредь преследует всяческие попытки ее возникновения. Здесь нет необходимости останавливаться на данной классификации более подробно - во-первых, она не представляет каких-либо значительных трудностей для понимания, во-вторых, мы уже обращались к ней ранее.
Светские и теократические режимы
Светские и теократические режимы различаются между собой тем, на какой основе происходит легитимизация власти правящей группировкой. Светская власть, независимо от того, авторитарная она или
202

демократическая, обосновывает свои претензии на управление обществом, опираясь либо на доверие народа (выборами), либо на право силы и способность навязать обществу свое нолю. Теократия же всегда стремится подвести под свое правление религиозную основу, утверждая, что в основе государственной власти лежит не только (или даже не столько) доверие народа, но и ее богоизбранность. Теократической была власть российского самодержавия, опиравшегося в своем правлении на известную идеологическую формулировку "православие-самодержавие-народность". Религиозный авторитет в России широко использовался для освящения государственной власти, придания ее действиям дополнительной легитимности.
Другой пример - Иранский теократический режим, установившийся в результате революции 1978-79 годов. К власти пришел представитель духовенства, аятолла Р. Хомейни, широко использовавший религиозность населения для свержения власти шаха и для консолидации своих позиций. Опираясь на один из важнейших догматов шиизма - имамат, - Хомейни доказывал, что его власть не только законна, но и единственно законна, ибо имам есть полномочный представитель, наместник Аллаха на земле. Только имам может руководить людьми. В этом и состоит коренное отличие религиозного правления (теократии) от светского. Вместо отделения церкви от государства и невмешательства ее в дела государственного управления, ислам (во всяком случае ислам в наиболее фундаменталистской версии) проповедует обоснованность и необходимость такого вмешательства. Вместо провозглашенного Христом "богу богово, а кесарю кесарево", ислам утверждает, что "вера неотделима от политики". Рационализация власти и управления отвергается, идея демократии объявляется безбожной, индивидуализм и самостоятельность в выборе органов правления третируются как разрушающие идею общего блага и достижения "общего спасения".
Режимы реформ и контрреформ
Классификация режимов на реформистские и нереформистские нередко используется историками при анализе политических изменений. Одна и та же политическая система может функционировать в различных режимах в зависимости от того, каковы намерения правящей элиты и ее лидера. Это легко иллюстрируется примерами из российской истории, в которой периоды стагнации сменялись периодами реформ и "революций сверху" по мере прихода к власти лидера-консерватора или реформатора. Политическая система функционировала в различных режимах при Александре Третьем, Николае Втором, Леониде
203

Брежневе, с одной стороны, и при Петре Первом, Александре Втором, Михаиле Горбачеве, с другой стороны. Систематически эту смену режимов со времени правления Ивана Грозного проследил американский историк А. Янов (71). С его точки зрения, оппозиция всегда была "органическим компонентом русского социального процесса", однако никогда не обладала достаточным потенциалом для стабилизации процесса реформ и демократических изменений. "Даже самые значительные ее успехи, как возрождение аристократии в XVIII веке, отмена крепостного права в XIX и свержение монархии в XX, неизменно приводили к обратным результатам, т.е. к новым опричным пароксизмам и новому "ужесточению" системы. Иначе говоря, действительно успешной в русской истории до сих пор была только, условно говоря, "правая" фракция оппозиции, последовательно приводившая к власти Ивана Грозного, Петра Великого, Павла I, Николая I, Александра III, Ленина, Сталина" (72). В результате "оттепель" сменялась жестким режимом, подавлявшим все реформистские начинания.
Нечто сходное может быть обнаружено и в политическом развитии западных стран. Например, американский исследователь А. Шлезингер-младший провел подобное исследование на материале американской истории, обнаружив, что американская политическая система развивалась и продолжает развиваться через чередующие друг друга режимы стагнации и реформ (73). В отличие от Янова, он полагает, что система находится в процессе постоянного развития, ибо режим стагнации не позволяет реформам быть свернутыми, он лишь замораживает на некоторое время общественное развитие. Стагнация таким образом не отбрасывает общество вспять и не переходит в стадию контрреформ, означающих, согласно Янову, реставрацию прежних и полуразрушенных реформами опор консерватизма и возвращение к старым порядкам. Стагнация не исключает политического прогресса, а лишь замедляет его, в то время как контрреформистский режим фактически означает регресс.
Таковы лишь некоторые из типологий политических режимов, использующиеся в современных исследованиях.
204

IV. ДИНАМИКА РЕЖИМОВ И ПРОБЛЕМЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПЕРЕХОДА
Переходы от одного типа режима к другому - сравнительно новая для политической науки проблематика, еще в 1960-е даже 70-е годы не пользовавшаяся заметным влиянием.
Рассмотрим, например, какое место было отведено этой проблематике в известном и высоко оценивающимся специалистами четырехтомном "Учебнике политической науки" (1). Учебник ставил своей целью познакомить читателей с ведущими направлениями в политологии, включив в авторский коллектив ее виднейших представителей. Получила свое освещение и теория режимов. В частности, третий том был целиком посвящен макрополитике и благодаря усилиям таких известных специалистов, как С. Хантингтон, Р. Даль, Дж. Линц, Ч. Тилли и др., в центре внимания оказались проблемы политического развития и модернизации, взаимодействия правительства и оппозиции в условиях различных политических устройств, анализа и типологии тоталитарных и авторитарных режимов. Однако проблемам политического перехода не было уделено специального внимания. Эти проблемы рассматривались, главным образом, в контексте теорий модернизации и на примере стран третьего мира.
Сегодня, когда международная ситуация формируется, прежде всего, под влиянием распада коммунистических1 режимов в Советском Союзе и Восточной Европе, проблемы политического перехода все заметнее выдвигаются в центр внимания политологии. Вместе с этим происходит трансформация и самой политической науки. Факт распада коммунизма совершенно иначе разместил стоявшие в социальных науках проблемы, потребовал кардинального обновления прежних подходов, стал выдвигать новые, не пользовавшиеся до сих пор заметным влиянием исследовательские школы и направления. Прежние направления подорвали свой авторитет уже тем, что большей частью исходили из невозможности глубоких демократических изменений в странах коммунизма (2).

205

Как мы уже сказали, проблематика перехода не обходилась вниманием политической науки - исследования с анализом процессов политической трансформации в странах Южной Европы, Африки, Латинской Америки предпринимались и отнюдь не были редки.
Поэтому рост интереса к этим проблемам, возникший во второй половине 1980-х годов, вовсе не был таким уж "внезапным". Тем не менее, возрастание потока исследований в этой области стало столь заметным и очевидным, что сегодня, во второй половине 1990-х политические переходы, несомненно, одна из самых влиятельных областей политического анализа. Но обострение академического интереса к проблематике переходов было не единственной характеристикой нового состояния политической науки. Вторая его черта - возрастание роли макрополитического анализа. После достаточно длительного перерыва сравнительная политология стала вновь уделять заметное внимание широким сопоставлениям политических режимов, которые теперь нередко выходят за рамки страновых сравнений и проводятся на материале целых регионов и континентов.
Удивительно, но отмеченный процесс полным ходом развивается в Соединенных Штатах с их традиционной склонностью к конкретным эмпирическим исследованиям и нерасположенностью к высоким теоретическим обобщениям. В этом отношении опубликованные в 1991 году книги А. Пшеворского "Демократия и рынок. Политические и экономические реформы в Восточной Европе и Латинской Америке" и С. Хантингтона "Третья волна. Демократизация в конце XX столетия" (3) явились не столько исключением, сколько подтверждением отмеченной тенденции к генерализации накопившихся знаний о политической динамике.
По-видимому, в огромной степени (в какой именно, исследователям еще предстоит выяснить) рост интереса к проблематике политического перехода был и продолжает быть связан с процессами посткоммунистической трансформации. По понятным причинам эти процессы оказались слабо изученными, а их интенсивность, хаотичность и разноплановость стимулировали поиски в обновлении считавшихся устоявшимися теоретических подходов. Коммунизм оказался отнюдь не столь монолитным и нереформируемым, как это представлялось еще совсем недавно ряду исследователей. Имевшиеся теории перехода пополнились новыми данными, потребовавшими новых теоретических усилий для своего обобщения.
Ситуация, на наш взгляд, осложнилась и еще одним обстоятельством. Дело в том, что проблемы перехода сравнительно слабо изучены и классической политической теорией. Если в осмыслении проблем
206

структуры и типологии режимов классическая теория внесла значительный вклад (см. первую главу), то это едва ли верно в отношении проблем перехода, в особенности, перехода от авторитаризма к демократии. Такое положение дел вполне объяснимо, ведь классическая теория формировалась в иную эпоху, не имевшую возможностей наблюдать процессы развернутой демократической трансформации. В этой теории, несомненно, имеются ценные догадки и меткие наблюдения о процессах перехода (см. первую главу), однако в целом нельзя не признать, что проблема комплексного перехода от авторитарных форм правления в ней не только не разрабатывалась, но даже и не ставилась.
Все это, на наш взгляд, и помогает объяснить тот интерес к проблематике перехода, который переживает современная политическая наука, то многообразие возникшей на эту тему литературы и формирующихся на наших глазах новых теоретических подходов.
1. ПОНЯТИЕ И ПАРАМЕТРЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО ПЕРЕХОДА
В данном разделе мы будем называть политическим переходом движение от авторитарных форм правления к демократическим. Такое определение, конечно же, совершенно недостаточно, учитывая как возможность движения в обратном направлении, так и слабо изученные мутации режима, находящегося в промежуточном между тоталитаризмом и авторитаризмом состоянии. Однако мы вполне сознательно ограничиваем себя рассмотрением преимущественно поставторитарных, или демократических переходов. Во-первых, потому что охватить все многообразие материала в одной главе не представляется возможным. Во-вторых, перед нами стоят не столько исследовательские, сколько учебные цели, и пример демократического перехода вполне позволит нам рассмотреть практически все основные проблемы политической динамики. В-третьих, именно демократический переход находится сегодня в центре внимания и мировой общественности, и исследовательской мысли, предлагая социальным наукам все новый и новый материал для раздумий.
Определение политического перехода, как движения к демократическим формам правления предполагает выявление ряда параметров, каждый из которых представляет важность и нуждается в самостоятельном рассмотрении. Содержание этих параметров мы рассмотрим подробнее в нижеследующей главе. Пока же коротко охарактеризуем каждый из них.

207

Причины перехода. С выяснения вопроса о причинах демократического перехода начинается любое исследование. От того, какова концепция причин, лежащих в основе политической трансформации, в значительной степени зависят и результаты исследования, и характер предлагаемых участникам перехода рекомендаций. Под причинами могут подразумеваться и экономические кризисы, и социокультурные противоречия, и разногласия в высших эшелонах власти, и ослабление идеологической легитимизации режима и многое другое. Эти факторы могут весьма существенно различаться между собой, однако результаты их воздействия чаще всего сходны, ибо оказывают на режим сильное давление, под влиянием которого он либо решается на перемены добровольно, либо оказывается сокрушен насильственно. Мы остановимся на этом подробнее в следующем параграфе, здесь же считаем важным подчеркнуть следующее: вопрос о том, что лежит в основе перехода и является его пружиной - прежде всего, вопрос мировоззренческий, определяющийся политическими убеждениями и интеллектуальными установками исследователя.

Отправной и завершающий пункты. После того, как политический переход становится фактом, возникает необходимость максимально четко сформулировать его границы. Иными словами, необходимо, вопервых, определить, когда именно, на каком этапе завершается эпоха господства авторитарного режима и начинается принципиально иная эпоха - эпоха перехода. Чаще всего непосредственным свидетельством такого начала являются активные выступления оппозиционных правительству группировок и/или изменения и высших эшелонах политической власти, ведущие к укреплению позиций прореформистских групп - кадровые перестановки, декларации лидеров режима о намерениях проводить реформы и пр. Режим вступает в переходное состояние, легитимизируя в той или иной форме права политической оппозиции и постепенно отрезая себе путь к возвращению монополии на власть. Одновременно происходит институциализация демократических институтов. Процесс перехода может считаться завершенным, когда демократические институты уже достаточно укоренились в обществе, а нормы демократического правления и демократического согласования интересов признаются всеми или подавляющим большинством политических акторов.

Процесс и его промежуточные этапы. Процесс демократического перехода представляет собой сложное комплексное явление, и ломимо начального и завершающего пунктов может включать в себя целый ряд дополнительных этапов. В зависимости от угла зрения могут вы
208

деляться самые различные этапы перехода: либерализация; высвобождение энергии политической оппозиции; конституирование диалога и соперничества, разворачивающегося между режимом и оппозицией и т.д. Кроме того, переход редко представляет собой однолинейный процесс, в результате которого завоеванные демократией позиции уже не могут перейти к сторонникам авторитарного варианта развития. Даже процедура свободных выборов отнюдь не является гарантией состоявшегося перехода - опыт стран бывшего Советского Союза демонстрирует, что посткоммунистический режим в состоянии в определенных ситуациях использовать выборы не столько для легитимизации политической оппозиции, сколько для ее дискредитации и раскола.

Способы перехода. В зависимости от стратегии демократизации, избираемой режимом и оппозицией, целесообразно выделять различные способы политического перехода. Их классификация также должна определяться в соответствии с избираемыми исследователями критериями. Однако, несомненно, что переход к демократии в Венгрии и Польше осуществлялся принципиально иначе, чем в Румынии и Албании; переход в странах Балтики отличается принципиальным своеобразием по сравнению с переходами в Казахстане или Киргизстане. Переход может быть мирным и насильственным, эволюционным и революционным, навязанным извне или состоявшимся под преимущественным влиянием внутренних перемен.

Последовательность. Перед режимом, решившимся на демократизацию, и оппозицией, заинтересованной в се продолжении стоит ряд важнейших, более или менее неотложных задач. Как укрепить авторитет нового, поставторитарного режима? Какими должны быть правовые и конституционные основания нового общества? Как поступить с теми, кто еще недавно отстаивал интересы старого режима, с собственностью, материальным и финансовым имуществом тех, кто потерял власть под влиянием демократических перемен? Как оживить гражданское общество, рекрутировать новых демократических лидеров, заложить новые институциональные основания политической активности в поддержку демократии? Как, с использованием каких процедур быстрее и эффективнее воссоздать рыночную экономику, частный сектор и частную собственность? Как переориентировать на потребителя производство, работавшее преимущественно по государственным заказам и находившееся под государственным контролем? Как сформулировать новые внешнеполитические ориентиры, отвечающие интересам страны в условиях политического перехода? Как будут решаться эти и многие иные задачи - поочередно или одновременно; с участием массовых социальных слоев или, по возможности, изолируя
14 - А. П. Цыганков 209

их; выдвигая на первый план экономические или политические реформы - зависит как от конкретного социальнокультурного контекста перехода, так от стратегии, избираемой режимом.

Внешний контекст. Вопрос о внешнем контексте заслуживает специального рассмотрения, если принять во внимание тот факт, что на исходе XX столетия большинство переходов является не просто переходами к демократической, конституционной политической системе и рыночной экономике, но и переходами к большей открытости международным процессам. Любая демократизация, как сформулировал А. Пшеворский, по определению является и интернационализацией (4), стремлением открыто воспринимать внешние импульсы и развиваться в ориентации на мировые достижения. Внешнее воздействие может быть активным и пассивным, позитивным и негативным, способствующим ослаблению или укреплению поставторитарного режима. Оно может способствовать проведению экономических реформ или защите прав человека и национальных меньшинств, укреплять идейный авторитет реформаторов или способствовать созданию вокруг переходной страны благоприятной системы безопасности. Внешний фактор должен рассматриваться специально и потому, что своей активностью он нередко приобретает статус самостоятельного в формировании внутренней стратегии политико-экономических реформ. Например, международные экономические организации играли и продолжают играть одну из ключевых ролей в осуществлении финансовой стабилизации ряда восточно-европейских стран, нередко выступая на внутренней политической арене в качестве самостоятельной силы, поддерживающей или осуждающей действия правительства. Внешний фактор таким образом способен трансформироваться по масштабности своего влияния во внутренний.

Длительность перехода. Сколько времени займет политический переход, когда будут консолидированы демократические институты - вопрос, на который нет и не может быть определенного ответа. Р.Даль писал в одной из своих книг, что, как показывает опыт, демократия нигде (за исключением Уругвая) не подрывалась изнутри в тех странах, где она просуществовала в течение двадцати лет (5). Но даже если последующий опыт никак не опровергнет этого срока, на протяжении которого демократия устанавливается и консолидируется, то и тогда остается открытым вопрос: а как именно и в зависимости от каких факторов будет варьироваться длительность перехода в различных странах? Именно этот вопрос и заслуживает внимания исследователей. Например, существуют и достойны изучения корреляции между экономическими предпосылками и стабильностью демократического
210

устройства, между сформировавшимися в эпоху авторитаризма нормами поведения масс и отдельных групп, их прочностью и потребностями и новой демократической культуре и т.д. Анализ этих корреляций способен помочь ответить на вопрос о длительности политического перехода и имеющихся у него шансах на успех.

Результаты. Результаты демократического перехода могут быть выявлены в зависимости от того, в какой степени переход состоялся на рассматриваемый период времени, каковы его перспективы и шансы стать необратимым на пути к демократической консолидации. Такими результатами могут быть успешная, или консолидированная демократия; неконсолидированная демократия, чреватая установлением полуавторитарного режима; реванш сил прежнего режима и реставрация прежних порядков; возникновение принципиально нового вида авторитаризма с новой базой социальной и идейной поддержки. Каждый из этих результатов ни в коем случае не является закономерным, хотя и может быть в большей или меньшей степени определяться внешними и внутренними предпосылками перехода.
2. ТЕОРИИ ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ПЕРЕХОДА
Вопрос о том, каковы причины либерализации и демократизации режима, следует рассмотреть подробнее, ибо он в значительной степени определяет современные дебаты о способах и судьбах демократических переходов, об имеющихся у них шансах на успех.
Ранние теории демократического перехода
Важнейший вклад в понимание причин перехода внесла теория модернизации. Теория получила новые стимулы для своего развития в 1950-60-е годы в связи с освобождением от колониального господства целого ряда государств третьего мира и возникшими перед ними потребностями экономического развития. Поэтому чаще всего проблема изменений в политической системе модернизирующегося общества обсуждалась в связи с потребностями экономического роста. Существовали конечно и другие подходы, обращавшие внимание на не сугубо экономические измерения модернизации, такие как рационализацию общественных структур или их дифференциацию, национальную интеграцию, психологическую адаптацию, политическое участие, уровень социальной мобилизации и многое другое (6). Но в подавляющем большинстве исследований, проведенных в рамках теории модерниза
14* 211

ции, демократизация рассматривалась как нечто вторичное, производное от изменений в экономических и социальных структурах.
В рамках теории модернизации сформировалась и весьма влиятельная в свое время теория политической культуры (Г. Алмонд, С. Верба, Дж. Коулмен), утверждавшая в отличие от экономических теорий демократизации, что в основе демократического перехода лежат разделяемые большинством общества политические нормы, позиции и навыки поведения. Ее авторы сформулировали понятие так называемой "гражданской культуры", более всего предрасположенной к установлению и функционированию демократических институтов. Эта культура характеризуется распространенной среди ее приверженцев высокой степенью взаимного доверия и склонностью к компромиссам и терпимости по отношению к отличающимся или противоположным интересам и позициям.
Историческое развитие, однако, поставило под сомнение правильность целого ряда положений теорий модернизации и политической культуры. Уровень экономического развития отнюдь не во всех случаях стал гарантом успеха демократических процессов, чему свидетельством стал поворот к авторитаризму и установление бюрократическиавторитарных режимов в целом ряде латиноамериканских стран. Напротив, разработанная Г.О'Доннеллом теория бюрократического авторитаризма утверждала, что этот тип режима более вероятен в условиях относительно развитой экономики. Что касается гражданской политической культуры, то она является скорее результатом демократического развития, нежели его предпосылкой (7). Иными словами, отдавая должное теориям модернизации и политической культуры, следует признать недостаточным предложенное ими осмысление происхождения демократических переходов и причин, лежащих в основе их успеха или поражения.
Динамическая модель Д. Ростоу
Другое объяснение демократического перехода предложила до сих пор популярная динамическая модель Д. Ростоу. Отдавая должное теориям модернизации и называя их функциональным объяснением демократических процессов, Ростоу сформулировал т.н. "генетическое" объяснение, принимающее в расчет историческое происхождение стран, вставших перед задачей адаптации демократических институтов. Статистические корреляции недостаточны, писал Ростоу, ибо они лишь фиксируют совпадения предпосылок и результатов, не предлагая сколько-нибудь вразумительного объяснения логики трансформации предпосылок в результаты. Они недостаточны и потому, что
212

недооценивают возможное разнообразие путей демократического перехода (8).
Модель, которую предложил Ростоу, интегрирует в себе историческое измерение и основана на авторской интерпретации исторического опыта перехода к демократии в Швеции в 1890-1920 годы и Турции, начиная с 1945 года. Следуя идее выявления логики, генезиса демократии, ученый выделил четыре основные фазы демократизации, нередко рассматривающиеся современными политологами как неизбежные для любого перехода,
На первой фазе формируются предпосылки перехода. В отличие от упомянутых выше теоретиков модернизации, Ростоу в качестве необходимой предпосылки перехода выделяет достижение национального единства. Это единство может достигаться различными путями и в различных условиях, но оно, как правило, складывается стихийно и недостаточно вербализовано. В одних случаях экономические факторы, например, низкий уровень развитости экономики, вносят заметный вклад в формирование национального единства, в других случаях оказываются малосущественными.
Вторая фаза демократизации проходит под знаком подготовки к смене существующего типа режима и характеризуется, в отличие от первой, продолжительной и беспрерывной политической борьбой. Смысл этой борьбы - возникновение и утверждение новой элиты, опирающейся на репрессированные и нуждающиеся в руководстве социальные силы, хотя их социальный состав, естественно, различается от страны к стране. Неверно полагать, подчеркивает Ростоу, что демократия была спроектирована заранее. Чаще всего она рождается как побочный продукт борьбы между правящим режимом и контрэлитой, а потому заранее неверно ожидать, что подобный же, демократический, результат постигнет последовавшие за новой демократией страны.
Эта борьба может принимать весьма острые формы, гранича с политической поляризацией, но не отказываясь окончательно от достигнутого на ранней стадии национального единства. Только такая, достаточно ожесточенная по своей форме борьба политических сил, имеет шансы действительно сформировать новую структуру интересов и сделать их конфликт будущей силой общественного развития. Однако и сохранение основ национального единства выступает фактором фундаментальной значимости. В отсутствие такого единства вместо демократии возникнет совершенно иной политический результат - поляризация приведет к дезинтеграции и расколу по региональному, этническому или какому-либо иному признаку.
Процесс перехода к демократии чрезвычайно сложен и может потребовать нескольких десятилетий. Однако для его успеха существенно, что на подготовительной стадии не репрессируются ни свобода
213

оппозиции, ни избирательное право. Постепенно завершение подготовительной фазы демократизации подводит политических лидеров к сознательному решению принять существование многообразия в условиях единства нации как реальность и институциализировать некоторые важнейшие аспекты демократической процедуры. Фактически это означает наступление третьей фазы - фазы решений. В качестве примера Ростоу называет "Великий компромисс", достигнутый в 1907 году шведскими политиками и базировавшийся на адаптации избирательного права и пропорционального представительства. Опять-таки, решение об институциализации базовых демократических процедур - лишь одно из возможных решений, рождающееся как результат игры целого ряда различных политических сил и отнюдь не исключающее, а напротив, предполагающее последующую ожесточенную политическую борьбу. И только в результате четвертой фазы, фазы привыкания демократия начинает работать как относительно отлаженный и целостный механизм. Это фаза учебы для граждан и политических элит, фаза освоения техники демократии и приобретения необходимых для ее функционирования навыков и позиций.
Структурная и процессуальная теории перехода
В современных теориях демократизации сформировалось достаточно четкое разделение между сторонниками структурного и процессуального объяснения переходных процессов.
Структурная теория во многом повторяет аргументы сторонников теории модернизации, обновляя их применительно к современной ситуации. В то же время сегодня для приверженцев этой теории уже невозможно использовать распространенные ранее корреляции между демократизацией и такими факторами, как уровень экономического богатства и распределения национального богатства, наличие рыночной экономики, степень прочности феодальных пережитков и позиций буржуазии и среднего класса, уровень грамотности и образованности, характер политической культуры и религиозных традиций, степень развитости гражданского общества и социального плюрализма, уровень гражданского насилия и политического экстремизма, приверженность элит демократическим ценностям, особенности внешнего воздействия и многое другое (9). Аргументы сторонников структурнофункционального объяснения демократических переходов приобрели значительно более утонченный характер. С, Хантингтон, например, обобщая опыт демократических переходов, формулирует следующие ограничения для использования такого рода объяснений. Во-первых, пишет он, ни один из названных (и не названных) выше факторов не
214

может считаться исчерпывающим в понимании развития демократии во всех или даже в какой-то одной из стран. Во-вторых, ни один из таких факторов не может считаться в этом отношении необходимым. В-третьих, демократизация везде является результатом комбинации ряда факторов. В-четвертых, такая комбинация ведет к установлению демократических устройств, отличающихся от страны к стране. В-пятых, волны демократизации содержат в своем основании различные комбинации факторов. И, наконец, в-шестых, комплекс факторов, инициирующий волну демократического перехода в ряде стран, отличается от того, который ведет к последующим изменениям режима в рамках этой волны (10).
Принципиально иной подход отстаивают сторонники процессуального объяснения демократических процессов. Отвергая возможность существования каких-либо предпосылок-демократизации, они защищают значимость и уникальность национального опыта, а также факторов случайности в формировании социальных и политических институтов. Что действительно имеет решающее значение в процессе перехода, полагают сторонники этого подхода, так это реально складывающаяся на момент изменений политическая ситуация, контекст изменений. То, что делает демократию возможной, есть не комплекс тех или иных предпосылок, а сам переходный процесс с присущими для него сложностью и непредсказуемостью.
Так, например, одна из наиболее известных сегодня процессуальных теорий подчеркивает роль политических элит в процессе перехода. Именно принимаемые элитами (как режимными, так и оппозиционными) решения, выбираемые ими стратегии действия прежде всего определяют динамику, а во многом и результаты перехода. Пакт, заключаемый элитами, подчеркивалось в ряде исследований этой школы, оказывается способным определить правила политической игры, срок действия которых будет весьма продолжительным, распространяясь даже на постпереходный период (11). Таким образом, акцент в данном случае делается не столько на структуры, сколько на процесс и искусство основных политических акторов. Макроисторический подход сменяется конкретно-ситуационным анализом, сосредоточенным на модальностях перехода и стратегиях политических акторов. Конечный результат в данном случае не может быть предопределен, а сам подход оставляет значительный простор творчеству элит. Не отказываясь от формирования теории перехода, сторонники данного подхода исходят, тем самым, из так называемого "волюнтаристического понимания политической демократии" (12). В ряде случаев задача элит так и формулируется как задача выхода за пределы отведенной им предпосылками демократизации "зоны выбора" (13).
Таким образом, различия между сторонниками структурного и процессуального объяснения демократических процессов весьма зна
215

чительны и, несомненно, будут сохранять свое значение для понимания переходных процессов. Оба подхода должны учитываться наблюдателями переходов к демократии, ибо не за горами, видимо, время новых усилий в объединении достигнутых в рамках этих подходов преимуществ. Уже сегодня можно услышать, что "необходима такая теория перехода и формирования режима, которая бы инкорпорировала в себя простое, хотя и теоретически тонкое наблюдение, согласно которому акторы делают свой выбор в рамках тех обстоятельств, выбор которых находится за пределами их возможностей" (14).
Теории перехода под влиянием внешнего фактора
Наконец, есть необходимость особо сказать о теориях, размещающих переходные процессы на широкой шкале международных изменений. Далее мы остановимся на этом подробнее, здесь же считаем уместным проиллюстрировать, что внешние условия вполне могут играть роль самостоятельного фактора демократизации.
Согласно одной из теорий демократизации, отстаиваемой М. Ныогент, страны, осуществляющие переход, располагают в этом различными возможностями. С точки зрения М. Ньюгент, переходы в посткоммунистических странах будут различаться и протекать с различной степенью сложности, исходя из того, в какой степени были укоренены здесь институты авторитаризма. Сложнее всего переходы будут протекать в СССР и Китае, ибо в этих странах сформировался внутреннеориентированный авторитаризм ленинского типа. Переход будет менее болезненным там, где авторитаризм ленинского типа оказался навязанным извне, как это было в Восточной Европе и Монголии. Конечно, и здесь трудности неизбежны, к тому же в Германии, Польше, Венгрии и Чехословакии переход будет существенно отличаться от иной группы стран - Албании, Румынии, Болгарии, Монголии. И все же у этого перехода больше шансов на успех, ибо названные страны внутренне значительно более предрасположены к демократии, нежели Китай и Советский Союз (15).
Другая теория, защищаемая С. Хантингтоном в его известной книге "Третья волна", утверждает, что демократизация представляет собой международный процесс и осуществляется волнами, захватывая сразу несколько стран и оказывая на них взаимный позитивный и негативный эффект. Внутренняя демократизация осуществляется более или менее успешно в зависимости от того, насколько благоприятно воздействие внешнего фактора. Такая демократизация может привести к зависанию страны между авторитаризмом и демократией, не давая возможности сделать определенный выбор в пользу какого-либо из
216

режимов, к новым попыткам демократизироваться, к прерыванию демократических процессов, к прямому переходу от стабильного авторитаризма к стабильной демократии (как это может быть типичным, считает Хантингтон, для третьей волны, начавшей свое действие в 1974 году), наконец, к утверждению демократии в результате деколонизации и успешного заимствования опыта демократического правления от стран-метрополий (16).
Таким образом, хотя наше деление весьма условно, факторы, лежащие в основе демократического перехода, могут быть разделены на внутренние и внешние. В зависимости от того, какая из теорий оказывает на исследователя большее влияние, избирается стратегия исследования, в результате которой большее внимание получают либо внутренние или внешние предпосылки демократизации, либо специфика политического лидерства и стратегии действия, выбираемые основными акторами политического процесса.
3. ДЕСТАБИЛИЗАЦИЯ АВТОРИТАРИЗМА И НАЧАЛО ПЕРЕХОДА К ДЕМОКРАТИИ
Истощение ресурсов жизнеспособности "ancient regime" и режимные дисфункции
Началу политического перехода может предшествовать достаточно длительный период ослабления ресурсов жизнеспособности прежней системы, ресурсов материально-силовых и духовно-психологических. Сформировавшийся и еще недавно справлявшийся со своими задачами режим оказывается больше не в состоянии удовлетворить важнейшие ожидания основных социальных групп. Эти ожидания - личная безопасность, прочность моральных устоев, приемлемый уровень материального благосостояния и др. - могут различаться от общества к обществу, но их неудовлетворенность непременно ведет к внутреннему подрыву устоев авторитарной власти. И хотя такая неудовлетворенность, как показал постсталинский опыт Советского Союза, необязательно сопровождается активизицией оппозиционных режиму движений, сужение базы активной поддержки чаще всего означает приближение опасного для режима времени.
Утрата легитимности режима представляет собой процесс, который может быть прослежен на двух уровнях - массовом и элитном. Для правящей элиты ослабление легитимности означает неспособность убедить массы в единственной правоте избранной ею стратегии развития и выработать такую идеологическую формулу, которая в
217

основном отражала бы массовые потребности и установки. В условиях коммунистических систем эрозия идеологии и заложенного в ней потенциала массовой мобилизации являлась, вероятно, главным фактором разложения системы и ослабления ее легитимности, В СССР, например, этот процесс претерпел несколько этапов в своем развитии, и прежде чем равнодушие масс к "болтовне" режима стало доминирующим настроением, чистота марксистской идеологии была подорвана элитой - сначала Хрущевым, отказавшимся от принципа "классовых войн" и тем самым отвергнувшим террор, а затем Брежневым, реформировавшим идею партии как авангарда рабочего класса. Последнее же слово было сказано Горбачевым, выдвинувшим идею приоритета общечеловеческих интересов над классовыми. Эта идея окончательно похоронила претензии марксизма возродиться в качестве идеологии советского общества.
Снижение военной и экономической эффективности. Упадок легитимности режима отнюдь не единственное, что ведет к истощению имеющихся у него ресурсов жизнеспособности. Не меньшую, а нередко и большую роль играет здесь снижение эффективности действия экономических и силовых структур. Это тем более справедливо, что множество авторитарных режимов пользуется весьма ограниченной общественной поддержкой, обходясь без помощи четко артикулированной идеологии и опираясь преимущественно на силу. Это особенно характерно для военных режимов, само признание которых обществом нередко связано с их способностью отстоять национальные интересы в вооруженной борьбе с внешним врагом. Такого рода режимам крайне важно "держать порох сухим". Если предъявляемые ими претензии защитить нацию оказываются безосновательными, этого может быть достаточно для перехода власти к группировке, отстаивающей иную политическую программу. Наглядный пример - утрата власти аргентинской военной хунтой и греческими полковниками в результате понесенного ими военного поражения (17).
Другой важнейший показатель - неспособность режима удовлетворить экономические потребности общества. Один из примеров - падение правительства Салазара, которое стало естественным результатом голода в Эфиопии, разразившегося в начале 1970-х годов и унесшего миллионы жизней. Чаще всего переходы происходят на фоне экономического упадка, с негативными или близкими к негативным показателями роста и высокими темпами инфляции. Достаточно типичной, пишет Г. Биннендижк, является переходная ситуация, складывающаяся на втором или третьем году экономического спада, которому предшествовал устойчивый, сформировавший завышенные ожидания рост (18). Например, в Иране падению шаха в 1978 году предшествовало падение темпов роста ВНП вдвое, продолжавшееся с 1976
218

по 1978-й год. В Аргентине же демонтаж авторитарного режима стал результатом резкого подъема уровня инфляции - со 100 до 350 процентов в год. Напротив, если режимам удается поддерживать экономическую активность, их положение не безнадежно. Один из примеров - бюрократически-авторитарные режимы, отнюдь не обладающие идеологической легитимацией, но способные удерживать власть на протяжении достаточно длительного времени, В подобной ситуации относительная стабильность режима связана не столько с легитимностью его господства, сколько с отсутствием сформулированной политической альтернативы (19).
Конечно, дестабилизация режима является результатом воздействия не одного-двух, а целой группы факторов. Эрозия идеологии и разочарованность в экономической эффективности коммунистических режимов, справедливо писал К.Познанский, могут быть разделены теоретически, но в социальной реальности они взаимно усиливали друг друга (20), ведя к постепенной и неуклонной дезинтеграции системы. Снижение эффективности системы неизбежно подрывает ее легитимность, в свою очередь, ослабленная легитимность исключает возможность модернизации экономических оснований общества (21).
Наряду с основными - утратой легитимности и ослаблением военно-экономических ресурсов - факторами распада режима, нередко выделяют второстепенные, связанные не столько с действием объективных и трудно поддающихся контролю правящей группировки процессов, сколько со стратегическим выбором правящей элиты. В их числе могут называться такие, как выдвижение лидера с иными политическими ориентациями и программой, попытки насильственного подавления оппозиционных выступлений, провоцирование роста антирежимных настроений в армейской среде, действия, противоречащие принятым в обществе моральным устоям и традициям. Примером последнего может быть брак диктатора Гаити М. Дювалье с богатой мулаткой, приведший к резкому углублению социального расслоения в обществе. Подобным же образом углубилось социальное отчуждение религиозных масс иранского населения от шаха Пехлеви-младшего, предпринимавшего значительные усилия по разрушению социальнорелигиозных перегородок и вестернизации Ирана.
Постепенно утрата старым режимом духовно-психологических и материально-силовых ресурсов ведет к возникновению новых, пагубных для устойчивости режима, процессов. Активизируются оппозиционные правительству движения; из состава контрэлиты выдвигаются новые лидеры; большей свободой пользуется независимая журналистика, обнаруживающая и делающая достоянием общественности все больше фактов режимной коррупции и злоупотребления властью; ре
219

формистские, склонные к переменам силы внутри правящего блока приобретают новые возможности для укрепления своих позиций. Режим все больше утрачивает прежнюю определенность и целостность, становится все менее предсказуем в своих действиях. Каждое решение требует для своего принятия и реализации значительно большего времени, ибо внутри правящей группировки сталкиваются различные, подчас прямо противоположные суждения. Поведение режима определяется соотношением сил, а со времени ослабления имевшихся в его распоряжении ресурсов это соотношение нередко складывается равновесно - ни консерваторы, ни реформаторы не берут верх, однако при этом никто из них не чувствует себя достаточно уверенно для того, чтобы действовать иными, кроме убеждения "товарищей по партии" средствами.
Таким образом, к ослаблению режима ведет целая группа факторов. Заметим однако, что хотя последствия такого ослабления оказываются для авторитарных режимов сходными, стимулируя процессы их трансформации, последовательность и время протекания переходных процессов всегда уникальны. В значительной степени эта уникальность сопряжена с уникальностью стартовых условий перехода.
Различия в стартовых условиях перехода
Стартовые условия демократического перехода могут классифицироваться по различным основаниям, как, например, в зависимости от уже рассмотренных нами подверженности общества идеологической мотивации или работоспособности имеющихся в нем экономических и силовых структур. Важнейшая роль принадлежит культурным традициям, уровню развитости гражданского общества, наличию оппозиционных центров политической власти и пр. В этой связи показательны различия между бюрократически-авторитарными и однопартийными режимами. Первые, по-видимому, обладают большими шансами на успех, ибо здесь уже проявились независимые от государства экономические интересы, обладающие потенциалом политической самоорганизации.
Сравнительный анализ двух или более режимов обнаруживает имеющиеся между ними различия как долговременного свойства, так и те, что связаны с наличной расстановкой политических сил, присутствием в правящих структурах прагматически настроенных, способных договариваться и идти на компромиссы политиков. Аналитически значимы и более общие классификации стартовых условий перехода, создаваемые на основе анализа большого массива демократизирующихся режимов. Одна из таких классификаций разделяет имеющиеся переходные режимы на две основные группы - Юг и Восток, подразумевая
220

под ними переходы от двух принципиально отличающихся типов авторитаризма, не-коммунистического и коммунистического. Первоначально возникнув как географическое нa основе различия европейских режимов, это деление сегодня перешагнуло географические границы и приобрело четко выраженное концептуальное содержание. На сегодняшний день под Югом нередко подразумевают не только Испанию, Грецию, Португалию и другие страны Южной Европы, но и большую часть стран латиноамериканского континента. Что касается Востока, то сюда, помимо Восточной Европы, псе чаще относят группу государств, образовавшихся на обломках Советского Союза.
Концептуально различия в стартовых условиях переходов, осуществляющихся на Юге и на Востоке, сводятся к следующему.
Прежде всего, имеет значение природа сформировавшихся здесь авторитарных режимов. Принципиальное различие Востока и Юга является различием между коммунистически-тоталитарными и капиталистически-авторитарными системами (22). Структурно это различие, при всех вариациях имевшихся на Юге и Востоке режимов, сохраняет свое значение - однопартийные диктатуры существовали и на Юге, однако система номенклатуры, монопольного сосредоточения экономической и политической власти в руках партийно-государственного аппарата, представляет собой существо власти, сложившейся в странах с коммунистическим правлением. Система власти, имевшаяся на Юге, была, по замечанию В. Бане, скорее олигополистической, чем монополистической, ибо у власти находилась коалиция политических групп с четко сформулированными и различающимися интересами (23).
Одним из важных проявлений различий в природе демократизирующихся авторитарных режимов является различие в социально-классовой, социально-профессиональной структуре обществ Востока и Юга. Несмотря на наличие "теневой экономики" в странах с коммунистическим правлением, система социально-экономических интересов была здесь значительно более аморфной и неопределенной, чем там, где частная собственность, различия в уровне доходов были легализованы, а правящий режим не стремился к тотальной централизации экономических решений. Аморфность социальной структуры создает немалые трудности на пути к демократизации режима. Одна из них - невозможность формирования в относительно короткие сроки многопартийного представительства экономических интересов, без которого политика будет находиться под влиянием иных, значительно менее управляемых и угрожающих стабильности сил. Рост национализма в странах Восточной Европы и бывшего Советского Союза может рассматриваться в этой связи как явление, неизбежное в условиях отсутствия сформулированных и организованных экономических ин
221

тересов. По масштабу распространении и разрушительности последствий, ничего подобного на Юге не наблюдалось.
Гражданское общество существовало в коммунистических странах в очень урезанных формах. Точнее его было бы назвать "протогражданским" (24), ибо относительный плюрализм и различия интересов существовали скорее на уровне элитных, чем массовых групп. Причем, уровень осознания элитными группировками своих интересов был здесь значительно ниже, чем в странах Южной Европы и Латинской Америки. Это особенно легко прослеживается в сравнении уровня осознания своих интересов военными и финансово-экономическими группировками. В последние годы коммунистического правления экономические группы, руководители предприятий и отраслей производства нередко проявляли независимость от государства в принятии различных экономических решений, чего никак нельзя сказать о военных, всегда находившихся под плотной государственной опекой. Последующее развитие событий продемонстрировало, каковы могут быть последствия переходов, начинающихся со столь различных стартовых оснований.
На Юге главным агентом социально-экономических изменений становится национальная буржуазия, которая все более настойчиво вторгается и в политику. На Востоке, где национальная буржуазия отсутствовала, новым двигателем экономических преобразований становится бывшая партийно-хозяйственная номенклатура, обладающая для этого наиболее благоприятными возможностями.
На Юге военные были оттеснены от участия в государственном управлении в результате длительной арьергардной борьбы и переговоров с гражданскими группировками. На Востоке же военные начали осознавать свои интересы уже после начала демократического перехода и, по всей видимости, время их активной политической деятельности еще впереди.
На Юге главным агентом демократического перехода стали элитные группировки, сумевшие сделать переговоры основой в процессе поэтапной передачи власти. Напротив, на Востоке основой противостояния прежней правящей группировке стала массовая мобилизация, которая заставила прежний режим отказаться от власти, причем, в ряде случаев под угрозой (или даже в результате) ее насильственного свержения (25). Сами переговоры режима и оппозиции на Востоке оказались затруднены сравнительно слабым уровнем организации оппозиции, ее митинговым характером и отсутствием четко определенной структуры. Опыт показал, однако, что именно такая оппозиция, существующая скорее в виде движения, чем партии, особенно успешно справляется с задачей мобилизации масс (26).

222

Наконец, на Юге основные поставторитарные преобразования, по преимуществу, носят характер политических, в то время как на Востоке они затрагивают самые основы социального порядка - проблемы государственного устройства и национальной идентичности.
Наряду с природой прежнего режима и уровнем осознания своих интересов массовыми и элитными группировками следует выделить еще один фактор, существенно отличающий стартовые условия перехода на Юге и на Востоке. Этот фактор - характер взаимодействия режима с его внешним окружением. Принципиальная изоляция коммунистических режимов от остальной части мира и относительная интегрированность некоммунистически-авторитарных режимов в мировую экономику и структуры международной безопасности создают для них совершенно различные для демократического перехода стартовые условия. Коллапс советского рынка создал крайне неблагоприятную для стран Восточной Европы ситуацию, требующую срочной и дорогостоящей переориентации их экономики на экономику развитых стран Запада. Отсутствие же требующихся для успешного перехода структур международной безопасности, крайняя неорганизованность возникшего с окончанием "холодной войны" международного порядка диктуют посткоммунистическим странам необходимость вкладывать немалые средства в решение побочных для политического перехода задач.
Таковы лишь основные различия в стартовых условиях демократического перехода. Как мы уже заметили, не менее существенными могут быть и различия внутри самих коммунистически-тоталитарных (Восток) и капиталистически-авторитарных (Юг) режимов. Очевидно, например, что румынский коммунизм с его персонализацией власти и жесткостью практиковавшихся способов принуждения и мобилизации общества кардинально отличался от коммунизма в Венгрии с характерной для него терпимостью как по отношению к либеральной интеллигенции, так и росткам экономической независимости от государства. Развивать эту тему в рамках данной работы у нас нет возможности, хотя она, несомненно, нуждается в дополнительных разработках. Ведь различия в стартовых условиях перехода оказываются, как мы увидим далее, отчасти и различиями в его результатах.
4. ПРОЦЕСС ПЕРЕХОДА К ДЕМОКРАТИИ
Этапы демократического перехода
Процесс перехода к демократии отнюдь не является линейным, или однонаправленным. Тем не менее, имеет смысл выделять промежуточ
223

ные этапы, помогающие конкретизировать содержание процесса. В зависимости от исследовательских задач этапы процесса перехода могут подразделяться по различным основаниям. Одна из попыток подразделить процесс демократического перехода на различные стадии принадлежала Д. Ростоу и была рассмотрена нами выше. Несколько таких попыток было предложено наблюдателями посткоммунистических переходов. Рассмотрим их подробнее, прежде чем отважиться на проведение каких-то обобщений.
З.Бжезинский выделил три основные стадии посткоммунистичес-кого перехода. На первой стадии, охватывающей от одного года до пяти лет, происходит трансформация политической системы и стабилизация экономической. Это этап установления основных демократических институтов - освобождения прессы от партийного контроля, прекращения действия системы полицейского государства, возникновения коалиции, выступающей за демократические перемены. На втором этапе (3-10 лет) трансформацию претерпевает экономическая система, в то время как политически выдвигается задача стабилизации, принятия новой конституции и закона о выборах, проведения демократических выборов, осуществления децентрализации системы государственного управления и передачи большей власти регионам, укрепления стабильности сформированной ранее демократической коалиции. Наконец, на третьем этапе (5-15 лет) политическая система преследует цели консолидации, а экономика наконец начинает развиваться на устойчивой основе самоподдерживающегося роста, без какого-либо вмешательства со стороны государства. Это время проведения "большой" приватизации, формирования мощного прокапиталистического лобби и предпринимательской культуры (27).
Не менее интересное и значительно более дробное разделение стадий процесса демократического перехода предложил американский исследователь К. Менгес. Анализируя Восточно-Европейские переходы, происшедшие в период 1977-1990 гг., он выделил десять стадий, классифицировав их развитие на примере шести основных стран - Польши, Венгрии, Восточной Германии, Чехословакии, Болгарии, Румынии (28). В каждой стране эти стадии протекали в различное время, занимая по своей продолжительности приблизительно от нескольких месяцев до года и развиваясь в следующей последовательности: 1) возникновение и подъем продемократических групп; 2) снижение репрессивности режима; 3) возрастание влияния реформистских сил внутри правящей компартии; 4) признание режимом продемократических групп через их легализацию или проведение переговоров; 5) обещание режимом провести свободные выборы; 6) проведение первых национальных свободных выборов; 7) время, когда вновь избран
224

ные демократические органы власти приступают к исполнению своих обязанностей; 8) продолжение напряженности в отношениях продемократических и антидемократических групп, включающих в себя коммунистов, приверженных жесткому реставраторскому курсу и ультранационалистов; 9) проведение второго раунда национальных выборов; 10) начало консолидации демократических институтов в том случае, если выборы были действительно свободны и справедливы.
Наконец, еще одна классификация этапов, циклическая по своему характеру, была предложена В. Шейнисом в его анализе политического развитии России и всего посткоммунистического пространства начиная со второй половины 1980-х годов. Шейнис выделил три основные фазы политического цикла. Первая - кризис и морально-политическая изоляция прежнего режима; создание широкой антибюрократической коалиции, идущей к власти с расплывчатой демократической и рыночной программой. Вторая - победа или полупобеда этих коалиций; выход на авансцену "новой", нередко еще более хищнической бюрократии; дискредитация победителей в глазах массовых слоев, размывание их социальной базы, потеря улицы и распад коалиций. Наконец, третья фаза - возвращение к власти лидеров и организаций, генетически связанных с прежним режимом и сумевшими аккумулировать массовое разочарование и ностальгию по старому порядку (29).
Как видим, практически во всех трех случаях авторы обращают внимание на стадии либерализации, или ослабления прежнего режима и начавшейся демократизации, способной вести к различным политическим результатам. Вовсе не обязательно, как показывает Шейнис, таким результатом становится консолидация демократии. В зависимости от сочетания объективных обстоятельств и избираемых режимом и оппозицией стратегий поведения результаты могут быть существенно различными. Отнюдь не во всех случаях демократизация режима проводится последовательно и результативно. Однако логически выделение трех основных стадий демократического процесса (либерализации, демократизации и консолидации) представляется достаточно обоснованным. Из этого разделения мы и будем исходить в дальнейшем.
Либерализация
Либерализация режима является неотъемлемой характеристикой демократического перехода и охватывает собой период, продолжающийся от истощения ресурсов жизнеспособности ancient regime и следующих за этим режимных дисфункций и кризисов, до того времени, когда режим перестает сопротивляться натиску сил оппозиции. Либерализация завершается либо падением авторитарной власти, либо,
15 - А. П. Цыганков 225

если режиму удается изыскать дополнительные ресурсы стабилизации, новыми репрессиями и восстановлением авторитаризма. Демократизация выступает лишь как один из возможных сценариев развития либерализации.
Либерализация протекает по-разному, в зависимости от того, на чем основывалось прежнее авторитарное равновесие - на лжи, страхе или экономическом процветании (30). В первых двух случаях, по-видимому, более характерных для посткоммунистических переходов, равновесие нарушается моментально, как только слово правды о деятельности режима произнесено публично. Казавшийся неколебимым репрессивный режим Чаушеску, напоминает Пшеворский, пал буквально в течение считанных дней, после того, как несколько демонстрантов по возвращении диктатора из поездки в Иран стали выкрикивать обвинения в его адрес. Даже в том случае, если режим идет на изменения добровольно, становясь их инициатором, как происходило в Советском Союзе, это отнюдь не является гарантией против быстрого и неконтролируемого коллапса.
Любопытно, что в случае с Советским Союзом режим во главе с Горбачевым приложил немало целенаправленных усилий, чтобы активизировать массовые социальные слои и получить поддержку для проведения задуманных реформ. Эти усилия далеко не сразу увенчались успехом - народ, привыкший к проведению "компаний" по искоренению, уничтожению, выявлению и т.п., в массе своей полагал, что ни к чему серьезному "разговоры" Горбачева не приведут. Горбачев оказался в нелегком положении. Стремясь получить перевес в оказании влияния на консерваторов внутри руководства КПСС, он нуждался в народной поддержке. Однако народ, на словах "одобряя" перемены, вел себя вплоть до 1988 года весьма индифферентно. Этот парадокс удачно передается шуткой о кризисе современного общества, перефразирующей известную формулу Ленина о революционной ситуации. Согласно этой шутке, кризис состоит в том, что "верхи" больше не хотят жить по-старому, а "низы" - по-новому. Ситуация однако может измениться быстро и неожиданно, и режим, еще недавно стремившийся "раскачать" народные массы, сталкивается с прямо противоположной проблемой - как удержать разбуженную стихию в пределах разумного. Народные массы, ведомые радикальной оппозицией, предъявляют режиму такой счет, который он не в состоянии оплатить. Возникает угроза революции, насильственного ниспровержения прежнего режима - ситуация, замечательно описанная еще Токвилем в его "Старом порядке и революции". Опираясь на опыт Франции, Токвиль утверждал, что революция возникает не столько в результате ухудшения положения народа, сколько как реакция на изменения, направленные на улучшение этого положения. Вызревает своего рода
226

революция массовых ожиданий, которые не состоянии удовлетворить никакие, даже самые прогрессивные действия режима.
Описанный парадокс либерализации менее характерен для обществ, осуществляющих переход в условиях относительного экономического благополучия. В таких условиях либерализация протекает более плавно и сбалансированию. Один из примеров - процесс перехода в Венгрии, где в результате "компромисса Кадара" экономические реформы и эксперименты начали проводиться задолго до возникновения кризиса коммунизма и начала переходных процессов.
Демократизация и конституирование демократических институтов
Демократизация может быть разделена на высвобождение из-под авторитарного правления и собственно конституирование демократических институтов. В реальности эти стадии часто совпадают (31), но аналитически их следует разграничивать. Высвобождение от авторитаризма связано с демонтажем авторитарных политических институтов и процессом замены прежней элиты новой, поднявшейся на волне критики старого режима. Собственно же конституирование демократии, ее институтов представляет собой процесс легальной канализации массовой политической энергии. Принципиальное отличие демократизации от либерализации как раз и состоит в том, до какой степени массовым социальным слоям открывается доступ для легального участия в политической деятельности. Поэтому институциализацию демократических институтов - формирование конкурентной партийной системы, принятие нового избирательного закона, разработку и принятие конституции, решение вопроса о национально-территориальном устройстве, проведение подлинного разделения исполнительной, законодательной и судебной властей (32) - следует рассматривать в контексте того, в какой степени она содействует массовому политическому участию.
Демократизация и дилемма стабильности. Одна из главных дилемм, встающих перед новой правящей группировкой, связана с тем, будет ли большая открытость системы и ее демократизация способствовать политической стабилизации. На этот счет позиции политологов расходятся. Распространено, в частности, мнение, согласно которому демократизация представляет меньшую угрозу стабильности и протекает с большим успехом там, где уже укоренился институт конкуренции среди политических элит. С. Хантингтон полагает в данной связи, что у южноафриканского перехода относительно неплохие перспективы, ибо несмотря на исключение из политики более 70% населения в эпоху расовой олигархии (апартеида), в рамках правящей группиров
15* 227

ки сохранялась интенсивная политическая конкуренция (33). Существует и позиция, согласно которой демократизация не должна быть постепенной: чем скорее установлены правила "демократической игры", тем больше вероятность их принятия основными политическими акторами (34).
Демократизация и экономические реформы. Еще более остры расхождения в том, правилен ли выбор в пользу демократизации режима в условиях отсутствия основ рыночного экономического устройства и нерешенности материальных проблем общества. Опыт демократических переходов весьма неоднозначен - известно немало успешных с точки зрения поддержания относительной стабильности системы случаев последовательного перехода к демократии. Отличительная характеристика такого перехода - постепенное взращивание основ рыночной экономики и национальной буржуазии под сенью сильной авторитарной власти, видящей свою задачу в сдерживании политической активности и, одновременно, всяческом поощрении развития предпринимательской инициативы. В этих условиях конституирование демократических институтов стало логическим завершением достаточно длительного этапа авторитарного правления. Так, в частности, осуществлялся переход в Турции и ряде стран Юго-Восточной Азии. В то же время, в условиях посткоммунистических переходов демократизация, как правило, опережает проведение экономических реформ (35), что существенно сужает возможности переноса опыта южноевропейских переходов на почву восточноевропейских реальностей. На аргументы сторонников авторитарного варианта развития событий в России и в ряде стран бывшего Советского Союза и Восточной Европы (в целях "поддержания большей стабильности") можно возразить, что опасность стабильности исходит подчас не столько от промедления с экономическими реформами, сколько от недостатка терпимости посткоммунистического режима по отношению к ускоренно формирующимся независимым политическим интересам и организациям.
Демократизация и избирательный закон. Активно обсуждается и вопрос о том, какая избирательная система является предпочтительной для развития многопартийного представительства политических интересов. Этот вопрос вновь оказался в центре внимания политических наблюдателей после сокрушительного поражения, нанесенного демократическим силам в России в ходе состоявшихся в декабре 1994 года парламентских выборов право-экстремистской партией В.Жириновского. Специалисты доказывали, что если бы не система смешанного выдвижения кандидатов (половина - по партийным спискам, половина - по территориальным округам) в нижнюю палату, Жириновский не сумел бы не только победить, но и вообще составить сколько-нибудь представительную фракцию Государственной Думы (36).
228

Угроза свертывания демократии, связанная с приходом крайне националистических сил к власти, была бы таким образом отодвинута. Оппоненты такой точки зрения возражали, что игнорирование системы пропорционального представительства наносит демократизации непоправимый ущерб, сдерживая развитие политических партий, важнейшего соединительного звена между государством и гражданским обществом и гаранта против восстановления авторитаризма (37).
Демократизация и тип режима. Еще один вопрос, который предстоит решать сторонникам продолжения демократизации - каким должен быть дизайн демократических институтов для обеспечения их успешного функционирования. В частности, активно обсуждается вопрос о том, какой тип демократического режима - парламентский, президентский или смешанный - является в данном отношении более предпочтительным. Дискуссия на эту тему начата недавно и подводить какие-либо итоги было бы преждевременно. X. Линц, в частности, высказывал убеждение, что президентские системы, утвердившиеся в США и Латинской Америке, способны выступать фактором политической дестабилизации. Дело в том, писал Линц, что президентство гораздо в большей степени, чем парламентаризм, склонно создавать ситуацию "выигрыша с нулевой суммой", предоставляя отдельному лидеру значительный объем властных полномочий на определенный период времени. Вместо взращивания сотрудничества между режимом и оппозицией, президентство способно усиливать процессы поляризации в нередко и без того разобщенном переходном обществе. Напротив, парламентаризм способен свести эту опасность к минимуму, ограничивая власть первого лидера государства и укрепляя с помощью системы пропорционального представительства институт политических партий (38). Однако опыт посткоммунистических переходов демонстрирует до сих пор противоположную тенденцию - развитие либо президентских, либо смешанных демократических режимов.
Консолидация демократии
Процесс демократического перехода достигает стадии консолидации, когда установлены основные демократические институты, когда состоялись свободные выборы и дееспособность правительства определяется масштабами общественного доверия.
Вопрос демократической консолидации чрезвычайно важен, ибо только его решение позволяет определить временные границы перехода к демократии. Вопрос о том, когда завершается переход - с достижением консолидации новых институтов или сразу же после их конституирования, - не является праздным или даже сугубо теоретичес
229

ким. От ответа на него зависит, будет ли политическая система продолжать реформироваться или задачей дня станет стабилизация, совершенствование достигнутого. Для одних исследователей, достижение процессом демократического перехода этапа консолидации подразумевает его завершение, что, строго говоря, выводит консолидацию за рамки политического перехода, ибо основные задачи перехода по достижении отмеченных результатов могут считаться решенными. Другие убеждены в том, что переход не может считаться полностью состоявшимся без консолидации установленных демократических институтов.
Ведется полемика и относительно самого содержания термина "консолидация". Позиции исследователей варьируются от минималистского определения до такого понимания, согласно которому в консолидацию включается развитие всех институтов новой демократии: все виды промежуточного представительства интересов, консолидация партийной системы, успешная передача власти в руки оппозиции и пр. (39). Согласно минималистскому же определению, консолидированным можно считать тот демократический режим, в котором не существует ни одной влиятельной политической силы, партии или организации интересов, всерьез обсуждающей иные, кроме демократического, пути приобретения власти или намеренной бойкотировать действия демократически избранных органов власти (40). Это не означает, что в политическом процессе не принимают участия силы, ставящие под сомнение легитимность режима и готовые на использование недемократических средств. Но это означает, что такие силы вытеснены на обочину политической жизни, представляют маргинальные социальные слои и не являются серьезной угрозой стабильности демократии. Это означает, что если демократия и не избавлена раз и навсегда от переворотов и кризисов, то, по крайней мере, свела их возникновение к минимуму.
Стратегия реформ и проблема ее выбора
В зависимости от изменения социальной и политической ситуации выборы стратегического порядка возникают перед режимом и оппозицией на протяжении всего переходного периода. То, каким образом режим и оппозиция планируют свое поведение, чего добиваются в процессе перехода и какую коалиционную стратегию избирают в качестве основополагающей, способно оказать огромное, нередко решающее влияние на ход протекания переходных процессов и их результаты.
Решаясь на либерализацию, режим, как правило, не планирует ее перехода в демократизацию, означавшего бы, как минимум, его от
230

странение от власти а, как максимум, передачу его представителей в руки судебных органов. Поэтому чаще всего наибольшее, к чему психологически готовы либерально настроенные представители режима, это весьма умеренные реформы, обновление, осуществляющееся в рамках прежней авторитарной системы и связанное с предоставлением обществу больших прав и свобод. Однако по мере активизации гражданского общества и самоорганизации политической оппозиции, либерализаторы режима встают перед качественно новой для них дилеммой - последовать за сторонниками жесткой линии и вернуться к той самой системе, за обновление которой они выступали, или же продолжать либерализацию, вступая в полосу риска и непредсказуемости. Выбор, который делают либерализаторы, всегда конкретен и связан с комплексом обстоятельств, требующих детального и конкретного рассмотрения.
Этот выбор, прежде всего, продиктован имеющейся расстановкой социальных и политических сил на национальной и международной сцене. Во-первых, немаловажно разобраться в том, интересы каких социальных групп защищает режим и различные группировки внутри правящей коалиции, какова структура интересов в самом обществе и каким образом интересы масс и элит могут быть объединены и взаимоусилены. Здесь особое значение могут иметь интересы военных, национальной и международной буржуазии, государственного аппарата, рабочих или иных социальных, этнических или конфессиональных групп. Во-вторых, в политическом анализе распространен игровой метод, связанный с рассмотрением возможных коалиции между представителями режима и оппозиции в зависимости от того, насколько сильны умеренные и радикалы как в рамках режима, так и за его пределами. Продолжение либерализации, пишет Пшеворский, оказывается возможным, если складывается необходимая для этого политическая коалиция, в которую входят оказавшиеся более влиятельными сторонники реформ. В этом случае продолжается активизация гражданского общества, укрепление оппозиционных политических движений, и либерализаторы имеют все шансы превратиться в реформаторов (41). Если же формирование такой коалиции оказывается по каким-то причинам невозможным, то верх берут сторонники жесткой линии, твердой рукой подавляющие "беспорядки" и прерывающие процесс начавшейся либерализации. По этому сценарию развивались события в Китае и Южной Корее, когда лидеры режима предпочли вернуться к репрессиям, руководствуясь стремлением сохранить монополию на политическую власть.
В том случае, если в рамках режима возобладали позиции реформаторов, возникает новая стратегическая проблема - как проводить перемены таким образом, чтобы переход к демократии произошел прежде, чем тебя "убили те, у кого в руках оружие, или уморили
231

голодом те, кто контролирует производственные ресурсы" (42). Каждый раз выбор режимом стратегии продиктован, во-первых, количеством и сложностью накопившихся задач, а во-вторых, политическим поведением оппозиции, степенью имеющейся у нее готовности к сотрудничеству с режимом (43).
В связи с переменами в посткоммунистическом мире активно обсуждается вопрос о стратегии избираемых к бывшем СССР и Восточной Европе политико-экономических преобразований. "Шоковая терапия" и ее разноречивые результаты поставили перед исследователями вопрос, является ли стратегия "шоковой терапии" оптимальной в условиях посткоммунистической трансформации? На сегодняшний день существует, по меньшей мере, три позиции относительно возможной стратегии проведения политико-экономических реформ в странах, освобождающихся от коммунистического наследия. Стратегия "шоковой терапии" - лишь одна из них. Меньше распространена, но высказывалась и идея формирования нового "плана Маршалла", выделения специальных, масштабных и целенаправленных ассигнований, направленных на восстановление и развитие производства, интеграцию национальных экономик в мировую через ослабление торговых барьеров и достижение макроэкономической стабилизации (44). Наконец, существует и так называемая "альтернативная", или социалдемократическая стратегия, ориентирующая, как и план Маршалла, на снижение социальных издержек рыночно-экономических преобразований. В отличие от плана Маршалла, предлагающего стабилизировать национальные политические системы извне (как в послевоенной Европе и Японии), альтернативная стратегия ориентирует на преобразование политической системы изнутри. В отличие же от шоковой терапии, эта стратегия предлагает, во-первых, позаботиться о социальной политике прежде, чем будут развернуты программы финансовой стабилизации и ценовой либерализации; во-вторых, сосредоточиться на возобновлении производственной активности; в-третьих, проводить реформистскую программу в согласии с имеющейся структурой политических интересов и в рамках наличных представительных институтов (45). Такой подход, по мнению авторов, поможет избежать резкого увеличения социальной напряженности, неизбежно возникающей в результате применения "шоковой терапии", ибо ее сторонники нередко (как показывает, в частности, российский опыт) пренебрегают использованием демократических процедур для нахождения общественного консенсуса. Сторонники альтернативной стратегии доказывают, что достижение режимом компромисса с существующей или потенциальной оппозицией, является единственной гарантией против вызревания военных переворотов или социальных революций.

232

Таким образом, стратегия демократизации, избираемая режимом сообразно сложившейся ситуации, может оказаться для успеха перехода не менее важной, чем имеющиеся социально-экономические и социально-культурные предпосылки.
5. СПОСОБЫ И ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ПЕРЕХОДА
Разновидности политического перехода и стратегии, избираемые режимом
Как мы выяснили, процесс перехода к демократии представляет собой совокупность некоторых стадий развития. Но это отнюдь не делает все переходы похожими друг на друга, как две капли воды. Задачи либерализации и демократизации, проведения политических и экономических реформ решаются каждый раз по-разному, в различной последовательности и в различные временные сроки. В связи с этим в политической науке принято выделять несколько способов политического перехода. И хотя для демократизирующихся режимов редко характерна упорядоченность и взаимосогласованность, позволявшая бы без колебаний отнести их к тому или иному типу, выделение "чистых" способов политического перехода - несомненная помощь в анализе переходной динамики. Каждому из способов перехода присущи свои особенности решения возникающих в процессе перехода задач, обусловленные как характером доставшегося реформаторам авторитарного наследия, так и избираемыми ими стратегиями поведения. Для каждого перехода характерны свои особенности взаимоотношения основных политических акторов - масс и элит.
Во-первых, исследователи выделяют так называемые навязанные переходы (46). Отличительная особенность навязанных переходов - ярко выраженный элитный характер, причем элиты принимают решение о начале перехода в одностороннем порядке, без решающего давления со стороны оппозиции, и с готовностью используют все имеющиеся в их распоряжении средства (включая силу) для преобразования режима. Подобным образом переход начинался в Советском Союзе, Бразилии, Турции.
Следующая разновидность - пактовый переход, также элитный в своей основе, но отличающийся тем, что не навязывается одной из группировок политической элиты, а выступает как результат многостороннего элитного соглашения. В качестве примеров такого перехода обычно называют Испанию, Уругвай, Колумбию, Венесуэлу.

233

Третий вид перехода - реформа, на протяжении которой активными участниками политического процесса наряду с элитами выступают массы. В данном случае мобилизация масс ведет к компромиссному соглашению с правящей элитой без использования насилия с той или иной стороны. Подобным образом политический переход осуществлялся в ряде восточноевропейских стран, например, в Польше, Чехословакии, Югославии.
Наконец, четвертый вид перехода представляет собой революцию, т.е. насильственное ниспровержение прежнего авторитарного режима с активным участием массовых социальных слоев (47). В данном случае наиболее характерными примерами являются переходы, осуществлявшиеся в Румынии, Албании и - в августе 1991 года - в СССР.
Способы осуществления демократического перехода могут быть классифицированы и иначе. Например, А. Степан выделил не четыре, а десять таких способов, используя значительно более сложный набор критериев, включающих в себя и внешнее окружение режимов, и характер взаимодействия внутренних и внешних факторов в процессе перехода (48). Переходы, таким образом, могут весьма существенно различаться. Вновь подчеркнем, что такого рода различия отнюдь не могут быть сведены к различиям доставшегося реформаторам авторитарного наследия. Будучи весьма неблагоприятным, это наследие может быть успешно компенсировано адекватным лидерством и искусством реформистской части политического класса изыскивать новые, подчас неожиданные ресурсы для продолжения реформ и формирования коалиции в их поддержку. Напротив, ничто, даже наличие относительно высокого уровня жизни населения или расположенной к переговорам с режимом оппозиции, не спасет реформы от поражения, если режим оказался не способен выдвинуть из своих рядов Лидера, сформулировать набор жизненно важных, стратегически ценных идей по осуществлению перехода и не озабочен ничем иным, кроме сохранения status-quo. В этом отношении характерным примером может вновь служить разграничение ряда стран латиноамериканского и восточноевропейского континента. Теория предпосылок успешной демократизации учит тому, что переход к демократии будет более успешным, если он осуществляется от капиталистического авторитаризма (Юг, включающий в себя и Латинскую Америку), нежели в том случае, если его отправной основой выступает авторитаризм коммунистический. Однако прерывание процессов демократизации в ряде латиноамериканских стран и их упорное продолжение в странах Восточной Европы и бывшего Советского Союза, с одной стороны, побуждает к коррекции прямолинейных представлений о "предпосылках" демократизации и характере доставшегося реформаторам наследия, а с другой стороны, позволяет ответственным, всерьез озабоченным воп
234

росами стратегии реформаторам увеличить собственные шансы на успех.
Навязанные и пактовые переходы
Как мы уже сказали, конкретные переходы редко могут быть однозначно классифицированы как пактовые, навязанные, реформистские или революционные. Чаще всего переход является смешанным, сочетая в себе различные, порой трудносовмещающиеся элементы и приобретая на качественно новых этапах новые особенности. Один из примеров - демократический переход в Советском Союзе. Начавшись как навязанный, инициированный реформистской частью правящего класса, данный переход постепенно приобрел качественно иную, революционную динамику, миновав на своем пути более умеренные пактовые и реформистские альтернативы. Затем, с наступлением 1992 года и утверждением у власти в России режима Б. Ельцина переходная динамика вновь приобрела качественно иные свойства, утрачивая былую революционность и вновь напоминая собой переходы пактового и навязанного характера. Другой пример - польский переход. Начавшись в 1980 году с подъема массового движения "Солидарность", выступавшего за ненасильственную, т.е. реформистскую смену режима, переход перешел в фазу навязывания военного режима, чья цель состояла в прерывании процесса перехода как такового, и возобновился как пактовый, а затем - после июньских выборов - как реформистский лишь в 1989 году (49). Поэтому сравнение способов политического перехода будет иметь большую ценность, если проводится с учетом конкретных различий, возникающих на различных этапах перехода. Тем не менее, наличие в переходе суммарно большего количества особенностей пактового, а не революционного перехода, результирующееся в пактовой же (т.е. без использования процедур, вовлекающих в политический процесс массовые социальные слои, например, всеобщих выборов) передаче власти, позволяет в целом охарактеризовать тот или иной переход как пактовый, а не революционный. В этом смысле переходы, осуществляющиеся в таких странах, как Россия, Румыния, Албания, являются более революционными и менее пактовыми, нежели переходы в Венгрии, Чехословакии, ряде латиноамериканских стран.
Пактовые переходы осуществляются, как мы уже сказали, на основе элитного соглашения и, как правило, не ведут к институциализации массовой демократии. В таких обществах элиты оказываются менее коррумпированны и более открыты рекрутированию свежих, свободно мыслящих представителей. Именно это и позволяет им прий
235

ти к относительно своевременному решению о необходимости реформ и увеличивает шансы реформистски настроенной части элиты получить превосходство над сторонниками жесткой линии. Специальные исследования показывают, что пактовые переходы осуществляются с большим успехом в условиях корпоратистски-авторитарных режимов, как, например, в Испании и Бразилии, где ко времени перехода уже сложились институты социального представительства интересов, где существует, пусть и на правах полулегальной, оппозиция, и где элита и контрэлита обладают возможностями реализовывать свои стратегии в условиях относительной автономии от масс (50). Другой пример успешного пактового перехода - Южная Африка. Начавшись в начале 1980-х гг. как навязанный, проводившийся по инициативе Питера Боты, переход постепенно привел к смещению расстановки сил в рамках белой элиты и сменился пактовым. И хотя сам Бота так и не отважился на подлинную демократизацию режима, едва ли считая это возможным в сложившихся условиях, его перемены проложили путь Ф. Де Клерку, а впоследствии и Н. Манделе. Причем, до сих пор (до конца 1994 года) переход в Южной Африке, несмотря на тяжесть авторитарного наследия и уникальную этническую структуру, осуществляется без революционных дисфункций, в целом успешно справляясь с решением сложнейших задач демократической институциализации.
Навязанные переходы отличаются от пактовых отсутствием среди элит консенсуса по вопросу проведения реформ. Переход начинается в одном из двух случаев: во-первых, если прореформистские силы внутри политического руководства оказываются сильнее и располагают ресурсами для навязывания (по крайней мере, на первое время) своего политического видения; во-вторых, если переход навязывается извне, при вмешательстве во внутренние процессы более сильных и продемократически настроенных внешних сил. Примером первых переходов могут быть многие посткоммунистические переходы на их начальной стадии, примером вторых - переходы в Панаме и Гренаде после интервенции США, а также послевоенная демократизация в Германии и Японии в условиях присутствия оккупационных американских войск.
Стоит подчеркнуть, что навязанные и, особенно, пактовые переходы осуществляются в условиях, когда правительство обладает достаточным авторитетом. Это важнейшее их отличие от переходов реформистского и революционного характера. Как писал А. Степан о Бразилии, когда "началась либерализация, не существовало ни значительной политической оппозиции, ни экономического кризиса, ми разрушения в результате поражения в войне аппарата государственного принуждения" (51). Обладающее авторитетом правительство может
236

быть коммунистическим (Венгрия), военным (Турция, Бразилия, Перу, Пакистан), расово-олигархическим (Южная Африка) или режимом личной власти (Испания, Индия, Чили), но оно должно осознавать необходимость перемен и обладать для этого достаточными ресурсами.
В то же время навязанные переходы чаще всего менее прочны, чем пактовые, ибо оставляют без внимания достаточно мощный деструктивный потенциал, сосредоточенный в консервативной части элиты. Вместе с тем, в политической практике может возникать ситуация, когда переход не может начаться иначе, чем навязанный. Так было в ряде стран, освобождающихся от коммунизма, где правящая элита в основе своей оказалась не способной воспринять идею перемен, и демократизация стала возможной только благодаря личному мужеству и инициативе немногих воспользовавшихся благоприятной ситуацией реформаторов. Тем не менее, реформаторам не следует забывать о временности и относительности успеха навязанных переходов. От избранной ими стратегии зависит очень многое (52). Опыт показывает, что в отличие от пактовых, навязанные переходы не имеют серьезных шансов на успех, ибо осуществляются на крайне узком социальном основании и тяготеют к замене кропотливой работы по демократической консолидации примитивной популистской риторикой. В этой связи может возникнуть серьезная опасность неожиданной смены навязанного перехода революционным, а впоследствии, и утраты со стороны реформаторов всякого контроля за осуществлением демократических процессов.
Один из заслуживающих в данной связи внимания примеров - российская посткоммунистическая трансформация. Экономические и политические реформы Ельцина-Гайдара начали осуществляться в условиях политического вакуума и возникшей у реформаторов относительной свободы рук. Воспользовавшись этим, реформаторы предпочли кажущийся более скорым и легким путь навязывания реформ, пренебрегая при этом долгой, упорной и сомнительно благодарной работой по строительству политического консенсуса и стабилизации демократических институтов. Ситуация политического вакуума, однако, оказалась недолговечной. Уже через несколько месяцев оппозиция правительственному курсу сформировалась и заявила о своих претензиях в достаточно резких, не терпящих возражения формах. Как пактовый, так и реформистский переходы не получили возможностей для последующей реализации. Вместо этого российский посткоммунистический переход осуществляется в революционных условиях крайней уязвимости и непредсказуемости.


237

Реформистские и революционные переходы
Революционные и реформистские переходы осуществляются в качественно иных, чем пактовые и навязанные, условиях. Их главная отличительная особенность - активное подключение к политическому процессу массовых слоев населения. В обоих случаях переходы осуществляются более динамично и непредсказуемо (если сравнивать их с пактовыми, основанными на элитном соглашении переходами), в обоих случаях возникает серьезная, требующая безотлагательного решения проблема - на какие общественные институты реформаторы могут опереться. В случаях с корпоратистскими режимами такими институтами выступали представляющие интересы рабочих профсоюзы, которые обеспечивали служащих и нанимателей механизмом разрешения возникающих проблем и представляли политические интересы рабочих перед лицом государства. Последующая эволюция профсоюзов в рабочие советы, как это было в Испании, позволила переходу к демократии осуществиться в более плавных и не подрывающих основ общественной стабильности формах. Профсоюзные лидеры обладали относительной автономией, использованной ими как для соблюдения дистанции с массами, так и для проведения независимой линии в переговорах с государством (53). Кроме того, наряду с сильными и потенциально оппозиционными режиму профсоюзами в условиях корпоратизма нередко существовали достаточно развитые предпринимательские структуры, также обладающие ресурсами для проведения независимой политической линии.
Принципиально иначе дело обстояло с переходом в тех обществах, что долгое время находились под властью коммунистических режимов. За редкими исключениями (Венгрия), всякая независимая экономическая, социальная и, тем более, политическая активность не одобрялась государством, нередко подвергаясь жестоким репрессиям. Это не исключало наличия в коммунистических обществах автономных начал, проявлявшихся как в независимой от государства социально-экономической деятельности, так и в развивавшейся внутри элиты относительной свободы принятия решений. Однако эта, и без того весьма относительная, свобода от государства в большинстве случаев не получала никакого институционального оформления (что и давало основания целому ряду исследователей рассматривать коммунистические режимы как в основе своей тоталитарные). Это обстоятельство чрезвычайно затрудняет осуществление посткоммунистических переходов, которые - и это отнюдь не случайно - оказываются в своем большинстве реформистскими, а еще чаще революционными.
Формально государство было всеподавляющим, что парадоксальным образом негативно сказывалось на его легитимности и исподволь
238

формировало условия для возникновения весьма специфической оппозиции. Облик этой оппозиции, по наблюдению опиравшегося на изучение перехода в СССР и Китае Б. Жанга, формировался, главным образом, исходя из недостатка се институциализации. В подавляющем большинстве случаев оппозиция коммунистическим режимам представляла собой социальное движение, не имеющее четко определенной структуры, не являющееся партией и не напоминающее ее даже отдаленно. В этом смысле структурно оппозиция выступала как "антиорганизация".
Такой оппозиции присущи следующие особенности: 1) ее возникновение отмечено лишь этапом либерализации коммунистического режима; 2) при возникновении такой оппозиции, формирующейся чаще всего из элитных слоев (студенты, интеллектуалы), она по различным причинам не встречает незамедлительных репрессий режима; 3) как следствие неуверенности режима демократическая оппозиция может расширять свои ряды и укреплять социальную базу с необыкновенной для этого скоростью и активностью - в массах исчезает долгое время живший страх перед режимом, и горстка оппозиционных интеллектуальных клубов на глазах превращается в массовое социальное движение; 4) в силу ускоренных темпов роста оппозиции ее участниками становятся представители практически всех возможных социальных групп и слоев. В отличие от политической базы корпоратистских режимов, представляющей собой преимущественно организованный рабочий класс, в коммунистических режимах в противостояние государству на данном этане вовлекаются все основные слои населения (54). Вполне естественно, что для такой оппозиции популизм превращается в основное оружие по рекрутированию сторонников, а социальная и политическая критика в ее риторике явно преобладает над конструктивными программами выхода из глубокого общественного кризиса.
Режим, продемонстрировавший слабость своей готовностью на либерализацию, продолжает терять некогда прочные позиции и довольно быстро встает перед дилеммой: продолжать реформы или использовать еще сохранившие силу органы государственного принуждения для того, чтобы вернуть контроль за ситуацией и сделать оппозицию зависимой от своей политики. Но даже если, как это было в 1989 году в Китае, предпочтение отдается второму варианту, никаких гарантий, что переход утратит революционную динамику в будущем, не существует. Напротив, как мы уже заметили выше, навязанные переходы с несравненно большей легкостью оборачиваются революционными, отсекая шансы на осуществление реформистского перехода. Поэтому для реалистически мыслящих представителей режима дилемма видится иным образом: как, не прибегая к насилию, ввести переход в рамки реформистского варианта и избежать крайней непредсказуемости ре
239

волюционного перехода (55). Это чрезвычайно сложная, а по мнению ряда исследователей, и неразрешимая в условиях наследия, доставшегося от коммунизма, задача. Тем не менее, тяжесть этого наследия не следует ни переоценивать, ни уравнивать повсеместно, в различных обществах. Гораздо правильнее исходить из того, что шанс для перевода перехода на реформистские рельсы всегда существует и может быть использован (56).
Революционные и реформистские переходы, несмотря на имеющиеся и только что рассмотренные сходства, отличаются заметным и заслуживающим специального внимания своеобразием.
Реформистский переход в ряде своих характеристик больше напоминает пактовый, чем революционный: компромисс, несмотря на использование оппозицией опоры на политическую мобилизацию масс, является здесь все же преобладающей характеристикой. В отличие от пакта, оппозиция, ставшая в известной степени заложницей данных массам обещаний, не ограничивается лишь требованиями раздела или передачи власти, стремясь достичь этого путем институциализации демократических институтов, прежде всего, общенародных выборов в органы власти. Но в отличие от революционного перехода, здесь существуют и взаимно признаются определенные правила политической игры - прежняя элита уступает власть пусть и не в результате переговоров, но добровольно, на основании состоявшихся выборов. Оппозиция, невзирая на традиционализм отстаиваемых ею позиций, признается и рассматривается как полноценный участник политического процесса.
Качественно иначе протекают революционные переходы. В данном случае оппозиция, добивающаяся власти путем выборов, нередко терпит поражение в результате либо путча, превентивно предпринятого прежней правящей элитой (СССР), либо открытого свертывания начатых преобразований (Польша в начале 1980-х гг., Китай в 1989 г., Румыния, Албания). Поэтому власть, оказавшись в руках оппозиции, рассматривается ею как "завоеванная". Политическая борьба приобретает тенденцию вестись по правилам игры с нулевой суммой - победа вновь установившегося "демократического" режима является поражением оппозиции, и наоборот, сокрушение оппозиции (достигающееся безо всякого почтения к имеющимся правовым нормам и процедурам) однозначно рассматривается как очко в пользу режима. Никаких универсальных правил политической игры, сформулированных для всех игроков, строго говоря, не существует. Эти правила постоянно меняются и устанавливаются заново теми, кто одерживает силовую победу.
Конечно, никакой из посткоммунистических или - шире - поставторитарных переходов не является в чистом виде реформистским
240

или революционным. Чаще всего, переход вовлекает характеристики обоих только что описанных разновидностей. Тем не менее, есть переходы, которые со всей определенностью следует охарактеризовать как более революционные, чем реформистские. Лежащий на поверхности пример - советско-российский революционный переход, продемонстрировавший миру жесткие и непримиримые формы борьбы режима и оппозиции, сделавшие возможными события 3-4 октября 1993 г., запрещение и преследование оппозиционных организаций, временное отсутствие всякой судебной власти, управление указами Президента, совершенно непопулярные в обществе попытки властей насильственно разрешить кризис отношений между Центром и регионами (Чечня) и многое другое, немыслимое в условиях реформистских переходов. Напротив, венгерская парламентская демократия, по наблюдению М. МакФола, скорее напоминает континентальные политические устройства, чем уязвимые и труднопредсказуемые системы времен посткоммунизма. Что касается польского и чешского случаев демократического перехода, то они занимают промежуточное между российским и венгерским положение, являясь одновременно и переговорно-реформистскими, и поляризованно-революционными (57). По словам того же МакФола, происходящее в России было бы неверно дисквалифицировать как становление демократической системы, однако нельзя не видеть и того, что препятствия для формирования сильных демократических институтов в российских условиях гораздо более значительны, нежели во многих иных, осуществляющих переход от коммунистического правления странах (58). Остается только добавить, что наличие такого рода препятствий сопряжено здесь не только с наследием, доставшимся от прежнего режима, но и с политическим поведением основных факторов перехода.
6. ВНЕШНИЙ ФАКТОР И ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ПЕРЕХОД
Внешний фактор, его потенциал и способы влияния на внутренние процессы
Мы уже затрагивали вопрос о способности внешнего фактора оказывать влияние на внутренние процессы. В частности, нам приходилось отмечать, что внешний фактор способен играть самостоятельную роль в процессах внутренней политической трансформации (см. 4.2.). На различных этапах развития общества эта роль может принадлежать идеям, международным организациям или системе международ
16-А.П. Цыганков 241

но-экономических связей (см. 2.1.). Сегодня, в ситуации распада прежней, биполярной системы международной безопасности, потенциал и ответственность мирового сообщества как фактора стабилизации внутриполитических процессов существенно возрастает.
В отношении процессов демократизации режима внешний фактор может быть как способствующим, так и препятствующим их развитию. Иными словами, это воздействие может быть негативным и позитивным. Примером негативного воздействия может служить поведение Советского Союза в странах Восточной Европы в послевоенный период. Введение советских войск в Венгрию в 1956 и в Чехословакию в 1968 годах привело, как известно, к насильственному свертыванию развернувшихся в этих странах демократических процессов. Другой пример - введение военного положения правительством Ярузельского в Польше 1981 года, которое может рассматриваться как превентивная мера, принимавшаяся во избежание ввода советских войск, и следовательно, осуществлявшаяся в условиях внешнего влияния. В отличие от Венгрии и Чехословакии в Польше советское влияние было косвенным, однако результаты оказались во многом сходными.
Что касается позитивного внешнего влияния на демократизацию режима, то оно может осуществляться по нескольким направлениям и с использованием различных средств. Во-первых, такое влияние может распространяться в результате демонстрационного эффекта успешной демократизации. Подразумевая заразительную силу такого рода успехов, специалисты нередко говорят об инфекции (contagion) демократических преобразований (59), стимулирующей возникновение так называемых "волн демократизации". Во-вторых, внешнее влияние может оказываться международными неправительственными организациями по согласованию (consent) с национальными правительствами-рецепиентами влияния, преследуя цели привития им разделяемых значительной частью международного сообщества норм поведения. Это также относится к механизмам добровольного восприятия внешнего влияния.
Существуют и принудительные формы оказания внешнего воздействия на демократические процессы, среди которых выделяют контроль, обусловленность (conditionality) и военную оккупацию в целях насаждения демократического режима. Под контролем и обусловленностью подразумевают оказание политического или экономического давления на правительство, нежелающее следовать нормам и предписаниям соответственно одного или группы международных акторов (60). Конечно, далеко не всегда такого рода принудительное воздействие оказывается эффективным. Это определяется не только готовностью внешних сил употребить значительную часть имеющихся у
242

них ресурсов для оказания давления на недемократические правительства, поддержки молодых, стремящихся к консолидации демократий или отпору силам антидемократической ориентации (61), но и степенью внутренней укорененности авторитаризма (62).
Формы ослабления авторитаризма извне
Роль внешнего фактора может различаться в зависимости от того, на каком этапе демократизации находится авторитарный режим. Если режим еще достаточно силен, чтобы отвергать требования либерализации и демократизации, позитивное влияние внешнего фактора будет заключаться в изыскании всевозможных способов его ослабления.
Среди этих способов правомерно выделять мирные и насильственные. Л. Уайтхед, проанализировав американское поведение в Латинской Америке, выделил три разновидности насильственного ослабления авторитаризма и навязывания демократии - слияние (incorporation), вторжение (invasion) и запугивание (intimidation). В качестве примеров первого, второго и третьего исследователь использует соответственно поведение США в Пуэрто-Рико, Панаме и Никарагуа (63). При этом внешнее вмешательство может преследовать различные цели - от подталкивания режима к самоизменению и стимулирования соответствующих кадровых перестановок до преобразования самой природы режима (64). По мнению Уайтхеда, навязывание демократии чаще всего приводит к прямо противоположным результатам и установлению новой формы авторитарного режима (65). И хотя примеры успешного навязывания демократии существуют (послевоенные Япония и Германия), далеко не во всех случаях такая стратегия поддержки демократизации является оптимальной. Нечего и говорить, что с такими крупными странами-носительницами авторитарного режима, как Россия, Китай и др., всякие попытки насильственной стимуляции демократических процессов обречены на катастрофические результаты.
Значительно более распространены ненасильственные формы подрыва позиций авторитарных режимов. Послевоенный опыт выявил достаточно широкий набор такого рода форм. К их числу относят:
1) Моральное воздействие на антидемократический и не проявляющий никакого уважения к правам человека режим. Заявления президента, влиятельных политиков и официальных лиц с осуждением аморальной природы жесткого авторитарного режима, передаваемые по радио и телевидению, преследуют цели получения поддержки мирового общественного мнения, облегчения участи политических заключенных и оживления внутренней оппозиции режиму.

16* 243

2) Использование экономического давления и санкций для экономического ослабления режима. США нередко прибегают к такого рода формам ослабления авторитаризма, используя принятие специальных поправок через Конгресс или лоббируя приостановку займов и помощи через международные организации.
3) Ещё один важнейший канал - средства дипломатического воздействия, задействуемые чаще всего через посольства. Один из наиболее эффективных, хотя и трудно достижимых результатов дипломатических акций - налаживание личной переписки между высшими руководителями формально конфликтующих держав. При всей сложности организации работы такого канала пример личной переписки Кеннеди-Хрущева убеждает, что это возможно.
4) Не менее важна многосторонняя дипломатия, осуществляемая на базе международных организаций, таких, например, как СБСЕ.
5) Огромную роль играет прорыв информационной блокады и радиовещание на те страны, в которых информация подвергается тщательной цензуре. В этом отношении трудно переоценить роль, сыгранную вещавшими на СССР и Восточную Европу радиостанциями "Свобода/Свободная Европа", "Немецкая волна" и другими.
6) Неоценима и материальная помощь, оказываемая внутренней оппозиции режиму. В том случае, если оппозиционные организации существуют, внешняя помощь способна стать одним из важнейших факторов их укрепления.
7) Наконец, заслуживают упоминания и различного рода образовательные и профессиональные обмены между странами с авторитарным и демократическим способами правления. Хотя авторитарный режим и стремится свести международные обмены к минимуму, потребность в специалистах вынуждает его решаться на эту меру, рискуя впоследствии приобрести в их лице противников существующего на родине политического строя (66).
Внешнее участие в процессах либерализации режима
В известной степени, внешнее участие в процессах либерализации режима сводится к использованию тех же средств, что и участие в процессах ослабления авторитаризма. Интересная особенность состоит однако в том, как потенциал внешнего участия воспринимается сторонниками реформ внутри режима и за его пределами. Идеализация такого участия, порожденного надеждами на обновление, делает внешнее воздействие одним из ключевых факторов поставторитарного перехода, одним из залогов его успеха. Все больше и больше людей, нередко подогреваемых примитивной популистской риторикой, укрепляются в мысли, что демократизация означает, прежде всего, ма
244

териальное процветание и социальное благополучие ("как на Западе") и что успехи демократизации в их стране будут восприниматься развитыми странами, как их собственные успехи. Тем болезненнее бывает возвращение к реальности, ибо чаще всего, как показал опыт большинства переходов от коммунистического правления, надежды, связываемые с массированным внешним участием, оказываются иллюзорными. И хотя само существование таких надежд является условием последовательного разблокирования авторитарных форм правления, внешнее участие на этапе либерализации режима выполняет преимущественно идеологическую и пропагандистскую роль.
И дело здесь не столько в заинтересованности сил "международного капитала" в развале страны, как это нередко пытаются представить крайне правые оппоненты реформистского курса, сколько в объективных трудностях внешней поддержки либерализации. Средства, имеющиеся в наличии у международных сторонников продолжения реформ и их перехода в подлинную демократизацию, оказываются не столь многочисленными. Международная помощь на этом этапе еще не может быть ни целенаправленной, ни массированной, ибо не существует гарантий против восстановления жесткого авторитаризма и использования предложенных международным сообществом средств для реанимации его военно-экономической мощи и агрессивности. На этом этапе еще не могут быть ни отменены экономические санкции, введенные против режима на этапе его ослабления, ни заключены международные договора, преследующие цели финансово-экономического выздоровления.
Тем не менее, международное участие в процессах либерализации режима не должно являться лишь фактическим продолжением стратегии ослабления прежнего авторитарного режима. И хотя оказание материальной помощи режиму на этом этапе является преждевременным, задача развитых демократических государств состоит не только в том, чтобы гарантировать невосстановимость агрессивного режима, но и в том, чтобы свести к минимуму вероятность революционного развития событий, чреватого последующей эскалацией насилия и гражданской войной. В зависимости от того, как протекает переход, какая стратегия избрана реформаторами, внешнее участие может варьироваться от практиковавшейся ранее массированной поддержки оппозиции до сотрудничества с реформистскими силами внутри режима. На этом этапе для реформаторов необыкновенно важна внешняя поддержка, оказываемая им в виде правительственных заявлений, обещаний отменить в скором будущем условия, препятствующие доступу на международные рынки и развитию экономической активности и т.д. Представляется, что внешнее участие в процессах либерализации советского коммунистического режима было оптимальным
245

вплоть до августа 1991 года. Основные ошибки были допущены позднее.
Внешняя поддержка, оказываемая становлению и консолидации демократических институтов
Как только произошла смена прежнего авторитарного режима режимом, имеющим демократическое происхождение, внешнее участие в процессах перехода вступает в принципиально новую стадию. Важность такого участия, в особенности на этапе становления демократических институтов, является фундаментально значимой для успешного продолжения перехода. На этом этапе закладываются предпосылки нормального функционирования политической и экономической системы.
Международное участие в процессах становления и консолидации ' демократических институтов может реализовываться по трем основным направлениям.
Во-первых, чрезвычайно важно способствовать созданию гарантий безопасности, без которых главной проблемой страны в переходный период останется проблема урегулирования взаимоотношений между руководителями военного и гражданского сектора. Создание гарантий безопасности поможет высвободить необходимые для успеха перехода финансово-экономические и психологические ресурсы. Одним из примеров такого рода внешнего участия может служить деятельность блока НАТО по включению значительной части восточноевропейских стран в сферу своей безопасности. После памятных выборов российского парламента в декабре 1993 года, на которых впечатляющих результатов добились экстремисты, после ряда проявлений внешнеполитической агрессивности России в СНГ, а также после российских попыток насильственного возвращения Чечни в состав РФ, восточно- и центральноевропейские страны проявляют особую и вполне естественную заинтересованность в связываемых с членством в НАТО гарантиях безопасности.
Второе важнейшее направление международной вовлеченности - экономические реформы. На этапе демократического становления задача международного фактора - максимально способствовать созданию всех необходимых условий для восприятия страной широкомасштабных инвестиций и ее полноценного включения в мировую экономику. "Позднее, по завершении первой фазы, - отмечает по данному поводу 3. Бжезинский, - западная помощь перестает иметь ключевое значение, ибо значительно более существенными становятся внешние инвестиции и доступ к западным рынкам" (67). Основные задачи, ре
246

шаемые на данном этапе, сводятся к следующему: стабилизация и достижение конвертируемости валюты; предоставление целенаправленных кредитов и безвозмездной помощи; выделение специальных кредитов для перестройки инфраструктуры; оказание необходимой технической и управленческой помощи; предоставление странам-реципиентам режима особого торгового благоприятствования; первоначальное инициативное инвестирование внешнего капитала (68).
Наконец, в-третьих, международное участие чрезвычайно важно для формирования демократических политических институтов. Как ни важны для успеха перехода гарантии безопасности и экономического выздоровления, только реформа политических институтов превращает демократизацию в последовательный и необратимый процесс. По мнению американского исследователя К. Менгеса, к числу способов американской поддержки демократических институтов в России и других постсоветских государствах после установления здесь посткоммунистического режима могли быть отнесены следующие.
1) Создание на высшем правительственном уровне рабочей группы экспертов, целенаправленно занятых координацией всех видов предоставляемой политической и иной помощи, а также проведение ежемесячных встреч экспертной группы с Президентом и Советом Безопасности дли обсуждения уже достигнутого прогресса и проблем, требующих решения.
2) Выявление основных продемократических групп - политических партий, профсоюзов и гражданских ассоциаций - на основе сопоставления их программ и анализа практической деятельности. После внимательного анализа, результаты которого должны перепроверяться в течение, по крайней мере, нескольких месяцев быстроменяющейся и богатой событиями политической ситуации, должно быть выделено 4-5 демократических организаций.
3) Разработка и использование программы специальной помощи продемократическим партиям и гражданским организациям. Такая помощь может включать рекрутирование новых сторонников, создание широкой сети региональных организаций, практический тренинг для лидеров по использованию в их целях современных СМК и СМИ, формированию важных для политической деятельности организационных навыков и т.д.
4) Увязывание предоставления экономической помощи правительству с возможностями, имеющимися у продемократических групп организовываться и нормально функционировать. Запад не может увязать экономическую помощь с существованием демократического правительства, но oн в состоянии оказать на существующий режим давление в целях предоставления продемократическим группам возмож
247

ностей пользоваться основными демократическими правами (свобода слова, собраний и ассоциаций).
5) Проведение определенной части международно-экономической помощи стране через существующие в ней подлинно демократические организации. Помимо сотрудничества напрямую с правительством, для становления демократических институтов было бы полезно, если бы, например, часть помощи на приватизацию была передана МВФ и МБ независимым предпринимательским организациям. Это позволило бы укрепить процесс становления демократических институтов, осуществляющийся "снизу вверх", а не "сверху вниз".
6) Обеспечение роста внутренней и международной популярности продемократических лидеров и организаций. Помимо материальной помощи, продемократические политики нуждаются в моральной поддержке и признании, которое может быть обеспечено через формирование специальной программы их встреч с западными политиками, законодателями, представителями правительства, экспертами и т.д.,
7) Перевод на язык страны и широкое распространение классических произведений, защищающих принципы политической и экономической свободы (Джефферсон, Линкольн, Токвиль, Милль и др.), способствующих целям образования как сторонников продемократических групп, так и более широких слоев населения.
8) Оказание помощи активистам демократических групп в организации и проведении семинаров для студентов высшей школы и университетов, построенных на базе моделирования локальных, региональных и национальных структур власти и с обсуждением возможного поведения лидеров в различных ситуациях. Помимо чисто образовательных целей, такие семинары будут прививать гражданам навыки демократического самоуправления.
9) Использование Демократического Корпуса американских добровольцев, готовых провести достаточно длительное время в странах бывшего Советского Союза, преподавая английский язык и оказывая гражданам этих стран помощь в становлении мелкого бизнеса, гражданских, политических и профессиональных организаций (69).
Внешний фактор и перспективы демократизации: три стратегии
К настоящему времени сформировалось, по меньшей мере, три стратегии международной вовлеченности в процессы поставторитарного перехода. Охарактеризуем их в самых общих чертах, тем более что отчасти нам уже приходилось затрагивать этот вопрос (см. 4.4.).
Доминирующей по отношению к развивающимся, а сегодня и посткоммунистическим странам, выступает западная стратегия поддер
248

жки "шоковой терапии", многократно опробованная в ходе реформирования стран Латинской Америки и Африки. Эффективность этой стратегии весьма проблематична - с разносторонней критикой в ее адрес выступали специалисты и по Латинской Америке, и по России, и по иным странам, где этот подход практически реализовывался. Экономически в этой стратегии основной упор делается на достижение краткосрочных результатов - финансовую и ценовую стабилизацию, немедленное снятие протекционистских барьеров, открытие рынков и достижение конвертируемости национальной валюты, ускоренное (например, с использованием приватизационных чеков) проведение приватизации и т.д. Значительно меньшее, no-существу, маргинальное внимание уделяется структурной перестройке экономики, стабилизации и достижению устойчивых показателей роста.
Чаще всего эта стратегия реализуется без достаточного учета страновой и региональной специфики, социального и политического контекста, имплицитно полагая, что действие "всеобщих экономических законов" отрегулирует социальную и политическую ситуацию без обращения к каким-либо дополнительным мерам. Такая узкоэкономическая ориентация, дефицит макросоциального мышления, уверенность в том, что "экономика - самое главное", что проведение экономических реформ должно быть приоритетным и основополагающим для успеха поставторитарного перехода, дают основание именовать эту стратегию "экономическим детерминизмом". Все политические и правовые изменения рассматриваются этой стратегией почти исключительно в контексте проведения финансово-экономической стабилизации. Политически это нередко ведет к поддержке не демократических, а авторитарных тенденций, если только они исходят от тех сил национального политического спектра, что уже завоевали себе репутацию защитников либерально-консервативного курса шоковой терапии, к преимущественной ориентации на личность лидера реформаторских сил, а не на демократический процесс в целом. Результатом же, как об этом убедительно свидетельствует опыт российских реформ, вполне может оказаться размывание политического центра, укрепление позиций лево- и праворадикальных политических сил и последующий срыв самого процесса демократического реформирования.
До известной степени - и это отнюдь не случайно - модель шоковой терапии приближается к модели восточно-азиатского реформирования, в которой демократизация вообще не выдвигается в число ориентиров, и полицейское государство, напротив, выступает гарантом стабильности и благоприятного для западных инвестиций экономического климата. Здесь также присутствуют и поддержка авторитарных тенденций, и вера в спасительность "экономического детерми
249

низма", хотя имеются и существенные отличия, и результаты чаще всего оказываются совершенно иными (71),
Иная стратегия международной вовлеченности в процесс демократических изменений - План Маршалла, опробованный в послевоенный период в Германии и Японии. По сравнению с шоковой терапией, это маргинальная и - в силу как ее дороговизны, так и сложностей применения, связанных со спецификой социально-политических условий - более не использующаяся стратегия. Однако уместность принципов этой стратегии, всесторонний учет ею факторов потенциального торможения хода реформ, ее продуманность и результативность привлекают к ней внимание экспертов в странах, находящихся в процессе посткоммунистической трансформации (72), Экономически План Маршалла близок иной, социал-демократической стратегии, существующей пока лишь в работах исследователей и не опробированной практически (73). Основная ориентация Плана Маршалла - на поощрение инвестиционной активности, возобновление устойчивого экономического роста и сопутствующую этому финансово-экономическую стабилизацию (см. подробнее 4.4.). Один из основных рычагов такого реформирования - использование долгосрочных беспроцентных частных и государственных кредитов (74).
В отношении политического реформирования у названных стратегий имеется сходство в принципиальном стремлении установить в реформируемых странах подлинно демократические институты, однако пути достижения данной цели в условиях Плана Маршалла и социалдемократической стратегии существенно различаются, План Маршалла в буквальном смысле слова насаждает демократические институты, гарантируя их функционирование и врастание в национальный контекст силой, благодаря присутствию готовой вмешаться оккупационной армии. Армия является гарантом безопасности страны на период реформ и достижения социально-политической стабильности, гарантом поддержания порядка и даже нормального функционирования установленных правовых институтов. Что касается социал-демократической стратегии, то здесь процесс политико-экономического реформирования задуман без какого-либо нарушения норм национального суверенитета, и задача внешнего фактора заключается не во введении армейских подразделений и насильственном насаждении порядка, а в преимущественном использовании средств обусловливания и экономического контроля. По-видимому, из вышеперечисленных эта стратегия наиболее оптимальна для развития процессов пост-коммунистической трансформации. В то же время, принимая в расчет как ее неопробированность, так и возможное в условиях нарастающей глобализации демократических процессов использование ряда продемонстрировавших свою жизнеспособность принципов Плана Маршалла и шо
250

ковой терапии, можно предположить, что в будущем скорее всего найдет себе применение какая-то синтетическая стратегия.
7. ПРОБЛЕМЫ КОНСОЛИДАЦИИ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ИНСТИТУТОВ
Консолидация и ее критерии
После того, как состоялись первые демократические выборы и власть перешла в руки поставторитарных сил, демократизация достигает качественно новой стадии своего развития и встает перед качественно новыми дилеммами. Главная из них - будет ли процесс демократизации продолжаться и каковы будут результаты? Очевидно, что сам по себе приход новых, поставторитарных сил к власти еще не является гарантией последовательного углубления демократического процесса. Во-первых, новые силы не являются демократическими по определению - они вполне могут быть подвержены авторитарным соблазнам; во-вторых, возникающие проблемы могут оказаться необычайно сложными для решения, а попытки демократизаторов - недостаточно эффективными. В среднесрочной перспективе сочетание этих факторов способно привести к совершенно иным, помимо демократической консолидации, результатам, например, постепенной консолидации неоавторитаризма, или - что еще более опасно - неконтролируемому революционному коллапсу основных общественных институтов. Поэтому, как нам уже приходилось отмечать в 4.4., политический переход не может считаться полностью состоявшимся без консолидации установленных демократических институтов.
Консолидация демократии выступает, таким образом, лишь как один из возможных результатов демократизации и отнюдь не может рассматриваться как нечто последовательно-неотвратимое на этом пути. Для продолжения демократизации и ее перехода в стадию консолидации потребуются новые, более значительные усилия, нежели те, что привели ancient regime к устранению с политической сцены. Не случайно, как замечает Дж. Мунк, исследовательская литература, посвященная анализу собственно проблем демократической консолидации, отмечена несравненно большим пессимизмом, нежели литература по проблемам перехода и передачи власти (75).
При всей дискуссионности самого термина "консолидация", чаще всего под ней подразумевают достижение режимом такого состояния, в котором ни одна влиятельная политическая сила, партия или организация интересов, не обсуждает всерьез иные, кроме демократических, пути приобретения власти и не использует для этого иные, кроме
251

демократически признанных, ресурсы (76). Но такое, своего рода "негативное" определение консолидации, оставляет невыясненным целый ряд вопросов.
Является ли проблема демократической консолидации лишь проблемой времени? Специалисты утверждают, например, что ее решение потребует как минимум двадцати лет, связанных со сменой одного или даже двух поколений политиков. Однако правомерно ли называть консолидирующимся демократический режим, в течение нескольких лет не уделяющий никакого внимания институциализации демократических институтов, режим, который использует практику всеобщих выборов как ширму для прикрытия поисков новой концентрации власти и, возможно, возвращения к авторитаризму? Правильно ли сводить проблему демократической консолидации к проблеме выживания демократии? Очевидно, что нет. Явно, что консолидация подразумевает упорную и целенаправленную работу по конституированию и укоренению демократических институтов в обществе, по их взаимосогласованию и притирке. Консолидация подразумевает постоянные усилия режима и оппозиции привить обществу уважение к правилам демократической игры, убедить вчерашних радикалов в том, что жестоко критикуемый ими "оппортунизм" и "соглашательство" в политике весьма нередко являются благотворными и заслуживающими одобрения.
Условия демократической консолидации
Полемика относительно условий демократической консолидации берет свое начало в теориях демократизации, основные положения которых мы рассмотрели в 4.2. Одни авторы придерживаются убеждения, что на консолидацию оказывает огромное значение природа и степень общественной укорененности прежнего авторитарного режима, другие концентрируют свое внимание на модальностях перехода, без особого почтения относясь к его предпосылкам (77).
Например, С. Хантингтон, сравнивая латиноамериканские и восточноевропейские переходы, показывал, что в первом случае основные игроки старого режима (военные) полностью удалились из политики в ходе демократизации и вернулись в казармы, в то время как во втором случаи игроки прежнего режима (коммунисты) продолжали оказывать огромное влияние на ход демократических процессов. Это различие, утверждал Хантингтон, оказывается одним из ключевых в том, каким способом и темпами осуществляется консолидация в Латинской Америке и Восточной Европе (78). Развивая его позиции, другой сторонник структурной теории демократии Л. Даймонд выдви
252

гает тезис о наличии и степени развитости гражданского общества как важнейшей предпосылке успешной консолидации демократических институтов. Рассматривая гражданское общество как сферу публичного действия граждан, расположенную между частной сферой и собственно государством и политическим обществом, Даймонд убежден, что гражданское общество - школа "воспитания демократических позиций, таких как терпимость, умеренность, склонность к компромиссу и уважению противоположных точек зрения" (79), Конечно, продолжает Даймонд, решающим для успеха консолидации условием выступает политическая институциализация, ибо и сама консолидация представляет собой процесс, посредством которого демократия все шире и глубже признается гражданами, сводя к минимуму вероятность ее распада. Однако "гражданское общество может и в основном должно играть значительную роль в создании и консолидации демократии ... чем более активно, плюралистично, ресурсоемко, институциализовано и демократично гражданское общество, чем более эффективно ему удается уравновешивать трения с государством - возникающие в связи с вопросами независимости и сотрудничества, сопротивления и лояльности, скептицизма и доверия, агрессивности и цивилизованности - тем более вероятно, что демократия появится и укрепится" (80).
Сегодняшние переходы от коммунистического правления убеждают в важности наличия и степени развитости в обществе независимости в суждениях, общественного мнения и публичной сферы, автономных от государства экономических структур и многого другого. Не преуменьшая важности тактического и стратегического искусства демократизаторов, их способностей отыскать и реализовать оптимальные и в основном приемлемые для оппозиции альтернативы политического развития, следует помнить и о роли историко-политических факторов. В том, что сегодня "консолидация демократии выглядит более вероятной в Восточной Центральной Европе, нежели в России" (81), есть несомненная доля рассмотренных выше структурных, историко-политических факторов.
Проблемы консолидирующейся демократии
Помимо углубления демократизации и привития гражданам ценностей демократической культуры и навыков политического участия, перед консолидирующейся демократией встают и совершенно конкретные, требующие незамедлительной реакции нового режима, проблемы. Назовем лишь некоторые из них.
Во-первых, это проблема очищения поставторитарного режима, связанная с его отношением к тем, кто занимал управленческие дол
253

жности при авторитаризме и, следовательно, несет прямую ответственность за грубое попрание прав отдельных граждан и социальных слоев, а также с отношением к собственности и финансам прежнего правящего режима и его партии. В разных обществах эта проблема решалась по-разному. В Польше, например, премьер-министр Т. Мазовецкий отменил всякие преследования и запреты на профессии для вчерашних слуг коммунистического режима. В Чехословакии же такого рода запреты были введены согласно закону о люстрациях (люстрация - открытие собранной службами безопасности и хранившейся в секрете информации на должностных лиц прежнего режима и на граждан, тайно сотрудничавших с ним). Проект такого закона существовал и в России (подготовленный Г. Старовойтовой (82)), но так и не был введен в действие. Введение такого рода законов может как способствовать освобождению от авторитарного наследия, так и, напротив, осложнять этот процесс. В тех обществах, где это наследие пустило особенно глубокие корни, закон о люстрациях способен усугубить переходные процессы, увеличивая и без того резко возросшую социальную напряженность и снижая шансы на достижение социального консенсуса. Кроме того, способов проверить достоверность содержащейся в секретных папках информации не существует. Один из курьезных примеров, подтверждающих такого рода опасения, провозглашение в Чехословакии подверженным действию закона В. Гавела, известного диссидента, лидера демократической оппозиции коммунистическому режиму.
Во-вторых, вновь установившемуся поставторитарному режиму приходится сталкиваться с проблемой "перехода лояльности", связанной со снижением вовлеченности в политику прежних акторов ancient regime. На Юге такими акторами чаще всего выступают военные, на Востоке - коммунисты (83). Решение этой проблемы в еще большей степени, чем решение первой проблемы, продиктовано не столько моральными соображениями, сколько прагматическим стремлением нового режима выжить и не подорвать основы хрупкого, едва установленного гражданского порядка. Именно из числа прежних акторов будет формироваться потенциально сильная непримиримая оппозиция, если проблема "перехода лояльности" останется нерешенной. Поэтому, возможно, как предполагает Д. Фадеев, что переход аполитичных по своей природе чиновников в новые структуры является допустимым и даже желательным. То же самое справедливо и для большей части офицерского корпуса (84).
В-третьих, перед новым режимом неизбежно (вопрос лишь в масштабах распространения) встанет проблема снижения уровня общественного насилия и коррупции должностных лиц. Именно решение этой проблемы будет в первую очередь способствовать предотвраще
254

нию авторитарной ностальгии среди тех, кто привычно отождествляет "порядок" с недемократическими формами правления.
В-четвертых, новый режим просто обязан изменить к лучшему положение в экономике, заложить в ней основы динамизма и саморазвития, не позволяющие настроениям массы люмпенов и маргиналов получить поддержку общественного большинства. Экономический динамизм может, конечно, пониматься по-разному. С. Хантингтон, например, сформулировал весьма спорное и совершенно неприменимое к посткоммунистическим переходам понятие "политической переходной зоны", согласно которому вероятность начала переходно-демократических процессов сильно возрастает в тех странах, где ВВП на душу населения размещается в промежутке от одной до трех тысяч долларов (85). Экономический динамизм, особенно, в слаборазвитых странах, не может быть сведен к показателям роста. Большинство исследователей посткоммунистических переходов исходят из совершенно иных показателей экономического динамизма, связанных, например, с выходом из экономического кризиса, проведением структурной перестройки, макроэкономической стабилизации и т.д.
В-пятых, возникает острая проблема рекрутирования новых демократических лидеров. На первых порах новые политики формируются из диссидентов и интеллигенции, т.е. тех, кто находился в оппозиции авторитарно-тоталитарному строю. Однако в обществах, сформировавшихся в условиях такого строя, данная проблема не может быть решена в краткие сроки - недостаток опыта, привычка к критике, а не созиданию обречены еще долгое время тормозить процессы демократической консолидации.
А В-шестых, перед молодой демократией встает проблема создания демократических институтов и организаций, политических партий, групп интересов, ассоциаций добровольцев, идентифицирующих себя с этими организациями и готовых поддерживать установленные правила демократической игры как единственные правила, гарантирующие им свободное существование.
Наконец, в-седьмых, проблема демократической консолидации - это и проблема формирования благоприятного внешнего окружения, выработки адекватной новому режиму внешней политики, формирующейся на основе согласования имеющихся в обществе интересов, в тесном сотрудничестве с парламентом, политическими партиями и с учетом общественного мнения.
Консолидация и институциональный дизайн
Другой, заслуживающий внимания вопрос - какие политические институты и тип режима (парламентский, президентский или смешан
255

ный) будут в большей степени способствовать консолидации демократии.
В 3.5. и 4.4. мы уже затрагивали вопрос об основных различиях парламентских и президентских режимов. Как полагает ряд исследователей, эти различия оказываются принципиально важными и в ходе демократической консолидации. Гипотеза X. Линца состоит в том, что наиболее предпочтительными для консолидации демократии являются парламентские режимы. "Парламентские выборы, - пишет исследователь, - предоставляют множество альтернатив: формирование коалиционного правительства; открытое или скрытое сотрудничество правительства и оппозиции в законодательном процессе; надежды оппозиционных партий выиграть на следующих выборах (в особенности при центробежной партийной системе). Это снижает остроту разочарования проигравшего, сохраняет надежды на будущее, нередко дает возможность и проигравшим участвовать в отправлении власти". Напротив, "при президентской системе, получивший 33.1% голосов, получает на точно определенный промежуток времени контроль над исполнительной властью и относительно свободно ее использует, чтобы назначить всех высших служащих, вводить законы и накладывать вето на предложения законодателей. При этом оппозиция чувствует себя беспомощной и склонна к озлоблению. Оппозиция, расколовшаяся в ходе выборов, имеет множество причин объединиться после поражения. В свою очередь, получивший власть вполне может почувствовать страх, что в его программе разочаруются и что на следующих выборах он может потерпеть поражение. Безличный характер магистратуры, плибисцитарный характер выборов, контраст между общегосударственным уровнем дебатов в контексте президентских выборов и локальным, непотистским местным их уровнем, вполне возможная коррумпированность выборов в законодательные органы, - вес это может дать президенту ощущение власти, ощущение мандата, превышающего имеющуюся у него реальную поддержку" (86).
На этапе консолидации демократического режима спрос на маневренность власти сменяется спросом на устойчивость и умение достигать промежуточных соглашений с оппозицией, вовлекая ее в процесс принятия решения и, тем самым, лишая возможности выступать с безответственными призывами к отставке существующего правительства (87). Поэтому принципиально важным может оказаться не предоставление президенту дополнительных полномочий, а напротив, ограничение его власти другими, представительными и судебными органами. Примеры злоупотребления президентской властью в России предоставляют дополнительную возможность рассмотреть гипотезу Линца. Неконституционный роспуск парламента в октябре 1993 года и, особенно, ввод российских войск в Чечню, сопровождавшиеся почти
256

открыто пренебрежительным отношением к общественному мнению, представительным и судебным органам, едва ли можно рассматривать в качестве факторов стабилизации и достижения общественного согласия. С этой точки зрения, закрепление в российской конституции президентских сверхполномочий едва ли послужит делу демократической консолидации.
Стратегии демократической консолидации
В зависимости от того, какие способы избираются для решения перечисленных выше проблем, выделяют различные стратегии демократической консолидации. Стратегия, охватывающая собой комплексное их решение, очевидно, должна разрабатываться применительно к конкретно складывающейся ситуации. Различными могут быть как приоритеты, так и способы решения возникающих проблем. Один из редких в политической науке примеров разработки такого рода стратегий - известная и уже не раз упоминавшаяся нами работа С. Хантингтона "Третья волна". Рассматривая проблему консолидации демократии, Хантингтон не ограничивается теоретическим обобщением имеющегося (удачного и неудачного) опыта, но и предлагает ряд практических рекомендаций для снижения уровня преступности и вывода военных из сферы политики.
В отношении снижения уровня преступности рекомендации Хантингтона выглядят следующим образом:
1) Если власть перешла к новому режиму в результате пакта или переговоров режима и оппозиции, не следует пытаться предъявить должностным лицам авторитарного режима обвинения в нарушении прав человека. Политическая цена таких усилий перевесит любую моральную цену.
2) Если власть перешла к новому режиму под решающим влиянием масс, и у демократизаторов есть ощущение, что это желательно и с политической, и с моральной точек зрения, следует немедленно (в течение первого года пребывания у власти) предъявить функционерам авторитарного режима обвинения, которые не будут распространяться на должностных лиц среднего и низшего уровня.
3) Необходимо разработать способы полного и всестороннего публичного расследования того, как и по каким причинам совершаются преступления.
4) Признать, что в вопросе "обвинять и наказывать versus прощать и забывать" каждая альтернатива ведет к сложнейшим проблемам и что наименее опасным курсом вполне может быть: не обвинять, не наказывать, не прощать, и сверх всего остального, не забывать (88).
17 - А. П. Цыганков 257

Для вывода военных из сферы политики и обеспечения их профессионализма Хантингтон предлагает демократизаторам:
1) Безотлагательно очистить армию от потенциально нелояльных офицеров, включая как сторонников авторитарного режима, так и реформаторов армии, возможно, способствовавших установлению демократии.
2) Жестко наказать организаторов переворота против нового правительства.
3) Консолидировать командные структуры вооруженных сил. Устранить аномалии и дать ясно понять, что глава правительства - гражданское лицо - является одновременно верховным главнокомандующим.
4) Существенно сократить армию, учитывая, что ее непомерная численность диктовалась потребностями управления обществом.
5) Использовать сэкономленные от сокращения армии средства для увеличения оплаты, пенсий, льгот, для улучшения жилищных условий офицеров.
6) Реорганизовать вооруженные силы в силы быстрого реагирования по устранению угроз внутренней нестабильности - это устранит склонность военных думать о политике в отсутствие угрозы извне.
7) Существенно сократить численность войск, расположенных и предместьях столицы и перевести их ближе к относительно малонаселенным и территориально удаленным местам.
8) Снабдить военных современной техникой и электронным оборудованием, требующими овладения особыми навыками для их управления.
9) Использовать любую возможность для выражения вооруженным силам своего уважения - посещать военные церемонии; вручать медали; подчеркивать, что солдат сосредотачивает в себе важнейшие ценности нации; появляться, если это не противоречит конституции, в военной униформе.
10) Развивать и поддерживать политическую организацию, способную мобилизовать сторонников на улицах столицы на случай, если военный переворот все же произойдет (89).
Следует помнить, что рекомендации по выводу военных из политики распространяются Хантингтоном на те общества, где авторитарный режим был военным по своей природе, где офицеры находились у власти и сформировалась "военная бюрократия", выполнявшая все необходимые функции по управлению обществом. С этой точки зрения, рекомендации ученого относятся скорее к демократизаторам на Юге, чем на Востоке. Однако сама по себе проблема "демилитаризации политики", как нам уже приходилось упоминать, является весьма актуальной и для демократизирующихся посткоммунистических режимов.
258

8. РЕЗУЛЬТАТЫ ДЕМОКРАТИЧЕСКИХ ПЕРЕХОДНЫХ ПРОЦЕССОВ
Вариативность результатов демократического перехода
Завершающим разделом нашей работы будет рассмотрение результатов демократических переходных процессов. Разумеется, наша характеристика результатов посткоммунистических переходов будет весьма условной - переходы продолжаются и поныне, и мы можем исходить лишь из знаний, имеющихся на конец 1994 - начало 1995 годов.
Результатом переходов от тоталитарно-авторитарного правления, увы, далеко не всегда оказывается демократическая консолидация и стабильное функционирование демократии. Процесс демократизации может вести также и к смешанного типа режимам, и даже к неоавторитарным формам правления. Такая вероятность не должна восприниматься как нонсенс на том основании, что демократический процесс зашел "слишком далеко". До тех пор, пока хрупко достигнутое в обществе социальное равновесие, пока экономические реформы не дали реально ощутимых результатов, а значительная часть населения еще не сделала своего выбора в пользу демократии, всегда найдутся силы, желающие возврата к ancient regime и готовые воспользоваться ошибками реформаторов. Демократизация таит в себе немало сюрпризов и может быть прервана гораздо быстрее, чем иногда представляют себе ее сторонники.
Различные состояния режима могут сменять друг друга в зависимости от самых разных факторов. Режим, находившийся на пути к консолидации, может внезапно лишиться тех достижений, которые многими воспринимались как необратимые. Демократический в своей основе режим может смениться смешанным, а смешанный - неоавторитарным или даже тоталитарным. Если под давлением обстоятельств политические силы соглашаются на демократию как на временное решение - ситуация, рассмотренная А. Пшеворским (90), - то это вовсе не означает, что эти же самые силы не предпочтут возвращения к диктатуре при изменившихся обстоятельствах. В политическом анализе фактору времени принадлежит особое значение - на различных временных отрезках рассматриваемые нами результаты могут отличаться с точностью до своей противоположности. Характерный пример - эволюция российского посткоммунистического режима. В 1990- 1992 году большинство социальных сил согласилось на установление ряда демократических институтов, однако в конце 1993-1995 гг. все больше партий и движений (в том числе, и тех, что именуют себя
17* 259

демократическими) склоняется к авторитарным сценариям выхода из кризиса. Демократия еще существует, хотя и в значительно урезанных формах, но сил, способных удержать се от дальнейшего распада, остается все меньше.
Ниже мы рассмотрим возможные результаты демократических переходов, следуя классификации Т. Карл и Ф. Шмиттера. С точки зрения исследователей, говоря о результатах, следует рассматривать следующие четыре варианта - консолидированная демократия, неконсолидированная демократия, смешанный режим и возвращение к авторитарному правлению (91).
Консолидированная демократия
В 4.7. мы уже рассмотрели возможность и условия установления консолидированной демократии. Согласно Т. Карл и Ф. Шмиттеру, такими условиями являются: 1) установление контроля за принятием решений избранными должностными лицами; 2) проведение регулярных свободных выборов; 3) всеобщее избирательное право для достигших совершеннолетия граждан; 4) широкие возможности, предоставляемые гражданам для выставления их кандидатуры на выборах;
5) право на свободу самовыражения, речи, предоставления петиций;
6) доступ к альтернативным источникам информации; 7) право создавать ассоциации и партии или становиться их членами; 8) гражданский контроль за вооруженными силами. Когда перечисленные нормы установлены и уважаются всеми политическими силами, консолидированную демократию можно считать достигнутым результатом.
Среди стран, находящихся в процессе перехода от коммунистического правления, демократическая консолидация выглядит как наиболее вероятный результат в Польше, Чехии и Венгрии. С некоторой осторожностью 3. Бжезинский добавляет в эту группу Словению и Эстонию, полагая, что будущее этих стран в основном предопределено (92), и что они смогут присоединиться к странам Европейского Сообщества либо в начале следующего, либо даже в этом десятилетии. Конечно, не следует преуменьшать стоящих перед ними трудностей, связанных, в частности, с сокращением значительного отставания в уровне жизни от развитых стран. Ведь даже если предположить, пишет Бжезинский, что Германия и Австрия будут ежегодно увеличивать свой ВВП на 2 процента, в то время как. Польша, Венгрия и бывшая Чехословакия будут развиваться вдвое быстрее, то и тогда для полного сокращения упомянутого отставания Чехословакии потребуется 30 лет, Венгрии - 46 лет, а Польше - 63 года (93). Тем не менее, этот
260

результат является наиболее благополучным, по сравнению с нижеследующими.
Минималистская, или неконсолидированная демократия
Минималистская, или неконсолидированная демократия может существовать в тех случаях, когда легитимность власти непрочна и лишь часть демократических процедур успешно реализуется. Выборы проводятся, ассоциации беспрепятственно создаются, отдельные права уважаются, однако "комплекс правил и институтов еще не превратился в регулярные, массовоприемлемые и предсказуемые образцы, способные самовоспроизводиться и закреплять лояльность граждан" (94). Демократия в этом случае имеет слабые шансы быть свергнутой и смениться на что-то еще, однако она удерживается не столько благодаря прочности демократических норм и процедур, сколько в результате отсутствия жизнеспособных альтернатив.
В таком положении долгое время находилась Аргентина. Из посткоммунистических режимов на сегодняшний день, т.е. на конец 1994 - начало 1995 года, сюда, в принципе, могут быть отнесены Словакия, Болгария, Латвия, Литва, а также, хотя и с меньшей уверенностью, Румыния и Хорватия. Бжезинский прибавляет к этой группе Киргизстан и Туркменистан (95), однако их политические устройства вполне могут быть рассмотрены и как смешанные или авторитарные (96).
Смешанный режим
Третий возможный результат перехода - формирование смешанного политического устройства, не способного ни удовлетворить основным требованиям демократии, ни отказаться от нее полностью. Мы уже рассмотрели основные вариации смешанных режимов - диктократии и демократуры - в 3.2. Диктократия пренебрегает политической конкуренцией и регулярным проведением выборов, но признает определенные права и свободы граждан. Напротив, демократура чаще всего является сочетанием регулярно проводимых выборов и резкого ограничения прав граждан и оппозиции. Диктократия элитарна, демократура же носит более популистский характер. Оба эти типа режима широко встречаются в странах Африки и Центральной Америки, а в каких-то характеристиках и в странах посткоммунистического региона. Как правило, смешанным режимам не под силу обеспечить стабильное продолжение переходных процессов, в связи с чем их полезно рассматривать как режимы, находящиеся в промежуточном состоянии на пути либо к демократии, либо к авторитаризму.

261

В классификации Бжезинского в эту группу с наибольшей вероятностью попадают страны, чье политическое и экономическое будущее неясно и останется таковым по меньшей мере десятилетие или дольше (97). Среди них - Россия, а также Украина, Беларусь, Грузия, Армения, Азербайджан, Казахстан и Узбекистан. Процесс реформирования идет здесь с огромными трудностями, конституционная реформа, приватизация, свобода средств массовой информации сопрягаются с экономическим хаосом, отсутствием эффективной финансовой дисциплины, бесконтрольно растущей инфляцией и безработицей, крайним паразитизмом нового капиталистического класса, взаимным нежеланием режима и оппозиции идти на какие-либо уступки, обнаруживающимися (со стороны России) имперскими амбициями.
Распад демократического режима и возвращение к авторитаризму
Наиболее мрачно, по мнению Бжезинского, будущее перехода выглядит для Сербии, Албании, Македонии, Боснии, Молдовы и Таджикистана (98). По достигнутым результатам эти страны близки к предыдущей группе, однако в силу различных причин (развивающиеся на территории страны военные действия, слабости ресурсной базы, углубляющаяся этническая поляризация и др.) будущее этих стран еще в большей степени чревато прерыванием переходных процессов и возвращением к авторитаризму.
Статистически такой результат, считают Карл и Шмиттер, весьма типичен, если иметь ввиду исторический опыт демократических переходов. Все предыдущие волны демократизации завершались тем, что большая часть демократизирующихся обществ возвращалась к авторитарному правлению. Выживала меньшая часть, закрепляя достигнутые преобразования и увеличивая численность демократий в абсолютном выражении (99). Таким образом, если справедливы утверждения, что продолжительность каждой из волн демократизации насчитывает около двадцати лет, то в период от 2000 до 2010 года мы станем свидетелями отката демократизирующихся сегодня посткоммунистических обществ к новому авторитаризму.
Возвращение к авторитаризму может происходить различными путями, под воздействием внешних и внутренних сил, в результате, как сформулировал Дж. Мунк, "медленной" и "внезапной смерти" демократии (100), в результате переворота или революционного коллапса (101). В рамках теории режимов честь разработки концепции распада демократических режимов принадлежит уже не раз упоминавшемуся X. Линцу. Линц и его коллеги на материале различных стран внима
262

тельно проследили процесс укрепления нелояльной оппозиции режиму, завоевание ею значительной части умеренной оппозиции и вчера еще нейтральных слоев населения; процесс возникновения неразрешимых проблем и вытекающих отсюда кризисов; появление в обществе кризисных групп; роль политического насилия в процессе распада демократий; постепенную утрату правительством монопольного владения органами государственного принуждения и отказ от завоеваний демократии; влияние институтов парламентаризма и президентства на углубляющуюся дестабилизацию демократического режима; утрату власти правительством и конец демократического режима; а также последующие проблемы, связанные с редемократизацией и обретением нового политического равновесия (102).
Если ни одна из стратегий выхода из кризиса и последующей стабилизации демократического режима не оказалась эффективной, X. Линц называет пять вероятных путей его крушения (103). Перечислим вслед за исследователем эти пути,
1) Неконституционная замена демократически избранного правительства группой, готовой использовать силу, действия которой получают легитимацию через институционные механизмы, созданные при введении чрезвычайного положения. Устанавливается переходная власть с намерением восстановить демократический процесс, которая впоследствии сталкивается с определенными отклонениями.
2) Захват власти коалицией представителей недемократических (в основном, додемократических) структур правления, принимающих в свои ряды политиков прежнего демократического режима и лидеров нелояльной оппозиции, но осуществляющих лишь незначительные перемены социальной структуры и институтов демократической системы.
3) Установление нового авторитарного режима, основанного на объединении общественных сил, из которых исключаются ведущие политические деятели прежнего демократического режима, без создания однако новых политических институтов и без какой-либо массовой мобилизации сил в поддержку нового режима.
4) Переход власти в руки хорошо организованной нелояльной оппозиции, имеющей массовую базу в обществе, жаждущей создать новое общественно-политическое устройство и не желающей делить власть с политиками прежнего режима, разве что с второстепенными партнерами по переходному периоду. В результате, пишет Линц, может возникнуть как жесткий авторитарный режим, так и предтоталитарный.
5) Переход власти, если демократический режим, даже ослабленный, не сдается легко и требуется продолжительная борьба (граждан
263

ская война). Такой конфликт возникает как результат твердого противостояния демократического правительства отказу от власти при его неспособности справиться с оппонентами и высокой степени общественно-политической мобилизации общества, расколотого в поддержке правительственных или оппозиционных сил.
Проблема редемократизации
Под редемократизацией понимают повторное возвращение к демократическим процессам либо в результате способности слабеющего и разрушающегося демократического режима изыскать новые ресурсы, либо после относительно непродолжительной стадии умеренно-авторитарного режима. Отличительной характеристикой редемократизации выступает ее преемственность - в тех или иных формах - с предшествовавшими ей демократическими переменами. Очевидно, что и после распада демократического режима определенные начала демократии могут сохраниться в виде остатков институтов (полусвободная пресса, полурыночная экономика; наличие гражданских, хотя и не оппозиционных правительству организаций, большие права регионам и пр.), изменившихся позиций отдельных групп элиты и целых социальных слоев.
Редемократизация не является ни неизбежной, ни закономерной, даже если общество и не ожидает установления неототалитаризма. Нельзя исключать возможности, что демократические процессы будут сопровождаться такими явлениями, которые приведут большую часть масс и элит к убежденности в пагубности демократии как таковой (экономическое обнищание и голод, продолжительная и кровопролитная гражданская война, уникальные по своим масштабам факты коррупции демократического правительства). В этом случае каждая новая волна демократизации будет преодолевать те же трудности, сталкиваться с решением во многом тех же проблем, что остались в наследство от прежнего демократического правительства.
В том же случае, если неоавторитаризм будет умеренным, то потенциал реформ в обществе способен не только сохраняться, но и накапливаться. Примером может служить брежневский режим в Советском Союзе, сохранивший в обществе память о хрущевской либерализации и волю к углублению начатых ею процессов. В условиях современной российской ситуации (начало 1995 года) продолжение начавшегося свертывания демократических реформ видится как вполне вероятное развитие событий. Введение авторитаризма может стать инициативой как правительственных, так и оппозиционных кругов. Ли
264

беральные демократы, как писал Линц, могут прийти к выводу, "что демократия не гарантирует приемлемого общественного порядка". В этом случае "они скорее прибегнут к превентивному военному перевороту, так как будут иметь при этом значительную поддержку общественных слоев, тоже ощущающих эту угрозу. Итогом может быть авторитарный режим со многими чертами фашизма, но природа его будет бюрократически-технократической, без массовой мобилизации" (104). Еще более вероятно, что инициатива авторитарной стабилизации будет исходить от военных или от блока сил, в который военные войдут в качестве одной из составляющих. Возможно также, что главными организаторами распада демократии станут представители непримиримой оппозиции режиму Ельцина.
В нашу задачу не входит детальное рассмотрение тех путей, посредством которых существующий в России демократический режим может быть уничтожен. Вопрос, который мы хотели бы поставить в завершении нашей работы - возможна ли будет редемократизация, если распад российского демократического режима продолжится? Опираясь на уже сказанное, мы ответим на этот вопрос следующим образом: в том случае, если в результате возврата к недемократическим формам правления в России будет установлен режим умеренно-авторитарной ориентации (независимо от того, какими путями это произойдет), редемократизация неизбежна, и демократическая оппозиция должна быть готова к этому.
18 - А. П. Цыганков 265

Вместо заключения
Поскольку наша работа написана в форме учебного пособия и представляет собой своего рода аналитический обзор имеющихся в западной (преимущественно, американской) литературе исследовательских подходов, то у нее нет и не может быть выводов, обычно по пунктам излагающихся в заключении.
Мы будем рады, если в ходе знакомства с нашей работой у читателя возникнет интерес к существующим на сегодняшний день теориям политических режимов и к содержащемуся в их рамках потенциалу объяснения конкретных политических процессов, в том числе, происходящих в странах бывшего Советского Союза, а также неудовлетворенность тем, что большая часть затронутых в книге вопросов рассмотрена неполно, схематично и нуждается в дальнейшем исследовании. Именно это - открытость теорий режимов и их эвристический потенциал - является залогом их дальнейшего развития и совершенствования.
Впереди у такого развития большой и сложный путь. Макрополитические исследования испытывают немалые трудности в связи с углубляющейся дифференциацией и специализацией теоретического знания. Все больший и больший круг вопросов нуждается в систематическом обобщении. Внешняя политика переходных режимов, взаимосвязь внутренней и внешней политики в период поставторитарного перехода, возникновение новых форм технократического авторитаризма, упадок харизматической и мобилизационной политики, глобализация демократии, проблема консолидации демократии, стратегия и тактика демократической оппозиции в период редемократизации - невозможно даже приблизительно очертить весь круг заслуживающих в этой связи внимания вопросов.
Можно, однако, с уверенностью предсказать, какие вопросы в ближайшие десятилетия станут для теории режимов центральными. Вопервых, вопросом первостепенной важности станет укрепление демократических институтов в отдельных, прежде всего, посткоммунисти
266

ческих странах, и в этой связи обеспечение необратимости продолжающейся в мире волны глобальных демократических преобразований. Во-вторых, таким вопросом по-прежнему остается вопрос культурной идентификации новых политических систем. Правильно решенный, этот вопрос поможет понять пути дальнейшей стабилизации новых демократий, блокируя их откат к авторитарно-тоталитарным политическим устройствам. Наконец, в-третьих, всестороннему рассмотрению подвергнется роль внешнего контекста демократических переходов. Чем более мрачными будут демократические перспективы в странах бывшего Советского Союза и Восточной Европы, тем большей будет вероятность того, что распад сформированного холодной войной пространства международной безопасности приведет человечество к новой полосе жестоких конфликтов и войн. Такая перспектива побуждает исследователей вновь и вновь возвращаться к обсуждению того, какая из имеющихся в распоряжении политиков идей возобладает в мире в ближайшем будущем. Сможет ли идея демократии, предлагающая хотя и не всегда своевременные и эффективные, но несомненно, наиболее цивилизованные пути разрешения встающих перед различными обществами проблем, возобладать над идеями национализма, коммунизма и религиозного фундаментализма? К сожалению, сегодня эти вопросы звучат отнюдь не риторически.
В этой связи особенно велика цена ошибок реформаторов в странах посткоммунизма, а также всех тех, для кого идеалы свободы и демократии не являются лишь удобными политическими лозунгами. Ведь в конечном счете, как об этом убедительно писал С. Хантингтон, единственным гарантом демократических преобразований является политическая воля основных акторов перехода. Никаких иных гарантов не существует.
267

Рекомендуемая литература
Гл. I. Происхождение понятия "политический режим" и основные исследовательские подходы
Американская социология: перспективы, проблемы, методы. М., 1972.
Андерсон П. Размышления о западном марксизме. М., 1991,
Аристотель. Политика. - Аристотель. Сочинения в 4-х тт. Т. 4. М., 1984.
Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993.
Буржуазная социология на исходе XX века. Критика новейших тенденций. Отв. ред. В.Н. Иванов. М., 1986.
Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Современный Левиафан. Очерки политической социологии современного капитализма. М., 1985.
Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.
Вятр Е. Социология политических отношений. М., 1979.
ГайденкоП.П., Давыдов Ю.Н. История и рациональность. Социология Макса Вебера и веберовский ренессанс. М., 1991.
Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990.
Гоббс Т. Избран. произв. в 2-х тт. М., 1964.
Грамши А. Тюремные тетради. В 3-х ч. М., 1991.
Грималь П. Цицерон. М., 1991.
Гуторов В.А. Античная социальная утопия. Вопросы истории и теории. Л., 1989.
Дмитриев А. Политическая социология США (очерки). Л., 1971.
Зарубежная политическая наука: история и современность. Вып. 2. М., 1990.
Из двух эпох: русская философия права и социальная реальность ("Круглый стол" редакции). - Социологические исследования, 1990. № 3.
История политических и правовых учений. Под ред. В.С. Нерсесянца. М., 1983.
История социологии в Западной Европе и США. М., 1993. Ленин В.И. Полн. Собр. Соч.

268

Макиавелли Н. Государь. М., 1990.
Маркс К., Энгельс Ф. Собр. Соч.
Медушевский Л.Н. Демократия и тирания в новое и новейшее время - Вопросы философии, 1993. № 10.
Монтескье Ш.Л. Избран. произв. М., 1956.
Мушинский Б.О. Антонио Грамши: учение о гегемонии. М., 1990.
Ожиганов Э.Н. Политическая социология Макса Вебера. Рига, 1986.
Ордешук П. Эволюция политической теории Запада и проблемы институционального дизайна. - Вопросы философии, 1994. № 4.
Платон. Собрание сочинений в 4-х тт. М., 1990.
Поппер К. Открытое общество и его враги. В 2-х тт. М., 1992.
Современная буржуазная политическая наука: проблемы государства и демократии. Под общ. ред. Г.Х. Шахназарова. М., 1982.
Современная западная социология: классические традиции и поиски новой парадигмы. М., 1990.
Современная западная социология: Словарь. М., 1990.
Современный капитализм: критический анализ буржуазных политологических концепций. Отв. ред. К.С. Гаджиев. М., 1988.
Токвиль А. О демократии в Америке. М., 1992.
Токвиль А. Старый порядок и революция. 4-е изд. М., 1905.
Томас Джефферсон о демократии/ Сост.: Сол К. Падовер. СПб., 1992.
Тэрнер В. Структура социологической теории. М., 1985.
Хрусталев М.А. Теория политики и политический анализ. М., 1991.
Цыганков А.П. Предмет и метод политической науки. М., 1992.
Шан Ян. Книга правителя области Шан. М., 1992.
Юсим М.А. Этика Макиавелли. М., 1990.

Almond G.A. A Discipline divided. Schools and sects in political science.
L. etc., 1990.
Apter D.E. Introduction to Political Analysis. Cambr., 1977.
Berger В., Berger P. Sociology reinterpreted. N.Y., 1981.
Bcrger P., Luckman T. The social construction of reality. N.Y., 1966.
Dahl R.A. Modern Political Analysis. Englewood Cliffs, 1964.
Duverger М. Les regimes politiques. P., 1961.
Harrison D. The Sociology of Modernization and Development. L., 1988.
Held D. Models of Democracy. Stanford, 1990.
Lasswell H.D., Kaplan A. Power and Society. New Haven, 1950.
Lipset S.M. Consensus and Conflict. Essays in Political Sociology. Ne
Brunswick, 1985.
Mommsen W. The Age of Bureaucracy. Perspectives on the Political
Sociology of Max Weber. Oxf., 1974.
Padioleau J. L'ordre social: Principes d'analyse sociologique. P., 1986.

269

Presthus R. Elites in the Policy Process. Cambr., 1974.
Putnam R.D. The Comparative Study of Political Elites. Englewood Cliffs, 1976.
Quermonne J.-L. Les regimes politiques occidentaux. P., 1986.
SchumpeterJ. Capitalism, socialism and democracy. N.Y., 1950.
Taylor M.C., Rhyne L.H., Rosenthal S.J., Dogbe K. Introduction to Sociology. Study Guide. Prepared by L.Rhync. N.Y., 1988.
Theories of Society. Foundations of Modern Sociological Theory. Ed. by
T. Parsons, E. Shils, K.D. Naegele, J.R. Pitts. Vol. Glencoe, 1962.
Yanosh A. Politics and Paradigms. Changing Theories of Political Change.
Berkeley, 1986.
Гл. II. Структура и особенности функционирования политического режима
Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Амстердам, 1969.
Амелин В.Н. Власть как общественное явление. - Социально-политические науки, 1991. № 2.
Вятр Е. Социология международных отношений. М., 1977. Галкин А.А. Общественная стабильность: некоторые теоретические подходы. - МЭиМО, 1990. № 8.
Гринстайн Ф.И. Личность и политика. - Власть и демократия: зарубежные ученые о политической науке. Под ред. П.А. Цыганкова. М., 1991.
Хрусталев М.А. Теория политики и политический анализ. М., 1991. Цыганков А.П. Правящий режим в постсоветской России: социальные основания, политическое поведение, варианты эволюции (декабрь 1991 - март 1993). М., 1993.

Bunce V. Domestic reform and international change: the Gorbachev
reforms in historical perspective. - International Organization, Winter
1993. Vol. 47. № 1.
Dahl R.A. Modern Political Analysis. Englewood Cliffs, 1964.
Dahl R.A. Polyarchy. Participation and Opposition. New Haven, L., 1971.
Dahl R.A., eds. Regimes and Oppositions. New Haven, L., 1973.
Eckstein. H. Regarding Politics. Essays on Political Theory, Stability, and
Change. Berkeley, Los Angeles, Oxford, 1992.
Hagopian M.N. Regimes, Movements, and Ideologies. A Comparative
Introduction to Political Science. N.Y., L., 1978.
Huntington S.P. Political Order in Changing Societies. New
Haven, 1968.
Upset S.M. Political Man. The Social Bases of Politics. Expanded Edition Baltimore, 1981.

270

Macridis R.C. Modern Political Regimes. Patterns and Institutions.
Boston, Toronto, 1986.
Putnam R.D. The Comparative Study of Political Elites. Englewood Cliffs,
1976.
Robinson J.A. Decision Making: Political Aspects. - International
Encyclopedia of the Social Science. Ed. by D.L.SilIs. Vol. 4. Macmillan
Company & Free Press, 1968.
Roth D.F., Wilson F.L. The Comparative Study of Politics. Boston etc.,
1976.
Гл. III. Типы современных политических режимов
Авторханов А. Происхождение партократии. В 2-х тт. Frankfurt/Main, 1973.
Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Амстердам, 1969.
Аристотель. Сочинения в 4-х тт. Т. 4. М., 1984.
Арон Р, Демократия и тоталитаризм. М., 1993.
Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Современный Левиафан. Очерки политической социологии современного капитализма. М., 1985.
Восленский М. Номенклатура: Господствующий класс Советского Союза. Frankfurt/Main, 1984.
Даль Р. Полиархия, плюрализм и пространство. - Вопросы философии, 1994. № 3.
Джилас М. Новый класс. Разговоры со Сталиным. М., 1992.
Довлатов С. Зона. - Октябрь, 1990. № 6.
Зубов A.В. Парламентская демократия и политическая традиция Востока. М., 1990.
Искандер Ф. Кролики и удавы. Ann-Arbor, 1982.
Клямкин И.М. Посткоммунистическая демократия и ее исторические особенности в России. - Полис, 1993. № 2.
Лсйпхарт А. Многосоставные общества и демократические режимы. - Полис, 1992. № 1-2.
Ортега-и-Гассет X. Восстание масс. М., 1991.
Оруэлл Дж. 1984. Ферма животных. М., 1992.
Лоппер К. Открытое общество и его враги. В 2-х тт. М., 1993.
Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. В 3-х тт. М., 1990.
Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989.
Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? Paris, 1937.
Хайек Ф. Дорога к рабству. М., 1992.
Хрусталев М.А. Теория политики и политический анализ. М., 1991.
Цитрин П.С. Западная демократия: основы стабильности. Научноаналитический обзор. М.: ИНИОН, 1990. С. 7.

271

Цыганков А.П. Социально-классовые основания стабильных политических режимов. - США: Экономика, Политика, Идеология, 1992. № 4.
Шаламов В. Колымские рассказы. М., 1992.
Янов А. Истоки автократии - Октябрь, 1991. № 6.

Almond G.A. Capitalism and Democracy.- Political Science & Politics, September 1991.
Arendt H. The Origins of Totalitarianism. N.Y., 1951.
Borkenau F. The Totalitarian Enemy. L, 1939.
Brzezinski Z., Friedrich C. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. N.Y., 1965.
Dahl R.A. Polyarchy. Participation and Opposition. New Haven, L., 1971.
Dahl R.A. Introduction. - Regimes and Opposition. Ed. New Haven and London, 1973.
Diamond L., Plattner М.F., eds. The Global Resurgence of Democracy. Baltimore, London, 1993.
Eckstein, Regarding Politics. Essays on Political Theory, Stability, and Change. Berkeley, 1992.
Elder N., Thomas A.H., Apter D. The Consensual Democracies? The Government and Politics of the Scandinavian States. Oxford, 1988.
Hagopian M.N. Regimes, Movements, and Ideologies. N.Y., L., 1978.
Huntington S.P. The Third Wave. Democratization in the Late Twentieth Century. Norman, London, 1991.
Kirkpatrick J.J. Reflections on Totalitarianism. - Kirkpatrick J.
Dictatorships and Double Standards. Rationalism and Reason in Politics. N.Y., 1982.
Lijphart A. Democracies. Patterns of Majoritarian and Consensus Government in Twenty-One Countries. New Haven and London, 1984.
Llnz J.J. Totalitarian and Authoritarian Regimes. - Handbook of Political Science. Ed. by F.I.Greenstein, N.W. Polsby. Vol.3. Macropolitical theory, Mass. etc., 1975.
Upset S.M. Political Man. The Social Bases of Politics. Baltimore, 1981.
Macridis R.C. Modern Political Regimes. Patterns and Institutions. Boston, Toronto, 1986.
Merkl P.H. Which are today's democracies? - International Social Science Journal, May 1993.
O'Donnell G. Delegalive Democracy. - Journal of Democracy, January 1994. 1.
Roskin M.G. Countries and Concepts. Prentice-Hall, 1986.
Roth D.F., Wilson F.L. The Comparative Study of Politics. Boston, 1976.
Shapiro L. Totalitarianism. N.Y., 1972.

272

Schiller Ph.C. Dangers and Dilemmas of Democracy. - Journal of Democracy, April 1994. № 2. P. 58.
Smith H. The Russians. N.Y., 1976.
Weffort F.C. What is a 'new democracy'? - International Social Science Journal, May 1993.
Гл. IV. Динамика режимов и проблемы политического перехода Теории перехода:
Авторитаризм и демократия в "Третьем Мире". Под ред. Мирского Г.И. М., 1991.
Маркс К. 18 Брюмера Луи Бонапарта. - Собр. Соч. Т. 18.
Приватизация: опыт Восточной Европы и Азии. М., 1992.
Пшеворский А. Переходы к демократии. - Путь, 1993. № 3.
Скокпол Т. Государства и соцреволюции. - Революции и реформы в XX веке. Отв. ред. Т.М. Фадеева. М.: ИНИОН, 1990.
Сорман Г. Выйти из социализма. М., 1991.
Токвиль А. Старый порядок и революция. Петроград, 1905.
Фадеев Д.А. От авторитаризма к демократии. - Полис, 1992. № 1-2.

Andriole S.J., Hopple G.W. Revolution and Political Instability. L., 1984.
Bierstacker T. The Global Selling of Contemporary Democratization and Political Reform. Draft paper, Brown University, April 1994.
Binnendijk H., ed. Authoritarian Regimes in Transition. Washington, DC, 1987.
Brinton C. Anatomy of Revolution. N.Y., 1938.
Brzezinski Z. The Great Transformation. - The National Interest, No.33, Fall, 1993.
Coleman J.S. Modernization: Political Aspects. - Intern Encyclopedia of the Social Science.
Di Cortona P.G. From communism to democracy: rethinking regime change in Hungary and Czechoslovakia. - International Social Science Journal, 1991. № 128.
Dahl R.A. Polyarchy: Participation and Opposition. New Haven, 1971.
Dahl R.A. Transitions to democracy. New Haven, 1990.
Diamond L, Plattner M.F., eds. The Global Resurgence of Democracy. Baltimore, London, 1993.
Diamond L., Linz J.J., Lipset S.M., eds. Democracy in Developing Countries. Boulder, London, 1989.
Diamond L. Toward Democratic Consolidation. - Journal of Democracy, July 1994. Vol. 5, № 3.
Eisenstadt S.N. Breakdowns of Political Modernization. - Social Change. Ed. by E.Etzioni-Halevy, A.Etzioni. N.Y., 1973.

273

Greenberg D., Katz S.N., Oliviero М.В., Wheatley S.C., eds. Constitutionalism and Democracy. Transitions in the Contemporary World. N.Y., Oxf., 1993.
Hagopian F. After Regime Change: Authoritarian Legacies, Political Representation, and the Democratic Future of South America. - World Politics, April 1993, № 3.
Hertz J., ed. From dictatorship to democracy: Coping with the legacies of authoritarianism and totalitarianism. Westwood, 1982.
Huntington S. The Third Wave. Democratization in the Late Twentieth Century. Norman and London, 1991.
Karl T.L., Schmitter Ph.C. Democratization around the Globe: Opportunities ans Risks. - World Security. Challenges For a New Century. Ed. by M.T.Klare, D.C.Thomas. N.Y., 1994.
Linz J. The Breakdown of Democratic Regimes: Crisis, Breakdown and Reequilibration. Baltimore, L., 1978.
Linz J.J. Transitions to Democracy. - The Washington Quarterly, Summer 1990, № 3.
Mainwaring S., O'Donnell G., Valunzuela S, eds. Issues in Democratic Consolidation: The New South American Democracies in Comparative Perspective. South Bend, 1992.
Munck G.L. Democratic Transitions in Comparative Perspective, - Comparative Politics, April 1994. № 3.
Muravchik J. Exporting Democracy. Fulfilling America's Destiny, Washington, D.C., 1992.
Nugent M.L., ed. From Leninism to Freedom. The Challenges of Democratization. Boulder, 1992.
O'Donnell G. Delegative Democracy. - Journal of Democracy, January 1994. № 1.
O'Donnell G., Scmitter Ph.C., Whitehead L., eds. Transitions from Authoritarian Rule. Baltimore & London, 1986. 4 Vol.
Orme J.D. Political Instability and American Foreign Policy. The Middle Option. N.Y., 1989.
Di Palma G. To Craft Democracies: An Essay on Democratic Transitions. Univ. of California Press, 1990.
Pereira L.C.B., Maravall J.M., Przeworski A. Economic Reforms in New Democracies. A social-democratic approach. Cambr., 1993.
Poznanski K.Z. ed. Constructing Capitalism. The Reemergence if Civic Society and Liberal Economy in the Post-Communist World. Boulder, 1992.
Pridham G., ed. Encouraging Democracy: The International Context of Regime Transition in Southern Europe. N.Y., 1991.
Przeworski A. Democracy and the Market: Political and Economic Reforms in Eastern Europe and Latin America. Cambr., 1991.

274

Przeworski A., ed. Sustainable Democracy (forthcoming).
Przeworski A. The Fallacy of Liberalism. - Journal of Democracy, July 1992.
Rustow D.A. Transitions to Democracy: Toward a Dynamic Model. - Comparative Politics, April 1970, № 3,
Schmitter Ph.C. Dangers and Dilemmas of Democracy. - J. of Democracy, April 1994.
Vanhanen T. The Process of Democratization. A Comparative Study of 147 states, 1980-1988. N.Y. etc., 1990.
Zhang B. Corporatism, Totalitarism, and Transitions to Democracy. - Comparalive Political Studies, April 1994. Vol. 27, № 1.
Переходы от коммунизма в СНГ
Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Амстердам, 1969.
Беляева Л. Россия перед историческим выбором. - Свободная мысль, 1993. № 15.
Буртин Ю., Водолазов Г. Номенклатурная демократия. - Известия, 1.6.94.
Горбачев-Ельцин: 1500 дней политического противостояния. Сост.: Л.Н. Доброхотов и др. М., 1992.
Дилигенский Г. Вокруг демократии. - Новое время, 1989. № 38. Ельцин-Хасбулатов: Единство, компромисс, борьба. Сост.: Л.Н. Доброхотов и др. М., 1994.
Клямкин И. Посткоммунистическая демократия и се исторические особенности в России. - Полис, 1993. № 2.
Кому принадлежит власть в России. - Известия, 2-14.7.94.
Максименко В. Политические итоги гайдарономического года. - Независимая газета, 11.01.93.
Мигранян Л. Авторитарный режим в России: каковы перспективы? - Независимая газета, 4.11.93.
Ожиганов Э. Кризис власти в России. - Мегаполис-Экспресс, 1993. № 20.
Перегудов С. Демократия пока слаба, но это - демократия. - Независимая газета, 29.03.94.
Рывкина Р.В. Есть ли у нашего общества образ будущего? - Сегодня, 5.08.94.
Тимофеев Л. Фашизм в конце туннеля. - Известия, 20.11.92. Третьяков В. Открытое письмо Президенту России г-ну Ельцину. - Независимая газета, 26.03.93.
Фадин А. Модернизация через катастрофу? - Кентавр, 1992. № 3. Фурман Д. Российские демократы и распад Союза. - Век XX и мир, 1992. № 1.

275

Фурман Д. Революционные циклы в России. - Свободная мысль, 1994.
№1.
Цыганков А. Правящий режим в поставгустовской России. - Кентавр,
1993. № 4.
Шейнис Б. Политическая интерлюдия. Россия между 93-м и 96-м гот
дом. - Независимая газета, 13.07.94.

Bova R. Political Dynamics of the Post-Communist Transition. A Comparative Perspective. - World Politics, October 1991. № 1.
Is Russian Democracy Doomed? Symposium. - Journal of Democracy, April 1994, № 2.
Breslauer G. W., ed. Can Gorbachev's reforms succeed? Berkeley, 1990. Dallin A., ed. Political Parlies in Russia. University of California at Berkeley, 1993.
Fish M.S. Russia's Fourth Transition. - Journal of Democracy, July 1994. Vol. 5, № 3.
Fukuyama F. The Modernizing Imperative. - The National Interest, Spring 1993. № 31.
Hammer D.P. The USSR. The Politics of Oligarchy. Boulder etc., 1990. Karklins R. Explaining Regime Change in the Soviet Union. - EuropeAsia. Formerly Soviet Studies, 1994. № 1.
Mc Faul М. Post-Communist Politics. Democratic Prospects in Russia and Eastern Europe. Washington, DC, 1993,
Menges C.C., ed. Transitions from Communism in Russia and Eastern Europe. Lanham, N.Y., L., 1994.
Odom W.E. Soviet Politics and After: Old and New Concept. - World Politics, 1992. Vol. 45(1).
Roeder Ph.G. Varieties of post-Soviet Authoritarian Regimes. - PostSoviet Affairs, 1994. Vol. 10, № 1.
Rose R. Post-communism and the Problem of Trust. - Journal of Democracy, July 1994. Vol. 5, № 3.
Tolz V. Problems in Building Democratic Institutions in Russia. - RFE/RL Research Report, Vol. 3, No. 9, 4 March 1994.
276

Примечания
Введение и глава I
(1) Ильин М.В. Ритмы и масштабы перемен. О понятиях "процесс", "изменение" и "развитие" в политологии. - Полис, 1993. № 2. С 57 - 58.
(2) Вятр Е. Социология политических отношений. М., 1979. С. 159.
(3) Цит. по: Комоцкий Б.О. Мишель Крозье как политолог. - Социально-политические науки, 1990. № 9. С. 94.
(4) Easton D. The Analysis of Political Systems. - Comparative Politics. Notes and Readings. Ed. R.C. Macridis, B.E. Brown. Homewood, 1961.
(5) Macridis R.C. Modern Political Regimes. Patterns and Institutions. Boston, Toronto, 1986. P. 3; 10.
(6) Салмин A.M. Политический процесс и демократия. - Социальнополитические науки, 1991. № 6. С. 57.
(7) Parsons T. Societies. Evolutionary and Comparative Perspectives. Englewood Cliffs, 1966. P. 20.
(8) Аристотель. Политика. - Аристотель. Сочинения в 4-х тт. Т. 4. М., 1984. С. 444.
(9) Traite de science politique. 4 Vol. P., 1985. Regimes politiques contemporain. Vol. 1.
(10) Онан Э.С. Понятие и классификация политического режима в развивающихся странах. - Право и политика в развивающихся странах. Сборник обзоров. М., 1991.
(11) Современная буржуазная политическая наука: проблемы государства и демократии. Под общей редакцией Г.Х. Шахназарова. М., 1982. С. 228.
(12) См.: Riggs F.W. Fragility of the Third World's regimes. - International Social Science Journal. Vol. XLV, № 2, 1993.
(13) Шмачкова Т.В. Из основ политологии Запада. - Полис, 1991. № 2.

277

(14) Transitions from authoritarian rule: tentative conclusions about uncertain democracies. Ed. by O'Donnell G., Schmitter Ph.C. Baltimore, 1986. Vol 4. P. 73.
(15) Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Современный Левиафан, Очерки политической социологии капитализма. М., 1985. С. 35-36.
(16) Хрусталев М.А. Теория политики и политический анализ. М., 1991. С. 51.
(17) См., напр.: Political Sociology. Selected Essays. Ed. by L.A. Coser. N.Y., 1966. P. 1; Upset S.M. Consensus and Conflict. Essays in Political Sociology. New Brunswick, 1985. 21-24.
(18) Hagopian M.N. Regimes, Movements, and Ideologies. A Copmararive Introduction to Political Science. N.Y., L., 1978.
(19) Macridis R.C. Op. Cit. P. 5-6.
(20) Barnes J.F., Carter М., Skidmore M.J. The World of Politics. A Concise Introduction. Second ed. N.Y., 1984. P.204.
(21) Apter D.E. Introduction to Political Analysis. Cambr., 1977.
(22) История политических и правовых учений. Под ред. B.C. Нepceсянца. М., 1983.
(23) Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. Чары Платона. М., 1992. С. 124, 38.
(24) Вятр Е. Указ. Соч. С. 34-35.
(25) Гуторов В.А. Античная социальная утопия. Вопросы истории и теории. Л., 1989. С. 188.
(26) Аристотель. Указ. Соч. С. 412.
(27) Там же. С. 528.
(28) Эбенстайн В. Платон и Аристотель. -Знание-сила, 1990. № 8. С. 47
(29) Аристотель. Указ. Соч. С. 542.
(30) Там же. С. 545.
(31) Эбенстайн В. Государство и "Я". - Знание-сила, 1990. № 10. С. 61.
(32) Он же. Государь, государство, общество. Макиавелли и Локк. - Знание - сила, 1990. № 9. С. 70.
(33) Там же.
(34) Юсим М.А. Этика Макиавелли. М., 1990. С. 5.
(35) История политических и правовых учений. С. 221-222.
(36) См.: Хорин Е.М. Прошлое и настоящее политической науки (Аналитический обзор). - Зарубежная политическая наука. История и современность. Вып. 1. М., 1990. С. 29.
(37) Held D. Models of Democracy. Stanford, 1990. P. 70, 78.
(38) Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. Чары Платона. М., 1992. С. 362-363.

278

(39) Рассел Б. История западной философии. М., 1959. С. 712.
(40) См.: Алюшин А.Л. Тоталитарное государство в модели и реальности: от Руссо к сталинизму. - Тоталитаризм как исторический феномен. Под ред. А.А. Кара-Мурзы. М., 1989. С. 162. Медушевский А.Н. Демократия и тирания в новое и новейшее время. - Вопросы философии, 1993. № 10.
(41) История политических и правовых учений. С. 230-231.
(42) Цит. по: Алюшин А.Л. Указ. Соч. С. 164-165.
(43) Токвиль А. Старый порядок и революция. 4-е изд. М., 1905 С 196.
(44) Эбенстайн В. Дилемма демократии: свобода и равенство. - Знание-сила, 1990. № 10. С. 52.
(45) Томас Джефферсон о демократии/ Сост.: Сол К. Падовер. СПб., 1992. С. 320.
(46) Эбенстайн В. Культ государства. Гегель и Муссолини, - Знание-сила, 1990. № 8. С. 74.
(47) Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990. С. 231, 30-31.
(48) См.: История социологии в Западной Европе и США. М., 1993. С. 25, 49, 28-29; Harrison D. The Sociology of Modernization and Development. L., 1988.
(49) Nisbet R. Sociological Tradition. N.Y., 1966. P. 21.
(50) История социологии в Западной Европе и США. М., 1993. С. 161.
(51) Bаитап Z. Sociology and postmodernity. - Sociological Review. Kcele, 1988. Vol. 36, № 4. P. 795-796.
(52) См.: Современная западная социология: классические традиции и поиски новой парадигмы. М., 1990. С. 163.
(53) Lipset S.M. Consensus and Conflict. Essays in Political Sociology. New Brunswick, 1985. P. 3.
(54) Хрусталев М.А. Теория политики и политический анализ. М., 1991. С. 51.
(55) Современная буржуазная политическая наука: проблемы государства и демократии. Под общ. ред. Г.Х. Шахназарова. М., 1982. С. 27 и далее.
(56) См. об этом: Современная буржуазная политическая наука: проблемы государства и демократии. Под общ. ред. Г.Х. Шахназарова. М., 1982. С. 38. См. также типологию Роберта Даля, рассмотренную нами в начале второй главы (2.2).
(57) Dahl R. Modern Political Analysis. Englewood Cliffs, 1964. P.19.
(58) Mommsen W. The Age of Bureaucracy. Perspectives on the Political Sociology of Max Weber. Oxf., 1974. P. 73.
(59) См. об этом подробнее: Вебер М. Избр. Произв. М., 1990. С. 10-12, 393-406; Давыдов Ю.Н., Гайденко П.П. История и рацио
279

нальность. Социология Макса Вебера и веберовский ренессанс. М., 1991. Гл. 1. П. 3; Mommsen W.J. Op. Cit. P. 72-79; Хеттих М. Основные понятия политической науки. - Актуальные проблемы современной зарубежной политической науки. М., 1991. Вып. 4. С. 31.
(60) Современная буржуазная политическая наука.
(61) Зарубежная политическая наука: история и современность. Вып. 2. М., 1990. С. 93, 100.
(62) Современная буржуазная политическая наука. С. 100.
(63) Зарубежная политическая наука: история и современность. Вып. 2. М., 1990.
(64) Almond G.A. A Discipline divided. Schools and seels in political science. L. etc., 1990. P. 134.
(65) Senarclens P. de. La politique Internationale. Paris, 1992. P. 168- 169.
(66) Цыганков А.П. Предмет и метод политической науки. М., 1992.
Глава II
(1) Easton D. The Analysis of Political Systems. - Comparative Politics. Notes and Readings. Ed. R.C. Macridis, B.E. Drown. Homewood, 1961. P. 83.
(2) См.: Шаран П. Сравнительная политология. М., 1992. С. 194- 195.
(3) Berger P.L. Capitalist Revolution. Fifty Propositions about Prosperity, Equality, and Liberty. N.Y., 1986. P. 36-37.
(4) Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1975. С. 103.
(5) Спиноза Б. Избр. Произв. В 2 тт. М., 1957. Т. 2. С. 291.
(6) Юнг К. Диагноз для диктаторов. - Киносценарии, 1990. № 2.
(7) См. подробнее: Вятр Е. Указ. Соч.
(8) Лоренц К. Агрессия (так называемое Зло). - Вопросы философии, 1992. №3. С. 16,26.
(9) Ударная волна демографического взрыва. - За рубежом, 1990. № 49. С. 10.
(10) Rosenau J.N. The Study of Political Adaptation. L, N.Y., 1981. P. 58.
(11) Ibid. P. 58-59.
(12) Hague R., Harrop М. Comparative Government and Politics. Basingstoke, 1987. P. 42-44.
(13) См. об этом, напр.: Encouraging Democracy: The International Context of Regime Transition in Southern Europe. Ed. by G. Pridham. N.Y., 1991. P. 16.
(14) Macridis R.C. Op. Cit. P. 17-19.
(15) Dahl R.A. Polyarchy, Pluralism and Scale. - Scandinavian Political Studies, Vol.7, № 4, 1984.

280

(16) Преториус Р. Теория конфликта. - Полис, 1991. № 5. С. 139.
(17) Coser L. The Functions of Social Conflict. L.,GIencoe, 1956. P. 154.
(18) Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford, 1959. P. 318.
(19) Linz J. The Breakdown of Democratic Regimes: Crisis, Breakdown and Reequilibration. Baltimore, L., 1978. P. 28.
(20) Оппозиция: стратегия безопасности. - День, 1993. № 29.
(21) Linz J. Ibid. P. 31.
(22) Ibid. P. 36-37.
(23) Dahl R.A. Introduction. - Regimes and Oppositions. Ed. by R.A. Dahl. New Haven, L, 1973. P. 2.
(24) Ibid. P. 13.
(25) См., напр.: Robinson J.A. Decision Making: Political Aspects. - International Encyclopedia of the Social Science. Ed. by D.L. Sills. Vol. 4. Macmillan Company & Free Press, 1968; Dougherty J.E., Pfaltzgraff R.L., Jr. Contending Theories of International Relations. A Comprehensive Survey. Third Ed. N.Y. etc., 1990. P. 469.
(26) Linz J.J. The Breakdown of Democratic Regimes. Vol. 1. Crisis, Breakdown, & Reequilibration. Baltimore, L., 1978. P. 5.
(27) Barber J.D. The Presidential Character. Englewood Cliffs, 1972. CM. об этом: Hagopian M.N. Regimes, Movements, and Ideologies. A Comparative Introduction to Political Science. N.Y., L., 1978. P. 90-96.
(28) Гринстайн Ф.И. Личность и политика. - Социально-политические науки, 1991. № 10. С. 68.
(29) См. об этом подробнее: Миллар Дж. Экономика стран СНГ: реформация, революция или реставрация? - Вопросы экономики, 1993. №2.
(30) См.: Authoritarian Regimes in Transition. Washington, DC, 1987. P. XXVI.
(31) См.: Andriole S., Hopple М. Revolution and Political Instability. L, 1984.
(32) См. об этом подробнее: Hibbs D. Mass Political Violence. N.Y., 1973; Olson М. Rapid Growth as a Destabilizing Force. - Journal of Economic History, 1963, № 23; Kennedy P. The Growth and Decline.
(33) См.: Huntington S. The Third Wave. Democratization in the Late Twentieth Century. Norman and London, 1991. P. 316.
(34) См. подробнее: Upset S.M. Political Man. Social Bases of Politics.
(35) Huntington S. The Third Wave. P. 60.
(36) Berger P.L. Capitalist Revolution. N.Y., 1986. P. 194.
(37) Eisenstadt S.N. Breakdowns of Political Modernization. - Social Change. Sourses, Patterns, and Consequences. Ed. by E. Etzioni-Halevy and A. Etzioni and ed. N.Y., 1973. P. 320-331.

19 - А. П. Цыганков 28I

(38) См.: Huntington S.P. Political Order in Changing Societies. New Haven, 1968. P. 1; Huntington S.P. The Third Wave. P. 28.
(39) Шейнис В.Л. Развивающиеся страны и новое политическое мышление. - Рабочий класс и современный мир, 1987. № 4; Агаев C.Л. Политические реальности развивающегося мира и социальная диалектика. - Рабочий класс и современный мир, 1987. № 6. С. 95-96.
(40) Handbook of Political Science. P. 8.
(41) Huntington S.P. Political Order in Changing Societies. New Haven, 1968. P. 47.
(42) Przeworski A. Some Problems in the Study of the Transition to Democracy. - Transitions from Authoritarian Rule. Prospects for Democracy. Ed. by G. O'Donnell, Ph. C. Schmitter, and L. Whitehead. Baltimore, London, 1986. Vol. 3. Comparative Perspective. P. 51-52.
(43) Цит. по: Хеттих М. Основные понятия политической науки. - Актуальные проблемы современной зарубежной политической науки. М., 1991. Вып. 4. С. 31.
(44) Dahl R. Modern Political Analysis. Englewood Cliffs, 1964. P.19.
(45) См. об этом подробнее первую главу настоящей книги, а также: Вебер М. Избр. Произв. М., 1990. С. 10-12, 393-406; Давыдов Ю.Н., Гайденко П.П. История и рациональность. Социология Макса Вебера и веберовский ренессанс. М., 1991. Гл. 1. П. 3; Mommsen W.J. The Age of Bureaucracy. Perspectives on the Political Sociology of Max Weber. Oxford, 1974. P. 72-79.
(46) Parsons T. The Social System. N.Y., 1964. P. 351 - 352; Upset S.M. The First New Nation. The United States in historical and comparative perspective. N.Y., 1967. P. 281-283.
(47) Greenberg S.E. Legitimating the Illegitimate. States, Markets, and Resistance in South Africa. Berkeley, Los Angeles, London, 1987. P. 209- 210.
(48) Przeworski A. Op. cit. P. 51-52.
(49) Eckstein H. A Theory of Stable Democracy. - Division and Cohesion in Democracy: A Study of Norway. Princeton, 1966. P. 288.
(50) Lipset S.M. The First New Nation. The United States in historical and comparative perspective. N.Y., 1967. P. 281.
(51) Об этом убедительно свидетельствует его собственное высказывание об устоях феодальной власти. Вместе с Р. Бендиксом Липсет следующим образом объясняет характер и происхождение многочисленных крестьянских восстаний и бунтов в средние века и новое время: "Продолжительное существование феодализма могло быть не столько результатом стабильности социальной структуры или удовлетворенности, которую испытывал каждый индивид от доставшегося ему груза привилегий, сколько тем, что изолированные крестьяне-повстанцы не
282

обладали возможностью организовать успешную революцию" (Class, Status and Power: A Reader in Social Stratification. Ed. by R. Bendix and S. Lipset. Glencoc, 1953. P. 13).
(52) См. подробнее: Ильин М.В., Коваль Б.И. - Политика versus власть. - Полис, 1993.
(53) См.: Хрусталев М.А. Указ. Соч. М., 1991. С. 59.
(54) Токвиль А. Старый порядок и революция. Петроград, 1905.
(55) Амальрик А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Амстердам, 1969. С. 38, 41.
Глава III
(1) Schmitter Ph.C. Dangers and Dilemmas of Democracy. - Journal of Democracy, April 1994. № 2. P. 58.
(2) Linz J.J. The Breakdown of Democratic Regimes. P. 5-6.
(3) Dahrendorf R. Class and Class Conflict. P. 314.
(4) Przeworski A. Some Problems in the Study of the Transition. P. 57.
(5) Lljphart A. Democracies. Patterns of Majoritarian and Consensus Government in Twenty-One Countries. New Haven and London, 1984. P. 1-2.
(6) Macridis R.C. Op. Cit. P. 12.
(7) Przeworski A. Some Problems in the Study of the Transition. P. 57-58.
(8) O'Donnell G. Delegative Democracy. - Journal of Democracy, January 1994. № 1. P. 57.
(9) См. подробнее главу о демократических институтах в книге: Sustainable Democracy. Ed. by A. Przeworski (готовится к печати).
(10) См. например: Dahl R.A. Polyarchy: Participation and Opposition. New Haven, 1971. P. 3 - 20; Upset S.M. Political Man. N.Y., 1960. P. 27; Schumpeter J. Capitalism, Socialism and Democracy. N.Y., 1947.
(11) Tolz V. Problems in Building Democratic Institutions in Russia. - RFE/RL Research Report, Vol. 3, No. 9, 4 March 1994. P. 1-2; CM. также: Клямкин И.М. Посткоммунистическая демократия и ее исторические особенности в России. - Полис, 1993. № 2.
(12) Sustainable Democracy. Ed. by A. Przeworski. P. 37.
(13) См.: Lipset S.M. Political Man. N.Y., 1960.
(14) Berger P.L. Capitalist Revolution. P. 33-47.
(15) Ibid. P. 81.
(16) Ibid. P. 166.
(17) Almond G., Vеrba S. The Civic Culture: Political attitudes and democracy in five nations. Princeton, 1963.
(18) Цитрин П.С. Западная демократия: основы стабильности. Научно-аналитический обзор. М.: ИНИОН, 1990. С. 7.
(19) Dahl R.A. Introduction. - Regimes and Oppositions. P. 19.

19* 283

(20) Schmitter Ph.C. Dangers and Dilemmas of Democracy. - J. of Democracy, April 1994. P. 60. Иногда исследователи, приняв этот факт как относительно устойчивое состояние, формулируют определение так называемой полудемократии. Вот одно из определений этого явления: "мы называем полудемократиями те страны, в которых эффективная власть выборных должностных лиц существенно ограничена, также как и соревнование политических партий; свобода и справедливость выборов таковы, что их результаты все еще оказываются весьма далекими от предпочтений голосующих; гражданские и политические свободы урезаны до такой степени, что некоторые политические ориентации и интересы не могут быть организованы и самовыражены". (Democracy in Developing Countries. Ed. by L. Diamond, J.J. Linz, S.M. Lipset. Boulder, London, 1989. Vol. 4. P. XVII).
(21) Dahl R.A. Introduction. - Regimes and Oppositions. P. 23-24.
(22) См. об этих противоречиях подробнее: Diamond L. Three Paradoxes of Democracy. - J. of Democracy, Summer 1990. № 3.
(23) Democracy in Developing Countries. Ed. by L. Diamond, J.J. Linz, S.M. Upset. 4 Vol. Boulder, London, 1980-1989.
(24) См., напр.: Eisenstadt S.N. Breakdowns of Political Modernization.
(25) Зубов А.Б. Парламентская демократия и политическая традиция Востока. М., 1990.
(26) См.: Цитрин П.С. Западная демократия: основы стабильности. С. 15; Lijphart A. Democracies. Patterns of Majoritarian Consensus Government in Twenty-One Countries. New Haven and London, 1984. P. 21 - 36; Лейпхарт А. Многосоставные общества и демократические режимы. - Полис, 1992. № 1-2.
(27) Elder N., Thomas A.H., Apter D. The Consensual Democracies? The Government and Politics of the Scandinavian States. Oxford, 1988. P. 10-11.
(28) Цитрин П.С. Указ. Соч. С. 16.
(29) Мигранян А.М. Авторитарный режим в России. Каковы перспективы? - НГ, 4.11.93; Перегудов С. Демократия пока слаба, но это - демократия. - НГ, 29.3.94.
(30) Клямкин И.М. Посткоммунистическая демократия...; Буртин Ю., Водолазов Г. В России построена номенклатурная демократия. - Известия, 1.6.94; Ожиганов Э. Кризис власти в России. - МегаполисЭкспресс, 1993. № 20. С. 23; Зиновьев А. Колониальная демократия. - Завтра, 1993.
(31) См.: Мигранян A.M. Авторитарный режим в России.
(32) См. напр.: Цыганков А.П. Правящий режим постсоветской России. Социальные устои, политическое поведение, варианты эволюции (декабрь 1992 - март 1993). М., 1993. С. 88.
(33) Huntington S. The Third Wave. P. 109.

284

(34) Macridis R.C. Op. Cit. P. 13; Nisbet R. Authoritarianism. - Prejudices. A Philosophical dictionary. Cambr., L., 1982. P. 18.
(35) Linz J. Opposition to and under an Authoritarian Regime: The Case of Spain. - Dahl R., cd. Regimes and Oppositions. New Haven, 1973.
(36) Linz J.J. Totalitarian and Authoritarian Regimes. - Handbook of Political Science. Ed. by F.I. Greenstein, N.W. Polsby. Vol. 3. Macropolitical theory, Mass. etc., 1975. P. 264.
(37) См.: Huntington S. The Third Wave. P. 110; Hagopian M.N. Op. Cit. P. 129.
(38) См. об этом: Hagopian M.N. Op. Cit. P. 142.
(39) Ibid. P. 145.
(40) Ibid. P. 144.
(41) Ibid. P. 130-131.
(42) См. подробнее: Huntington S.P. The Soldier and the State. N.Y., 1957; Huntington S.P. Patterns of Violence in World Politics. - Huntington S.P., ed. Changing Patterns of Military Politics. N.Y., 1970; Stepan A. The Military in Politics. Princeton, 1974; Janowitz М. The Military in the Political Development of New Nations. Chicago, 1967; Johnson J.J., ed. The Role of the Military in Underdeveloped Countries. Princeton, 1962; Decalo S. Coups and Army Rule in Africa. New Haven, 1976.
(43) См., например: Huntington S. The Third Wave. P. 110-111.
(44) См. подробнее: Williamson P.J. Varieties of Corporatism. A Conceptual Discussion. Cambr., L. etc., 1985. Introduction; O'Donnell G.A. Corporatism and the Question of the State. - Malloy J.M., ed. Authoritarianism and Corporatism in Latin America. Univ. of Pittsburgh Press, 1978. Вполне естественно, что иногда такие режимы именуются корпоративистскими (См. напр.: Zhang В. Corporatism, Totalitarism, and Transitions to Democracy. - Comparative Political Studies, April 1994. Vol. 27, № 1).
(45) Williamson P.J. Op. Cit. P. 10.
(46) См.: Moore B. Social Origins of Dictatorship and Democracy. Boston, 1966.
(47) O'Donnell G.A. Op. Cit. P. 59-60.
(48) См., напр.: Фурман Д. Победа демократов: поражение демократии? - Век XX и мир, 1991. № 11; Панарин А.С. Цивилизационный процесс в России: опыт поражения и уроки на завтра. - Знамя, 1992. № 7; Цыганков А.П. Правящий режим постсоветской России. М., 1993.
(49) См. многочисленные статьи в Российской прессе второй половины 1994 года, напр.: Гутионтов П. О кадровой политике властей. -Дело, № 36; Буртин Ю. Номенклатурный капитализм. - Московские новости, № 35; Политковский А. Политическая цензура. - Новая еже
285

дневная газета, 9.9.94; Фурман Д., Быков Д., Рубцов А. О политической стабилизации. - Общая газета, № 35; Грачев А. Прилагательная демократия. - Московские новости, № 32; Вильчек В. Переход от лицемерия к цинизму. - Общая газета, № 29; Roeder Ph.G. Varieties of Post-Soviet Authoritarian Regimes. - Post-Soviet Affairs, Berkeley. January-March 1994, № 1.
(50) См. довольно характерную статью Президента Ассоциации Товаропроизводителей Ю. Скокова в Независимой газете от 6.10.94. "К политической стабильности через социальное партнерство".
(51) См. об этом подробнее: Scilling G.H. Interest Groups and Communist Politics Revisited. - World Politics, October 1983.
(52) См.: Власть versus политика. - Полис, 1991, № 5 .

(53) См.: Тоталитаризм: что это такое? (исследования зарубежных политологов). М.: ИНИОН, 1993. Ч. 2. С. 12. На роль внешнего фактора в возникновении глубокого внутреннего кризиса обращают внимание и современные теории революции (См.: Andriole S.,Hopple М. Revolution and Political Instability. L., 1984. P. 23 - 25; Skocpol T. States and social revolutions: a comparative analysis of France, Russia and China. Cambr., 1979. P. 80-81).
(54) См., напр.: Linz J. Totalitarian and Authoritarian Regimes...; Neumann S. Permanent Revolution: Totalitarianism in the Age of International Civil War. N.Y., 1942; Aron R. Democracy and Totalitarianism. L., 1968; Brzezinski Z., Friedrich C. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. N.Y., 1965; Schapiro L. Totalitarianism. N.Y., 1972; См. также: Тоталитаризм: что это такое? С: 88-89.
(55) См. напр.: Гордон Л.А., Клопов Э.В. Что это было? Размышления о предпосылках и итогах того, что случилось с нами в 30-40-е годы. М., 1989. С. 65 - 68; Moore В., Jr. Authority and Inequality under Capitalism and Socialism. Oxford, 1987; Nove A. An Economic History of the U.S.S.R. L., 1969. P. 179-180.
(56) См.: Тоталитаризм: что это такое? С. 56.
(57) Там же. С. 30.
(58) См.: Linz J. Totalitarian and Authoritarian Regimes. P. 233.
(59) Ibid.
(60) См. об этом: Ibid. P. 232.
(61) Katouzian H. The Political Economy in Iran Since the Revolution: A Macro-Historical Analysis. - Comparative Economic Studies. Vol. XXXI. №3. Autumn 1989.
(62) См.: Тоталитаризм: что это такое? С. 18.
(63) Roeder Ph.G. Varieties of Post-Soviet Authoritarian Regimes. - Post-Soviet Affairs, 1994. Vol. 10. № 1.

286

<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>