СОДЕРЖАНИЕ

ПолитНаука(tm)
http://polit.msk.su/
К.С. ГАДЖИЕВ
ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАУКА

Часть 2
Пособие для преподавателей,
аспирантов и студентов
гуманитарных факультетов.

МОСКВА
СОРОС - МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ
1994


Оглавление

Глава VII. ТОТАЛИТАРИЗМ: ПОЛИТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ 2
§ 1. Аннигиляция традиции 4
§ 2. Тоталитарные перевоплощения интернационализма и национализма 5
§ 3. Тоталитарный человек в тоталитарном государстве 8
§ 4. Идеологический монизм и закрытость системы 9
§ 5. Террор как сущностная характеристика тоталитаризма 11
§ 6. Общие выводы 12
Глава VIII. ПЕРСПЕКТИВЫ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ 13
§ 1. Грозит ли России неминуемая балканизация? 15
§ 2. От унитаризма к подлинному федерализму 19
Глава IX. МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПОЛИТИКИ И СМЕНА ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ПАРАДИГМ 24
§ 1. Политическая философия и теория 24
§ 2. Соотношение политики и идеологии 27
§ 3. Общественно-политическая парадигма: понятие и основные характеристики 28
§ 4. Парадигма капитализма и ее важнейшие разновидности 33
§ 5. Консенсус как сущностная характеристика парадигмы 36
Глава X. ЛИБЕРАЛИЗМ 39
§ 1. Истоки либерализма 39
§ 2. Классический либерализм 41
§ 3. Переоценка ценностей и формирование нового либерализма 44
§ 4. Упадок или возрождение либерализма? 47
§ 5. Дилеммы либерализма в социально-экономической сфере 50
§ 6. Государство, власть и демократия в идеях либерализма 52
Глава XI. КОНСЕРВАТИЗМ 54
§ 1. Сущность концепций консерватизма 54
§ 2. Новейшие течения консерватизма 56
§ 3. В чем состоит новизна современного консерватизма? 58
§ 4. Социокультурный и религиозный аспекты консервативного мировоззрения 60
§ 5. Проблемы свободы, демократии и государства в трактовке консерватизма 62
Глава XII. СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЗМ 65
§ 1. Идейные истоки социал-демократии 66
§ 2. Демократический социализм в современных условиях 69
Глава ХIII. ЭТИКА И ПОЛИТИКА 75
§1. Сущность проблемы 75
§ 2. Политика как профессия и призвание 77
§ 3. Противоречие между равенством и свободой, реальным и идеальным 79
§ 4. "Моральный компромисс" как категорический императив политической этики 82
Глава XIV. ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА 84
§ 1. Формирование политической культуры 84
§ 2. Основные характеристики политической культуры 85
§ 3. Политическая символика 88
§ 4. Религиозный аспект политической культуры 91
§ 5. О моделях политической культуры 93
§ 6. Либерально-демократическая модель политической культуры 94
Глава XV. ТОТАЛИТАРНО-АВТОРИТАРНАЯ МОДЕЛЬ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ 98
§ 1. Общая характеристика и условия формирования тоталитарного сознания 98
§ 2. Мифологическое измерение тоталитарного сознания 100
§ 3. Редукционизм и апофеоз конфронтационности 101
§ 4. Особенности проявления тоталитарного сознания в нынешних условиях 103
Послесловие к главе 104
Глава XVI. СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ (СМИ) И ПОЛИТИКА 105
§ 1. Место и роль СМИ в политике 106
§ 2. Что такое "теледемократия"? 109
§ 3. Взаимоотношения СМИ и властных структур 111
§ 4. СМИ в качестве инструмента "политического маркетинга" 113
§ 5. СМИ и опросы общественного мнения 116
§ 6. "Театрализация" политического процесса 118
СОДЕРЖАНИЕ 122


Глава VII. ТОТАЛИТАРИЗМ: ПОЛИТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
По вполне понятным причинам у нас проблемы, связанные с тоталитаризмом, вплоть до недавнего времени как бы находились под запретом и стали предметом систематического внимания и интереса обществоведов лишь в последние годы. В этом плане больше повезло авторитаризму, который у нас ассоциировался с правыми диктаторскими режимами преимущественно в странах "третьего мира" и лишь отчасти в развитых странах. В целом авторитаризм и тоталитаризм - это две основные модели политической системы и политической культуры диктаторского типа, между которыми есть существенные различия по целому ряду основополагающих характеристик. Например, если тоталитаризм, как будет показано ниже, предполагает полное подчинение всех сфер жизни государственному началу, то авторитарный режим в целом оставляет на усмотрение самих частных лиц вопросы отправления религиозной веры, экономической деятельности, семейной жизни и т.д., если это не противоречит интересам сохранения существующей системы. Он в принципе не затрагивает существующую социально-классовую стратификацию, иерархию властных структур, привычные ритмы труда и отдыха, формы семейных и личных отношений и т.д.
Но при всем том между тоталитаризмом и авторитаризмом много общего, что зачастую делает линию разграничения между ними весьма условной. Например, авторитаризм, в частности, означает неограниченное господство в государстве какого-либо отдельного лица, клики или какой-либо иной группы людей, узурпировавших власть парламентскими или насильственными (переворот, путч) методами. Этот же принцип с теми или иными нюансами характерен и для тоталитаризма. Например, нацистский режим в Германии невозможно представить себе без фюрера А. Гитлера, а большевистский режим в СССР - без вождя всех народов И.В. Сталина. Вместе с тем более или менее жизнеспособная авторитарная система предполагает определенный пласт тоталитарной инфраструктуры. Поэтому не случайно, что до сих пор не прекращаются споры относительно того, какой был режим во франкистской Испании и салазаровской Португалии - авторитарный или тоталитарный? Подобных примеров можно привести много. Учитывая этот факт и руководствуясь соображениями экономии места, здесь главное внимание уделяется анализу политологических аспектов тоталитаризма.
Понятие "тоталитаризм" вошло в обиход в научной литературе Запада в конце 30-х гг. нашего века. Агрессивная политика гитлеровского рейха и особенно вторжение германских войск в Польшу заставили западных интеллектуалов пересмотреть оценку фашизма как меньшего зла по сравнению с большевизмом.
Нападение же Германии на Советский Союз заставило советских политиков и обществоведов отказаться от определения нацизма как новой стадии капитализма и характеристики войны как войны исключительно между капиталистическими странами. Во время войны фашизм мог служить в качестве обобщающего понятия, пригодного для характеристики итальянского, германского и испанского режимов и разграничения этих последних от советского социализма. Только после войны на Западе снова стали проводить аналогию между коммунизмом и нацизмом, ГУЛАГом и нацистскими концентрационными лагерями. А советские теоретики марксизма, в свою очередь, вспомнили, что нацизм - проявление новой фазы капитализма в кризисе.
Создана обширная литература Запада, посвященная различным аспектам авторитаризма и тоталитаризма. Здесь достаточно упомянуть работы X. Арендт, Б. Мура, 3. Бжезинского и К. Фридриха, Ж-Ж. Ревеля, Дж. Гольдфарба и др. Среди них заметно выделяется ставшая в некотором роде классикой монография X. Арендт "Происхождение тоталитаризма".
В настоящее время у нас в данной сфере делаются лишь первые шаги, и поэтому рано говорить о профессионализации и каком бы то ни было консенсусе в анализе и трактовке тоталитаризма. Одни считают его вечным атрибутом человеческой истории, другие - достоянием индустриальной эпохи, а третьи - феноменом исключительно XX в. Естественно, в данной главе излагается собственная позиция автора. В ней главное внимание уделяется концептуальным и типологическим аспектам тоталитаризма путем сравнительного анализа основных компонентов и характеристик, условно говоря, левого, или большевистского, и правого, или фашистского, его вариантов. Несомненно, между этими двумя вариантами много различий, порой существенных, которые при традиционной типологизации располагаются по двум крайним полюсам идейно-политического спектра. Здесь достаточно упомянуть такие дихотомические пары, как интернационализм-национализм, теория классовой борьбы - национально-расовая идея, материализм - идеализм и т.д., с помощью которых определяется противостояние марксизма-ленинизма и фашизма. Если марксизм-ленинизм возник в качестве реакции на буржуазно-либеральную демократию, то фашизм возник против как этой последней, так и марксистско-ленинского интернационализма. Подобных различий можно было бы привести множество. Но все же я исхожу из постулата, что при всех этих и других видимых невооруженным глазом различиях с точки зрения методологии и основополагающих сущностных характеристик оба они представляют проявления одного и того же общественно-исторического феномена - тоталитаризма, и в этом качестве они имеют много общего.

§ 1. Аннигиляция традиции
Существует весьма популярное и довольно устойчивое мнение, согласно которому советская коммунистическая империя на Востоке и нацистский Третий рейх на Западе коренились в национально-исторических традициях России и Германии и, в сущности, представляли собой продолжение истории этих стран в новых условиях. Как можно убедиться из последующего изложения, такое мнение верно лишь отчасти, поскольку в ряде ключевых аспектов обе империи были построены на разрыве исторической преемственности и в чем-то даже отказе от некоторых ключевых элементов национально-исторической традиции. Разумеется, у приверженцев обеих разновидностей тоталитаризма не было недостатка в заверениях о своей приверженности историческому началу, более того, именно себя они выдавали как истинных наследников и продолжателей дела наиболее достойных, на их взгляд, предков и радетелей национальной культуры, величия и традиций. Более того, Гитлер и его приспешники любили выставлять свои идеи и планы как возврат к истории, как восстановление прерванной цепи времен. При всем этом оба варианта тоталитаризма настаивали на всемерно быстром формировании и форсировании создания нового общества за счет полного разрушения существующего мира "до основания" и построения на его обломках нового мира в соответствии со своими искусственно сконструированными моделями. С этой точки зрения и советский большевизм, и фашизм носили антиисторический характер.
Сущностной характеристикой тоталитарной системы является ориентация на слитность, тотальное единство всех без исключения сфер жизни общества. Человек - это абстракция, некая умственная конструкция того, что останется, если от него отнять характеристики расы, пола, возраста, нации, культуры, веры и т.д. Не случайно идеологи и вожди тоталитаризма поставили своей целью трансформацию экономических, социальных, социокультурных, духовных отношений, убеждений, ценностей, установок людей. Более того, ставилась задача сознательной и целенаправленной переделки самой человеческой онтологии. С этой точки зрения тоталитаризм, в отличие от всех форм традиционного деспотизма, абсолютизма и авторитаризма, является феноменом XX столетия. Для последних при всех их различиях было характерно господство традиции, обычая, предания и т.д., власть занимала подчиненное по отношению к ним положение. Более того, власть основывалась на традиции. Единство в традиционном обществе зиждилось на таких общественных структурах, как семья, община, родственные связи; племя, этнонациональное сообщество, церковь и т.д. Показательно, что люди, порой занимая чуть ли не рабское положение по отношению к власть имущим, все же находили опору в этих структурах.
Тоталитаризм строится на уничтожении всех естественных корней, связывающих отдельного человека с общественным организмом, всех опор, служащих для человека своеобразными референтными группами, как, например, нация, соседняя родственная община, церковь, реальные, а не официальные организации, союзы, ассоциации, сословия, классы и т.д., на предельной унификации всех связей человека, отношений и выставлении на всеобщее обозрение самых неприкосновенных аспектов частной жизни. Единственной основой для отдельного человека остается государство. Здесь, пожалуй, в наиболее наглядной форме и во вселенских масштабах был реализован принцип "разделяй и властвуй".
Идеологи и вожди тоталитаризма сделали все для того, чтобы фрагментировать и атомизировать общество, лишить человека унаследованных от прошлого социальных и иных связей и тем самым изолировать людей друг от друга. В результате каждый отдельно взятый индивид остается один на один с огромным всесильным аппаратом принуждения. Исчезает разделение между государством и гражданским обществом. Государство тотально доминирует над обществом. Сущностной характеристикой тоталитаризма является ориентация на слитность, тотальное единство всех без исключения сфер жизни общества: идеологической, политической, экономической, социальной. Это, в частности, проявилось в отрицании тоталитаризмом важнейшего, центрального элемента современной западной цивилизации - гражданского общества и его институтов, составляющих фундаментальные аспекты человеческого бытия.

§ 2. Тоталитарные перевоплощения интернационализма и национализма
Как известно, одной из важнейших традиционных основ, на которые опирается личность, является нация. Симптоматично, что правый и левый варианты тоталитаризма, подойдя к этой проблеме, казалось бы, с прямо противоположных позиций, сумели использовать ее каждый по-своему для утверждения тотального господства государства.
С определенными оговорками можно сказать, что марксизм является ровесником национальной идеи и понимаемого широко (а не только сугубо негативно) национализма. В этом контексте он представлял собой не только вызов классической политической экономии, не только критику капиталистических производственных отношений, но и критику национализма и религии. Будучи программой освобождения людей от промежуточных образований, мешающих превращению отдельного индивида во "всемирную историческую личность", марксизм постулировал образование пролетариата в качестве силы, действующей на наднациональном уровне. Чтобы подчинить людей выполнению этой цели, ставилась задача подорвать национально-культурные традиции и ценности, оторвать их от национальных корней. Поэтому естественно, что с самого начала марксизм рассматривал национализм, равно как и религию, как противника и врага, с которыми необходимо вести решительную и бескомпромиссную борьбу.
Оценивая национальный вопрос всецело с точки зрения целей классовой борьбы пролетариата, основоположники марксизма исходили из постулата, согласно которому любое общество строится на горизонтальных классовых различиях, пересекающих национальные границы и приверженности, и поэтому классовые различия играют более фундаментальную роль по сравнению со всеми другими различиями, в том числе и национально-этническими. Была сформулирована идея, согласно которой национализм представляет собой прочный побочный продукт капиталистического развития, и ему суждено исчезнуть с исчезновением капитализма. К. Маркс и Ф. Энгельс утверждали, что освобождение пролетариата от капиталистического ига приведет к ускоренному исчезновению национальных различий и антагонизмов. Предполагалось, что с установлением господства пролетариата и по мере утверждения принципов социализма разделение людей по национальному принципу потеряет всякий смысл и оно будет полностью заменено классовым разделением. При этом особо подчеркивалась мысль о том, что только пролетариат способен стать той силой, которая может выполнить историческую задачу объединения народов в единое целое.
Следует отметить, что среди марксистов, в том числе в русском марксизме, шли ожесточенные споры о будущем наций и национальных отношений в условиях перехода к социализму и в ходе социалистического строительства. Но при всех спорах о федерализме, автономизации, реализации права наций на самоопределение, вплоть до полного отделения, В.И. Ленин и его сподвижники в целом сохраняли убежденность в том, что в процессе социалистического строительства социально-экономические и национально-культурные различия между регионами, национально-государственными образованиями постепенно будут сглажены и в конечном счете преодолены, что создаст условия для победы интернационального начала над национальным началом.
Идея интернационализма, лежащая в основе коммунистической эсхатологии, была бескомпромиссно противопоставлена национальной идее. Первая подмяла под себя, полностью подавила вторую. Марксизм-ленинизм, руководствующийся фундаментальной установкой на разрушение до основания старого мира и построение на его обломках новой общественной системы, по самой своей сути не мог принять национальную идею, национальное начало, тем более национализм, поскольку они рассматривались (собственно, и были таковыми) как важнейшее препятствие на пути интернационального единения народов на принципах классовой солидарности и классовой борьбы. Тем более подавление национального начала входило интегральной частью в социальную, социокультурную и политическую программу тоталитаризации и культуру тоталитаризма, взятые на вооружение руководством СССР в процессе социалистического строительства.
Поэтому неудивительно, что предложенная коммунистами программа имела своей целью, по сути дела, сознательную, принудительную систематическую переделку самой природы этноса, этнонационального. Такая цель вытекала, собственно говоря, из самой установки на большевизацию и советизацию всех аспектов жизни огромной многоликой империи, ее государственно-административной системы, культуры, социальной сферы и т.д., даже реалий быта. Как известно, правители Российской империи довольно терпимо относились (либо смотрели на это сквозь пальцы) к сохранению во многих этнонациональных образованиях традиционных форм и органов управления, вероисповедания и т.д. Большевизация и советизация предполагали уничтожение всего этого и жесткую унификацию и стандартизацию всего и вся по меркам, составленным в центре. Сейсмические волны от взрыва храма Христа Спасителя, прокатившиеся по необъятным просторам великой страны (волны, начавшиеся еще до самого этого взрыва), смели собой не только православные храмы и церкви, но также множество и множество костелов, мечетей, синагог и т.д.
С этой точки зрения все нации и народности оказались действительно равны. Как бы издеваясь над законами социально-исторического развития, предписывающими каждому народу свой собственный путь и собственное место в обществе, называемом человечеством, была поставлена задача осчастливить многие народы, оставшиеся при феодализме, путем их перенесения в социализм, минуя капитализм, а те народы, которые "застряли" в родо-племенных отношениях, приобщить к благам социализма, минуя и феодализм, и капитализм. Широкомасштабное репрессирование и выселение наиболее трудолюбивой прослойки населения из деревни под лозунгом ликвидации кулачества как класса, вынужденное переселение людей в города и другие, зачастую отдаленные, регионы страны вели к подрыву питательных корней, вековых устоев национального образа жизни, ослаблению приверженности к труду, к родному очагу, к национальной истории. В итоге советские люди были объявлены членами совершенно невероятного и парадоксального образования - интернационального народа, безнациональной нации - "новой исторической общности" в лице советского народа.
Еще более парадоксальным представляется то, что идеология интернационализма приобрела уже в своеобразно перевернутой форме функции идеологии национализма. Этому в значительной степени способствовали интересы и потребности сохранения России как единого государства в условиях возрождения сепаратистских устремлений отдельных национальных регионов внутри страны и постоянной угрозы внешней интервенции, создавшей атмосферу осажденной крепости. Идеология интернационализма, по сути дела, оказалась поставленной на службу государственных имперских интересов. Получилось нечто вроде "сердечного согласия", а то и полного слияния между коммунизмом и имперским национализмом. Иначе говоря, идеология интернационализма стала выполнять функции, аналогичные тем, которые национализм играл в идеологии германского нацизма. Не случайно понятия "антикоммунизм" и "антисоветизм" стали в некотором роде синонимами, а ключевым элементом пролетарского интернационализма считалась поддержка политики Советского Союза.
Что касается фашизма, то в нем произошло органическое слияние социализма и национализма, что в итоге и дало основание Гитлеру и его сподвижникам говорить о национал-социализме. С этой точки зрения интерес представляет определение социалиста, которое Гитлер дал в одном из выступлений в 1922 г.: "Тот, кто готов рассматривать цели нации как свои собственные в той мере, когда для него нет более высокого идеала, чем благосостояние нации; тот, кто понимает наш государственный гимн "Германия превыше всего" в том смысле, что для него нет в мире ничего выше его Германии, народа и земли, тот является социалистом".
Очевидно, что в рассматриваемом аспекте марксизм-ленинизм и фашизм придерживались диаметрально противоположных позиций. Воинствующий расизм и национализм последнего общеизвестны. Здесь укажем лишь на то, что в, так сказать, методическом плане в деле утверждения тоталитарных структур и ментальности они сыграли роль, аналогичную той, которую теория классовой борьбы и идея интернационализма - в марксизме-ленинизме. Подобным же образом расизм и национализм были превращены в универсальные системообразующие установки, определяющие весь строй действий и мыслей всех членов общества. С самого начала фашизм рассматривал нацию как высший синтез всех без исключения материальных и духовных ценностей, пользующихся приоритетом перед отдельным индивидом, группами, слоями, классами. Как утверждал Гитлер в своем выступлении перед промышленниками в 1932 г., определяющее значение имеет "осуществление волеизъявления нации, ибо только это волеизъявление может быть исходной точкой для политических выступлений. Если имеется гарантия такого волеизъявления в смысле готовности жертвовать решительно всем в пользу общенациональной цели, то правительство, опираясь на такое волеизъявление, может избрать пути, которые должны привести к успеху".
Важное место в фашизме отводилось уничтожению всех классов, но в отличие от марксизма-ленинизма, предполагавшего осуществить это на путях пролетарского интернационализма, приверженцы фашизма предусматривали достичь эту цель путем подчинения всего и вся сугубо национальному началу. Идея национал-социалистического "народного государства" оценивает "значение человечества в его базовых расовых терминах". Поэтому она отвергает равноправие рас и, признавая существование высших и низших рас, считает необходимым содействовать торжеству первых. Краеугольным камнем Третьего рейха являлась идея сохранения чистоты арийской расы, а "нового порядка" для остального мира - идея господства арийской расы. Деятельность основополагающих общественных институтов всецело подчинялась этой универсальной задаче. Важной характеристикой фашистской идейно-политической конструкции стало отождествление, органическое слияние понятий нации и национального государства, в силу которого государство рассматривалось как юридическое воплощение нации, наделенное ответственностью за определенные периоды развития природы, цели и интересы нации в каждый конкретный исторический период.
С рассматриваемой точки зрения фашистская концепция государства имеет общие корни в социологической традиции Гумпиловича, Моски, Парето и Михельса, которые в тех или иных формах проповедовали различные версии органической теории общества. По мнению фашистских идеологов, интересы отдельных индивидов, групп и классов можно рассматривать как законные постольку, поскольку они совместимы с высшими интересами нации. Причем государство, как суверен, ответственно за обеспечение нормального нормативного порядка, вне которого индивидуальная жизнь лишена смысла. Общество, представляющее собой историческую общину, составляет содержание, а государство - форму политической жизни. Получалось, что государство, как верховный суверен, неизмеримо выше как отдельно взятых индивидов, так и организаций, из которых национальная община состоит. В результате фашизм "отождествлял общество с нацией, нацию - с государством, экономическую деятельность - с политической деятельностью".
Таким образом, начиная, казалось бы, с прямо противоположных позиций, Гитлер и его сподвижники, по сути дела, пришли к выводу, по своему функциональному значению близкому позиции большевиков. Только если у последних в качестве субъектов смертельной схватки выступали классы, то у нацистов демаркационная линия проходила между немцами и немецким народом, с одной стороны, и остальным миром - с другой. Как верно подметил В.В. Ильин, "языческий национализм и красный интернационализм", при всех необходимых здесь оговорках, оказались поставленными на службу идентичных друг другу целей, обоснования и идеологического обслуживания тоталитарных империй фашистского и коммунистического толка.

§ 3. Тоталитарный человек в тоталитарном государстве
Антропологический компонент тоталитаризма состоит в стремлении к полной переделке и трансформации человека в соответствии со своими идеологическими установками. Важное место в комплексе идей и механизмов, направленных на изменение человеческой онтологии, занимает жесткий контроль над сознанием человека, его мыслями, помыслами, внутренним миром. Более того, ставится задача полной трансформации человека, конструирования нового типа личности с особым психическим складом, особой ментальностью, мыслительными и поведенческими характеристиками путем стандартизации, унификации индивидуального начала, его растворения в массе, сведения всех индивидов к некоему среднестатистическому знаменателю, стерилизации или, во всяком случае, подавления индивидуального, личностного начала в человеке.
Пожалуй, предельно ясно позицию марксизма-ленинизма по этому вопросу сформулировал В. Маяковский, который декларировал в поэме "Владимир Ильич Ленин": "Единица, кому она нужна? Голос единицы тоньше писка. Кто ее услышит? Разве жена... Единица вздор, единица ноль". На смену индивидуальности, предполагающей разнообразие, оригинальность отдельной личности, приходит тип человека с его однообразием, однозначностью, без индивидуальных особенностей. Поэтому неудивительно, что наиболее завершенный вариант - "новый советский человек", каким он предстает в художественной литературе и искусстве, по сути дела лишенный национальной основы, национальных корней; он представитель безнациональной исторической общности - советского народа. Если отсутствует разделение между государством и гражданским обществом, нет общественных институтов, способных защищать человека, то последний становится простым винтиком в огромной партийно-государственной машине. В тосте на приеме в Кремле, устроенном в честь участников Парада Победы, И.В. Сталин в нескольких предложениях трижды назвал человека винтиком победы. Для советской литературы послевоенного периода этот тезис, предполагающий обезличение личности с одновременным обновлением личности, стал как бы установочным ориентиром.
Усредненный, предельно абстрагированный представитель рабочего класса рассматривался высшим человеческим типом. В культуре поощрялись якобы пролетарские, социалистические, интернационалистские характеристики, сводя национальное начало лишь к отдельным этнографическим атрибутам в чертах персонажей произведений, в описании бытовых сцен и т.д.
Тезис о тотальности и слитности индивида с обществом с особой тщательностью и откровенностью был разработан идеологами фашизма. Так, еще министр юстиции в фашистском правительстве Италии в 1925 г. Г. Рокко характеризовал социальное и политическое мировоззрение фашизма как "интегральную доктрину социальности".
Фашистские теоретики исходили из того, что любая форма организованной, автономно ассоциированной жизни воодушевляется государством. Формальным элементом в государстве является его суверенная политическая и юридическая власть. Они признавали, что организованные ассоциации в рамках государства могут формулировать правила регулирования взаимоотношений между своими членами, но эти правила будут эффективны лишь в том случае, если они санкционированы государством. Все ассоциации и организации в государстве пользуются автономией постольку, поскольку они способны управлять своими внутренними делами. Но тем не менее государство является единственным и конечным источником власти, поскольку оно обладает исключительным правом использования насилия. Тем самым фашисты, по сути дела, отвергали какие бы то ни было ограничения на политический и юридический суверенитет государства. Государство по своей сущности интегрально и тоталитарно, в его рамках нет места частному в отрыве от публичного. Эта идея нашла доктринальное выражение в следующем афоризме Муссолини: "Все внутри государства, ничего вне государства, ничего вне государства и ничего против государства".
С этой точки зрения интерес представляют меры, предпринятые Гитлером уже на первом году своего пребывания у власти. Так, 4 апреля 1933 г. был введен запрет на свободный выезд граждан из страны, а также выездные визы; 11 апреля - 1 мая объявлено "Праздником национального труда"; 14 апреля - изгнание 15% профессоров из университетов и других учебных заведений; 7 мая - "чистка" среди писателей и художников и опубликование черных списков "не (истинно) немецких писателей"; 22 сентября - издание закона об "имперских культурных гильдиях" писателей, художников, музыкантов, который предусматривал фактический запрет на издание, исполнение, выставки всех тех, кто не является членом гильдии; 1 декабря - издание закона "об обеспечении единства партии и государства" и т.д.
Нечто подобное было целенаправленно осуществлено и у нас в стране. Очевидно, что в обоих случаях имеют место абсолютная власть государства над человеком, целенаправленная и всеохватывающая система духовного контроля и идеолого-пропагандистская машина, мифология и принципиальная аморальность или полное отрицание морального начала. В итоге характерным для обоих главных вариантов тоталитаризма было тотальное доминирование государства над обществом, уничтожение различий между государством и обществом. Более того, и общество и государство были фактически поглощены одной господствующей партией. При монопартийной системе первоначально происходит совмещение или фактическое слияние высших органов партии н высших органов государственной власти. Логическим завершением этой тенденции является превращение партии в решающий, стержневой элемент государственной структуры. Показательно, что, отвергая саму возможность примирения с существованием каких бы то ни было "марксистско-демократических центровых" или иных партий, А. Гитлер и другие руководители Третьего рейха исходили из того, что именно партии со своими особыми, конфликтующими друг с другом программами и стратегиями повинны в развале Германии и, естественно, не могут стать фактором ее возрождения. Отсюда Гитлер делал вывод: "Пока будет существовать национал-социалистическое государство, будет существовать национал-социалистическая партия. Пока будет существовать национал-социалистическая партия, не может быть ничего иного в Германии, кроме национал-социалистического государства". Симптоматично, что, провозгласив "вечность" своей партии, Гитлер декларировал в 1935 г.: "Партия есть моя частица, а я - часть партии".
"Мы говорим Ленин, подразумеваем - партия, мы говорим партия, подразумеваем - Ленин". Кому из нас до боли не знакомы эти слова. Но вслед за известным поэтом мы могли бы с равным основанием сказать: "Мы говорим партия, подразумеваем - государство, мы говорим государство, подразумеваем - партия". Не случайно ведь в Конституции СССР было зафиксировано положение, сформулированное в ее шестой статье, согласно которой КПСС является ядром политической системы СССР. Нельзя не отметить, что как фашизм (предельно откровенно), так и большевизм (в более завуалированной форме) в дополнение и осуществление партийно-государственной диктатуры проповедовали и широко практиковали авторитарную власть фюрера-вождя. Этот принцип в качестве руководства для себя недвусмысленно сформулировал Гитлер в "Майн кампф": "...власть начальника над подчиненными и подчинение нижестоящих вышестоящим".
На X съезде ВКП(б) В.И. Ленин проводил мысль о том, что диктатура пролетариата слишком серьезная вещь, чтобы ее можно было доверить самому пролетариату. Он, в частности, говорил, что "диктатура пролетариата невозможна иначе, как через коммунистическую партию большевиков".
Поэтому не случайно, что 3. Бжезинский и К. Фридрих называют тоталитарную диктатуру "автократией, основанной на современной технологии и массовой легитимизации".

§ 4. Идеологический монизм и закрытость системы
Партийному монизму соответствует монизм идеологический, который пронизывает всю иерархию властных отношений от главы государства и партии вплоть до самых низших звеньев власти и ячеек общества. Так, в сталинском варианте тоталитаризма мифологизированный марксизм стал идеологической основой партийно-государственного тоталитарного режима. Этот марксизм обосновал миф, согласно которому коммунистическая партия, возглавившая классовую борьбу трудящихся и угнетенных, начала и совершила пролетарскую революцию и встала на рельсы социалистического строительства, тем самым проложив путь к светлому будущему - коммунизму. Следовательно, именно ей должна принадлежать вся полнота государственной власти. В данном вопросе мало чем отличалась позиция руководителей и идеологов фашизма, которые считали, что только исключительно национал-социалистическая партия вправе быть единственным носителем власти и вершителем судеб Германии.
В обеих главных разновидностях тоталитаризма все без исключения ресурсы, будь то материальные, человеческие или интеллектуальные, направлены на достижение одной универсальной цели: тысячелетнего рейха в одном случае и светло-голубого коммунистического царства всеобщего счастья - в другом. В отличие от традиционных систем, ориентированных в прошлое, тоталитаризм устремлен в будущее. Единая универсальная цель обусловливает единую моноидеологию в лице государственной идеологии, и сконструированные на ее основе политические ориентации, установки, принципы, которые с помощью разветвленной сети средств массовой информации и пропаганды, семьи, школы, церкви и т.д. настойчиво внедряются в сознание широких масс, призваны обосновать и объяснить реальную действительность в соответствующих терминах, преодолеть препятствия, стоящие на пути достижения этой цели, для чего используются все средства. Все, что не согласуется с единомыслием в отношении данной цели, предается анафеме и ликвидируется. В результате все разногласия в обществе расцениваются как зло, которое следует вырывать с корнем. В силу своей органической связи с политической борьбой споры тоталитаризма с другими философскими школами, идейными течениями и обществоведческими направлениями неизменно приобретали политическое содержание. Это определяло нетерпимость приверженцев тоталитаризма к позициям и аргументам оппонентов - представителей других течений и направлений, фанатичность в отстаивании собственных позиций и принципов. Отсюда провозглашенный большевиками принцип "кто не с нами - тот против нас" или "если враг не сдается, его уничтожают". В подобном же духе в одном из своих выступлений в 1925 г. Гитлер говорил о том, что в борьбе возможен только один исход: либо враг пройдет по нашим трупам, либо мы пройдем по его.
Тоталитарное государство использовало всю свою мощь для утверждения мифологизированной версии своей идеологии в качестве единственно возможного мировоззрения. Она была превращена, по сути дела, в своего рода государственную религию со своими догмами, со священными книгами, святыми, апостолами, со своими богочеловеками (в лице вождей, фюреров, дуче и т.д.), литургией и т.д. Здесь государство представляет собой чуть ли не систему теократического правления, где верховный жрец-идеолог одновременно является и верховным правителем. Это, по удачному выражению Н. Бердяева, "обратная теократия". Здесь все сводится к тому, чтобы добиться единства человека-массы, общества, государства, партии, слитности всех структур общественного бытия.
Тоталитарный вариант утопической политической философии постулирует идентичность индивидуальных и коллективных целей. Обещая, что моральные цели индивидуальных людей будут выполнены по мере выполнения целей народа, нации, страны, государства и т.д., "совершенному обществу, - писал П.И. Новгородцев, - прописывается значение высшей нравственной основы, которая дает человеку и полноту бытия, и смысл существования. Общественное начало получает абсолютный характер. Преданность обществу заменяет религиозные стремления, обетование земного рая ставится на место религиозных чаяний". Отсюда - моральное совершенствование людей неразрывно связано с совершенствованием общества. Поскольку как индивидуальные, так и коллективные цели носят теологический характер, мораль состоит в выполнении целей, коренящихся в природе самого субъекта, как она определена соответствующей идеологией. Подобно средневековым законам индивидуальные цели должны быть найдены, а не сконструированы. Цели отдельного индивида даны в структуре общества, человека, истории. Индивид не может изменить их, он может лишь приспосабливаться к ним. Тоталитаризм коренится в той или иной разновидности утопической политической философии, преследующей цель морального реформирования с помощью политических или иных средств.
Абсолютизация некоторых основополагающих постулатов, сформулированных на основе капиталистических реальностей середины XIX в., их экстраполяция на всю предшествующую историю человечества и на его будущее предопределили ряд серьезных просчетов и сущностных ошибок при реализации марксистской модели. К тому же нужно отметить, что заземление, массовизация, "демократизация" любой идеи ведут к потере ее способности саморазвиваться, к приспособлению к усредненной психологии массы, энтропии познавательных потенций, прогрессирующей потере научности и достоверности. Пропорционально растут нетерпимость и закрытость этой системы, она во все более растущей степени становится достоянием жрецов, существующих благодаря ей и за ее счет.
Марксизм, по сути дела рассматриваемый как завершение всей мировой философии, был выведен из-под критики, а его положения сделаны критериями оценки всех остальных философских систем. Уже Ф. Энгельс и тем более наиболее преданные последователи основоположников марксизма заложили прочный фундамент позиции, ставящей К. Маркса вне критики и тем самым - в неприкосновенного пророка нового учения. "Маркс, - писал, например, Ф. Энгельс, - настолько превосходит всех нас своей гениальностью, своей чуть ли не чрезмерной научной добросовестностью и своей баснословной ученостью, что если бы кто-либо попытался критиковать его открытия, он только обжегся бы при этом. Это возможно будет только для людей более развитой эпохи". Тем самым Маркс приобретал как бы статус святого отца "церкви", а его произведения - статус священного писания, не подпадающего под общепринятые правила и нормы рационального критического анализа. Что касается марксизма-ленинизма советского периода, то он приобрел атрибуты фундаментализма с его фанатизмом, буквализмом и эсхатологизмом.
Статус религиозной веры с существенными элементами мистицизма и даже спиритуализма приобрела фашистская идеология, особенно в ее нацистской ипостаси. Ее священными книгами стали работа X. Чемберлена "Основы девятнадцатого века", которую гитлеровская газета "Фелькишер беобахтер" в 1925 г. назвала "евангелием нацистского движения", "Миф двадцатого века" А. Розенберга и др. Разумеется, над всеми ними стояла "Майн кампф" А. Гитлера, предлагавшаяся в качестве идейно-политической платформы "тысячелетнего рейха". Показательно, что почти во всех немецких семьях она выставлялась на почетное место в доме; считалось почти обязательным дарить ее жениху и невесте к свадьбе и школьнику после окончания школы.

§ 5. Террор как сущностная характеристика тоталитаризма
Неизменным атрибутом тоталитаризма является тесная взаимосвязь между истиной и силой: здесь сила определяет истину. "Учение Маркса всесильно потому, что оно верно", - говорил В.И. Ленин. В аналогичном духе рассуждали о своем учении и идеологи нацизма. В действительности же идеологии и марксизма-ленинизма, и нацизма были верны, потому что они были всесильны, потому что они опирались на фундамент карательной террористической машины, мощного пропагандистского аппарата и все аксессуары тоталитарно-диктаторского государства. Нацистские лагеря смерти и советский ГУЛАГ составляют сущностную характеристику тоталитаризма. В качестве особых политических конструкций они уникальны в своей способности комбинировать жестокость с рационализмом, ненормальное с нормальным, злое начало с банальным.
Отличительная особенность тоталитарного режима состоит в том, что здесь террор и страх используются не только как инструмент уничтожения и запугивания действительных или воображаемых врагов и противников, но и как нормальный повседневно используемый инструмент управления массами. С этой целью постоянно культивируется и воспроизводится атмосфера гражданской войны. Террор развязывается без какой-либо видимой причины и предварительной провокации, его жертвы совершенно невиновны даже с точки зрения того, кто этот террор осуществляет. Так обстояло дело в нацистской Германии, где террор был развязан против евреев, то есть людей, объединенных определенными общими расово-этническими характеристиками, независимо от их поведения. В Советском Союзе же, в отличие от нацистской Германии, руководство никогда не признавало, что оно может использовать террор против безвинных людей. В то же время здесь террор не ограничивался расовыми признаками, и, отбросив расовые критерии, его объектом мог стать любой человек.
Тотальность тоталитарного режима в, так сказать, чистом виде состоит не только в том, что партия, какая-либо клика или фюрер-вождь устанавливают всеохватывающий контроль над всеми сферами общественной жизни и государством, как бы полностью поглощая их, но и в том, что подавляющая масса населения чуть ли не свято верит в основные цели, установки, ориентации, постулируемые партийным руководством или фюрер-вождем: обе стороны как бы слиты в тотальном единстве для достижения универсальной цели. С этой точки зрения чисто тоталитарными можно считать сталинский режим в нашей стране и национал-социализм - в Германии.
Следует особо подчеркнуть, что тоталитаризм как особый общественно-политический феномен невозможен без массовой базы, массовости как таковой, растворения отдельного индивида в массе, толпе. В отличие от всех остальных движений и общественных феноменов, тоталитаризм предполагает полную и безусловную лояльность индивидуального члена общества. Тоталитаризм открыл для себя средства господства и терроризирования людей изнутри. Здесь вождь-фюрер и массы слиты в неразрывном единстве: вождь-фюрер зависит от масс в такой же степени, в какой они зависят от него, без него они останутся аморфной толпой, лишенной внешнего представительства, в свою очередь, сам вождь-фюрер без масс - ничто.
Все это определяет другую важную характеристику тоталитаризма - крайний схематизм и редукционизм, сводящие все и вся к единственной идее. В целом тоталитарный подход основан на постулате, согласно которому в политике существует одна истина. Ее можно назвать политическим мессианством в том смысле, что она постулирует предопределенный, гармонический и совершенный порядок вещей, основанный на идее - истине. Здесь наука и искусство, экономика и политика, философия и промышленность, мораль и отношения между полами и многое другое направляются одной-единственной ключевой идеей. С этой точки зрения суть тоталитаризма - слитность, нерасчлененность, недифференцированность различных структур - социальных, экономических, политических, идеологических и т.д. Здесь биология и генетика, к примеру, перестают быть самостоятельными научно-исследовательскими дисциплинами. Наоборот, они объявляются средствами в руках буржуазии для порабощения пролетариата и подрыва исторического материализма (у большевиков) или даже орудием мирового еврейства и коммунизма для подрыва Третьего рейха (у нацистов). Поэтому неудивительно, что в тоталитарном государстве речь идет не просто о науке, а о "немецкой", "арийской", "социалистической", "марксистской" и иных разновидностях идеологической "науки".

§ 6. Общие выводы
Очевидно, что фашизм и большевизм, фашистская идеология и марксизм-ленинизм имели много близких друг другу и общих по своему функциональному и системообразующему назначению элементов. Разумеется, между ними существовало и немало различий. Так, если в марксизме-ленинизме в качестве главного теоретического и аналитического инструмента трактовки мировой истории брался класс, то в фашизме в качестве такового служила нация, первые отдавали моральный и теоретический приоритет концепции класса, а вторые - концепции нации. В результате место марксистских понятий "прибавочная стоимость" и "классовая борьба" в национал-социализме заняли понятия "кровь" и "раса". Если марксизм придерживается материалистической (а зачастую экономико-детерминистской) интерпретации истории, то для фашизма с этой точки зрения характерны антиматериализм, иррационализм, мистицизм и убеждение в том, что духовные начала, честь, слава и престиж составляют могущественные цели и мотивы человеческого поведения.
Но при всем том, как уже отмечалось в самом начале этой главы и как можно убедиться из вышеизложенного, фашизм и коммунизм были двумя самостоятельными проявлениями единого по своим сущностным, системообразующим характеристикам особого общественно-исторического феномена - тоталитаризма. Причем тоталитаризм, будучи порождением XX в., оказался жизнеспособен - с соответствующими национально-историческими, социокультурными и политико-культурными особенностями и нюансами - и на Востоке, как это было в Советском Союзе и ряде азиатских стран, и на Западе, как это было в Германии и Италии. Неоспорим факт близости и родства большевизма и фашизма по множеству важных параметров. С этой точки зрения поражает, в частности, почти полная синхронность появления на исторической арене фашизма и большевизма, правого и левого вариантов тоталитаризма, которые за короткий период из незначительных групп превратились во влиятельные общественно-политические движения, которые сумели подчинить своему господству сотни миллионов людей, многие страны и народы.

ВОПРОСЫ К ГЛАВЕ
1. Какое содержание вкладывается в понятие "тоталитаризм"?
2. Почему говорят, что "тоталитаризм - феномен XX века"?
3. В чем сущность тоталитаризма как системы мировоззренческих принципов, ценностей, установок, ориентации?
4. В чем его сущность как общественно-политической системы?
5. Назовите основные типы и разновидности тоталитаризма.
6. Какие перевоплощения претерпели в тоталитаризме идеи интернационализма и национализма?
7. Объясните, что такое тотальность в тоталитарном государстве?
8. Каково место человека в этом государстве?
9. Почему тоталитарное общество называется "закрытым"?
10. Что означает идеологический и политический монизм?
11. Почему террор рассматривается как сущностный признак тоталитаризма?

ЛИТЕРАТУРА
Бердяев Н.А. Философия неравенства. - М., 1990; Бердяев Н.А. Истоки русского коммунизма. - М., 1990; Гаджиев К.С. Тоталитаризм как феномен XX в.//Вопросы философии. - 1992. - № 2;
Галкин А.А. Германский фашизм. - М., 1989;
Джилас М. Лицо тоталитаризма. - М., 1992;
Коренев Я. Третья империя в лицах. - М., 1934;
Ленин В.И. Поли. собр. соч. - Т. 40;
Маркс К., Энгельс Ф. Соч. - 2-е изд. - Т. 35;
Новгородцев П. Об общественном идеале. - М., 1992;
Тоталитаризм: что это такое? - М., 1993. - Т. 1-2;
Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. - М., 1991. - Т. 1.
Глава VIII. ПЕРСПЕКТИВЫ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
Стало историческим фактом, что большинство тоталитарных политических систем, основанных на изложенных в предыдущей главе принципах, рухнули. В Германии и Италии это стало результатом поражения господствовавших там режимов во второй мировой войне. Что же привело к краху тоталитаризма в бывшем СССР и Восточной Европе? Вопрос этот, при искушении найти на него простые ответы, сложный и многоплановый. Он требует развернутого анализа, и его подробный разбор не входит в задачу данной главы. Я коснусь лишь того его аспекта, который, как мне представляется, имеет отношение к факторам формирования и институционализации новой российской государственности. И он не менее сложный, и его разработка связана с немалыми трудностями. Политическим силам еще решать, какой форме правления быть российской государственности - республикой парламентской, президентской или смешанной, президентско-парламентской. Борьба мнений в стране отнюдь не ограничивается этими тремя альтернативами. Есть сторонники восстановления монархии, установления новой диктатуры и т.д. Окончательную точку в этих спорах может поставить только будущее.
В отечественной и зарубежной публицистической и научной литературе бытует мнение, согласно которому распад СССР явился результатом сокрушительной победы, одержанной Америкой и возглавляемым ею западным союзом в "холодной войне" над своим могущественным противником. Нельзя отрицать, что Америка и Запад в целом вышли победителями в историческом соревновании с СССР и коммунистической системой. Но вместе с тем было бы не совсем корректно и легкомысленно рассуждать о том, что СССР сдался на милость своего противника в результате его геополитического сдерживания и военного устрашения. В действительности Запад не столько одержал победу, сколько она пришла к нему вследствие того, что советская империя, по сути дела, совершила самоубийство, вызванное внутренней несостоятельностью самой империи. По удачному выражению одного корреспондента газеты "Монд", падение Берлинской стены - это "заочная победа капитализма над коммунизмом".
Можно сказать, что произошло саморазрушение исчерпавшей свои возможности системы, и здесь не надо искать козней, будь то внешних или внутренних врагов, поскольку, хотя они и содействовали ее развалу, но не в них главная причина этого развала. Ведь немало западных экспертов полагали, и не без оснований, что на новые внешние и внутренние вызовы советская система среагирует ужесточением репрессий внутри страны и усилением агрессивности во внешней политике. Но время и ход событий распорядились по-иному. Тоталитарная система представляла собой по-своему весьма совершенную и четко оформленную конструкцию, где каждый элемент был строго подогнан к другому. Но совершенство это было во многом иллюзорным и эфемерным. Образно говоря, она не терпела возмущений как внутри, так и извне. Для нее идеальное состояние нормальной жизнедеятельности и функционирования - это изолированность от внешних влияний. Тоталитарная система может существовать только в условиях более или менее полной экономической, политической и идеологической изоляции подавляющего большинства населения от процессов, разворачивающихся в остальном мире. Начиная с 70-х гг. данный принцип как в СССР, так и во всем социалистическом мире стал подвергаться эрозии. Этот процесс стал особенно интенсифицироваться с развертыванием нового этапа научно-технической революции, ее телекоммуникационно-информационной фазы. Другими словами, в условиях наращивания информационной и телекоммуникационной революции со всей очевидностью обнаружилось, что существующая система в СССР стала анахронизмом.
Это в сочетании с множеством других внешних и внутренних факторов объективного и субъективного характера предопределило распад СССР и образование на его развалинах пятнадцати новых государств. Этим вызваны грандиозные трансформации, имеющие всепланетарные последствия. И действительно, что ожидает впереди Россию и вместе с ней всех нас - ее граждан: неминуемый распад, возврат к коммунистической империи или возрожденная на новых началах государственность? Разумеется, это сложные проблемы, каждая из которых требует самостоятельного всестороннего изучения. В предлагаемой работе лишь в самой общей форме затронуты некоторые, на мой взгляд, наиболее важные их аспекты.

§ 1. Грозит ли России неминуемая балканизация?
Сейчас на гигантских просторах российской Евразии происходят грандиозные процессы разрушения искусственно созданных тоталитарных структур. Констатировав этот очевидный факт, нельзя, однако, забывать, что в условиях дезинтеграции тоталитарной системы и унитарной империи неизбежным представляется преобладание центробежных тенденций и на передний план выдвинулись те факторы, которые отличают страны и народы друг от друга и толкают их на путь разъединения, обособления, сепаратизма. Все чаще прорывается желание национальных групп отличаться друг от друга. В силу комплекса причин центробежные тенденции к разбеганию и вызванное ими противостояние во многих регионах и республиках приняли национальную, а в ряде случаев и националистическую окраску.
Как правило, подрыв, потеря осевой идеи или осевого идеала, лежащего в основе того или иного сообщества людей, каким являлся СССР, ведут к появлению множества идей, моделей, концепций, не все из которых выдерживают испытание жизнью и, не сумев подтвердить свою жизнеспособность и эффективность, рано или поздно сходят с исторической сцены. Очевидно, что с утратой и дискредитацией коммунистических идеалов в общественном сознании народов бывшего СССР как бы образовался вакуум. Многие народы, например Северного Кавказа, уже в течение многих поколений испытывавшие чувство внешней и внутренней безопасности, имевшие гарантию своего существования и условия для своего беспрепятственного воспроизводства, в создавшейся ныне ситуации оказались в состоянии неопределенности и растерянности. Они как бы лишились устойчивого якоря, и вполне естественно, что для них могут быть притягательными различные идеи и проекты национально-государственного устройства, будь то на путях выхода из России или же оставаясь в той или иной форме в ее составе.
Сторонники теории о неминуемой балканизации России и образовании на ее территории нескольких или множества национальных и региональных образований в подтверждение своих позиций приводят, как правило, Татарстан и Чечню. Попытки создания этими последними самостоятельных государств трактуются многими комментаторами и публицистами как начало процесса радикального изменения политической карты Северного Кавказа и Поволжья, а за ними, возможно, и других регионов. Они рассматривают Татарстан и Чечню как тот стимул, который вызовет в соответствующих регионах "эффект домино" и побудит сначала остальные республики, а затем и отдельные регионы идти по уже проторенному ими пути утверждения своей независимости. Разумеется, от подобных доводов ни в коем случае нельзя отмахнуться как от неуместных и не заслуживающих внимания игр и словесных упражнений незрелых политиков и политиканов. Но все же непредвзятый анализ реального положения вещей, например на Северном Кавказе, позволяет сделать вывод, что при любом обороте событий перспективы создания сугубо национальных государств в этом регионе вне России и вопреки воле и интересам России лишены сколько-нибудь убедительных объективных оснований. Этот вывод, по-видимому, с теми или иными оговорками верен применительно и к другим регионам России.
Следует особо подчеркнуть, что необходимым условием формирования любого более или менее жизнеспособного политического или государственного образования является хотя бы минимальная внутренняя целостность и стабильность экономических, социальных, социокультурных и иных структур, которые призваны служить своего рода несущими конструкциями государственно-политических институтов. Основополагающее с этой точки зрения значение имеют также определенная осевая идея, общественно-политический идеал, вокруг которого могли бы сгруппироваться, объединиться различные социально-политические и национальные силы, готовые разделить общие для них судьбу и интересы.
При поверхностном взгляде в качестве подобного базового идеала могли бы служить интегрирующие идеи, например панславизма, конфедерации горских народов Кавказа, панкавказского союза, союза или конфедераций тюркских народов Поволжья.
Прежде всего возникает вопрос: насколько реальны перспективы образования на территории России государств на основе национализма, национального самоопределения, действительного, а не декларируемого национально-государственного суверенитета и т.д.? Для формирования национального государства на определенной территории прежде всего необходима самодостаточность в социокультурной, экономической, научно-образовательной и других ключевых сферах, дополняющих и усиливающих друг друга. При непредвзятом, объективном анализе редко у какой-то нынешней республики в составе России можно обнаружить такую самодостаточность. В данном контексте не следует также приуменьшать фактор отсутствия у многих народов или потери ими реального опыта жизнеустройства в рамках самостоятельного этнонационального государственного образования.
Разумеется, идея и установки на создание самостоятельных и суверенных этнонациональных и иного рода государственных образований (как, например, конфедерации горских народов Кавказа) имеют право на существование в качестве идеала, к которому стремились бы все народы. Но предлагая их в качестве руководства к конкретным действиям в нынешней ситуации, важно не путать желаемое с возможным, идеальное с реальным. Дело в том, что рассуждения, например, о некой единой горской нации, восстановлении единства кавказских народов и необходимости создания или даже восстановления единого кавказского государства в каких бы то ни было формах, будь то конфедерации, федерации или унитаризма, нельзя рассматривать иначе, как плод досадного недоразумения. Достаточно лишь беглого взгляда на историческую панораму региона, чтобы убедиться в том, что ни о какой гармонии интересов или ни о каком единстве народов - тем более в рамках единого государства - Кавказа по крайней мере в течение последних нескольких столетий говорить не приходится.
Более того, все эти народы были объектом притязаний со стороны своих более могущественных соседей и нередко служили в качестве разменной монеты в их политических и военно-политических играх. При всех необходимых здесь оговорках нельзя забывать, что единство региона было обеспечено в рамках сначала Российской империи, а затем СССР. Нисколько не обеляя политику царского правительства, которое заставило десятки и сотни тысяч представителей северокавказских народов переселиться в Турцию и другие страны Ближнего Востока, не боясь полемически заострить проблему, скажу, что Российская империя объективно обеспечивала условия для спасения некоторых малых народов Кавказа от физического исчезновения с лица земли. Я имею в виду прежде всего прекращение на территории региона беспрерывных истребительных войн сопредельных государств, также беспрерывных братоубийственных конфликтов, стычек и войн между народами самого Кавказа. Нельзя сбрасывать со счетов кровную месть и другие обычаи, бытовавшие среди горских народов, также стоившие им многих жизней их наиболее дееспособных сыновей. Весьма трудно, если не невозможно, отрицать тот факт, что в СССР были созданы условия для возрождения многих народов Северного Кавказа. Что касается репрессий и депортации целых народов, то это уже особая проблема, требующая самостоятельного анализа в общем реестре преступлений большевистской диктатуры.
С рассматриваемой точки зрения нельзя не упомянуть и следующее обстоятельство. Ирония истории состоит в том, что Советский Союз стал жертвой не только своих же негативных действий по отношению к нерусским народам, но и собственного позитивного вклада в формирование наций. СССР стал, по сути дела, первой страной в истории, созданной из отдельных этнополитических образований, неким псевдофедеративным союзом, где этнонациональные группы были лишены фактического политического суверенитета, но им были гарантированы территориальная идентичность, образовательные и культурные институты на собственных национальных языках, а также стимулирование развития местных кадров. В рамках так называемой политики коренизации для многих народностей, потерявших свою письменность или вообще не имевших ее, были созданы национальные алфавиты, открыты школы. Показательно, что за советский период при господстве интернационалистской марксистко-ленинской идеологии парадоксальным образом произошла демографическая и культурная ренационализация кавказских республик. До октябрьского переворота в Ереване большинство жителей составляли мусульмане. Что касается Тбилиси и Баку, то там большинство составляли армяне и русские. К началу же перестройки все эти три города с демографической точки зрения стали действительно национальными столицами соответствующих республик.
В целом Советский Союз стал своего рода полигоном не только сохранения, но и дальнейшего развития наций. Здесь шел по сути двуединый процесс, с одной стороны, насильственной модернизации, приведший к превращению аграрных обществ в аграрно-промышленные и городские, с другой стороны, к растущему единству и консолидации титульных наций в союзных республиках.
При всем сказанном нельзя не отметить, что установка на постепенное исчезновение национального начала входила интегральной частью в социальную, социокультурную и политическую программу советского руководства. В соответствии с этой установкой было создано, по сути дела, наднациональное, а во многих своих аспектах - антинациональное классовое государство. Это вытекало из марксистской постановки вопроса, согласно которой национальное государство - это прежде всего изобретение буржуазии, а у пролетариев нет и не может быть родины. Предполагалось, что с победой рабочего класса и утверждением социалистического общества должно исчезнуть не только буржуазное государство, но и понятия отечества и родины. Нередко такое развитие событий рассматривалось как результат объективных законов экономического развития. Любопытна с этой точки зрения позиция Г.В. Плеханова, сформулированная в 1905 г.: "Повторяю, отечество есть категория историческая, т.е. преходящая по своему существу. Как идея племени сменилась идеей отечества, сначала ограниченного пределами городской общины, а потом расширившегося до нынешних национальных пределов, так и идея отечества должна отступить перед несравненно более широкой идеей человечества. За это ручается та самая сила, благодаря которой образовалась патриотическая идея: сила экономического развития". Симптоматично, что в 20-30-е гг. подобная точка зрения пользовалась популярностью среди части представителей русского зарубежья. Полагая, что замкнутая национальная жизнь продемонстрировала "мучительное несоответствие требованиям современности", они считали, что в начале XX в. в мире окончательно победила историческая тенденция продвижения всех стран и народов к "эпохе одной, универсальной культуры". Выражая эту точку зрения, А.С. Ященко, например, призывал русскую интеллигенцию отказаться от "эгоистически-национального начала" в пользу "универсализма и космополитизма", "отказаться от отечества во имя интересов человечества".
Несостоятельность надежд большинства на мировую коммунистическую революцию превратила в химеру и установки на создание всемирного бесклассового общества без государства. Что касается советского государства, то здесь все нации и народности, республики и автономии, края и области действительно оказались равны в своем национальном и человеческом бесправии. Как бы издеваясь над законами социально-исторического развития, предписывающими каждому народу свой собственный путь и собственное место в сообществе, называемом человечеством, была поставлена задача осчастливить многие народы, оставшиеся еще при феодализме, путем их "перенесения" в социализм, минуя капитализм, а те народы, которые как бы "застряли" в родо-племенных отношениях, приобщить к благам социализма, минуя и феодализм, и капитализм. Широкомасштабное репрессирование и выселение наиболее трудолюбивой прослойки населения из деревни под лозунгом ликвидации кулачества как класса, насильственное переселение многих народов в отдаленные регионы страны вели к подрыву питательных корней, вековых устоев национального образа жизни, ослаблению приверженности к труду, родному очагу, национальной истории. В итоге советские люди были объявлены членами совершенно невероятного и парадоксального образования - интернационального народа, безнациональной нации - "новой исторической общности" в лице советского народа. При всей обоснованности доводов относительно русификации тех или иных сфер общественной жизни необходимо признать, что союзные республики пользовались значительной степенью культурной и политической автономии.
В контексте рассматриваемых проблем нельзя не затронуть и вопрос о так называемой кавказской (или даже большой кавказской) войне. Для любого непредвзятого аналитика, более или менее разбирающегося в кавказских делах, всякие рассуждения о возможности и даже неминуемости такой войны объединенными усилиями всех народов региона против России, если объективно разобраться в них, могут звучать не более чем блеф. Как правило, во всякой войне народам, сплачивающимся для ее ведения, нужен общий враг. Такого врага некоторые руководители национальных движений видят в России.
Разумеется, нельзя отрицать существование определенных антирусских настроений среди отдельных категорий населения северо-кавказских республик. Нельзя исключить и попытки силовых решений проблем национального самоопределения тех или иных народов, которые при определенных условиях действительно могут выступить с оружием в руках против российского присутствия в регионе. Но если исходить из кавказских реальностей во всей их совокупности, а не руководствоваться абстрактными схемами, то оказывается, что южные осетины видят врага в Грузии и стремятся в Россию, абхазы видят врага в Грузии и стремятся в Россию, армяне Карабаха видят врага в Азербайджане и не прочь, чтобы Россия выступала по крайней мере в качестве посредника в решении их проблемы. Аналогичные противоречия и конфликты имеют место и между различными народами Северного Кавказа в составе Российской Федерации. Раздирающие их экономические и территориальные коллизии: между Чечней и Дагестаном, Чечней и казаками, Ингушетией и Северной Осетией, Осетией и Грузией, лезгинами и Азербайджаном, Абхазией и Грузией и т.п. - по сути дела, делают иллюзорным в обозримой перспективе формирование единого жизнеспособного политического или иного государственного образования народов Северного Кавказа вне России и вопреки воле России.
Если теоретически допустить возможность "ухода" России с Северного Кавказа, то нетрудно предположить непредсказуемые и кровавые последствия этого акта для всего региона. Ибо, когда народы в полной мере осознают, что каждому из них суждено жить в собственном, самостоятельном во всех отношениях государстве, территориальный вопрос выдвинется на передний план уже на качественно новом уровне и в новом измерении. Именно сильная и процветающая Россия может служить реальным гарантом их политической и экономической стабильности и безопасности.
К концу XX в. многосторонние связи, интегрально пронизывающие экономические, культурные, образовательные, духовные, политические и иные реальности, стали утвердившимися и необходимыми для жизни всех без исключения республик и регионов всей России. Факт, который никак нельзя ни отменить, ни игнорировать, не задевая и не подрывая интересов всех народов. Подавляющее большинство народов бесповоротно освоило важнейшие аспекты и атрибуты общероссийского образа жизни. С этой точки зрения стиль и формы жизни в Таких городах, как Казань, Саранск, Ижевск, Владикавказ, Махачкала, Грозный и др., мало чем отличаются от стиля и форм жизни в Калуге, Рязани, Воронеже и т.д. Можно сказать, что это сходство продолжает расти. Города Северного Кавказа, например, по сути дела, потеряли свой восточный колорит и по внешнему виду стали похожи на типичные современные российские города, скажем средней полосы.
Следует при этом признать, что пренебрежительное отношение к национальным языкам и культурам имело для большинства из них далеко идущие отрицательные последствия. Наблюдавшийся в последние годы заметный всплеск интереса к местному языку, культуре, истории, традициям у всех без исключения народов России как раз и призван преодолеть эти последствия и не допустить в будущем перекосов в национальной политике. Но нельзя не признать, что для подавляющего большинства народов русский язык не просто язык межнационального общения. Дело в том, что здесь языковая ассимиляция, я бы сказал, космополитизация зашла довольно далеко. Для большинства городских жителей русский язык стал вторым родным, а для многих и единственным языком общения.
Русский язык, русская (если хотите, общероссийская) культура были и остаются для этих народов и средством, и инфраструктурой как для саморазвития, так и для вхождения, интегрирования в мировую цивилизацию, мировую культуру. Более того, реальности таковы, что без русского языка невозможно себе представить ни одну более или менее важную сферу жизни многих регионов страны. Мало кто может отрицать, что местные литература и искусство при всех необходимых здесь оговорках следуют общероссийским (общесоветским!) нормам и моделям. Скажу больше, фактически в недавнем прошлом национальная литература большей частью оказалась просто частью общей советской социалистической литературы. Русский язык для многих народов стал одним из важнейших несущих конструкций самого образа жизни. К примеру, я просто не вижу форм и путей перестройки, например, системы образования, начиная со средней школы и выше, и науки на сугубо национальных началах и на основе национальных языков (если вообще теоретически допустить такую постановку вопроса) вне российской системы образования и науки. Более того, подобные попытки имели бы катастрофические последствия для системы образования и науки всех без исключения регионов.
Все это позволяет сделать вывод, что проблему тоталитаризма и тоталитарной империи не следует смешивать с проблемой российской государственности. Парадоксальность ситуации состоит в том, что здесь не было метрополии и метропольной нации в общепринятом смысле этих слов. Таковой выступала, по сути дела, партия, цепко вросшая в ткань государства и в конечном счете полностью поглотившая его. Что касается России, то она не была метрополией, которая каким бы то ни было образом эксплуатировала периферию и за ее счет обеспечивала своему населению более высокий уровень жизни. В принципе имперский центр - Россия - не пользовался какими бы то ни было преимуществами за счет других советских республик. Более того, если другие республики пользовались какими-никакими, но реальными властными полномочиями и статусом, то властные структуры РСФСР были по сути призрачными, лишенными каких бы то ни было реальных властных полномочий в решении сколько-нибудь значимых проблем.

§ 2. От унитаризма к подлинному федерализму
Из всего вышеизложенного можно сделать вывод, что Россия не просто некий искусственный конгломерат территорий, наций, народностей, этносов, а единый нерасчленимый организм с общим для всех его членов жизненным пространством. Народы и территории, вошедшие в состав Российского государства на разных этапах его формирования, независимо от того, как это произошло, добровольно или насильственным путем, на основе договорных или иных актов, уже в течение длительного времени составляют неразрывные части единого культурно-исторического и политико-экономического пространства.
Неправомерно рассматривать крах тоталитаризма и распад советской империи как прелюдию к расчленению России или прекращению российской государственности. Более того, при определенных условиях современные процессы могут стать отправным рубежом государственного и духовного возрождения России, восстановления единого государственного сознания и в то же время возрождения национального самосознания многочисленных населяющих ее народов. Эти два начала не противоречат друг другу, а взаимодействуют. Любая национальная идея, по-видимому, представляет собой вариант национального сознания, некий эталон и ориентир самоидентификации, совокупность ценностей, устремлений, идеалов этноса, его понимания своей истории и своего места в мире. Что касается русской (или российской) идеи, то ее сущностное содержание - полинациональность, органическое соединение различных народов, культур, традиций, конфессий и т.д. В этом единстве оказались органически скрепленными единые государственность, социокультурная система, единый образ жизни, с одной стороны, этнонациональный, конфессиональный, национально-культурный плюрализм - с другой.
В этом плане русская (российская) идея обнаружила не просто свою открытость к влияниям извне, а открытость в смысле способности органически интегрировать самих носителей этих влияний. B.C. Соловьев не без оснований говорил о том, что все хорошее в России основано на забвении национального эгоизма. Это "и русское государство, зачатое варягами и оплодотворенное татарами, и русское благочестие, воспринятое от греков, и заимствованное с Запада просвещение, без которого не было бы русской литературы". С этой точки зрения Ч. Айтматов, Ф. Искандер и множество других писателей, поэтов, художников в такой же степени явления общероссийской культуры, в какой и В. Астафьев, М. Дудинцев, Ф. Абрамов и др.
Необходимо раз и навсегда осознать ту реальность, что ислам, буддизм и ряд других вероисповедческих традиций, существующих на территории России, не навязаны ей извне, не есть нечто для нее чужеродное, а составляют ее интегральные части. В этой связи вызывают недоумение рассуждения о том, что России нужно уходить, например, с Северного Кавказа, отгородиться от мусульманских народов данного региона непреодолимыми пограничными барьерами. Здесь, на мой взгляд, предается забвению тот факт, что Россия просто так не может уходить от самой себя, поскольку Северный Кавказ, равно как Поволжье, Дальний Восток и т.д., являются неотъемлемой ее частью. То же самое, естественно, верно и в отношении населяющих эти регионы народов.
Другое дело, что большевистская империя, в идеологическом плане претендовавшая на интернационализм, была ориентирована на денационализацию народов и была по своему характеру метанациональным образованием. Здесь была достигнута видимость единства, прикрываемая единством государственности. Со всей ответственностью можно утверждать, что одна из важнейших причин большинства, если не всех, национальных конфликтов, потрясающих в настоящее время нашу страну, коренится в попрании подлинных интересов народов, их ценностей, традиций, обычаев, в урезывании их законных прав на самоопределение, решение социальных, экономических, духовных и иных проблем. Это определяет жизненную необходимость сохранения целостности и неделимости Российской Федерации. Защиту целостности государства нельзя отождествлять с изжившими себя имперскими началами и устремлениями. Очевидно, что перед Россией стоит задача сохранить свою целостность и не допустить при этом ущемления интересов республик, автономий, краев и областей. Оптимальный путь достижения этой императивной цели я вижу в отказе от унитаризма и переходе к подлинному, реальному федерализму.
Вплоть до подписания федеративного договора Российская Федерация строилась по национально-территориальному принципу, в соответствии с которым ее субъектами считались только автономные республики, а также с теми или иными оговорками - автономные области и национальные округа. Отношения федерального правительства России с краями и областями как административно-территориальными единицами строились по принципу скорее унитарному, чем федеральному. С этой точки зрения Российскую Федерацию в точном смысле этого слова нельзя было назвать федеративным государством, поскольку в ней органически сочетались федеративные и унитарные принципы. Более того, вопрос этим отнюдь не исчерпывается. Дело в том, что и Советский Союз, и собственно РСФСР теоретически считались федерациями, на самом деле единая для них система государственно-административного управления сверху донизу, от Москвы до самых до окраин характеризовалась жесткой централизацией, которая практически исключала какое-либо значимое отклонение от стандартной иерархии властных структур, распределение и реализацию властных полномочий. С этой точки зрения центр присутствовал на всех этажах власти, союзный центр - Москва - в соответствии с рангом повторялся в столицах союзных республик, автономий, областей, райцентрах, поселковых и сельских Советах. Иначе говоря, это была унитарная федерация.
Необходимо признать, что немалую роль в нагнетании страстей по данному вопросу уже 'в наше время играют господствующие ныне терминологическая путаница и беспредел в толковании основополагающих для российской государственности вопросов. При обсуждении проблем государственного устройства, хотя много и пространно рассуждают о федерализме, республиканском суверенитете, самостоятельности и т.д., руководители как в Москве, так и в республиках в большинстве своем аргументируют в терминах унитарной, а не федералистской модели государства. С одной стороны, любой шаг к самостоятельности в Москве воспринимается как сепаратизм, и, наоборот, любое действие федерального правительства по укреплению вертикальных властных структур в республиках воспринимается как имперские притязания. В этой связи возникает настоятельная необходимость определить, какое именно содержание вкладывается в каждое конкретное понятие, уточнить, а где нужно, и скорректировать смысл и содержание, вкладываемые в такие понятия, как "суверенитет", "независимость", "федерация", "конфедерация", "автономия" и т.д. Ведь не секрет, что большинство руководителей национальных движений, выступая за национальный суверенитет своих народов, не вынашивают планы выхода из состава Российской Федерации. В подавляющем большинстве случаев речь идет не о сепаратизме, не об отделении от России, а об устройстве и урегулировании отношений с Москвой на действительно федеративных началах.
Под самоопределением понимается свобода каждого народа жить по собственным законам, под управлением избранных им самим властных структур, распоряжаться своей судьбой по своему усмотрению, при этом не нанося ущерба свободе и законным интересам других народов.
Требуя для себя самоопределения, народы бывших автономий добиваются свободы распоряжаться своей судьбой на своей территории. Территория федерации есть совокупность территорий составляющих ее автономных образований, краев и областей. Коль скоро за автономиями признается статус государственности, то они должны обладать в той или иной форме суверенитетом. И, соответственно, их отношения с федеральными властями должны строиться на федеративных началах. Народы бывших автономий, объявивших о своем суверенитете, как раз и добиваются того, чтобы наполнить этот принцип реальным содержанием. Здесь уместно привести пример некоторых западных стран, которые решают межнациональные конфликты путем предоставления этническим меньшинствам широких возможностей самовыражения. Так, в маленькой Бельгии фламандцам, валлонам, немцам делегированы достаточно широкие полномочия в решении социально-экономических, культурных и языковых проблем, а также в осуществлении, хотя и в ограниченных пределах, международных связей. В Финляндии, хотя шведы составляют 6,1% населения страны, шведский язык, наряду с финским, объявлен государственным.
Верно, что XIX - начало XX в. стали периодом, прошедшим под знаком национализма, национально-освободительных движений и создания национальных государств. Сначала объединение в единые государства Италии и Германии; затем первая мировая война, приведшая к распаду Габсбургской монархии и образованию на ее развалинах целого ряда национальных государств (или государств из нескольких близких друг другу народов) - Венгрии, Австрии, Чехословакии, Югославии. Аналогичная судьба рано или поздно могла быть у Российской империи. Но здесь процесс оказался во многом прерванным. Примирившись с потерей Финляндии, Польши и прибалтийских государств, пришедшие к власти в результате октябрьского переворота большевики сумели остановить процесс национального самоопределения, загнать его вглубь. Более того, большевиками была создана невероятная чересполосица при проведении национально-государственных границ, и мы сейчас пожинаем ее плоды.
Но при всем том необходимо учесть, что за прошедшие семь с лишним десятилетий на огромных просторах бывшей Российской империи создалась качественно новая национально-территориальная, демографическая, географическая, политическая, государственно-административная и т.д. ситуация. В результате коренным образом изменилось положение всех без исключения национально-территориальных государственных образований в отношении России, изменились сам образ жизни людей, их менталитет и т.д. Поэтому естественно, что совершенно в новом свете предстают традиционные категории и понятия национального суверенитета, самоопределения, независимости и т.д. Со всей очевидностью обнаруживается, что, например, стремление к национально-государственной самостоятельности сразу после октябрьского переворота 1917 г. означало одно, а в нынешних условиях - нечто другое.
В данной связи помимо всего прочего нелишне напомнить, что при формировании государственно-административной структуры СССР государственные границы проводились буквально по живому телу этносов. Достаточно оторваться от абстрактных схем и взглянуть на проблему трезвыми глазами на местах, чтобы убедиться в том, что любые попытки установить государственные границы по сугубо национальному принципу обернутся непредсказуемыми кровавыми последствиями.
На всем необъятном евразийском пространстве бывшего СССР имело место поистине вавилонское смешение народов. Из них 65 млн. человек проживают вне пределов своих национальных образований или своей исторической родины. Плюс к этому что-то около 12,5 млн. смешанных семей. Что касается собственно России, то здесь в настоящее время численность нерусских народов составляет около 27 млн. человек, или 18,5% от всей численности ее населения. По этому показателю Россия не столь резко отличается от Франции, Великобритании, Испании, которые, как правило, не причисляются к многонациональным государствам. Причем из этих 27 млн. 4,3 млн. составляют украинцы, 1,2 млн. - белорусы, 636 тыс. - казахи, 532 тыс. - армяне и т.д. При этом многие миллионы представителей коренных этнонациональных групп проживают на территории России, но вне пределов своих национальных республик. Например, более 2/3 татар (а по некоторым данным, даже больше) живут вне Татарстана, в том числе 300 тыс. в Москве, 2/3 мордвы обосновались вне Мордовии. В Башкортостане по численности башкиры занимают третье после русских и татар место. В некоторых автономных образованиях титульные этносы составляют Y3 всего населения или даже меньше. В общей сложности численность титульных народов во всех российских республиках вместе взятых составляет всего 10 млн., или 7% от общей численности населения России. При этом нельзя упускать из виду и то, что в республиках проживает около 26 млн. человек, в том числе 12 млн. русских.
При таком положении очевидно, что лишены всяких разумных оснований любые попытки строить государство вокруг одной национальности, замкнуть государственность на этноцентризме. Постепенно оправдываются прогнозы тех западных исследователей, которые пришли к выводу, что понятие "государство-нация" уступает место понятию "государство-сообщество".
Таким государством-сообществом народов является и Российская Федерация. Здесь представлен весь спектр известных к настоящему времени уровней экономического развития - от сугубо аграрного до близкого к постиндустриальному. Основная часть регионов и территорий располагается, обнаруживая разнообразие климатических, ресурсных, человеческих и иных факторов, между этими двумя полюсами. Естественно, что приверженность и податливость экономической, социальной и политической модернизации, реформам, переустройству жизни не могут быть одинаковыми на всем евразийском российском пространстве. Но унитаризм как в менталитете многих руководителей, так и в политике официальных структур изживается весьма медленно, трудно и болезненно. Так, за 1992 г. доля расходов федерального бюджета страны составила более 60%, а с корректировкой на изменение методологии расчетов - около 75% от общих бюджетных расходов. Подлинный федерализм, естественно, не приемлет такой аномалии.
С учетом всего сказанного, разрабатывая модель национально-государственного устройства Российской Федерации и корректируя эту модель в процессе ее реализации, необходимо постоянно иметь в виду, что любой политической системе присущи не только конфликты интересов, но и конфликты основополагающих ценностей. Эти последние коренятся не только в социально-экономической и политической сферах, они лежат глубже политики и экономики, составляя основу последних. Поэтому очевидно, что в российских реалиях речь может идти не только об экономическом и политическом плюрализме, но и плюрализме социокультурном, конфессиональном, ценностном. В свете этого суть современной демократии, особенно в условиях России, неотъемлема от обеспечения разным культурным традициям доступа к центрам власти и учета многообразия культур. Осознав это, необходимо признать реальность пространственного плюрализма и многоукладности жизни, преодолеть страх призрака сепаратизма там, где речь идет о стремлении к утверждению действительно федеративных принципов. С этой точки зрения важно учесть, что одна из важнейших сущностных характеристик демократии состоит в том, что она признает не только равенство стартовых возможностей, но и равенство способов жизнедеятельности. Поэтому, как отмечал М.Я. Гефтер, необходимо "признать за территориями, пространствами, населенными людьми, право представительства разных не просто способов производства, а больше и глубже - способов человеческой жизнедеятельности, которую ни в коем случае нельзя силой или ненасильственно сводить к единому основанию. В этом залог сохранения и развития демократии в рамках евразийского человеческого пространства". При таком подходе особую актуальность приобретают отношения между различными общинами, городами, регионами, национально-государственными образованиями и федеральным государством, с одной стороны, гражданским обществом, экономикой и государственными властями на всех уровнях - с другой.
В настоящее время в принципе первый шаг к отказу от унитаризма и переходу к подлинному федерализму подписанием федеративного договора уже сделан, дело лишь за тем, чтобы обеспечить его реализацию. Главное достоинство договора, на мой взгляд, состоит в том, что в нем намечена установка на отказ от гибридного характера Российской Федерации, в которой уживались одновременно федеративные и унитарные принципы государственного устройства. Так, по новому федеративному договору, наряду с республиками в составе России и автономными образованиями статус субъектов федерации получили также края, области, Москва и Санкт-Петербург.
Перспективы введения рынка и его эффективного функционирования обеспечиваются определенной системой ценностей, формирующейся в контексте соответствующих этнонациональных и культурно-исторических, социокультурных и политико-культурных условий и традиций. Поэтому очевидно, что в России с ее национальным, религиозным, культурным и т.д. плюрализмом и, соответственно, плюрализмом ценностей рыночные отношения могут сложиться с различными экономическими, социальными и научно-техническими результатами.
Разумеется, велик соблазн дистанцироваться от России, ассоциирующейся с имперским прошлым, но все же есть некие закономерности и реальности, которые сильнее субъективных желаний и своеволия политиков. Эти реальности таковы, что именно России суждено играть первостепенную геополитическую роль в достижении и обеспечении стабильности во всех регионах бывшего Советского Союза. Есть все основания для вывода о том, что по завершении периода преобладания центробежных тенденций новые государства будут вынуждены искать не то, что их разъединяет, а, наоборот, то, что их соединяет. Уже сейчас в возрастающей степени во многих бывших союзных республиках начинают сознавать, что в отдельности они не способны выйти из кризиса и встать на рельсы демократического переустройства. Соображения экономических интересов и выгод все настойчивее сказываются. Осознанием этих реальностей во многом определяется и наблюдающаяся в последние месяцы 1993 г. тенденция к возрождению интереса у большинства новых государств ближнего зарубежья к СНГ. Это не в последнюю очередь объясняется тем фактом, что Россия за прошедший со времени развала СССР период при всех возможных оговорках продемонстрировала свою способность быть стабилизирующим фактором как в собственных границах, так и в ближнем зарубежье.
Это в еще большей мере верно в отношении собственно российских национальных республик, а также краев, областей и регионов. Рано или поздно на всем российском евразийском пространстве неизбежно сработают обыкновенный здравый смысл и инстинкт самосохранения человека и общества. Дезинтеграционные центробежные тенденции имеют свой предел, более или менее ограниченный объективными условиями и возможностями. Достигнув его, развитие непременно пойдет к центростремительным, интеграционным процессам.

ВОПРОСЫ К ГЛАВЕ
1. Назовите основные причины распада СССР.
2. Грозят ли России вслед за СССР неминуемый распад и балканизация?
3. Какие вы можете назвать факторы, способствующие сохранению единства России? И, наоборот, факторы, стимулирующие сепаратизм и распад единого государства?'
4. Может ли национализм, панславизм или какой-либо иной "изм" служить в качестве идеологической платформы сепаратистских государствен-й?
5. Какие проблемы приходится решать России в процессе перехода от тоталитаризма к демократии?
6. Был ли СССР действительно федеративным государством?
7. На ваш взгляд, по какому пути пойдет становление новой российской государственности: унитарному, федеративному или конфедеративному?

ЛИТЕРАТУРА
Бюрократия, авторитаризм и будущее демократии в России (материалы "круглого стола")//Вопросы философии. - 1993. - № 2;
Гаджиев К.С. Геополитические перспективы Кавказа в политической стратегии России//Мировая экономика и международные отношения. - 1993. -№2;
Ильин В.В., Ильина Т.А. Россия: опыт национально-государственной идеологии//Вестник МГУ. - Серия 12. - Социально-политические исследования. - 1993. -№1;
Коваленко В.И., Мощелков Е.Н. Российская государственность: идеология и самосознание народа//Вестник МГУ. - Серия 12. - Социально-политические исследования. -1993. - № 2;
Национальное государство: теория, история, политическая практика (круглый стол)//Политические исследования. -1992. - № 5-6;
Рормозер Г. К вопросу о будущем России//Вопросы философии. - 1993. -№4;
Соловьев B.C. Соч. в 2-х томах. - Т. 1. -М., 1989.


Глава IX. МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПОЛИТИКИ И СМЕНА ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ПАРАДИГМ

§ 1. Политическая философия и теория
В политическую философию входят онтология, эпистомология, аксиология, логика мира политического и методология его изучения. Политическая философия является частью общей философии и призвана ответить на вопрос, реален или идеален мир политического. Концентрируя внимание преимущественно на мире политического, политическая философия представляет собой самостоятельную сферу, составляющую одновременно и особую дисциплину, и часть политологии. Она определяет предпосылки и условия деятельности частных политических дисциплин и объединяет результаты их исследований в мировоззренческой системе.
' Касаясь взаимосвязи политической философии с политической реальностью, немецкий исследователь П. Ноак писал: "Политика и философия так тесно переплетаются друг с другом, что нельзя с точностью утверждать, то ли теория оказывает влияние на действительность, то ли действительность создает теорию. Политическая философия является составной частью политической действительности". Любой политический режим нуждается в философии оправдания. Она находит, в частности, отражение в различных идейно-политических течениях: либерализме, консерватизме, марксизме, социал-демократизме и т.д.
Политическая философия относится к политике как бы со стороны, абстрактно, выделяя в ней универсальное и общезначимое. Для политической философии социальная реальность служит в качестве источника для изучения таких проблем, как порядок, справедливость, свобода, равенство и т.д. В этом контексте политическая философия занимается гносеологическими и эпистомологическими проблемами мира политического. Политическая философия как комплекс политических теорий, концепций, идей имеет дело со знанием легитимно существующего политического порядка. Одна из важнейших целей политической философии состоит в том, чтобы определить истинность общепризнанных политических ценностей, поэтому она всегда ставит под сомнение господствующие концепции политического порядка. При этом она призвана определить некую магистральную линию политического развития.
В целом политическая философия занимается проблемами, связанными с сущностью власти и властных отношений, государством, его предназначением, целями и т.д. Во многом ее суть можно разъяснить на следующем примере. Президент США А. Линкольн во время Гражданской войны говорил о "правлении народа, для народа и осуществляемом народом". Это выражение, как правило, считается определением демократии. Но философ смотрит на это несколько иначе, он должен вникнуть в сущность этого выражения и дать ответы на следующие вопросы: для чего нам нужно правление, осуществляемое народом? Чем оно должно править? Каким образом люди могут править самими собой?
Как считал Э. Берк, "дело теоретика-философа - указать истинные цели государства; дело же политика-практика - найти соответствующие средства для достижения этих целей и успешно пользоваться этими средствами". Поэтому естественно, что в политологии много специальных или частных теорий, например теории политической социализации, конфликта и консенсуса, власти и властных отношений и т.д. Необходимо также сформулировать общую теорию, призванную объяснить мир политического, политическое сообщество как таковые. Это задача одновременно и политической философии, и политологии. С этой точки зрения политическая философия многими своими аспектами включается в политологию. Философский подход, например, к власти, позволяет глубже раскрыть функциональные особенности ее в политике, экономике, праве, их взаимосвязь, показать все богатство властных отношений в обществе. Учитывая этот момент, X. Арендт даже считала, что политика должна быть объектом философского, а не строго научного исследования.
Политическая философия имеет дело не только с сущим, но и должным, она оперирует гипотетико-дедуктивными категориями по формуле "что было бы, если бы", категориями добра и зла, реального и идеального и т.д. Она отдает предпочтение той или иной политической системе, например демократии перед тоталитаризмом, или, наоборот, может предлагать свои модели политического развития в качестве наиболее совершенной альтернативы и т.д. Очевидно, что политическая философия пронизана морально-этическим началом, трактующим факты в контексте определенных ценностей. Разумеется, позитивизм, проводящий резкое разграничение между фактами и ценностями, не мог принять политическую философию как инструмент политического анализа.
Очевидно, что рассуждения вроде "свобода предпочтительнее равенства", "государственное состояние лучше анархии" и т.д., предполагающие определенную позицию оратора, неприемлемы для позитивиста, поскольку их нельзя квантифицировать и верифицировать математическими или иными сциентистскими методами. При этом нельзя сказать, что позитивизм вовсе отвергал политическую теорию, взятую саму по себе, поскольку он признавал возможность логического анализа концепций. Для этого, по мнению позитивистов, теории и концепции необходимо разложить и свести к определенному комплексу предложений, высказываний, лишенных оценочного содержания. Как писал, например, П. Оппенгейм, "для целей научного изучения политики мы должны стремиться к тому, чтобы обеспечить базовые политические концепции объяснениями, приемлемыми для любого, независимо от его нормативных или идеологических приверженностей, так что верность или ложность выражений, в которых эти концепции сформулированы, зависит исключительно от интерсубъективно вычленимого доказательства".
Политическая философия витает в сфере абстракций, она стоит выше и конкретного мира политического, и теории политики, призванной изучать механизмы и условия функционирования политического. Она занимается вопросами, связанными с определением места подсистемы политического в человеческом социуме в целом, ее места по отношению к конечным целям человека. Политические теории являются как бы продолжением политической философии. В целом политическая теория призвана понять и объяснить политическую игру, сформулировать основные модели и принципы политического поведения, концентрируя внимание на различных аспектах политической жизни. Что касается политической философии, то она берет явления в их целостности, выделив универсальный принцип. Она ставит своей целью понять политическую действительность в ее фундаментальных аспектах.
Как выше указывалось, политические феномены, их функционирование невозможно понять в отрыве от политической мысли, поскольку мысль и действие пронизывают друг друга. Мысли о политическом действии могут принимать различные формы, но реальное воплощение они получают в политической теории. В основе теории есть мысль, отличная от практики или действия. Но не всякую мысль можно считать теорией. Первоначально греческое слово "теория" понималось как сконцентрированный взгляд на что-либо в состоянии размышления с целью понять это что-то. В этом смысле оно покрывало бытие (онтологию), равно как и объяснение причинно-следственных связей в его религиозном или философском выражении, а также эмпирическую и логическую мысль. В настоящее время можно выделить два толкования этого термина.
Первоначальное широкое толкование охватывает все учение того или иного мыслителя определенной темы, включая описание фактов, объясняя, будь то религиозные, философские или эмпирические, его концепцию истории, ценностные доводы, предложения относительно целей, политики и принципов. Но оно употребляется также в более узком смысле, охватывая прежде всего "объяснительные" аспекты мысли. В таком понимании теория - это тот или иной комплекс аргументов, используемых для объяснения тех или иных феноменов. Простое описание или предложение целей политики и оценок нельзя считать теорией. Теория обязательно предполагает объяснение. В то же время она включает некоторый прогноз, если последний вытекает из системы аргументации. В целом теория представляет собой способ видения, организации, объяснения и изменения мира. Отличия между различными теориями вытекают из подходов к этим аспектам.
Политическая теория имеет дело как со средствами достижения обществом поставленных перед ним целей, так и самими целями. Сюда относятся содержание политических целей, возможность или невозможность их достижения, результаты, рамки, связанные с их реализацией. Для теории ключевое значение имеют такие категории, как власть, контроль и влияние, социальное действие, выбор и принятие решений, функция и дисфункция, консенсус и конфликт и т.д. Дееспособная политическая теория не может игнорировать такие феномены, как справедливость и несправедливость; свобода и рабство; равенство и неравенство и т.д.
Теории могут изменяться, реагируя на изменения в реальном положении вещей, но они могут быть и результатом разного видения одних и тех же реалий. Теории являются также результатом накопления новых фактов об одной и той же реальности. Вместе с тем возникает вопрос: что может дать современному человеку изучение политической теории и истории политических теорий и учений? Вопрос этот приобретает особую актуальность в свете проявляющихся всякого рода "возрождений" и "ренессансов" вроде "веберовского", "шумпетеровского". Сами по себе такие "возрождения" - естественное явление и приемлемый путь обогащения идейно-теоретического арсенала посредством интегрирования в новые социально-философские и идейно-политические системы всего того ценного, что выдвинули наши предшественники, что в их учениях выдержало испытание временем. Но совершенно иное дело, когда реальности современного мира пытаются вместить в прокрустово ложе модели, сформулированные в иных исторических условиях, какими бы привлекательными и красивыми эти модели ни были. Это касается и систем, и конструкций таких гигантов общественно-политической мысли, как Г.Ф. Гегель, К. Маркс, М. Вебер и др. Разумеется, мы не должны покидать тот фундамент, который они возвели под современным обществознанием, должны возвращаться к ним. Однако мы окажемся плохими учениками, если будем безоглядно следовать за ними, повторять их, забыв о том, что они создали свои теории, идеи, конструкции в совершенно иной общественно-исторической действительности.

§ 2. Соотношение политики и идеологии
В мировоззренческом измерении политики немаловажное место занимает идеология. Хотя соотношение идеологии и политики сложный и многоаспектный вопрос, требующий самостоятельного рассмотрения, здесь затронем лишь один из его аспектов, касающихся мировоззрения и, соответственно, политической философии. Тем более что порой идеологические и политико-философские подходы, по сути дела, отождествляются. Как считает, например, Дж. Паломбара, "идеология включает философию истории, видение нынешнего положения человека в ней, некоторые оценки возможных направлений будущего развития и комплекс предписаний, предусматривающих ускорение, замедление и/или модификацию того или иного направления развития".
Разумеется, это определение можно оспорить, но, как бы то ни было, политическая идеология в целом имеет следующие основные структурные элементы: 1) связь с общей мировоззренческой системой эпохи; 2) программные установки, сформулированные на основе тех или иных положений этой системы; 3) стратегия реализации программных установок; 4) пропаганда; 5) конкретные шаги по реализации программы. Идеология неразрывно связана с проблемами, касающимися авторитета власти, властных отношений и т.д. Все идеологии, независимо от направленности, основываются на признании определенной концепции общества и политической системы, путей и средств практической реализации этой концепции. Идеология выполняет одновременно интегративную и разграничительную функции: первую, скажем, для сплачивания членов той или иной партии, а вторую - для отграничения этой партии от других партий. В отличие от политической философии, идеология ориентирована на непосредственные политические реалии и действия, на политический процесс и руководствуется соображениями привлечения возможно большей поддержки. Поэтому, естественно, она носит более ярко выраженный тенденциозный характер.
Идеология призвана придавать значимость институциональным отношениям между людьми как субъектами политики, объяснить, обосновать, оправдать или отвергать политические реальности в конкретных общественно-исторических условиях. С этой точки зрения политика представляет собой арену столкновения различных идеологических систем, идейно-политических течений и направлений. Однако констатация этого положения сама по себе еще мало что объясняет. Дело в том, что при всей ее верности знаменитая формула "политика есть искусство возможного" сохраняет правомерность и в современных условиях. С одной стороны, "искусство возможного" ставит определенные пределы идеологизации политики, с другой - идеология, в свою очередь, определяет возможные пределы, за которые та или иная политическая партия или правительство при проведении своего политического курса может выйти без ущерба основополагающим принципам своей политической программы.
Политология сама по себе как самостоятельная обществоведческая дисциплина имеет идеологическое или идейно-политическое измерение. Поэтому естественно, что одним из важных объектов политологического анализа является соотношение политики и идеологии. Это лишь одна сторона вопроса. Немаловажное значение имеет и то, что любой исследователь в той или иной форме и степени подвержен влиянию идеологических пристрастий, споров и дискуссий и, соответственно, не может быть полностью свободным от определенной тенденциозности и идейно-политической ангажированности в трактовке важнейших политических реалий. Не секрет, что подход исследователя в трактовке любого сколько-нибудь значимого феномена в значительной мере определяется его идейно-политическими и социально-философскими установками и ориентациями - эти последние не могут не отражаться на характере и структуре понимания им исследуемого предмета. Здесь весь вопрос состоит в степени и масштабах такой тенденциозности. Конечно, идеален тот случай, когда политология, как наука, беспристрастна и преследует цель найти истину независимо от того, кому результаты ее изысканий выгодны. Идеология же пристрастна и предвзята, поскольку она выражает интересы какого-либо класса или социальной группы. Подстраивание любой науки, особенно политологии, к чьим бы то ни было вкусам и интересам неизбежно чревато ее выхолащиванием и вырождением. Наглядный пример этого - политизация и предельная идеологизация всего обществознания в недалеком прошлом в нашей стране. Вряд ли есть смысл говорить здесь о том, к каким плачевным результатам все это привело.
Но нельзя не отметить стремления многих наших исследователей к полной деидеологизации обществоведческих дисциплин, прежде всего политологии. Опыт почти всех развитых стран Запада, особенно стран с либерально-демократическими политическими системами, убедительно доказывает, что научный анализ политических феноменов нередко вполне уживается с теми или иными идейными или идеологическими позициями исследователя. В данной связи нельзя не обратить внимания на тот факт, что многие западные обществоведы, которые в 60-е гг. выступали инициаторами концепции о конце идеологии, в 70-80-е гг. заговорили о необходимости деидеологизации. Так, известный французский социолог Р. Арон, провозгласив "бессмертие идеологий", в частности, писал: "Идеологические дискуссии не приходят в современном мире к концу, так как все социальные группы выражают свои чаяния и надежды на неожиданном и непонятном социоэкономическом языке, принятом в так называемых научных дискуссиях, поскольку они неразрывно связали в своих доктринах анализ действительности с морально-политическими оценками. При этом понятийные рамки анализа более или менее открыто несут в себе партийные импликации".
Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что большинство западных политологов при всех возможных в таком вопросе оговорках так или иначе по своим подходам, установкам, симпатиям, антипатиям и т.д. характеризуются как либералы, консерваторы, социал-демократы, марксисты и т.д. В основе такой классификации, несомненно, лежит и момент идеологической оценки. Поэтому речь у нас должна идти, как представляется, не о новой деидеологизации, а об утверждении плюрализма идейно-политических течений, подходов, методологических принципов, их сосуществования, терпимости друг к другу и открытости в отношении друг друга. А это, в свою очередь, предполагает, что, хотя научный подход и отвергает идеологию в качестве инструмента или исходной посылки исследования, необходимость изучения идеологии, как неотъемлемого элемента мира политического, не отпадает. В обоснованности этого суждения можно убедиться, проанализировав сущность общественно-политических парадигм и путей их периодической смены.
Широкомасштабные и глубокие изменения последнего десятилетия, приведшие к коренным изменениям в геополитических структурах мирового сообщества и трансформации конфигурации социально-политических систем, дают основание говорить о переживаемой нами в настоящее время смене эпох, завершении одного исторического периода и вступлении современного мира в качественно новую фазу своего развития. Соответственно подвергается коренному переосмыслению и трансформации господствующая общественно-политическая парадигма. Можно сказать больше: идет процесс формирования новой парадигмы, сущностные характеристики которой одновременно отражают и конструируют новые социально-экономические, политические, духовные и иные реальности как на западе, так и на востоке, как на севере, так и на юге планеты. Эти изменения и процессы позволяют во многом переосмыслить и по-новому проанализировать закономерности и важнейшие .вехи формирования и эволюции тех общественно-политических парадигм, которые определяли контуры основных этапов развития капитализма, и выявить особенности новой парадигмы, которая в той или иной степени стала адекватна реальностям не только Запада, но и ведущих стран других регионов земного шара. Такой анализ, который в предельно сжатой тезисной форме предложен ниже, как представляется, даст возможность лучше вникнуть в сущность и характер переживаемых нами перемен как на уровне нашей страны, так и в контексте мирового сообщества.

§ 3. Общественно-политическая парадигма: понятие и основные характеристики
Особенность любой более или менее жизнеспособной общественно-политической системы состоит в ее сущностном единстве, в том, что она есть совокупность не только однопорядковых, сходных между собой элементов составляющих ее людей, социальных групп, отношений, установок, но также их различий, многообразия, плюрализма. Сущностное единство общественно-политической системы состоит в одновременном сосуществовании разнородных социально-политических сил. В них отражаются интересы и потребности, ценности и морально-этические нормы, установки и ориентации, социально-философские и идейно-политические течения общества.
С этой точки зрения консерватизм, либерализм, социал-демократизм и марксизм, выражающие интересы важнейших блоков социально-политических сил, представляют собой, по сути дела, своего рода идеальные типы, необходимость вычленения которых во многом определяется эпистемологическими соображениями. В постоянных противоречиях и конфликтах между собой, взаимодействуя и взаимоопределяясь, все они без исключения испытывают на себе влияние друг друга и составляют стержень общественно-исторического развития.
Законы общественного развития, которые значительно менее устойчивы, нежели естественные законы, проявляются в разных институциональных рамках, раскладе социальных и политических сил, стечении обстоятельств и т.д. по-разному. Каждая конкретная общественно-историческая данность имеет собственные социальные и политические реальности и собственную систему детерминаций, приоритетов, предпочтений. Будучи переменными образованиями или величинами, они находятся в состоянии постоянного изменения и обновления. Наступает такой более или менее длительный исторический период, когда эти реалии, затрагивая (будь то в позитивном или негативном аспектах) большинство членов данного сообщества, естественно, непосредственно или опосредованно отражаются на всем мировоззрении, системе общественных, морально-этических, политических принципах, ориентации, установках отдельных людей и социальных групп. Поэтому возможности развития отнюдь нельзя представлять как самодовлеющие прямые линии, обозначающие либерализм, консерватизм, социал-демократизм и марксизм, способные двигаться каждый самостоятельно по своему собственному пути.
Здесь действует принцип своего рода дополнительности, согласно которому существуют разные линии и направления развития, которые как бы дополняют друг друга и стимулируют друг друга (например, по схеме, не будь идеализма, не было бы и материализма и т.д.), и гегелевской концепции диалектического снятия, согласно которой каждая последующая система вбирает в себя все ценное из прошлых философских систем. Это не просто отрицание в смысле уничтожения, а преодоление, снятие, то, что Гегель и Маркс именовали Aufhebung, вбирающее, ассимилирующее все "добротное", долговечное - как положительное, так и отрицательное (понимаемые, разумеется, относительно). Истинное снятие означает не только отрицание действительно устаревших идей, но и творческое интегрирование идей, которые в целом еще не утратили своей актуальности. Чем квалифицированнее снятие, тем глубже и основательнее вбирание, ассимиляция, подчеркиваю, и положительного, и отрицательного.
Поэтому нельзя представить себе развитие как движение, прогресс вперед и вверх в смысле преодоления всякого предела-ограничения, оставляя позади все отрицательное и беря в будущее только позитивное. Необходимо учесть, что общественно-исторический процесс имеет двойственную природу. Это, с одной стороны, эволюция, развитие и отрицание старого, разрыв с прошлым и творение нового, а с другой - он сохраняет и переносит из прошлого в настоящее и будущее все жизнеспособное, непреходящее, общечеловеческое. Общественно-историческое не может существовать неподвижно, оно не покоится, но живет и действует, оно раскрывается в становлении. Любая общественно-политическая система может трансформироваться во многих своих аспектах, в то же время сохраняя преемственность от других систем. Иначе говоря, лишь при наличии взаимодействия и тесного переплетения двух начал: развития и творения нового, с одной стороны, и сохранения преемственности с прошлым - с другой, можно говорить об истории и общественно-историческом процессе.
Поэтому естественно, что любая социально-философская или идейно-политическая модель, претендующая на переустройство существующей общественно-политической системы или ее более или менее значительную корректировку, должна учитывать оба этих начала. В противном случае либо она нежизнеспособна, либо попытки ее реализации чреваты непредсказуемыми последствиями, представляющими угрозу самим основополагающим моральным, этническим, гуманистическим и иным принципам и ценностям общественного устройства.
Так, достигнув определенной свободы от природы в процессе освоения и преобразования естественной среды, человек возомнил себя ее безраздельным господином. Руководствуясь известным постулатом: "Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее наша задача", человек предпринял сознательное широкомасштабное вмешательство в ее деятельность, зачастую вопреки ее основополагающим законам, что, в свою очередь, привело к разрушению экосистемы, поставив тем самым под вопрос само существование человечества как биологического вида. Обнаружилось, что за игнорирование законов своей жизнедеятельности и самовоспроизводства природа жестоко мстит людям, выдвигая перед ними новые, вселенского масштаба, проблемы, решение которых невозможно без возвращения к законам самой природы, где человеку, как и всем другим ее феноменам, отведена своя особая ниша, произвольный выход из которой чреват непредсказуемыми последствиями для всей экосистемы.
В данной связи небезынтересно отметить, что уже в конце XIX -начале XX в. высказывалось суждение о том, что в своей эволюционной теории Ч. Дарвин имел в виду в большей степени видовые приспособления к природной среде, нежели происхождение новых видов. Это говорит в пользу того, чтобы заменить ставшие привычными максимы "человек - властелин природы" и "задача человека - овладеть природой" максимой "человек - органическая часть природы", и его цель должна состоять не в преобразовании природы, нарушая ее основополагающие реальности и закономерности, а приспосабливаться к ней, опираясь на эти реальные закономерности.
По только что изложенному образцу, человек, возомнивший себя творцом социальной вселенной, навязав закономерностям общественно-исторического развития искусственно сконструированные модели, тем самым, по сути дела, санкционировал вмешательство в ^естественный ход вещей в качестве категорического императива. Эта линия, нашедшая свое наиболее завершенное воплощение в различных вариантах тоталитаризма, стала чревата угрозой самому существованию социальной вселенной. Тотальное отрицание наличного в каждый данный исторический период образа жизни и системы ценностей не может привести к их подлинному преодолению. В действительности путь к новому пролегает не через разрушение, а через созидание. Путь тотального разрушения существующего зачастую может привести не к сияющим вершинам храма светлого будущего, а в зияющий котлован преисподней.
Сущностное единство общественно-политической системы отнюдь не исключает, а, наоборот, предполагает многообразие альтернативных вариантов, или моделей, которое питает многовариантность общественно-исторического развития. Как отмечал Л. Гумилев, упрощение, единообразие ведут к регрессу и умиранию человеческих сообществ, а многообразие - залог их прогресса и расцвета, ручательство их жизненности.
С этой точки зрения основополагающая функция политики состоит в том, чтобы определить отношение реальной политики к идеалу, возможные пути и пределы компромисса между разнообразными социальными силами, что, естественно, предполагает диалог. Компромисс, прагматизм и диалог немыслимы друг без друга. Именно в процессе диалога достигается взаимопонимание участвующих в нем сторон, учет ими интересов друг друга и заключение между ними взаимоприемлемого компромисса. Более того, диалог является необходимым условием достижения самой истины. Ф. Ницше как-то говорил, что каждый человек сам по себе всегда не прав, а истина начинается с двоих. И действительно, как правильно отмечал М.М. Бахтин, "истина не рождается и не находится в голове отдельного человека, она рождается между людьми, совместно ищущими истину, в процессе их диалогического мышления".
Диалог, предполагая свободу выбора, в то же время дает возможность поисков общих точек соприкосновения между людьми. Споры, дискуссии, сопряженные с диалогом, обеспечивают выбор наиболее эффективного политического курса и наиболее достойного для его осуществления политического лидера. Ведь не зря апостол Павел говорил одной из христианских общин: а то, что вы спорите между собой, не должно смущать, ибо если не будет споров - как же выдвинется достойнейший? Поэтому очевидно, что важнейшим условием жизнеспособности любой социально-философской или идейно-политической конструкции является открытость, способность интегрировать все то позитивное в объяснении современного мира, что выработали ведущие направления и школы обществознания. Это обеспечивает основу единства в многообразии.
Еще Сенека сказал: нет попутного ветра для того, кто не знает, в какую гавань плывет. Поэтому для любой цивилизации характерны свой особый идеал, присущая только ей или лежащая в ее основе центральная, осевая идея. Когда эта идея, или идеал, подвергается эрозии или подрывается, цивилизация обречена на постепенное вымирание. Касаясь вопроса о том, что всякий строй и всякое движение, сколь разрушительны и бессмысленны, сколь истинны или ложны они бы ни были, всегда опираются на сверхличные духовные силы, Л.С. Франк писал: "Всякий строй возникает из веры в него и держится до тех пор, пока хотя бы в меньшинстве его участников сохраняется эта вера, пока есть хотя бы относительно небольшое число "праведников" (в субъективном смысле слова), которые бескорыстно в него веруют и самоотверженно ему служат". При этом очевидно и то, что любые идеи, будь то истинные или ложные, овладевают массами в соответствующей благоприятствующей им историко-культурной, социальной и духовно-нравственной сфере.
Социальные рамки, будь то национальное государство, деревня или что-либо другое, подпадающее под эту категорию, не просто обеспечивают нас средствами для удовлетворения материальных потребностей и гарантируют личную безопасность, но и придают определенный порядок жизни, устанавливают моральные нормы, обычаи, формы поведения и т.д. При всей множественности последних люди, живущие в едином социокультурном и политико-культурном измерении, нуждаются в некоем комплексе общих для всей системы ценностей, норм, установок и т.д., которые в совокупности обеспечивают modus vivendi всех членов общества. Этот комплекс, определяющий содержание и направленность общественного сознания и общественно-политической мысли, я называю парадигмой. Под парадигмой понимаются не та или иная социально-философская или иная теория или течение, а фундаментальная картина социального, включающая комплекс основополагающих представлений об обществе и индивиде, гражданском обществе и государстве, сакральном и мирском и т.д., комплекс, составляющий как бы субстрат важнейших концепций, теорий, течений данного исторического периода. Парадигма суть модель "законной" общественно-политической системы, форм, целей и средств ее существования.
При оценке реального содержания, значения и роли парадигмы, как важнейшей доминанты сознания, следует иметь в виду следующие соображения. Бытие и сознание в общественно-исторической действительности не есть некие самодовлеющие образования. Говорить о том, что бытие определяет сознание или, наоборот, сознание определяет бытие, можно лишь условно, образно, поскольку они пронизывают друг друга и немыслимы друг без друга. Бытие без сознания или сознание без бытия есть нонсенс, сознание определяет бытие в такой же степени, как бытие определяет сознание. Сознание - это по своей сущности не что иное, как осознанное бытие, а бытие, в свою очередь, получает определенность благодаря сознанию. Здесь мы имеем по своей сути тот же старый, как мир, спор о том, что было раньше - слово или дело. Естественно, именно потребности реальной жизни, потребности реализации жизнедеятельности, проявляющейся в деле, в конечном итоге заставили человека говорить, но все же человеком в истинном смысле этого слова он стал лишь тогда, когда увидел в своем соплеменнике свое зеркальное отражение и сказал: "се человек", экстраполировав это название и на себя: "я есмь человек".
Точно так же человек, как представитель определенной исторической эпохи, имеет свои особые личностные параметры и характеристики, и именно через них он воспринимает остальных членов общества как своих современников и партнеров по общению и жизнедеятельности. Эти параметры и характеристики соответствующим образом интегрируются в общественно-политическую парадигму. Главное предназначение парадигмы - интерпретация значимых для субъекта реалий социальной действительности, их оценка и ориентация в этой действительности. Формируясь и существуя в системе реальных общественных отношений, парадигма приобретает в определенной степени функции своего рода регулятора и координатора деятельности людей. Воспроизведение внешней действительности (как природной, так и общественной) в сознании субъекта - будь то отдельного индивида, отдельной социальной группы или же общества в целом - осуществляется в процессе сопоставления непосредственно воспринимаемого чувственного образа с основными параметрами парадигмы, уже сложившейся у познающего субъекта в процессе его социализации.
Сформировавшаяся и утвердившаяся в данном сообществе в конкретный исторический период, парадигма включает в себя признанный всеми или большинством интеллектуальных и социально-политических сил понятийно-категориальный аппарат, важнейшие элементы которого более или менее адекватно отражают и интерпретируют существующие экономические, социальные, политические и иные реалии. Парадигма формируется и развивается путем выдвижения альтернативных гипотез и теорий, концепций и идей, преодоления одних и синтеза других основоположений. Идеи, как правило, начинаются с тех или иных умозрительных догадок отдельных одаренных личностей. Они, постепенно выкристаллизовываясь, становятся в ряд уже существующих идей и понятий и рано или поздно в соответствующих благоприятных условиях начнут оказывать воздействие на привычные устои общества. В целом, как подчеркивал Уайтхед, "в общей идее всегда кроется опасность для существующего порядка. Совокупность ее возможных частных воплощений в различных общественных начинаниях постепенно образует программу реформ. И вот в какой-то момент тлеющий огонек, зажженный человеческими страданиями, охватывает пламенем эту программу: наступает период быстрых перемен, освещенный пламенем этих идей".
Поэтому естественно, что утвердившаяся общепризнанная и общепринятая парадигма всячески защищает себя, отвергая или подавляя новшества, способные подрывать ее основополагающие установки. Естественно, эти новшества не могут подавляться слишком долго, если они вызваны изменившимися условиями и реалиями, которые по мере своего вызревания и проникновения в новые ниши не будут заявлять о себе все настойчивее. И так до тех пор, пока официальная парадигма воочию не продемонстрирует свою неспособность служить в качестве нормального и дееспособного инструмента объяснения наличного социального бытия. Новшество для официальной парадигмы представляет собой своего рода аномалию, и если эта последняя, не исчезая и, более того, повторяясь, демонстрирует свою устойчивость и претензию на право на существование, парадигма как бы сбивается с нормальной колеи и оказывается перед необходимостью перестроиться и переструктурироваться, чтобы интегрировать аномалию или аномалии. Этот процесс, который сопряжен с отбрасыванием некоторых ставших общепринятыми и стандартными убеждений и их заменой новыми, продолжается до тех пор, пока парадигма не приобретет новую конфигурацию и не наполнится новым содержанием.
Известный американский исследователь Т. Кун, проследивший этот феномен в истории науки, пришел к выводу, что научное "открытие начинается с осознания аномалии, то есть с установления того факта, что природа каким-то образом нарушила навеянные парадигмой ожидания, направляющие развитие нормальной науки. Это приводит затем к более или менее расширенному исследованию области аномалии. И этот процесс завершается только тогда, когда парадигмальная теория приспосабливается к новым обстоятельствам таким образом, что аномалии сами становятся ожидаемыми. Усвоение теорией нового вида фактов требует чего-то большего, нежели просто дополнительного приспособления теории; до тех пор пока это приспособление не будет полностью завершено, то есть пока ученый не научится видеть природу в ином свете, новый факт не может считаться вообще фактом вполне научным".
Это в полной мере применимо и к общественно-историческим феноменам. Открытие любого социального или политического факта, идеала, ценности, установки и т.д. нельзя считать единичным актом. Это более или менее длительный процесс проб и ошибок, прецедентов и отказов признать эти прецеденты и т.д. Проект парадигмы или модели созревает медленно. Поэтому бывает весьма трудно устанавливать подлинность авторства конкретного мыслителя, поскольку он при всей значимости его вклада, создавая >свою систему, систематизирует и интегрирует в нее идеи и мысли своих предшественников, которые так или иначе затрагивали развиваемые им темы.
Итогом всех этих трансформаций является смена господствовавшей парадигмы новой. Эпоха, когда та или иная парадигма со своими социально-философскими и идейно-политическими конструкциями занимает господствующие позиции, приходит к концу, открывая путь новой парадигме.

§ 4. Парадигма капитализма и ее важнейшие разновидности
Каждая общественно-историческая эпоха вырабатывает собственную, характерную только ей парадигму. Здесь как нельзя лучше подходит постулат О. Шпенглера, который гласит: Нет вечных истин. Каждая философия есть выражение своего и только своего времени, и нет двух эпох, которые имели бы одинаковые философские устремления, если только мы говорим о настоящей философии, а не о каких-нибудь академических общих местах. Различие не в том, вечно или нет данное явление, а в том, жизненное ли это учение на некоторое время или мертворожденное. Суть в том, какой человек нашел в них свой образ. При этом следует отметить, что смена парадигм случается редко, при крайней необходимости, при действительно крупных передвижках в общественно-историческом бытии, истощении господствующих принципов и идеалов. При этом необходимо делать различие между сменой всей системы миропонимания при переходе от одной эпохи к другой, например от рабовладельческой к феодальной или от феодальной к капиталистической, и сменой парадигм в рамках одной и той же эпохи.
Великая трансформация, приведшая к формированию капиталистической системы и ее приходу на смену феодализму, естественно, имела своим следствием возникновение и утверждение новой системы миропонимания или той, которая перевернула все представления о человеке, обществе, государстве, об их сущности и взаимоотношениях. Эта система первоначально получила импульс и формировалась на территории бывшей Западной Римской империи с охватом англосаксонского мира на Североамериканском континенте. Ее основу составили западное христианство, ренессанская и реформационная культурная традиция, Просвещение и связанные с ним социально-философские и общественно-политические учения. Эта система в процессе своего формирования вобрала в себя самые разнородные и зачастую, казалось бы, несовместимые друг с другом элементы: переработанные в свете научных достижений конца средневековья и Нового времени идеи античного и средневекового республиканизма, естественного права, рационализма, laissez faire, принципы рыночных отношений и т.д., и т.п.
Весь комплекс принципов, установок, ценностей и ориентации, в более или менее законченной форме оформившихся в конце XVIII -первые десятилетия XIX в. и составивших основу миропонимания капиталистической общественно-политической системы, в своей эволюции прошел ряд этапов, соответствующих основным этапам развития самой капиталистической системы на протяжении XIX-XX вв. Важнейшие параметры каждого из трех, на мой взгляд, основных этапов развития капитализма на Западе или, если взять более широко, всего западного общества в целом воплощались и легитимизировались особыми, характерными для каждого из этих этапов, общественно-политическими парадигмами, которые за неимением подходящих названий я называю "либеральной", "социал-демократической" и "неоконсервативной". Условность этих названий станет очевидна из последующего изложения. Здесь отметим лишь, что либеральная парадигма соответствовала периоду свободнопредпринимательского капитализма, социал-демократическая - периоду, который у нас именуется государственно-монополистическим, а неоконсервативная - знаменует собой вступление капитализма в качественно новую фазу своего развития, начавшуюся с середины 70-х гг.
Стержень либеральной парадигмы составляет идея прирожденных, неотчуждаемых прав каждого человека на жизнь, свободу и частную собственность. Неразрывная взаимосвязь этой триады выражается в убеждении, что частная собственность - основа индивидуальной свободы, которая, в свою очередь, рассматривается в качестве необходимого условия самореализации отдельного индивида, выполнения главного предназначения его жизни. Отсюда атомистическая трактовка общества, понимаемого как совокупность равноценных и равновеликих друг перед другом личностей. На этой основе с самого начала в либеральной парадигме проводилось разграничение между гражданским обществом и государством, были сформулированы понятия гражданского общества и, соответственно, гражданина.
Важным составным элементом либеральной парадигмы стала идея плюрализма, признающая господство во всех сферах общественной жизни принципа многообразия: в социальной сфере - различных классов, слоев, заинтересованных групп и т.д.; культурной - разнообразия этнических, региональных или иных культур, культурных типов и течений, средств массовой информации, отделения церкви от государства, различных конфессий, церковных деноминаций, вероисповеданий и т.д.; политической - политических сил, партий, организаций, группировок, клубов и т.д.
Такой подход предполагает для всех составляющих данный социум индивидов и группировок равные возможности самореализации и равные права в достижении своих целей и интересов. Отсюда - принцип laissez faire, laissez passer, свободного рынка и свободной конкуренции в социальной и экономической сферах. В политической сфере этот принцип выражается в равенстве всех перед законом, инструментом реализации которого выступает правовое государство.
Социал-демократическая парадигма. Здесь сохраняются все элементы либеральной парадигмы с соответствующей модификацией. Прежде всего идея негативной свободы дополняется идеей позитивной свободы, а классический индивидуализм - новым индивидуализмом. Для корректировки негативных аспектов и нежелательных последствий свободного рынка и свободной конкуренции разработана и во все более растущих масштабах используется система государственного регулирования экономики.
Политические права дополняются социальными правами, предусматривающими предоставление всем членам общества принятого в данном обществе минимума материальных благ. Вводится принцип социальной ответственности как частных корпораций, так и государства. Социальные программы становятся неотъемлемой частью правового государства. Более того, правовое государство приобретает форму государства благосостояния. На этой основе происходит расширение функций государства, во многом дополняющих, а в ряде случаев и заменяющих функции гражданского общества. Сближение прерогатив и функций сфер гражданского общества и государства нашло свое наиболее далеко идущее выражение в расширении масштабов деятельности неокорпоративизма. Произошла дальнейшая демократизация либерально-демократических институтов, охватив все основные категории граждан. В послевоенные десятилетия в ведущих капиталистических странах они приобрели подлинно всеобщий характер. Одновременно имело место беспрецедентное расширение масштабов и прерогатив бюрократических и неокорпоративистских институтов, что, в свою очередь, привело к увеличению полномочий исполнительной власти за счет законодательной, сужению сферы деятельности выборных органов и должностных лиц в пользу назначаемых. Во многих аспектах государство приобрело имперские атрибуты, которые в конечном итоге привели к его перегрузке.
Неоконсервативная парадигма интегрирует в себя важнейшие ценности, институты и постулаты либерально-демократической и социал-демократической парадигм с соответствующей их модификацией. Центральное значение в этой парадигме приобретают установки и ориентации на индивидуализацию в экономической, социальной и политической сферах, ударение переносится на приватизацию и частную жизнь, с количественных на качественные параметры, на смену уровню жизни приходит качество жизни, материальным ценностям - так называемые постматериальные ценности. Лозунгом дня становится "меньше - это лучше". Провозглашается своего рода "психологическая революция", призванная выдвинуть в центр внимания человека, заменить характерный для предшествующей эпохи "машиноцентризм" "человекоцентризмом". Защита прав человека приобретает статус одного из основополагающих проблем государственной и международной политики.
Появляется тенденция к постепенному сокращению роли государства в экономике, увеличению децентрализации и роли частной инициативы, возрождению значения промежуточных институтов. А в социальной сфере наблюдается тенденция к замене или дополнению государства благосостояния обществом благосостояния, при котором всевозрастающую роль в реализации социальных программ отводят частным, общественным институтам, организациям, группам.
Одновременно происходит дальнейшая демократизация либеральной демократии. Масштабное введение в повседневную жизнь информационной и телекоммуникационной технологии привело к усилению позиций плебисцитарной и партисипаторной форм демократии, утверждению так называемой "теледемократии" и "электронной демократии". Важным компонентом этой парадигмы является признание факта формирования подлинно всемирной цивилизации и установки на наполнение демократии общечеловеческим содержанием.
Не составит особого труда доказать, что размежевание основных социальных и политических сил по идейно-политическому, идеологическому признаку и, соответственно, с точки зрения политической стратегии на каждом из этапов при всех необходимых оговорках шло в основном в рамках этих парадигм. Так, анализ перипетий эволюции основных течений общественно-политической мысли со всей очевидностью показывает, что, например, консервативные течения, которые первоначально решительно отвергали те или иные новые ценности и принципы, выдвигавшиеся другими течениями, например либерализмом и марксизмом, в конечном счете заканчивали их частичным или полным признанием и интегрированием в свои конструкции. Наиболее дальновидные представители консервативного лагеря нередко шли на далеко идущие уступки в сфере политики, сохраняя приверженность отдельным основополагающим принципам консерватизма в других сферах. Истинный консерватизм, призванный защищать статус-кво, обосновывать необходимость его сохранения, должен учесть существующие в мире реальности и приспосабливаться к ним. Поскольку же мир динамичен и подвержен постоянным изменениям, консерватизм не может отвергать все без исключения изменения. Показательно, что начиная со второй половины XIX в., особенно в XX в. (в ряде случаев после второй мировой войны), приспосабливаясь к социально-экономическим и общественно-политическим изменениям, консерваторы приняли многие важнейшие идеи и принципы, которые ими раньше отвергались, такие, например, как свободнорыночные отношения, конституционализм, система представительства и выборности органов власти, парламентаризм, политический и идеологический плюрализм и т.д. При всей своей приверженности религиозной вере после второй мировой войны большинство консерваторов приняли рационализм и технократизм.
Такое же положение вещей наблюдается и в отношении социал-демократии, которая прошла длительный путь трансформации от ревизии отдельных основополагающих постулатов марксизма до полного отказа от него. Если марксисты ленинского толка выдвигали свои концепции социализма как сознательную антитезу либерализму, то Э. Бернштейн и его сторонники, выделяя в либерализме различные уровни, рассматривали свои программы как своеобразный синтез с либерализмом. Как утверждал Бернштейн, социализм есть "организаторский либерализм", если подразумевать под либерализмом не узкое партийно-политическое учение, а всемирно-историческое освободительное движение, общеприемлемые, распространяющиеся на всех требования и соответствующие им институты которого сохраняют свою силу и при социализме. В конце XIX- начале XX в. немецкая социал-демократия стала строить свою политику не на идеях непримиримой классовой борьбы и уничтожения существующей государственно-политической системы, а на признании правового государства как реальной почвы для постепенного врастания в социалистическое государство. Эволюция в этом направлении завершилась полным отказом в Годесбергской программе СДПГ от марксизма и, соответственно, от теории классов и классовой борьбы.
Аналогичную эволюцию претерпели и остальные национальные отряды социал-демократии Запада. Поэтому было бы явным преувеличением, явной передержкой фактов утверждение о том, что существующая ныне на Западе общественно-политическая система является результатом победы идеалов и установок какого-либо одного идейно-политического течения, реализации одной альтернативы, оттеснившей или победившей все остальные альтернативы. Я исхожу из того основополагающего постулата, что в ней зримо или незримо, в большей или меньшей мере, в тех или иных комбинациях и сочетаниях присутствуют элементы всех важнейших альтернатив: либерализма, консерватизма, марксизма и его детищ в лице социал-демократии и марксизма-ленинизма. Например, в формулировании и реализации концепции государства благосостояния, без которого невозможно представить себе современную западную общественно-политическую систему, свой вклад внесли как либералы, так и консерваторы и особенно социал-демократы. Несомненно и то, что в число основателей государства благосостояния входят столпы консерватизма, такие как О. Бисмарк, Б. Дизраэли и др. Известно и то, что Р. Дарендорф не без оснований называл двадцатый век "социал-демократическим веком", имея в виду реализацию в государстве благосостояния важнейших постулатов, сформулированных западноевропейской социал-демократией.
Прослеживается своеобразная закономерность убывающей радикальности идейно-политических течений и отдельных составляющих их идей и установок. На первом, своего рода романтическом или "героическом", этапе они выдвигаются на общественно-политическую авансцену чуть ли не агрессивно, с вызовом, формулируя свои позиции и установки выпукло, жестко, упрощенно. Так было и с классическим либерализмом, и с марксизмом, и с неоконсерватизмом. Каждое из них закладывало основу новой парадигмы, но в возведении той или иной конструкции и ее завершении участвовали все основные, а порой и маргинальные течения. В этом процессе первоначальные идеи и установки, жестко и упрощенно сформулированные представителями течения-зачинателя, во взаимодействии и конфликтах с компонентами других (и старых, и возникающих новых) течений существенно модифицировались, приспосабливаясь к последним и заимствуя у них те или иные элементы, в наибольшей мере отвечавшие сложившимся реальностям. В свою очередь, эти последние заимствуют у первого наиболее жизнеспособные элементы, приспосабливая их для выражения своих интересов, тем самым модифицируя и обогащая свой идейный арсенал.

§ 5. Консенсус как сущностная характеристика парадигмы
Идейно-политические течения, в совокупности составляющие общественно-политическую парадигму, - это по сути идеальные типы, которые не всегда и не в полной мере соответствуют реальному положению вещей в том смысле, что они никогда не были точным отражением практики. В них содержится значительная доля идеального, то есть не того, что есть в действительности, а того, что провозглашается в теории, или должное, и необходимость их вычленения определяется во многом эпистемологическими соображениями. Иначе говоря, общественно-политическое состояние, общественно-политическая система с ее институтами, ценностями, идеалами - не результат реализации положений какого-либо одного социально-философского учения, принципа, "изма", не торжество интересов какого-либо одного класса, слоя, группировки. Они - результат синтеза всех предшествующих течений в экономике, политике, религии, философии, столкновения интересов и противоречий, развязывания и разрешения завязываемых в процессе жизнедеятельности общества узлов и проблем. Очевидно, что тому или иному идейно-политическому течению может принадлежать приоритет в формулировании и выдвижении определенной идеи или комплекса идей. Но в историческом контексте их относительность и податливость более или менее существенным модификациям представляются неизбежными. В противном случае нарушается и извращается естественный ход событий, общественно-историческое развитие сворачивает на путь, чреватый непредсказуемыми, а возможно, и катастрофическими последствиями.
Поучителен здесь опыт реализации марксистско-ленинской модели переустройства общества, проникнутой духом одиннадцатого из "Тезисов о Фейербахе", который гласит: "Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его". В "Интернационале", ставшем гимном всего пролетариата, эта мысль получила строго отчеканенную форму.
В соответствии с ней была поставлена задача разрушить существующий мир и на его обломках построить новый. С этой целью была сформулирована грандиозная, во многом умозрительная альтернативная модель, бескомпромиссно противопоставленная существующей системе. Тем самым, по сути дела, отрицалось сущностное единство общественно-политической системы и постулировалась возможность развития или реализации какого-либо одного ее отдельно взятого элемента вне связи с остальными элементами или вопреки им.
Поэтому неудивительно, что подавляющее большинство утопий, передовых по своему первоначальному замыслу, оказываются консервативными по своей социально-философской сути. Они замкнуты в системах, базирующихся на неподвижной основе и пытающихся втиснуть реальную жизнь в прокрустово ложе отвлеченных и искусственных конструкций. Здесь политика, по сути дела, превращается в религию, предусматривающую достижение высшей гармонии посредством органического слияния личной и общественной жизни.
С определенными оговорками можно сказать, что и марксизм, вложив в свой общественный идеал абсолютный смысл, по сути дела, перенес христианскую по своей сущности мессианскую идею на рабочий класс, отводя ему ту роль, которая в ветхозаветной мифологии принадлежала богоизбранному народу. Марксизм-ленинизм выработал принцип своеобразной "игры с нулевой суммой", суть которого В.И. Ленин сформулировал следующим образом: вопрос стоит так - буржуазная или социалистическая идеология. Середины тут нет (ибо никакой "третьей" идеологии не выработало человечество, да и вообще общество, раздираемое классовыми противоречиями, и не может быть никогда внеклассовой и надклассовой идеологии). Поэтому всякое отстранение от нее означает тем самым усиление идеологии буржуазной. Такому резкому противопоставлению, определенному обособлению марксизма, особенно в его ленинской интерпретации, во многом способствовал сам процесс его самоутверждения в качестве мировоззрения формировавшегося рабочего класса. Подобное отстранение, в свою очередь, привело в конечном счете к догматической канонизации марксизма, породившей пренебрежительное отношение ко всему философскому наследию прошлого.
Совершенно правомерно встает вопрос о роли революции как локомотива истории, разрушителя старого и демиурга новой общественно-политической системы. В свете вышеизложенного революцию, по-видимому, правильнее было бы рассматривать как насильственно проведенный рубеж, отделяющий старый порядок от новой, существующей только в проекте системы. Революция не всегда приводит к тем целям, для достижения которых она была задумана и осуществлена. Нередко в ней разрушительное начало превалирует над созидательным началом. Не без некоторого преувеличения этого момента С.Л. Франк характеризовал революцию как попытку "с помощью взрыва исправить недостатки паровой машины или с помощью землетрясения установить целесообразно распланировку города".
Как это ни покажется с первого взгляда парадоксальным, революция может играть роль инструмента перехода к новому качеству общества лишь в том случае, если за ней последует реставрация. Революция без реставрации имеет свою логику, суть которой состоит в сведении всего и вся к единому знаменателю, упрощению, унификации, в процессе которого с общественно-политической арены тем или иным способом удаляются один за другим все "лишние" элементы, классы, сословия, группы и т.д., круг которых прогрессивно сужается по мере "прогресса" революции. Постепенно ликвидируются любые возможности для каких бы то ни было споров, дискуссий, оппозиционных взглядов. Создается видимость разрешения всех противоречий и конфликтов. Наступает паралич социума, превратившегося в замкнутое пространство, не терпящее "возмущений" изнутри или извне. Допускается лишь движение, призванное воспроизвести официально разрешенные структуры. В конечном счете в силу присущей такой перманентной революции внутренней логики власть народа превращается во власть над народом. Именно к такому завершению пришла Великая французская революция конца XVIII в., к такому же завершению пришла и Октябрьская революция в России. В первом случае акт реставрации, возвратившей общество к реальному жизненному процессу, состоялся через несколько лет, а во втором случае затянулся на многие десятилетия.
Очевидно, что парадигмы имеют важное значение для понимания мира политического в целом и различных политических феноменов и процессов в частности. Они составляют центральный стержень в мировоззренческом измерении политического. Вместе с тем необходимо еще раз подчеркнуть, что парадигмы имеют равновеликую значимость для большинства социально-политических сил в соответствующий исторический период.

ВОПРОСЫ К ГЛАВЕ
1. Что понимается под мировоззренческим измерением политики?
2. Что такое политическая философия и политическая теория? Как они соотносятся?
3. Какова взаимосвязь между политикой и идеологией?
4. Назовите сущностные характеристики общественно-политической парадигмы.
5. Назовите сущностные характеристики парадигмы капитализма.
6. Какие разновидности парадигмы капитализма вы знаете? Дайте их характеристику.
7. В чем состоит принцип дополнительности в развитии и функционировании социальных и политических феноменов?
8. В этом контексте в чем состоит особенность марксизма и марксизма-ленинизма?
9. Как можно трактовать роль революции в контексте концепции парадигмы?

ЛИТЕРАТУРА
Ананьин О. Экономическая теория: кризис парадигмы и судьба научного *• сообщества // Вопросы экономики. - 1992. - № 10;
Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. - М., 1972;
Гаджиев К.С. Размышления о конце евроцентристского мира и новой конфигурации геополитических сил // Социологические исследования. - 1993. -№ 4, 6;
Гаджиев К.С. От биполярной к новой конфигурации геополитических сил // Мировая экономика и международные отношения. -1993. - № 7;
Ленин В.И. Поли. собр. соч. - 5-е изд. - Т. 6. - С. 40;
Кун Т. Структура научных революций. - М., 1975;
Новгородцев П.И. Об общественном идеале. - Берлин, 1922;
Сорокин П. Человек, общество, цивилизация. - М., 1992;
Уайтхед А.Н. Избранные работы по философии. - М., 1989;
Шпенглер О. Закат Европы. - М., 1993;
Экономическая теория на пути к новой парадигме; методология подхода // Вопросы экономики. -1992. - № 10;
Ясперс К. Смысл и назначение истории. - М., 1992.


Глава X. ЛИБЕРАЛИЗМ
Либерализм имеет много ипостасей как в историческом, так и в национально-культурном и идейно-политическом измерениях. В трактовке основополагающих вопросов, касающихся взаимоотношений общества, государства и отдельного индивида, либерализм представляет собой весьма сложное и многоплановое явление, проявляющееся в различных вариациях, отличающихся как внутри отдельных стран, так и особенно на межстрановом уровне. Он ассоциируется с такими ставшими привычными для современного общественно-политического лексикона понятиями и категориями, как идеи самоценности индивида и соответственности за свои действия; частной собственности как необходимого условия индивидуальной свободы; свободного рынка, конкуренции и предпринимательства, равенства возможностей и т.д.; разделения властей, сдержек и противовесов; правового государства с принципами равенства всех граждан перед законом, терпимости и защиты прав меньшинств; гарантии основных прав и свобод личности (совести, слова, собраний, создания ассоциаций и партий и т.д.); всеобщего избирательного права и т.д.
Очевидно, что либерализм - это комплекс принципов и установок, которые лежат в основе программ политических партий и политической стратегии того или иного правительства или правительственной коалиции либеральной ориентации. Вместе с тем либерализм - это не просто некая доктрина или кредо, он представляет собой нечто неизмеримо большее, а именно тип и способ мышления. Как подчеркивал один из ведущих его представителей XX в. Б. Кроче, либеральная концепция - метаполитическая, выходящая за рамки формальной теории политики, а также в определенном смысле этики и совпадающая с общим пониманием мира и действительности. Это система воззрений и концепций в отношении окружающего мира, тип сознания и политико-идеологических ориентации и установок, который не всегда ассоциируется с конкретными политическими партиями или политическим курсом. Это одновременно теория, доктрина, программа и политическая практика. Либерализм представляет собой весьма гибкую и динамичную систему, открытую влиянию со стороны других течений, чутко реагирующую на изменения в общественной жизни и модифицирующуюся в соответствии с новыми реальностями. Об этом свидетельствуют все перипетии и основные вехи формирования и эволюции либерализма.
При всей своей многовариантности либерализм имеет общие корни и определенный комплекс концепций, идей, принципов и идеалов, в совокупности делающих его особым типом общественно-политической мысли. В силу необъятности проблемы и невозможности втиснуть в рамки одной главы все нюансы и оттенки, разновидности и переходные ступени здесь основное внимание концентрируется на общих для всех вариантов либерализма концепциях, идеях и принципах.

§ 1. Истоки либерализма
Само понятие "либерализм" вошло в европейский общественно-политический лексикон в начале XIX в. Первоначально оно использовалось в Испании, где в 1812 г. "либералами" называли группу делегатов-националистов в кортесах (испанской разновидности протопарламента), заседавших в Кадисе. Затем оно вошло в английский и французский и вслед за ними во все европейские языки.
Своими корнями либеральное мировоззрение восходит к Ренессансу, Реформации, ньютоновской научной революции. У его истоков были идеи таких разных авторов, как Дж. Локк, Ш.-Л. Монтескье, И. Кант, А. Смит, В. Гумбольдт, Т. Джефферсон, Дж. Мэдисон, Б. Кон-стан, А. де Токвиль и др. На протяжении всего XIX в. эти идеи были развиты И. Бентамом, Дж. С. Миллем, Т.Х. Грином, Л. Хобхаузом, Б. Бозанкетом и другими представителями западной общественно-политической мысли. Несомненный вклад в формирование либерального мировоззрения внесли представители европейского и американского Просвещения, французские физиократы, приверженцы английской манчестерской школы, представители немецкой классической философии, европейской классической политэкономии.
При всех различиях общее между этими разными мыслителями, идейными направлениями и движениями состояло в том, что они, каждый по своему, в соответствии с реальностями своего времени высказывались за пересмотр устоявшихся, но устаревших ценностей и подходов к решению важнейших социально-экономических и политических проблем, за перестройку потерявших эффективность общественно-политических и государственных институтов, за ревизию, определенную модификацию и модернизацию основных положений, доктрин и концепций в соответствии с изменившимся положением вещей в обществе, с новыми тенденциями общественно-исторического развития. Участники английской буржуазной революции середины XVII в., "славной" революции 1688 г., войны за независимость США (или американской революции), несомненно, руководствовались многими из тех идеалов и принципов, которые позже стали составной частью либерального мировоззрения.
Поворотным пунктом в размежевании современных течений западной общественно-политической мысли следует считать Великую французскую буржуазную революцию. Основополагающие идеи и установки, ставшие важнейшими системообразующими составляющими классического либерализма, были сформулированы в Декларации прав человека и гражданина 1789 г. и конституции 1791 г. Либеральные принципы в той или иной степени получили практическое осуществление в ограниченном конституционном строе, установленном во Франции в 1814 г., особенно после июльской революции 1830 г., а также в Третьей республике в 1870 г. Ощутимых успехов они добились в Швейцарии, Голландии, Скандинавских странах. Немаловажную роль либералы сыграли в объединении Италии и Германии и формировании государственной системы этих стран. Своеобразным полигоном, на котором либеральные идеи проходили главную проверку и испытание, стали Великобритания и США. В России в силу целого комплекса причин либеральное мировоззрение укоренилось сравнительно позже - в конце XIX - начале XX в. Но тем не менее представители русской общественно-политической мысли внесли собственную лепту в понимание и разработку либерализма.
Либерализм формировался, развивался и утверждался в различных социально-исторических и национально-культурных условиях. При близком рассмотрении в либерализме обнаруживается весьма причудливое разнообразие оттенков, переходных ступеней, противоречий и т.д. Как правило, выделяют две исторически сложившиеся либеральные традиции: англосаксонская и континентальноевропейская. В XIX в. первая ассоциировалась со свободной торговлей, интернационализмом, развитием конституционных норм и укреплением демократических ценностей. На политической арене носительницей важнейших ценностей и принципов этой традиции стала либеральная партия Великобритании. С самого своего возникновения она постепенно наращивала поддержку со стороны избирателей и влияние в обществе, пока во второй половине XIX в. не превратилась в одну из двух ведущих политических партий страны. Последовательно выступая за свободнорыночную экономику и реформу политической системы, в которой расширение избирательного права занимало центральное место, либералы добились существенных успехов с принятием избирательных законов 1867 и 1884 гг. и особенно в 1918 г., когда был принят закон о всеобщем избирательном праве. Однако с выдвижением на политическую авансцену лейбористской партии, которая привлекла на свою сторону рабочий класс, либералы стали постепенно терять свои позиции. В 1940-1945 гг. они в последний раз участвовали в правительственной коалиции.
Что касается континентальноевропейской традиции, то в ней больший акцент делался на процессы национальной консолидации и отказ от всех форм экономического, политического и интеллектуального авторитаризма. В силу большого разнообразия исторических условий в каждой стране либерализм обрел собственную окраску. Постепенно в нем выделились два соперничающих между собой течения - умеренных и прогрессистов. Последние, в свою очередь, также характеризовались разнообразием идеологических позиций, что, в частности, проявилось в названиях их партий - от либералов до радикалов.
Разнородность как самого либерализма в качестве особого течения общественно-политической мысли, так и либеральных партий в разных странах объяснялась главным образом тем, что в разных странах с различной степенью остроты вставали проблемы обеспечения экономических свобод, конституционных реформ или секуляризации государства. Дополнительным фактором, определившим различие идеологической окраски либеральных партий в отдельных странах, стала проблема национального возрождения и объединения, как это было, например, в Италии и Германии. Здесь либерализм стал одной из мобилизующих сил национально-государственного объединениям Так, для немецкого либерализма одним из важнейших с самого начала стал вопрос о единстве Германии. Специфическую позицию он занимал и в вопросе о разделении государства и общества. Его представители, в частности, придерживались мнения, что государство -главный и даже единственный источник стабильности, чем можно объяснить их колебания относительно учреждения парламентской системы. После революции 1848 г. в немецком либерализме постепенно выделяются два течения, оформившиеся в самостоятельные политические партии лишь в 60-х гг. XIX в. Это так называемые "национальные" либералы, которые провозгласили своей целью всемерное содействие процессу возникновения единой Германии, и "прогрессивные" либералы, стремившиеся к конституционному оформлению государственного устройства, в рамках которого могли развиваться их ценностные и мировоззренческие установки. Окончательно два этих течения выкристаллизовались уже во времена Веймарской республики, когда возникли Германская демократическая партия и Германская народная партия.
Соображения экономии места не позволяют затрагивать особенности развития либерализма в других странах. Но изложенное дает достаточные основания для вывода о том, что в каждой из этих стран либерализм имел свою специфику, обусловленную соответствующими национально-культурными и историческими реальностями.

§ 2. Классический либерализм
В целом либеральное мировоззрение с самого начала тяготело к признанию идеала индивидуальной свободы в качестве универсальной цели. Более того, гносеологической предпосылкой либерального мировоззрения является вычленение человеческой индивидуальности, осознание ответственности отдельного человека за свои действия как перед самим собой, так и перед обществом, утверждение представления о равенстве всех людей в своем врожденном, естественном праве на самореализацию. Поэтому неудивительно, что на первоначальном этапе комплекс ценностей и идей, составляющих сущность либерализма, включал индивидуальную свободу, достоинство человеческой личности, терпимость.
Индивидуализм развивался рука об руку с гуманизмом, идеями самоценности человека и человеческой свободы, плюрализма мнений и убеждений, он стимулировал их, стал как бы их основанием. По сути дела, индивидуализм превратился в источник творческих потенций Запада. Если для Аристотеля полис есть самодостаточная ценность, а для Э. Берка "люди проходят, как тени, но вечно общее благо", то у одного из столпов либерализма Дж. Локка отдельный индивид, противопоставляемый обществу и государству, - "хозяин своей собственной персоны". Дж. С. Милль сформулировал эту мысль в форме следующей аксиомы: "Человек сам лучше любого правительства знает, что ему нужно". Такой идеал сулил возможности для быстрого продвижения вверх по социальной лестнице, успех в борьбе за место под солнцем, он стимулировал предприимчивость, настойчивость в поисках новых путей достижения успеха, трудолюбие, новаторство и другие ценности и ориентации, которые в совокупности сделали капитализм столь динамичной системой.
Очевидно, что свобода понималась приверженцами либерализма в негативном смысле, то есть в смысле свободы от политического, церковного и социального контроля со стороны феодального государства. Борьба за свободу для них означала борьбу за уничтожение внешних ограничений, накладываемых на экономическую, физическую и интеллектуальную свободу человека. Эту позицию А. Берлин сформулировал следующим образом: "Я свободен настолько, насколько в мою жизнь не вмешиваются другие". Поэтому классический либерализм объявил потерявшими силу все формы наследственной власти и сословных привилегий, поставив на первое место свободу и естественные способности отдельного индивида как самостоятельного разумного существа, независимой единицы социального действия.
Именно индивидуализм лежит в основе права каждого человека на жизнь, свободу и частную собственность (а в отдельных редакциях - на стремление к счастью), в основе принципа отождествления свободы и частной собственности, которые в совокупности стали могущественной стимулирующей силой развития производительных сил, общественно-исторического развития, формирования и утверждения политической демократии. Здесь частная собственность рассматривается в качестве гаранта и меры свободы. "Идея свободы, - писал В. фон Гумбольдт, - развивается только вместе с идеей собственности, и самой энергичной деятельностью мы обязаны именно чувству собственности". При этом исходили из постулата, что плоды деятельности не могут быть отчуждены от самого субъекта деятельности, поскольку они являются его сущностным продолжением. Именно из экономической свободы выводилась политическая и гражданская свобода. Как бы воплощением индивидуализма и права частной собственности в экономической сфере выступают принципы свободного рынка и свободной конкуренции, реализация которых обеспечила беспрецедентные темпы интенсивного и экстенсивного роста производительных сил.
С формированием и утверждением идеи индивидуальной свободы все более отчетливо вычленялись проблема отношений государства и отдельного человека и, соответственно, проблема пределов вмешательства государства в дела индивида. Сфера индивидуальной активности человека, не подлежащей вмешательству со стороны внешних сил, рассматривалась как сфера реализации естественной свободы и, стало быть, естественного права. Поскольку это право призвано защищать отдельного человека от неправомочного вмешательства в его личную жизнь со стороны государства или церкви, оно является формой "юридического протестантизма". Адепты естественного права исходили из идеи, согласно которой человек появился на свет раньше общества и государства. Уже в дообщественном, догосударственном, "естественном" состоянии он был наделен некоторыми неотчуждаемыми правами, руководствуясь которыми каждый получал то, что заслуживал.
Исходя из этого постулата, были сформулированы политэкономическая, правовая система и государственно-политическая концепция, в которых право было превращено в инструмент гарантирования отдельному индивиду свободы выбора морально-этических ценностей, форм деятельности и создания условий для претворения в жизнь этого выбора. Эти идеи воплотились в принципах laissez faire, свободного рынка, свободной, ничем не ограниченной конкуренции. В политической сфере они нашли отражение в идеях государства - "ночного сторожа" и правового государства, демократии и парламентаризма.
Суть идеи государства-"ночного сторожа" состояла в оправдании так называемого минимального государству, наделенного ограниченным комплексом самых необходимых функций по охране порядка и защите страны от внешней опасности. Здесь приоритет отдавался гражданскому обществу перед государством, которое рассматривалось как необходимое зло. Из воззрений Дж. Локка, например, можно сделать следующий вывод: верховный государственный орган можно сравнивать не с головой, увенчивающей общество, а с шляпой, которую можно безболезненно сменить. Иначе говоря, общество -постоянная величина, а государство - производное от него.
Признавая за либерализмом приоритет в формулировании концепции государства- "ночного сторожа", следует вместе с тем иметь в виду, что его представители, особенно умеренного крыла, отнюдь не отвергали позитивные функции государства во всех без исключения сферах общественной жизни. Напомню здесь о том, что для либералов с самого начала была аксиомой мысль об обязанности государства защищать права и свободы отдельного человека. В этом смысле исключительно важное место в либерализме занимал постулат, по-разному сформулированный А. Смитом и И. Кантом. Первый говорил, что собственность дает права, но эти последние нужно использовать таким образом, чтобы не нарушать права других членов общества. Как утверждал Кант, "свобода кончается там, где начинается свобода другого человека". В обоих случаях подразумевалось действие государства по защите прав и свобод человека.
Но у либералов речь шла не только о таких имманентно присущих государству прерогативах и полномочиях, как обеспечение правопорядка внутри страны и защита национального суверенитета и территориальной неприкосновенности от притязаний извне. Симптоматично, что основатели либерализма прямо предписывали государству ответственность за материальное обеспечение неимущих слоев населения. Так, рассматривая в качестве главной обязанности государства "стоять на страже" прав личности, И. Кант вместе с тем говорил о необходимости со стороны государства помочь бедным и с этой целью облагать богатых специальным налогом, "предназначенным для поддержки тех членов общества, которые не в состоянии жить своими средствами", тем самым помогая им осуществлять свои права. Достаточно прочитать соответствующие страницы "Богатства народов", чтобы убедиться в том, что один из зачинателей либеральной политэкономии и концепции государства- "ночного сторожа" безоговорочно поддерживал позитивную роль государства, когда речь шла о материальной поддержке неимущих и обездоленных слоев населения.
В либерально-демократической системе правовая государственность соединена с институтами открытого общества. В этом контексте либерализм внес значительный вклад в формулирование принципов конституционализма, парламентаризма и правового государства - этих несущих конструкций политической демократии. Основополагающее значение имел сформулированный Ш.-Л. Монтескье принцип разделения властей на три главные ветви: законодательную, исполнительную и судебную. По его мысли, в случае соединения законодательной и исполнительной ветвей неизбежны подавление свободы, господство произвола и тирании. То же самое произойдет и в случае соединения одной из этих ветвей с судебной властью. А соединение всех трех в одном лице или органе составляет характерную черту деспотизма. Прежде всего отцам-основателям либерального мировоззрения принадлежит идея о том, что в государстве должны властвовать не отдельные личности, а законы. Задача государства состоит в том, чтобы регулировать отношения между свободными гражданами на основе строгого соблюдения законов, которые призваны гарантировать свободу личности, неприкосновенность собственности и другие права человека и гражданина.
Либерализм и демократия обусловливают друг друга, хотя их и нельзя полностью отождествлять друг с другом. Под демократией понимается форма власти, и с этой точки зрения она представляет собой учение о легитимизации власти большинства. Либерализм же подразумевает границы власти. Существует мнение, что демократия может быть тоталитарной или авторитарной, и на этом основании говорят о напряженном состоянии между демократией и либерализмом. Но это, на мой взгляд, явное недоразумение, основывающееся на подмене понятий. Если рассматривать его с точки зрения форм власти, то очевидно, что при всей внешней схожести отдельных атрибутов (например, принцип избрания путем всеобщего голосования, который в тоталитарной системе был формальным и чисто ритуальным процессом, результаты которого заранее были предопределены) тоталитаризм (или авторитаризм) и демократия по подавляющему большинству системообразующих принципов представляли собой прямо противоположные формы организации и реализации власти.
Вместе с тем нельзя не отметить, что в либеральной традиции демократия, во многом отождествляемая с политическим равенством, понимала последнее как формальное равенство граждан перед законом. В этом смысле в классическом либерализме демократия представляла собой, по сути дела, политическое выражение принципа laissez faire и свободнорыночных отношений в экономической сфере. Необходимо отметить также то, что в либерализме, так же как и в любом другом типе миросозерцания и течении общественно-политической мысли, была заложена не одна, а несколько тенденций, что выражается в ее многовариантности.
Либерализму были чужды радикализм и революционное миросозерцание. Как подчеркивал известный итальянский исследователь Дж. Руджиеро, "в крайнем своем выражении либерализм стал бы радикализмом, но он никогда не доходит до конца, удерживая равновесие с помощью интуиции исторической преемственности и постепенности". И действительно, либеральное мировоззрение в целом, явившееся одновременно и стимулом и результатом революций конца XVIII - первой половины XIX в., в конечном счете приобрело антиреволюционное содержание и направленность.
Разумеется, весь комплекс рассмотренных здесь принципов, идей и концепций, составляющих в совокупности классический либерализм, следует рассматривать как некий веберовский идеальный тип, который не всегда был точным отражением социальных реальностей. В реальной жизни дело обстоит значительно сложнее, где этот идеальный тип пробивал себе дорогу, завоевывая жизненное пространство в борьбе со многими другими, как традиционными, так и вновь возникающими идеями, принципами, социально-философскими и идейно-политическими конструкциями, идеальными типами и т.д.
По-разному складывалась ситуация в разных странах. Наиболее выпукло либеральный идеал складывался в англосаксонских странах, особенно в США. Здесь, утвердившись в общественном сознании, индивидуализм стал восприниматься в качестве главного и даже единственного принципа американского общества. Индивидуалистическому идеалу была придана самодовлеющая значимость, рассматривающая его не просто как один из многих элементов системы ценностей и принципов функционирования буржуазного общества, а как главную цель всякого разумного общества вообще. Самостоятельность и опора на свои собственные силы, индивидуализм и свободная конкуренция были подняты до уровня стандарта образа жизни значительной части американского народа.

§ 3. Переоценка ценностей и формирование нового либерализма
На каждом историческом повороте перед либералами возникал сакраментальный вопрос, поставленный Р. Дарендорфом: "Что значит быть либеральным в изменившемся мире?" Анализ работ либеральных авторов на протяжении XIX и XX вв. показывает, что большинство из них были устремлены на поиск путей приспособления классического наследия к постоянно изменяющимся условиям. Это качество особенно отчетливо обнаружилось в конце XIX - начале XX в., ставших, по сути дела, новым рубежом в судьбах либерализма. В тот период более выпукло обнаружились как сильные, так и слабые его стороны, особенно в политической сфере. Так, реализация принципов свободной конкуренции, по сути дела служивших оправданию подавления и поглощения слабых более сильными конкурентами, привела к концентрации и централизации производства, резкому возрастанию веса и влияния промышленных и финансовых магнатов.
В результате произошла инверсия функций свободного рынка. Если в период борьбы с феодализмом и становления капиталистических отношений идеи свободного рынка, государства как "ночного сторожа" и т.д. играли прогрессивную роль в борьбе против жестких ограничений средневекового корпоративизма, общинного мышления и институтов внеэкономического принуждения, то в условиях утвердившихся свободнорыночных отношений эти идеи превратились в требование неограниченной свободы конкуренции. Важнейшие положения либерализма приобрели функцию защиты интересов привилегированных слоев населения. Обнаружилось, что свободная, ничем не ограниченная игра рыночных сил отнюдь не обеспечивает, как предполагалось, социальную гармонию и справедливость. Как отмечал один из приверженцев либерализма того периода Г. Саму-эль, "народ горьким опытом скоро убедился в том, что "свободной игры понятого собственного интереса", на которую манчестерская школа возлагала все свои надежды, недостаточно для достижения прогресса; что "самодеятельность и инициатива" рабочего класса натыкаются на столь большие препятствия, которые не могут быть преодолены без посторонней помощи; что беспомощность и нищета, дурные условия наемного труда, низкий уровень жизненных потребностей все еще встречаются на каждом шагу".
Поэтому неудивительно, что выдвинулась целая плеяда политэкономистов, социологов, политологов и политических деятелей, выступивших с предложениями о пересмотре важнейших положений классического либерализма и осуществлении реформ, призванных ограничить произвол корпораций и облегчить положение наиболее обездоленных слоев населения. В этом плане большую роль сыграли английские политические мыслители Дж. Гоббсон, Т. Грин, Л. Хобхауз и др., протестантский священник и публицист Ф. Науман, а за ним экономисты В. Репке, В. Ойкен в Германии, Б. Кроче в Италии, Л. Уорд, Дж. Кроули, Ч. Бирд, Дж. Дьюи и др. в США, сформулировавшие ряд новых важнейших принципов либерализма, который получил название "новый либерализм", или "социальный либерализм".
Суть последнего состояла в том, что под влиянием марксизма и восходящей социал-демократии в сторону признания позитивной роли государства в социальной и экономической жизни были пересмотрены отдельные базовые принципы классического либерализма. Это, в частности, нашло отражение в заимствовании либералами у марксизма и социал-демократии идей социальной справедливости и солидарности. В данном смысле как бы переходное положение между либерализмом и социализмом занимали Л. Буржуа, Л. Дюги, Ж. Сельи и др. Первый из них стремился к тому, чтобы преодолеть противоречия между индивидуализмом и социализмом. Дюги, поставивший своей целью преодоление противоречий между индивидуальными и коллективными интересами, ввел это понятие в юридическую и политическую науку своего времени. Ему принадлежит также заслуга введения понятия "социальные права", призванного дополнить понятие "индивидуальные права". Сельи, считая солидарность важным компонентом взаимоотношений между государствами, положил этот принцип в основу международного права.
В политической сфере наиболее концентрированное выражение эти новые веяния нашли в таких реформистских движениях, как прогрессизм в США, ллойд-джорджизм (по фамилии премьер-министра от либеральной партии Ллойд-Джорджа) в Англии, джолиттизм (от фамилии представителя либералов премьер-министра А. Джолитти) в Италии и т.д. Исторической заслугой либерализма и партий либеральной ориентации является то, что они сыграли ключевую роль в формировании и институционализации в конце XIX - первых десятилетиях XX в. основных принципов и институтов современной политической системы, таких как парламентаризм, разделение властей, правовое государство и др., которые в конечном счете были приняты всеми основными политическими силами и партиями.
В рамках этой системы, модифицировав и пересмотрев ряд постулатов классического либерализма, были сформулированы и реализованы принципы и меры, которые привели к расширению регулирующей роли государства в целях реализации первоначальных либеральных ценностей защиты прав и свобод человека. Так, например, приняв целый ряд законов и мер по усилению вмешательства государства в различные сферы общественной жизни, либеральное правительство Великобритании уже в 1892-1895 гг. далеко отошло от принципов и установок классического либерализма. В частности, были приняты законы о местном самоуправлении, значительно расширяющие прерогативы органов местного самоуправления; о железнодорожных служащих, обязывающие министерство торговли разбирать жалобы последних; о запрещении родителям посылать на работу детей до достижения ими одиннадцатилетнего возраста; о мерах, направленных на улучшение условий труда рабочих, и т.д. Подобного рода меры, неуклонно расширявшие роль и прерогативы государства, принимались в последующие годы как в Великобритании, так и в других странах.
Водоразделом, сделавшим классический либерализм достоянием истории и бесповоротно утвердившим принципы государственного вмешательства в экономику и заложившим основы государства благосостояния, стал великий экономический кризис 30-х гг. Вместе с тем в силу целого комплекса социально-экономических, политических и идеологических факторов в большинстве стран Западной Европы либеральные партии вынуждены были в значительной мере уступить свои позиции другим социально-политическим силам, а в ряде стран даже отойти на периферию общественно-политической жизни. Немаловажную роль с этой точки зрения сыграло то, что конец 20 - начало 30-х гг. ознаменовались великим экономическим кризисом, по сути дела перечеркнувшим ряд важнейших постулатов классического либерализма.
В дополнение к этому в каждой конкретной стране кризис либерализма имел свои особенности. Так, поражение революции 1848 г., по сути дела, поставило под сомнение возможность объединения Германии под знаменем либерализма. Что не удалось либералам, успешно реализовал Бисмарк, соединивший консервативные идеи с понятиями отечества и нации. В Италии при всех успехах либеральной мысли к началу 20-х гг. либеральная партия как таковая не существовала.
Драма германского и итальянского либерализма состояла в том, что его вожди в полной мере не поняли те глубинные сдвиги, которые произошли в социальной и политической жизни своих стран в начале XX в. и особенно по окончании первой мировой войны. Они без особой тревоги встретили рост фашистских сил, нанесших в конечном счете сильнейший удар по либеральным партиям. В Италии, например, даже такие дальновидные люди, как А. Джолитти и Б. Кроче, полагали, что фашизм необходим для восстановления порядка и укрепления либерального государства. Такие иллюзии среди либеральных политических партий сохранялись и в момент так называемого фашистского "марша на Рим". К тому же представители либерализма вошли в первое правительство Б. Муссолини. Отдельные группы либералов как в Италии, так и в Германии пошли на сотрудничество с фашистами, другие эмигрировали, а третьи включились в борьбу с фашизмом.
Вместе с тем отлив либеральной волны, особенно после второй мировой войны, был обусловлен во многом теми успехами в деле реализации основополагающих либеральных идеалов, идей и концепций, которые были достигнуты на протяжении всего XIX и в первые десятилетия XX в. Так, к началу XX в. в целом ряде стран Европы и Северной Америки увенчалось успехом движение за конституционные реформы, секуляризация государства стала реальностью, в результате чего антиклерикализм либералов потерял актуальность для заинтересованных прежде избирателей. Утверждение и институционализацию демократических норм и принципов в большинстве передовых стран питало убеждение в некой исчерпанности повестки дня либералов, а сами они были склонны усматривать свою задачу не в достижении чего-либо нового, а в сохранении уже достигнутого.
К тому времени существенно изменился общественно-политический ландшафт Запада. Консервативные партии де-факто приняли нововведения в государственно-политической системе, реализованные большей частью по инициативе либералов. На авансцену выступили социал-демократические партии, которые взяли на себя дальнейшее развитие начинаний, реализованных либералами. Другими словами, ряд важнейших принципов либерализма буквально были растасканы консерваторами справа и социал-демократами слева. Естественно, это вело к эрозии электоральной базы либеральных партий.
В итоге после второй мировой войны главным инициатором и агентом социальных реформ в Западной Европе стала социал-демократия, интегрировавшая в себя ряд главных положений либерализма XX в. В США, наоборот, эту роль взяла на себя демократическая партия, которая с периода "нового курса" Ф. Рузвельта стала ассоциироваться с либерализмом и социальным реформизмом. Основополагающее значение для всех вариантов реформизма имело завоевавшее в тот период широкую популярность и большое влияние кейн-сианство, построенное на постулате о необходимости дополнения основных доктрин классического либерализма - индивидуализма, свободной конкуренции, свободного рынка и т.д. - системой государственного регулирования в важнейших сферах жизни общества. На этой основе в конце 40-х - 50-е гг. сформировалось своеобразное либерально-консервативное согласие (консенсус) между умеренным крылом консервативного лагеря и различными реформистскими силами, в том числе либералами. При общности базовых принципов национальные разновидности консенсуса обладали каждая своей спецификой. Если в США имел место либерально-консервативный консенсус, то в большинстве стран Западной Европы речь шла о согласии между социал-демократами, либералами и консерваторами.
Разумеется, это обстоятельство не могло не отразиться на статусе либерализма и либеральных партий, которые в сложившейся в тот период ситуации оказались между социал-демократическим и консервативным лагерями, выдвигавшими более четко очерченные по сравнению с либералами альтернативные политические курсы.
В 70-80-е гг. в этом плане, как уже отмечалось, произошли существенные изменения.

§ 4. Упадок или возрождение либерализма?
Новейшие тенденции и сдвиги в развитии западного общества, характерные для 70-80-х гг., оказали значительное влияние на всю систему западной общественно-политической мысли, на все ее течения, направления и школы. Не является с этой точки зрения исключением и либерализм. Поскольку значительная доля ответственности за решение социальных и экономических проблем в течение всего послевоенного периода лежала на государстве благосостояния, отождествляемом прежде всего с социал-демократией и либерализмом, то причину всех трудностей, вставших в этот период перед капитализмом, стали видеть именно в либерализме и социал-демократии.
Показателем разброда и растерянности среди либералов стало появление множества работ, посвященных кризису современного либерализма. Со второй половины 60-х гг. такие выражения, как "нищета либерализма", "конец либерализма", "смерть либерализма", зачастую выносимые в заголовки книг и статей, стали стереотипом. Еще в 1971 г. один из теоретиков западногерманского либерализма К.Г. Флах вынужден был признать, что "голос либералов ослаб", что "либерализм остановился в своем развитии в XIX в." Еще более категоричные суждения по этому вопросу высказал известный американский социолог Р. Нисбет, который утверждал, что "либерализму, как мы его понимаем в XX в., место на свалке истории".
Подобные суждения отражали состояние послевоенных десятилетий, которое подтвердило факт действительного ослабления позиций либеральных партий (за исключением демократической партии США), их отхода на периферию политической жизни. В настоящее время по своему весу и роли между либеральными партиями имеются существенные различия.
Так, в Италии место либералов в политическом центре заняли христианские демократы, к которым примкнула значительная часть интеллигенции, традиционно составлявшей костяк электората либеральных партий. На политической арене Италии утвердились две маловлиятельные либеральные партии - либеральная и республиканская, которые, занимая места, соответственно, в правом и левом центре, сделали ставку на стратегию коалиции с другими партиями. В 70-80-е гг. они входили в пятипартийную правительственную коалицию.
Сильная в прошлом либеральная партия Великобритании после 1945 г. ни разу не входила в состав правительственной коалиции, а народная партия Швейцарии постоянно состояла в такой коалиции. В бывшей ФРГ либеральная по своей ориентации Свободная демократическая партия выполняла в некотором роде корректирующую функцию. Специфическое положение этой партии в политической системе ФРГ обеспечило ей оптимум влияния при минимуме голосов избирателей. За исключением двух случаев (1956-1961 и 1966-1969 гг.) в послевоенный период, эта партия участвовала во всех правительственных коалициях на федеральном уровне. Происшедшие в 1969 и 1982 гг. смены правительства состоялись благодаря свободным демократам.
Что касается самой влиятельной в капиталистическом мире либеральной по своей ориентации демократической партии США, то она периодически сменяет у власти республиканскую партию.
В отдельных странах, таких как Япония и Австралия, либеральные партии, несмотря на свое название, по сути дела, представляют интересы преимущественно консервативных сил. Показательно, что либерально-демократическая партия Японии и либеральная партия Австралии вступили в так называемый Международный демократический союз, составляющий своего рода "интернационал" консервативных партий развитых капиталистических стран. В посттоталитарной России либеральными называют себя некоторые по своей сути авторитаристские и полуфашистские группировки. Более умеренных позиций придерживаются свободные демократы Германии, либеральная партия Великобритании и радикальные социалисты Франции, а центристской ориентации - партии Ж.-Ж. Серван-Шрейбера и В. Жискар д'Эстена. Левый спектр представлен преимущественно скандинавскими либеральными партиями. Значительное разнообразие оттенков наблюдается также и внутри самих либеральных партий. Например, в СвДП Германии более или менее четко выделяются фракции "экономических либералов", делающих упор на восстановление свободнорыночных отношений, и "социальных либералов", подчеркивающих роль государства в социальной сфере. Почти во всех либеральных партиях существуют свои "левые" и "правые" группировки.
В целом, при всех возможных здесь оговорках, рассуждения о "смерти либерализма", как представляется, необоснованны и являются преувеличенными и преждевременными. Заслуживает внимания такой факт. Еще в 1939 г. Дж. Дангерфильд написал книгу под названием "Странная смерть либеральной Англии". Учитывая факты оживления либеральных идей в последние годы, современный английский политолог Я. Бредли назвал свое исследование, посвященное этой проблеме, "Странное возрождение либеральной Британии". В предисловии к книге, возражая тем, кто говорит о крахе и возможном исчезновении либерализма, Бредли писал: "Либеральное пламя в настоящее время горит в нашей стране более ярко, чем когда бы то ни было за многие годы". О том, что во Франции в "моду вошел либерализм", который притягивает к себе все возрастающее число сторонников из самых разных социальных слоев, писал в 1984 г. бывший премьер-министр этой страны Э. Барр. Касаясь этой "моды на либерализм", французский политолог Д. Боссар и др. констатировали: "Все хотят быть либералами - есть либеральные социалисты, либеральные голлисты, либеральные националисты и либеральные католики, возможно, скоро будут либеральные коммунисты".
При поисках ответа на вопрос о судьбах либерализма необходимо провести различие между либерализмом как идейно-политическим течением и либеральными партиями. Показательно с данной точки зрения, что сборник статей на эту тему, изданный под редакцией К. Форлендера, называется "Упадок или возрождение либерализма?". На обе части вопроса сам Форлендер вполне обоснованно отвечал утвердительно. И действительно, имеет место возрождение либеральной идеи при одновременном упадке либеральных партий. Обнаружилось, что возрождение либеральных идей не всегда и не обязательно имеет своим последствием автоматический подъем либеральных партий. Либерализм как организованная политическая сила, выполнив свои задачи на политическом уровне, как бы устарел, но как мировоззренческое кредо сохраняет значительное влияние.
Другими словами, либерализм в качестве течения общественно-политической мысли сохраняет значимость и в наши дни. Более того, наблюдается своеобразный парадокс: на фоне подрыва веры в либерализм у политиков и избирателей есть оживление интереса в академических и университетских кругах к политической и социальной философии либерализма. Хотя большинство либеральных партий очутилось в состоянии глубокого кризиса, сам либерализм, несмотря на все трудности, сохраняет жизнеспособность. В этой связи нельзя не согласиться с К. Форлендером, по мнению которого, при комплексном анализе то, что выдается за упадок либерализма, можно квалифицировать как его изменение и приспособление к новым реальностям.
Большинство же либеральных группировок предприняло довольно энергичные усилия по переосмыслению своих позиций в важнейших вопросах, касающихся характера взаимоотношений общества, государственно-политической системы и отдельного индивида, капитализма и демократии, свободы и равенства, социального равенства и справедливости и т.д. Вопрос о пересмотре и переоценке либерализма стал центральным на международной конференции, организованной в 1976 г. Институтом международных изменений (США). "Дело либерализма, - утверждал на конференции профессор Чикагского университета Э. Шилз, - не проиграно, но требуется серьезно поразмыслить и приложить много усилий, чтобы уберечь его от этого". Усилия в данном направлении предприняли как отдельные политические деятели, так и обществоведы различных профилей. В книге "Французская демократия" В. Жискар д'Эстен, в бытность президентом Франции, ставил задачу разработать концепцию "передового либерального общества". В таком же духе высказывались многие политики и политологи Запада. Дополнительный вес и респектабельность либеральным идеям, ценностям, установкам дали сначала кризисные явления в странах советского блока, а затем и крах тоталитарной системы в этих странах, что воочию продемонстрировало несбыточность коллективистских утопий.
О масштабах и направленности усилий либералов свидетельствует широкий поток литературы, который к настоящему времени по своей интенсивности и размаху не уступает, если не превосходит аналогичную литературу, посвященную консерватизму и правой идеологии. Работы эти неоднозначны и различаются по своему характеру, содержанию, тональности, зачастую по затрагиваемым в них проблемам. Например, в США и Англии преобладают книги, статьи, "манифесты", зачастую программного характера, авторами которых являются преимущественно действующие политические деятели или близкие им по взглядам исследователи, работающие в "мозговых трестах" и изданиях либеральной ориентации. В странах континентальной Европы, особенно во Франции и Германии, большая часть публикаций принадлежит представителям академических и университетских кругов. Если в США и Англии основной упор делается на поиске "новых идей" для сугубо прагматических, практических целей политической борьбы, то для французских и немецких авторов в большей степени характерен акцент на разработке социально-философских, морально-этических и идейно-политических проблем. Многие из этих работ вышли и продолжают выходить под красноречивыми названиями: "Жизнеспособность либерализма", "Новый либерализм", "Обновление либерализма" и т.д.
Усилия по возрождению и обновлению либерализма, его пересмотру и приспособлению к современным реальностям породили целую гамму новейших его модификаций и вариантов, что в значительной степени затрудняет поиски общих знаменателей и вычленение либерализма как четко очерченного и окончательно оформившегося типа или течения общественно-политической мысли. С этой точки зрения интерес представляет предлагаемая Д. Беллом четырехчленная классификация идейно-политических течений на американском примере по шкале "консерватизм - либерализм": "либеральный консерватор" (М. Фридман и др.) - приверженец свободного рынка и права отдельного индивида распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению; "консервативный консерватор" (Л. Страус и др.) - выступающий за то, чтобы народные массы соответствующим образом воспитывались и контролировались "философской элитой, и зя введение при необходимости цензуры, чтобы перекрыть народу доступ к неприличной литературе"; "консервативный либерал" (П. Сэмуэлсон и др.) - сторонник смешанной экономики; "либеральный либерал" (Дж. Макговерн и др.) - убежден в необходимости крупномасштабных правительственных расходов на реализацию социальных программ, одновременно будучи популистом, выступает против элитист-ской культуры.
По мнению германского социолога и политолога Р. Дарендорфа, в Германии линия раздела проходит между "экономическими либералами" и "либералами - сторонниками правового государства". Среди первых есть такие, которые считают, что "рынок всегда прав". Но есть и такие, по мнению которых рынок сам по себе не в состоянии преодолеть ни инфляцию, ни безработицу и поэтому для решения важнейших проблем необходимы согласованные усилия государства, предпринимателей и профсоюзов. Сторонники же "правового государства" выступают за сохранение всех результатов реформ, реализованных в послевоенные десятилетия. Причем такое разграничение не означает, что первые выступают против правового государства, а вторые - против свободного рынка. Здесь речь идет о политических приоритетах. В реальной жизни оба течения объединяются в целях проведения прагматического политического курса, который имеет нечто общее с позицией расширенного центра, объединяющего сторонников статус-кво. Дарендорф выделяет также "социал-либерализм", сторонники которого видят свою задачу в обеспечении "социальных предпосылок свободы" или претворении в жизнь социальных прав граждан. Четвертое течение в лице "радикал-либерализма" исходит из того, что рыночные силы представляют собой частный случай всеобщего принципа плодотворного антагонизма между потребностями и возможностями их удовлетворения.
Аналогичная ситуация наблюдается и в других национальных вариантах либерализма. Анализ этой ситуации показывает, что западные обществоведы исходят из постулата о существовании не одного, а нескольких и даже многих либеральных направлений. Все же, как представляется, в этой мозаике можно выделить два более или менее четко очерченных блока, каждому из которых присущ комплекс некоторых общих идей, принципов и подходов к важнейшим проблемам, стоящим перед обществом. Речь идет, во-первых, об идейно-политической конструкции, которая в крайних своих проявлениях тяготеет к либертаризму с его негативной трактовкой свободы, концепцией минимального государства, приверженностью принципам laissez faire свободного рынка и т.д. Это течение, иногда называемое в западноевропейских странах неолиберализмом, в США соответствует чикагской школе. Это, по сути дела, экономические консерваторы, повторяющие с определенными модификациями отдельные основные положения классического либерализма. Во-вторых, идейно-политическая конструкция, занимающая в общих чертах среднее положение между социал-демократией и консерватизмом, при этом смыкаясь с первой слева, а со вторым - справа. Именно она и берется в качестве основного компонента современного либерализма. Для избежания терминологической путаницы в этом отношении можно использовать название "социальный либерализм". Для него характерна ориентация на реформизм в одних странах с большей долей правого, а в других странах с большей долей левого уклонов, в традиционном понимании этих терминов.
В чем же все-таки состоит суть возрождения, или обновления, либерализма? Что собой представляет либерализм на исходе XX столетия? На эти вопросы можно ответить, лишь выяснив позиции либерализма по ключевым проблемам общественной жизни, таким как роль государства, отношение к власти и демократии, трактовка свободы, равенства, справедливости и т.д.

§ 5. Дилеммы либерализма в социально-экономической сфере
Большинство теоретиков современного либерализма, впрочем как и других течений западной общественно-политической мысли, усматривают его возрождение и обновление в возврате к его изначальным принципам, касающимся индивидуальной свободы, равенства, социальной справедливости и т.д. Так, лидер либеральной партии Великобритании Д. Стилл считает одной из причин кризиса английского либерализма то, что его приверженцы "отошли от некоторых базовых принципов, которыми руководствовались либеральные основатели государства благосостояния". Разумеется, в вопросе о взаимоотношениях отдельного индивида, государства и общества одно из центральных мест отводится переосмыслению роли государства в экономической и социальной сферах. В этом вопросе нынешний либерализм сохраняет приверженность ряду важнейших постулатов либерализма послевоенных десятилетий, в частности программе социальной помощи наиболее малоимущим слоям населения, вмешательству государства в социальную и экономическую сферы и т.д. Более того, часть приверженцев либерализма, преимущественно американских, сохранила верность этим принципам, считая, что только государственное вмешательство и реализация определенных программ социальной помощи дадут возможность сгладить социально-классовые конфликты и защитить капиталистическое общество конца XX в. от революционных потрясений.
Вместе с тем, осознав факт возрастания негативных последствий чрезмерно разросшейся бюрократии и государственной регламентации в экономической и социальной сферах, либералы выступают за стимулирование рыночных механизмов при одновременном сокращении регулирующей роли государства. Вполне в духе классического либерализма К. Полей, например, считает, что экономические законы, основанные на стремлении к индивидуальной выгоде и прибыли, ведут к наибольшему счастью для наибольшего числа людей. Поэтому, по его словам, необходимо предоставить всем дееспособным членам общества максимум возможностей для самореализации и оптимум условий для свободы игры рыночных сил. Примерно в таком же духе рассуждают представители и других национальных вариантов либерализма. При всем том большинство либералов сознают пределы возможного ограничения роли государства. Они отнюдь не забыли, что именно введение государственного регулирования способствовало смягчению экономических кризисов и их последствий. Так, бывший премьер-министр Франции Э. Барр, признавая "положительный эффект социальной политики", проводившейся правящими кругами Франции после второй мировой войны, писал: "С началом кризиса социальные отчисления стали выполнять роль экономического стабилизатора, который позволяет избежать слишком суровых последствий свертывания экономической деятельности".
По словам представителя немецкого либерализма Ф. Шиллера, стремление решить экономические проблемы без учета социального компонента - не социальный либерализм, а социальный дарвинизм. В рассматриваемом плане германский социальный либерализм имеет некоторые точки соприкосновения с социал-демократией. Еще один из основателей современного немецкого либерализма Ф. Науман предлагал создать широкую коалицию "от Бебеля до Вассермана", то есть социал-демократов и либералов. К. Флах в данном вопросе шел еще дальше, утверждая в 1971 г., что "освобождение либерализма от его классовой ограниченности и, следовательно, от капитализма является условием его успехов в будущем". Продолжая линию на сближение с социал-демократией, Р. Дарендорф, в частности, отмечал: "Экономический рост, социальное равенство, общество, основанное на труде человека, доверие к государству, стремящемуся обеспечить всеобщее благосостояние, - все это отражено в Годесбергской программе СДПГ, равно как и в Фрайбургской программе СвДП". Более того, Дарендорф видит будущее социал-демократии на путях ее либерализации.
По мнению английских либералов, сегодняшний либерал должен опираться на правительство в качестве контролирующего и стимулирующего органа. Еще более четкую позицию по этому вопросу занимают американские либералы. Соглашаясь с принципом опоры на рыночные механизмы, они в то же время ратуют за налаживание партнерства между правительством, бизнесом и трудом на всех уровнях хозяйственного механизма - частных компаний, отраслей экономики и на общенациональном. Они за перемещение тяжести с ограничительных и запретительных мер на стимулирование. Высказываясь за отказ от излишне централизованных в пользу более гибких форм государственного регулирования, либералы подразумевают под децентрализацией не столько замену федеральных регулирующих органов разрозненными организациями с соответствующими функциями, сколько введение системы более пропорционального и более оптимального "разделения труда" между верхним и нижним этажами власти.
Очевидно, что, признавая неизбежность и даже необходимость государственного вмешательства, либералы постоянно озабочены тем, чтобы ограничить пределы этого вмешательства. В новейших конструкциях либералов нашел отражение получивший на Западе широкую популярность лозунг "меньше - это лучше", под которым подразумеваются ослабление регулирующих функций государства, сокращение не оправдавших себя социальных программ, поощрение частной инициативы и свободнорыночных отношений. Как считает Р. Дарендорф, всякая социально-экономическая политика должна руководствоваться лозунгом "не больше, а лучше!". Для этого бюрократическая система должна быть заменена "небольшими организациями отдельных ячеек". То, что делают органы власти, должно служить лишь второстепенным дополнением к тому, что могут делать соседи, семья, друзья, знакомые. По мнению либералов, в современных условиях необходимо добиваться органического сочетания добровольного сотрудничества и взаимопомощи отдельных людей, общин, организаций и государства в деле обеспечения социального благополучия общества. Таким образом, как и в сфере экономики, либералы проповедуют принцип "смешанности". У них модель смешанной экономики экстраполируется и на сферу реализации социальных программ.

§ 6. Государство, власть и демократия в идеях либерализма
Большое место в построениях либералов занимает проблема соотношения капитализма и демократии, сущности и судеб демократических форм правления, прав и свобод человека. И это естественно, поскольку, как выше говорилось, именно либералы внесли наибольший вклад в их становление и утверждение. Особое внимание они уделяют принципам идеологического и политического плюрализма и плюралистической демократии. Либералы обоснованно показывают, что плюралистическая демократия является гарантом существования и жизнеспособности капитализма как общественно-политической системы.
По мнению либералов, без свободной экономики нет и не может быть свободного общества, поскольку, по их представлениям, рыночное хозяйство и правовое государство основываются на одинаковых ценностях. Эта мысль получила четкую формулировку в "Фрайбургских тезисах" немецких либералов 1971 г.: "Свобода нуждается в собственности. Собственность создает свободу".
Эта проблема более подробно была рассмотрена в главе III. Здесь считаю целесообразным концентрировать внимание на том ее аспекте, который касается вопроса о соотношении свободы, равенства и справедливости. Этот вопрос у либералов, пожалуй, разработан значительно шире и глубже, чем у других течений общественно-политической мысли. По-видимому, именно поэтому в предлагаемых либералами доводах много противоречий, различий, нюансов, оттенков, переходных ступеней от откровенной апологии неравенства до признания необходимости определенного уровня социального равенства. По словам, например, профессора Сорбонны Р. Полена, в силу естественных различий в способностях и добродетелях все люди различаются и не равны друг другу. Самая глубокая ошибка К. Маркса, по его словам, состояла в его вере в возможность создания однородного общества без классов. Эгалитарные идеологии, родившиеся из зависти, лени и духа опекунской этики, способствовали тому, что сама идея элиты стала для большинства людей предметом ненависти. В действительности же, пишет Р. Полей, каждая группа людей, каждый вид деятельности "вызывают к жизни присущую ему иерархию и, следовательно, элиту", которая образуется из наиболее достойных членов общества в силу их достоинств и заслуг. Причем "любое общество достигает своего триумфа благодаря своим элитам и умирает вместе с ними. Нет ничего более важного в истории нации и ее культуры, чем всегда таинственное присутствие и тесное формирование элит".
Однако если элита определяет развитие нации и культуры, то как быть со столь дорогой сердцу либералов индивидуальной свободой? По этому вопросу у них выделяются два крайних подхода: негативная и позитивная трактовки свободы. Первый подход наиболее адекватно представлен в предлагаемом французским политологом Ж.-М. Варо так называемом "институциональном либерализме". Отстаивая тезис о рынке как естественном регуляторе экономической жизни и утверждая, что политика определяется экономическими императивами и оценивается в зависимости от экономических успехов, Варо подчеркивает, что либерализм отнюдь не ограничивается сферой экономики и представляет собой одновременно "политическую философию и философию права". Суверенитет индивида требует для утверждения два условия: он должен быть институциональным и ответственным. Постулируя свободу индивида, либерализм предполагает отделение государственной власти от гражданского общества. Для достижения этой цели, утверждает Варо, "недостаточно только прекратить огосударствление, денационализировать и дерегулировать. Необходимо осуществить радикальную революцию, соединив воедино свободный рынок, распространенный на социальную сферу, расширяющиеся свободы и гражданские институты. Иными словами, требуется соединение поликратии с правовым государством, безусловно подчинив при этом государственную власть праву, именно праву, а не законам". Причем именно с помощью права и через право, в конечном счете через множественность центров информации, обсуждения и инициативы будет достигнута цель современного либерализма - ослабление роли государства, денационализация и дерегламентация. "Меньше государства" означает "больше права".
Сторонники позитивной трактовки свободы в либерализме пытаются найти дилемме соотношения свободы и государства весьма своеобразное решение путем разграничения экономического либерализма и политического либерализма. В данной связи французский политолог Л. Рутье приводит следующее образное сравнение: "Либерализм настоящий не позволяет использовать свободу для того, чтобы ее уничтожить. Манчестерский либерализм... можно сравнить с таким режимом на дорогах, который позволяет автомобилям ездить без правил. Пробки и задержки движения в подобных случаях были бы бесчисленными". "Либеральное государство - это то, - продолжает Рутье, - где автомобилисты свободны ехать куда им заблагорассудится, но уважая при этом правила дорожного движения".
В тесной взаимосвязи с проблемами равенства и свободы встает вопрос о справедливости общественно-политической системы. Либералы признают, что фундамент капиталистической цивилизации рушится, если нельзя доказать, что она основывается на принципах справедливости. И они предпринимают усилия, чтобы доказать это. Их не устраивает то, что левые ставят справедливость в зависимость от возможностей удовлетворения прежде всего материальных потребностей или, другими словами, выдвигают требования социальной справедливости.
В глазах либералов справедливость - это прежде всего "политическая справедливость" или "формальная справедливость", определяющая общепринятые законы и принципы, обеспечивающие свободы и права всех граждан. Главную ошибку сторонников социальной справедливости либералы усматривают в том, что они неправомерно смешивают фундаментальные права, которые носят формальный характер, с социальными правами, которые не вытекают из самой человеческой природы и поэтому вторичны по отношению к фундаментальным правам. Социальные права - это лишь подпорки, помогающие обеспечить условия для существования каждого гражданина в современном обществе. К ним либералы относят право на образование, на труд, на пособие в старости, право на пособия, определяемые кодексом социального страхования. Это - "долги", превращенные в права законом, но не подлинные права, равные по своему значению фундаментальным правам, вытекающим из самой человеческой природы.
Большинство либералов отдают предпочтение равенству возможностей перед социальным равенством. По их мысли, государство гарантирует равенство всех без исключения граждан перед законом, равные права участия в политической жизни и равенство возможностей в социально-экономической сфере, что, собственно, и обеспечит реализацию принципов справедливости. Это, пожалуй, самое уязвимое место в позициях либералов. Ни одному из них, в сущности, не удалось разрешить извечную антиномию между равенством и свободой, между равенством, свободой и справедливостью. Да вряд ли есть смысл упрекать их в этом. Ведь это одна из кардинальных проблем самого человеческого существования. А кардинальные проблемы не могут иметь окончательных решений.

ВОПРОСЫ К ГЛАВЕ
1. Перечислите важнейшие сущностные характеристики либерализма.
2. Каковы факторы формирования и основные вехи эволюции либерализма?
3. Какое место в либерализме занимает идея индивидуальной свободы и прав человека и гражданина?
4. Каково соотношение либерализма и демократии?
5. Что такое классический либерализм и новый либерализм? Каковы различия между ними?
6. Назовите особенности развития либерализма в послевоенный период.
7. Каковы позиции либерализма по социально-экономическим вопросам?
8. Как трактуют либералы проблемы государства, власти и демократии?
9. Как решается в либерализме антиномия свободы, равенства и справедливости?

ЛИТЕРАТУРА
Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. - М., 1972;
Киссель М.А. Принципы 1789 года (генезис и первое применение) // Вопросы философии. -1989. - №. 10;
Самуэль Г. Либерализм: Опыт изложения принципов и программы современного либерализма. - М., 1906;
Франк Л.С. По ту сторону "правого" и "левого" // Новый мир. - 1990. - № 4;
Фромм Э. Бегство от свободы. - М., 1989;
Хайек Ф. Дорога к рабству // Вопросы философии. - 1992. - № 1. С. 5;
Чичерин Б.Н. О народном представительстве. - М., 1899.


Глава XI. КОНСЕРВАТИЗМ
Консерватизм - это не просто политическая программа той или иной партии или политический принцип, а система воззрений в отношении окружающего мира, тип сознания и политико-идеологических ориентации и установок, который, так же как либерализм, социал-демократизм, марксизм, не всегда ассоциируется с конкретными политическими партиями. Консерватизм вобрал в себя различные, порой противоречивые идеи, концепции, доктрины, традиции. Характерно, что в четырехтомной антологии "Мудрость консерватизма" среди приверженцев консервативной традиции перечислены такие разные по своим социально-философским и идейно-политическим позициям мыслители, как Платон, Аристотель, Цицерон, Н. Макиавелли, Г. Болингброк, Э. Берк, А. де Токвиль, Ф. Ницше, А. Гамильтон, Дж. Адаме, Ф. фон Хайек и др. Обращает на себя внимание историческая многовариантность консерватизма.
Все же история консерватизма начинается со времен Великой французской революции конца XVIII в., бросившей вызов самим основам старого порядка, всем традиционным силам, всем формам господства аристократии. Именно с этого времени берут начало две классические традиции консерватизма: первая, восходящая к французским мыслителям Ж. де Местру и Л. де Бональду; вторая - к английскому мыслителю Э. Берку. Если в англосаксонских странах утвердился в основном берковский вариант консерватизма, то в странах континентальной Европы - своеобразный синтез идей, ценностей и установок обеих традиций, которые, естественно, в каждой конкретной стране, особенно в современных условиях, проявляются в национально-специфических формах.

§ 1. Сущность концепций консерватизма
Впервые основные положения консерватизма сформулированы в работах Э. Берка, Ж. де Местра, Л. де Бональда и их единомышленников и последователей. Как правило, отправным пунктом современного консерватизма считается выход в свет в 1790 г. знаменитого эссе Э. Берка "Размышления о Французской революции". Сам термин "консерватизм" вошел в обиход после основания Шатобрианом в 1815 г. журнала "Консерватор". Серьезный вклад в развитие консервативной традиции внесли русские философы, социологи и политические мыслители, такие как К. Леонтьев, Н. Данилевский, В. Соловьев, И. Ильин во второй половине XIX - начале XX в., а после прихода к власти большевиков - представители русского зарубежья.
Отцы-основатели консерватизма противопоставили выдвинутым европейским Просвещением и Великой французской революцией идеям индивидуализма, прогресса, рационализма взгляд на общество как на органическую и целостную систему. Реализация этих идей, утверждали они, предполагает обесценение унаследованных от предков традиций и бессмысленное разрушение моральных и материальных ценностей общества. У консервативных мыслителей так или иначе присутствует идея некоего жизненного начала всего реального мира. У некоторых русских мыслителей консервативной ориентации, например у В. Соловьева, в качестве такого жизненного начала выступала София - Душа мира, Премудрость Божия. Предполагалось, что человек в силу ограниченности своего разума не вправе бездумно браться за переустройство мира, поскольку тем самым он рискует задеть заключенную в этом мире духовность, или жизненное начало.
Характеризуя общество как амальгаму институтов, норм, моральных убеждений, традиций, обычаев, восходящих своими корнями глубоко в историю, сам по себе факт их взаимосвязанности и единства они рассматривали как чудо истории, поскольку этот факт невозможно объяснить рациональными доводами. Существующим институтам, по их мнению, следует отдать предпочтение перед любой теоретической схемой, какой бы совершенной она ни показалась с рациональной точки зрения. Поскольку все формы моральной и политической приверженности зиждятся на ассоциациях и поскольку ассоциации нельзя искусственно создать за короткое время, то разрушение унаследованных институтов является крайне безответственным делом.
Как считали основатели консерватизма, политические принципы следует приспосабливать к обычаям, национальным традициям, установившимся общественно-политическим институтам. В их конструкциях естественным и законным считалось лишь общество, основанное на иерархической структуре, отдельные части которой обеспечивают жизнеспособность и целостность общественного организма, подобно тому как отдельные органы человеческого тела - жизнеспособность и целостность всего его организма.
Если либерализм и социализм с самого начала возникли в качестве классовых идейно-политических течений, соответственно буржуазии и рабочего класса, то в этом смысле значительно сложнее обстоит дело с консерватизмом. В целом как тип общественно-политической мысли и идейно-политического течения консерватизм отражает идеи, идеалы, установки, ориентации, ценностные нормы тех классов, фракций и социальных групп, положению которых угрожают объективные тенденции общественно-исторического и социально-экономического развития, тех привилегированных социальных группировок, которые испытывают всевозрастающие трудности и давление со стороны не только демократических сил, но и наиболее динамичных фракций имущих слоев населения. Но нередко консерватизм был своего рода защитной реакцией тех средних и мелких предпринимателей, фермеров, лавочников, ремесленников, просто жителей сельской местности, которые испытывают страх перед будущим, несущим с собой неопределенность и зачастую реальное ухудшение социального статуса.
Следует подчеркнуть, что консерватизм в некотором смысле представляет собой нечто большее, чем просто защиту интересов тех или иных слоев населения. "Консервативное" включает в себя утвердившийся и общепринятый в обществе набор ценностей, детерминирующих поведение и образ мыслей значительных категорий людей, а также формы приспособления к традиционным социальным нормам и институтам. Важное место в нем занимают глубинные традиционалистские и ностальгические тенденции, характерные для психологии массовых слоев населения. Бывает и так, что консервативные ценности и нормы поддерживают и отдельные группы населения, интересам которых они объективно противоречат. Такое явление особенно отчетливо наблюдается в периоды крупных социальных сдвигов, сопряженных с существенными изменениями в привычном образе жизни, необходимостью принятия каждым человеком на себя ответственности за свою судьбу и за свои действия, с отказом от устоявшихся, ставших традиционными, установок, ценностей, морально-этических норм и т.д. Об этом свидетельствуют те на первый взгляд парадоксальные явления, которые происходят у нас в стране и других новых странах, образовавшихся на обломках СССР. Речь идет прежде всего о большой прослойке людей, которые после краха тоталитарной системы и с началом коренного реформирования важнейших сфер жизни оказались за чертой бедности, потеряли ориентиры и, не видя для себя приемлемых перспектив, цепляются за прошлое, составляя социальную базу политических сил, выступающих за сохранение старых порядков.
Принимая существующее положение вещей, консерватизм делает ударение на необходимости сохранения традиционных правил, норм, иерархии власти, социальных и политических структур и институтов. В духе гегелевской формулы "все действительное разумно, все разумное действительно" консерватор рассматривает существующий мир как наилучший из всех возможных миров. Конечно, любая страна, любая нация нуждаются в категории людей, партий и организаций, обосновывающих их интересы идеологией, призванной сохранять, защищать и передавать будущим поколениям то, что достигнуто к каждому конкретному историческому периоду, ибо народ без памяти о прошлом - это народ без будущего. Здесь нельзя не упомянуть мудрую восточную поговорку: "Тот, кто стреляет в прошлое из пистолета, в того будущее выстрелит из пушки". Нельзя не сказать и то, что любому обществу в целом есть что отстаивать, сохранять и передавать будущим поколениям.
Вместе с тем, как выше говорилось, истинный консерватизм, призванный защищать статус-кво, обосновать необходимость его сохранения, должен учесть изменяющиеся реалии и приспосабливаться к ним. Свою способность к этому консерватизм продемонстрировал на поворотных этапах истории. Так, в период господства свободнопредпринимательского капитализма он интегрировал идеи свободной конкуренции, свободного рынка, а после великого экономического кризиса и особенно после второй мировой войны - кейнсианские идеи государственного регулирования экономики, социальных реформ, государства благосостояния и т.д. В этом аспекте консерватизм претерпел далеко идущую трансформацию в 70-80-е гг.

§ 2. Новейшие течения консерватизма
Особенность этого периода состояла в кризисе левых - от коммунистических до социал-демократических - и кейнсианских моделей общественного развития. Консерватизм и правизна, по сути дела, заполнили тот вакуум, который образовался с утратой левыми интеллектуальной опоры, их ослаблением, дефицитом дееспособных идей и концепций на левом фланге. Привлекательности моделей и рецептов, предлагавшихся консерваторами и правыми, способствовало в то же время то, что в 70- 80-е гг. существенно изменилось отношение к консерватизму как идеологическому феномену. Сразу после второй мировой войны многие политические партии консервативной ориентации в европейских странах не рисковали принять название "консервативные", боясь быть отождествленными с фашизмом и реакцией. В настоящее время фашизм с его претензиями на "революционный консерватизм" в глазах многих представителей гуманитарных и социальных наук Запада как бы оказался достоянием истории. В целом если раньше консерватизм был непопулярным термином, то в конце 70-х гг. он вновь приобрел популярность. В ряде европейских стран возникли политические партии под названием "консервативная, правда, с дополнением прогрессивная, народная, демократическая" и т.д. Приход к власти в США в 1980 г. Р. Рейгана и его победа на второй срок в 1984 г., победа консервативной партии во главе с М. Тэтчер в Англии три раза подряд, результаты парламентских и местных выборов в ФРГ, Италии, Франции показали, что идеи и принципы, выдвигавшиеся этими силами, оказались созвучными настроениям довольно широких слоев населения, что речь идет о глубоком, не ограниченном национальными рамками явлении.
Все варианты современного консерватизма как на национальном, так и на международном уровнях объединены определенным комплексом концепций, идей, принципов, идеалов, в совокупности составляющих течение консерватизма как особого типа общественно-политической мысли. В то же время при близком рассмотрении между отдельными национальными вариантами консерватизма, да и внутри этих последних, обнаруживается разнообразие оттенков, переходных ступеней, расхождений и т.д. Не случайно в западной литературе существует разнобой мнений относительно вычленения и характеристики консерватизма: в нем, как правило, выделяют четыре, пять, семь, а то и более течений или направлений.
В целом в большинстве национальных вариантов современного консерватизма можно выделить неоконсерваторов, "новых правых" ("неоправых"), традиционалистские или патерналистские направления консерваторов. При этом следует отметить, что позиции отдельных группировок "новых правых" и части неоконсерваторов в ряде стран по комплексу вопросов, связанных с социально-экономической сферой и ролью государства, идут настолько далеко, что их, как правило, объединяют в так называемое "радикалистское" течение консерватизма, под которым подразумеваются прежде всего рейганизм в США и тэтчеризм в Англии, установки которых в том или ином сочетании были заимствованы "неоправыми" и неоконсервативными группировками Западной Европы. Позиции этого крыла консерватизма в ряде вопросов, особенно что касается риторики, близки позициям так называемого либертаризма, представляющего собой довольно разнородное и аморфное течение, в котором уживаются придерживающиеся самых разных воззрений и убеждений обществоведы. Либертаризм - это комплекс не только экономических, но и в не меньшей степени социально-философских, идейно-политических, морально-этических идей, концепций, установок, ориентации. В его основе лежит идея, согласно которой человек, как единоличный хозяин своей жизни, вправе поступать с ней по своему усмотрению до тех пор, пока он насильственно не вмешивается в жизнь другого человека.
Рассматривая общество как простой механизм, состоящий из автономных индивидов, либертаристы совершенным считают лишь "атомистическое" общество, противостоящее государству как враждебная сила. В целом по вопросам, касающимся государственно-политической системы, соотношения экономических, социальных и политических аспектов, взаимоотношений отдельного индивида, государства и общества, либертаристы занимают позиции правее не только либералов, но и консервативного лагеря. Они являются правыми радикалами, поскольку ратуют за изменение основ современного капитализма и восстановление принципов индивидуализма, свободно-рыночных отношений, свободной конкуренции в их чистом виде. В крайних своих проявлениях либертаризм выступает за "анархо-капитализм", то есть свободнорыночное общество, вообще не признающее государство.
Верно, что апелляция к принципам свободного рынка и свободной конкуренции, критика государственного вмешательства, "государства благосостояния", социальных реформ и т.д. характерны для программных выступлений многих ведущих государственных и политических деятелей консервативной ориентации Запада. При всем том, как можно убедиться из нижеизложенного материала, позиции либертаристов существенно расходятся с позициями всех вариантов современного консерватизма, в том числе и тех его ответвлений, которые в совокупности составляют "радикалистское" течение. Так, большинство консервативных политических сил, учитывая изменения, происшедшие за последние десятилетия в структуре капитализма, сознают невозможность демонтажа механизмов государственного регулирования и возврата к системе, основанной всецело на принципах свободного рынка и неограниченной конкуренции. При всех рассуждениях о необходимости возврата к свободному рынку консерваторы и неоправые не выдвигали, да и не могли выдвинуть, задачу демонтажа института государственного вмешательства. Это особенно наглядно обнаруживается при анализе их позиций в отношении программ социальной помощи, являющихся одним из важнейших объектов критики консервативного лагеря. По мнению "неоправых" и неоконсерваторов, чрезмерно разросшиеся программы социальной помощи государства благосостояния разрушают сам принцип опоры каждого человека на самого себя, на собственные силы и воспитывают в людях иждивенческие настроения.
Но вместе с тем большинство консерваторов выступают за сохранение с теми или иными модификациями государства благосостояния. Как отмечает, например, американский неоконсерватор И. Кристол, цель неоконсерватизма - это консервативное "государство благосостояния". По мнению же Н. Глейзера, "рейгановская администрация продемонстрировала полное приятие идеи государства благосостояния времен нового курса... Победа Рейгана в 1984 г. - это победа консерватизма, впитавшего в себя основные постулаты государства благосостояния". А известный американский консервативный публицист Дж. Уилл даже написал статью под характерным названием "В защиту государства благосостояния".
Приступая к анализу собственно консервативного пласта современной западной общественно-политической мысли, следует отметить, что между "новыми правыми" (особенно если отсечь от них крайне правых радикалов и другие экстремистские группировки ) и неоконсерваторами, объединяемыми в "радикалистское" течение, весьма трудно провести четко очерченную линию разграничения. Невозможно определить тот рубеж, с которого начинается традиционалистский вариант консерватизма. Этим объясняется тот факт, что в западной литературе есть значительный разнобой по вопросу о включении тех или иных исследователей или политических деятелей в одно из названных течений. Это, например, относится прежде всего к Р. Рейгану, М. Тэтчер, Г. Колю, которых одни авторы называют неоконсерваторами, другие - "новыми правыми, а первых двух - зачастую радикалистами. Американских политологов и социологов С. Хантингтона и Р. Нисбета одни причисляют к неоконсерваторам, а другие - к традиционалистским консерваторам; а Д. Белл, С.М. Липсет и Н. Глейзер, оспаривая позицию тех, кто считает их неоконсерваторами, называют себя либералами. В ФРГ имена Б. Вильямса, А. Молера, Г. Рормозера и др. фигурировали в числе то "новых правых", то традиционалистских, то правых консерваторов. Таких примеров можно было бы привести множество.
В целом же часть неоконсерваторов по своему политическому происхождению являются бывшими либералами или даже социал-демократами. Большинство американских неоконсерваторов составляют социал-демократы и представители либерального течения. Что касается новых правых, то их идейно-политические ориентации, установки и ценности сформировались на стыке правого радикализма, традиционалистского консерватизма и неоконсерватизма. У новых правых установки и ориентации современного консерватизма получили выражение в заостренной, жесткой, бескомпромиссной, доведенной до логического конца форме. Другими словами, расхождения между неоконсерваторами и "новыми правыми" зачастую лежат не столько в плоскости основных исходных принципов, сколько в концентрации внимания на тех или иных их аспектах.

§ 3. В чем состоит новизна современного консерватизма?
Как правило, в качестве одного из важнейших элементов консерватизма рассматривается неприятие идеологий, идей, теорий и т.д. Как писал, например, известный американский поэт и историк консервативной ориентации П. Вирек, консервативное мышление носит "антитеоретический" характер, в то время как либеральное мышление рационалистично и целенаправленно конструирует разного рода абстрактные схемы, в соответствии с которыми пытается переустроить общество. Однако это лишь одно измерение консерватизма. Дело в том, что сам консерватизм есть не что иное, как комплекс идей, концепций, принципов и т.д. В действительности, когда говорят об "антиидеологичности" и "антитеоретичности" консерваторов, по сути дела, имеется в виду не то, что у них вообще нет идей и теорий, а то, что они отдают предпочтение прагматизму, оппортунизму, компромиссу перед абстрактными схемами. Они против абсолютизации каких бы то ни было идей и теорий, тем более против их реализации в чистом виде на практике. И в этом, как представляется, они совершенно правы. Ведь история дает множество примеров, когда попытки реализации самых, казалось бы, прекрасных и совершенных идей, доведенных до логического конца, заканчивались абсурдом оруэлловского толка, инквизицией, "ночами длинных ножей", бухенвальдами, гулагами и т.д. Да, консерваторы имеют идеи, концепции и теории, но они, как отмечает Л. Аллисон, "концептуальные скептики" в том смысле, что не интересуются открытием фундаментальных принципов политики и формулированием широких концепций. Они ищут ключи к решению проблем в практике и в конкретных делах.
Идеология консерватизма обнаружилась во второй половине 70-х и в 80-х гг., когда была поставлена задача его идеологического перевооружения. Один из лидеров американского неоконсерватизма И. Кристол считал, что неидеологическая политика - это безоружная политика, а представитель французских "новых правых" А. де Бенуа - что захват власти совершается не только благодаря политическому выступлению, посредством которого овладевают государственным аппаратом, но и благодаря долгосрочной идеологической подготовительной работе в гражданском обществе. Характеризуя положение дел с этой точки зрения в Великобритании, английский публицист Д. Уотсон писал: "Впервые со времен Дизраэли британский консерватизм охвачен идеологической лихорадкой". Идеологизация или деидеологизация данного варианта консерватизма выражается в защите его представителями принципов свободнорыночных отношений, индивидуализма, свободной конкуренции, критике государственного вмешательства, государства благосостояния, социальных реформ и т.д.
Традиционно консерватизм отождествлялся с защитой статус-кво существующих в каждый конкретный исторический период институтов, социальных структур, ценностей и т.д. В действительности же, как указывалось выше, консерватор не мог игнорировать все без исключения изменения. Берковскому стандарту государственного деятеля, как говорил сам Берк, отвечали "предрасположенность к сохранению и способность к улучшению, взятые вместе". Даже у Ж. де Местра, о котором у нас сложилось представление как о решительном и бескомпромиссном защитнике феодальных и абсолютистских порядков, монархические и клерикальные взгляды уживались с определенной долей терпимости в религии и признанием неизбежности перемен. Он считал изменение "неизбежным признаком жизни". Более того, де Местр признавал факт эрозии старого порядка и неизбежность Великой французской революции. Однако при всем том Местр был убежден, что изменениям подвержены лишь формы вещей, а сущность их, будучи отражением божественной мысли, неизменна.
Нельзя не упомянуть, что у истоков социальных реформ стояли Дизраэли, Бисмарк и др., внесшие заметный вклад в развитие современного консерватизма. Вышеупомянутый П. Вирек рассматривал реформы как неизбежное зло, их, по его словам, необходимо провести постепенно, без "антиисторической спешки" "сверху", а не "методами толпы", "снизу". Говоря словами английского романтика С.Т. Колриджа, консерватизм признает постепенный и естественный рост общественных институтов, подобно тому как растет дерево, в то время как "рационалистический либерализм", как утверждал П. Вирек, стремится механически манипулировать этими инструментами, будто они представляют собой отдельные части мебели, которые можно заменить произвольно.
Такой подход присущ и большинству современных консерваторов. Как отмечает, например, один из видных деятелей консервативной партии Великобритании Ф. Пим, консерватизм выступает за медленные и постепенные изменения, имеющие своей целью сохранение всего хорошего и исправление дурного. Например, в трактовке роли государства в различных сферах общественной жизни позиции консерватизма изменяются в зависимости от конкретных обстоятельств. С изменением наличных структур изменяется и содержание консерватизма. Причем, как справедливо отмечал Б. Гудвин, "консерватизм - это своеобразный идеологический хамелеон, поскольку его облик зависит от природы его врага". Иначе говоря, важнейшие положения консерватизма складывались и эволюционировали в качестве ответной реакции на изменения в противостоящих ему идейно-политических течениях. И действительно, консерватизм носил вторичный по отношению к либерализму, различным формам буржуазного и социального реформизма, а также левого радикализма характер. С этой точки зрения идеологические и социально-философские конструкции консерватизма характеризуются эклектизмом и прагматизмом. Это определяло и другие важные его особенности -поливариантность и противоречивость, доходящие порой до прямой конфронтации и несовместимости отдельных составных элементов.
Самое, казалось бы, парадоксальное в нынешнем консервативном ренессансе состоит в том, что консерваторы выступают инициаторами перемен. В этом плане "неоправые" и неоконсерваторы проявили изрядную степень гибкости и прагматизма, способности приспосабливаться к создавшимся условиям. Они четко уловили настроения широких масс населения, требующих принятия мер против застоя в экономике, безработицы, стремительно растущей инфляции, расточительства государственных средств, негативных явлений в социальной жизни и т.д. В значительной степени разгадка успеха представителей консервативных сил сначала в Англии и США, а затем в ФРГ, Франции и других странах кроется в том, что они предложили перемены в момент, когда большинство избирателей желали перемен. Показательно, что лейтмотивом предвыборных платформ большинства консервативных партий стали обещания перемен. На выборах 1979 г. М. Тэтчер, например, претендовала на полное изменение политики господства государства во всех сферах жизни людей, на свертывание такого господства. В программе, предложенной на выборах 1980 г., Р. Рейган подчеркивал необходимость положить "новое начало Америки". Словарь германских консерваторов изобилует такими понятиями, как "поворот", "перемена", "переоценка", "новая ориентация", "обновление" и т.д.
Особенность консерватизма 70-80-х гг. состоит также в том, что из противников научно-технического прогресса они превратились в убежденных его сторонников. Тесно связывая с ним изменения в различных сферах общественной жизни, французские "неоправые" претендовали на то, чтобы "подготовить почву для революции XXI в., которая соединила бы древнейшее духовное наследие с самой передовой технологией". Быть консервативным означает "маршировать во главе прогресса", - заявил Ф.-Й. Штраус в 1973 г. на съезде ХСС. По словам видного деятеля ХДС Р. Вайцзеккера, консерваторы - за прогресс, ибо "тот, кто закрывает дорогу прогрессу, становится реакционером".
Отказавшись от антитехницизма, неоконсерваторы прошли своеобразную метаморфозу и превратились в приверженцев технического прогресса и экономического роста. И наоборот, антисциентизм, в отличие от прежних его форм, которые, как правило, возникали в рамках философского иррационализма, в нынешних условиях характеризуется не "правой" или "консервативной" ориентацией, а, наоборот, "левой" и даже левоэкстремистской ориентацией. Еще представители франкфуртской школы как бы "отняли" антисциентизм у правых и интегрировали в идейно-политические и социально-философские конструкции левых сил. Сложилась ситуация, при которой апелляция к науке как средству решения стоящих перед обществом проблем стала рассматриваться как защита статус-кво и тем самым как выражение политического консерватизма. В то же время по-своему толкуемый антисциентизм стал лозунгом отдельных левых и либеральных группировок, выступающих за преобразования существующей системы на основе принципа "меньше - это лучше", постматериальных ценностей и т.д. Другими словами, в оценке научно-технического прогресса и сциентизма консерватизм и либерализм (левый либерализм), а также левые, по крайней мере отдельные группировки их приверженцев, как бы поменялись местами.

§ 4. Социокультурный и религиозный аспекты консервативного мировоззрения
Для всех течений современного консерватизма, особенно для новых правых и традиционалистов, характерна приверженность социокультурному и религиозному традиционализму. Отказ от традиционных ценностей рассматривается ими как главная причина всех негативных явлений в современном обществе. При этом под традицией подразумеваются универсальные, трансцендентальные ценности и принципы. Как утверждал, например, Р. Уивер, отрицание всего трансцендентального привело к релятивизму, рассматривавшему человека как "меру всех вещей", к отказу от доктрины первородного греха, которую заменили идеей о доброй природе человека. Поскольку лишь физический, чувственный мир стал считаться единственно реальным, начались упадок религии и восхождение рационализма и материализма. Исходя из подобных установок, консерваторы делают особый упор на исчезновении уверенности людей в себе, упадке таких традиционных ценностей, как закон и порядок, дисциплина, сдержанность, консенсус, патриотизм и т.д.
Эта сторона у них проявляется в откровенной ностальгии по более простому, более организованному и гомогенному миру, который, по их мысли, существовал в XVIII-XIX вв. в период свободно-предпринимательского капитализма. Они настойчиво приводят доводы и аргументы в пользу восстановления традиционных ценностей и идеалов, таких как семья, община, церковь и другие промежуточные институты. В них, как считает У. Вальдгрейв, единство между различными компонентами осуществляется родственными, географическими, экономическими, культурными или иными узами, обеспечивающими преемственность материальных и духовных ценностей.
Собственно говоря, новое "неоправых" и неоконсерваторов в значительной степени состоит в том, что они делают упор на социокультурных и религиозных проблемах, на религиозном и культурном отчуждении. Как утверждает П. Вьяль, буржуазное потребительское общество, в котором вся система ценностей строится на экономике, оставляет людей в состоянии духовной нищеты. Исходя из аналогичного тезиса, идеолог американских неоправых П. Уэйрич подчеркивает: "Сама суть нового правого - это основанный на морали консерватизм". "Наши лозунги основываются не на экономической теории, а на религиозных взглядах", - утверждает он. Показательно, что зачинатели французского "неоправого" движения первоначально декларировали, что будут ограничивать свою деятельность исключительно сферой культуры.
Однако в трактовке того, что понимать под действительно традиционными ценностями, неоконсерваторы и "правые" США и ряда других стран значительно расходятся. Так, большинство американских "неоправых" - ревностные приверженцы протестантского фундаментализма, основанного на буквальном толковании Библии, религиозном фанатизме, враждебности к инакомыслию и т.д.
В некоторых западноевропейских странах неоконсерваторы и особенно отдельные группы неоправых придерживаются иных позиций. В ФРГ и Франции, например, они видят свою задачу в возрождении "духа старой Европы", в котором, как считает Л. Балла, "переплелись корни греческой, латинской, кельтской, германской и славянской культур". В целом возврат к прошлому мыслится этими идеологами "новых правых" как отказ от иудеохристианской традиции, возрождение ценностей языческой Европы на базе синтеза начал Аполлона и Диониса. "Песнь мира - языческая, таково послание революции грядущего века", - утверждают французские "новые правые". Христианство не устраивает их тем, что оно-де своим монотеизмом уравнивает всех верующих, вносит в "европейское сознание революционную антропологию, основанную на идеях эгалитаризма и тоталитаризма". Что касается древней индоевропейской традиции или, проще говоря, язычества, то оно привлекает их своим политеизмом, служащим как бы современным вариантом политико-культурного и мировоззренческого плюрализма.
Особенность идейно-политических позиций "неоправых" Франции, ФРГ и некоторых других стран Западной Европы состоит в широком использовании новейших этнологических и психологических теорий и их приложении к политическим реалиям современности. Тезис о "глубоких различиях" между расами, порожденных специфическими различиями в природно-климатических и историко-культурных условиях их жизни и эволюции, ссылки на "этноплюрализм", этническое и культурное разнообразие дают "новым правым" возможность использовать антиколониалистские лозунги левых для обоснования "генетической предрасположенности" каждой расы к раз и навсегда установившейся социокультурной модели.
Для обоснования своих позиций по данному вопросу они, используя заимствованную у средневековых номиналистов идею отрицания объективной "универсальной логики", ставят перед собой задачу развенчать универсальную этику, универсальные ценности и т.д. Обществоведы Германии и Франции "новой правой" ориентации считают, что за любым универсализмом скрывается тот или иной этноцентризм, навязывающий другим народам свои ценности и понятия. По их мнению, каждая цивилизация имеет собственную, неповторимую логику развития. Здесь явно напрашивается сравнение с Ф. Ницше, который говорил: "Каждый народ имеет свой язык добра и зла: этого языка не понимает сосед - свой язык нашел себя в обычаях и нравах".
Нет сомнений в том, что "новые правые" во многом правы, подчеркивая, что каждый народ имеет собственную историю, определяющую его культуру, характер, психологию, традицию, обычаи, - все то, что составляет его судьбу, прошлое, настоящее и будущее. Но вместе с тем любой народ, независимо от его численности и географического региона, существует не в изолированных от других народов резервациях, а в сообществе всех других народов, составляющих в совокупности человечество. Само конституирование человечества, его существование и жизнеспособность как единого целого были бы невозможны, если бы для составляющих его народов не были характерны помимо специфически национальных и этнических черт и особенностей общечеловеческие черты, ценности, нормы, или, говоря словами самих "неоправых", универсальные ценности, универсальная этика и т.д.
Интерес неоправых и неоконсерваторов к социокультурным и морально-этическим проблемам не случаен, а имеет под собой реальную основу. Если совсем недавно проблематика культуры представляла собой как бы неотчуждаемую собственность философии культуры или в лучшем случае философии истории, то в последние десятилетия она приобрела социологическое и политологическое измерение, обнаружив органическую связь с социально-экономическими проблемами. Поэтому неудивительно, что известный американский социолог Д. Белл пытался объяснить суть конфликтов в современном западном обществе "культурными противоречиями капитализма". Белл отдает приоритет политике перед социальной структурой и культуре - перед политикой, поскольку, по его мнению, именно культура самым непосредственным образом связана с ценностями и идеалами, которые в конечном итоге формируют историю. Культура определяет социальное и политическое поведение, и поэтому основа современных конфликтов - в ""культурных противоречиях капитализма".
Придавая первостепенное значение культуре в качестве системообразующей категории, одну из своих главных целей "неоправые" видят в ликвидации "монополии левых в области культуры" и завоевании "культурной власти над обществом", считая это необходимой предпосылкой для завоевания политической власти. Как писал, например, А. де Бенуа, "нельзя овладеть политической властью без предварительного завоевания культурной власти". Примечательно, что они называют свою стратегию "правым грамшизмом".

§ 5. Проблемы свободы, демократии и государства в трактовке консерватизма
Значительное место в конструкциях современных консерваторов занимают проблемы свободы, равенства, власти, государства, демократии и т.д. Следует отметить, что в трактовке данного круга проблем большинство консерваторов считают себя решительными защитниками прав человека и основополагающих принципов демократии. Не отвергая плюралистическую демократию, они высказываются за критический подход к заложенным в ней опасностям. При этом они убеждены в наличии тесной взаимосвязи между капитализмом и демократией. Представители так называемой "публичной школы" Ф. Хайек, Д. Эшер, М. Олсон и др., например, полагают, что политическая демократия способна выжить и функционировать только в условиях капиталистической экономики, основанной на принципах свободного рынка (о правомерности такой оценки см. в главе, посвященной проблематике демократии).
В целом для неоконсерваторов и неоправых характерно амбивалентное отношение к государству и связанным с ним институтам. С одной стороны, в глазах консерваторов государство - это источник и защитник закона и морали. Без сильного государства общество может оказаться во власти анархии. Для них характерно позитивное, зачастую авторитарное отношение к государству, что, в свою очередь, предполагает или порождает антииндивидуализм. "Хотя, - пишет Н. Бэрри, - защита частной собственности, рынка, личной свободы является формальным выражением консерватизма, она редко имеет своим основанием индивидуалистическую философию и почти всегда подчинена требованиям стабильности и преемственности". С другой стороны, сильное государство может оказаться инструментом подавления индивидуальной свободы. Поэтому теоретики консерватизма постоянно подчеркивают "важность ассоциаций людей, меньших по размеру, чем государство".
При необходимости выбора между индивидом и обществом значительная часть консерваторов ставит на первое место общество. По их мнению, последнее, будучи значительно шире правительства, исторически, этически и логически выше отдельного индивида. Права отдельного человека носят одновременно и естественный и социальный характер: естественный, потому что принадлежат человеку, созданному богом в качестве части великого плана природы, а социальный, потому что человек может пользоваться этими правами лишь в организованном обществе. Правительство является политическим орудием общества, призванным обеспечить и защищать естественные права человека, а стабильная и эффективная экономика - это слияние индивидуального предпринимательства, групповой кооперации и правительственного регулирования.
Наиболее далеко идущие выводы и в данном вопросе делают отдельные "новые правые" Западной Европы. Так, сторонники неоправой группировки ГРЕС отвергают традиционное "христианско-либеральное" предпочтение индивидуального коллективному, противопоставление понятий "свобода" - "господство". Осуждая стремление человека Нового времени отказаться от принципов авторитарности и иерархии, от "мира, каков он есть", ради "мира, каким он должен быть", они призывают заменить идею прав человека идеей прав коллектива.
Традиционалистский консерватизм представлен патерналистским крылом в английском торизме, голлизмом - во Франции, правыми консерваторами и частью представителей социал-консерватизма - в Германии. Разделяя многие из вышеизложенных позиций, они в ряде аспектов значительно расходятся с новыми, правыми и радикалистскими группировками неоконсерваторов в трактовке роли государства, его взаимоотношений с обществом, отдельным индивидом, свободы и свободнорыночных отношений и т.д. Как отмечает, например, П. Уорстхорн, "социальная дисциплина... представляет собой значительно более плодотворную... тему для современного консерватизма, чем индивидуальная свобода". По мнению немецкого консерватора Б. Вильмса, "государство, как воплощение всеобщего интереса, неизбежно должно сохранить негативное отношение к индивидуальному интересу, притязания которого могут быть в принципе безграничными... Государство должно иметь возможность выступать по отношению к индивиду как власть, принуждение, а в крайнем случае - и как насилие".
Большой интерес в рассматриваемом плане представляет модель, предлагаемая французским голлизмом. Либерализм не устраивает голлистов своим "эгоизмом и индивидуализмом" и стремлением "навязать обществу власть технократии", то есть элитарного и кастово замкнутого института профессионального менеджмента, представляющего собой "антипод любого демократического режима". Главная ошибка либералов, по мнению голлистов, состоит в игнорировании того, что "средний француз невраждебно относится к дирижизму", то есть к государственному регулированию.
Центральное место в голлистской доктрине занимает тезис о приоритете французской нации и о "величии Франции". А это, по мнению голлистов, может быть обеспечено только сильным государством.
Примерно такой же точки зрения придерживаются английские консерваторы-традиционалисты. В качестве важного шага в направлении преодоления наметившегося во второй половине 70 - начале 80-х гг. "кризиса доверия" консерваторы предлагают восстановление авторитета и престижа власти и правительства. Продолжая развивать традиционный постулат консерваторов о том, что власть - предпосылка всех свобод, они придают первостепенное значение закону и порядку, авторитету и дисциплине. По их мнению, современное "производственное общество" нуждается в повиновении и послушании, и государство для достижения этих целей вправе принимать соответствующие меры. Подлинный порядок в обществе зиждется, по их мнению, на образовании, дисциплине и институтах, а свободу может обеспечить только сильное государство.
Консерваторы в значительной степени правы, рассматривая власть и необходимость подчинения дисциплине как важный атрибут государственности. И действительно, где нет дисциплины, закона и порядка, там нельзя говорить об эффективности и дееспособности государственно-политических институтов, об их полной легитимности в глазах основных категорий населения. В современных условиях позиции консерваторов по данному кругу вопросов приобретают дополнительную значимость, что в глазах части населения увеличивает их притягательность. Тем более, что представители почти всех национальных вариаций консерватизма пытаются привести новые аргументы в пользу традиционного для него синтеза индивидуализма и авторитета государства, индивидуальной свободы и всеобщей воли.
Для приверженцев традиционалистского или патерналистского консерватизма характерен больший, чем у "новых правых" и неоконсерваторов, упор на традицию, тесно привязанную к религии. Причем американские "новые правые" отдают предпочтение модернизированным формам вероисповедания через так называемые "электронные церкви". Их европейские единомышленники выступают вообще за отказ от иудеохристианской традиции и возрождения язычества. Неоконсерваторы, по крайней мере значительная их часть, являются приверженцами либеральных церквей или же деистами. Традиционалистские консерваторы склонны в большей степени поддерживать католицизм и протестантизм в их традиционных ипостасях. У них под традицией подразумеваются универсальные, трансцендентные ценности и принципы, которые пронизаны религиозным духом. Отказ от этих ценностей и принципов рассматривается ими как главная причина всех негативных явлений в современном обществе.
В целом идеи и концепции традиционного консерватизма, которые в тех или иных пропорциях интегрировали остальные варианты консерватизма, сводятся к следующему: вера в естественный закон, не зависящий от воли людей, убеждение в том, что человеческое общество представляет собой своего рода "духовную корпорацию", такую как церковь. Порядок, справедливость и свобода являются продуктами очень длительного периода человеческой истории. Поэтому для сохранения стабильности "общества-корпорации" первостепенное значение имеет сохранение "беспрерывной преемственности и связи жизненной артерии". Изменения в обществе не должны производиться каким-либо искусственным образом, поскольку оно само производит их естественным путем. Консерваторы предпочитают известное неизвестному, настоящее и прошлое - будущему. Для сохранения стабильности человеческого общества безопаснее руководствоваться мудростью, унаследованной от прошлых поколений, чем взвешивать каждый "эфемерный" вопрос на основе личных мнений и личного разума. "Индивид глуп, а род мудр". Вера в многообразие, сложность и непознаваемость установившихся социальных институтов и форм жизни. Для "здорового" разнообразия в обществе должны существовать различные группы и классы, отличающиеся своим экономическим положением и многими другими формами неравенства. Истинное равенство - только перед богом. Жизнеспособность общества достигается наилучшим образом, когда оно направляется мудрым и способным руководством, и если разрушить естественные и институциональные различия, то вакуум заполняется тираном. Частная собственность - продукт человеческого разнообразия, без нее свобода невозможна, а общество обречено на гибель.
Подводя итоги всему изложенному, можно констатировать, что современный консерватизм, прошедший длительный путь исторического развития, представляет собой весьма сложное и многослойное образование, в котором уживаются самые разнообразные, порой конфликтующие между собой идеи, концепции, установки и принципы, и поэтому естественно, что он пронизан глубокими противоречиями. Как отмечает П. Аллисон, консерваторы являются одновременно "индивидуалистами и коллективистами, приверженцами авторитаризма и свободы, мистиками и разумными практическими людьми". Разнородны и противоречивы выдвигаемые ими идеи и рецепты решения проблем, стоящих перед капиталистическим обществом. С одной стороны, они ратуют за восстановление принципов свободной конкуренции и свободнорыночных отношений. С другой стороны, всячески подчеркивают свою приверженность традиционным ценностям и идеалам с их акцентом на семью, общину, церковь и другие промежуточные институты, которые, как выше говорилось, подрываются в процессе реализации принципов свободнорыночной экономики. Вместе с тем традиционалистское и патерналистское течение консерватизма выступает в защиту сильной власти и государства, видя в них средство обеспечения закона и порядка, сохранения традиций и национального начала и т.д. Здесь, пожалуй, в наиболее отчетливой форме высвечивается противоречивость позиций консерваторов в трактовке проблем свободы, равенства, прав человека и соотношения последних с традицией, государством.
Такая позиция вполне объяснима, если учесть, что проблемы слишком сложны и деликатны и их невозможно объяснить с помощью простых и однозначных формул, доводов и аргументов. Особенно бережно и осторожно к трактовке этих проблем следует подойти в периоды крупных социально-экономических сдвигов, когда людям свойственно впадать в крайности, которые почти всегда чреваты непредсказуемыми негативными последствиями. В условиях масштабных и глубоких перемен, которые в настоящее время переживает наша страна, умеренность, взвешенность, здравый смысл, характерный для консерватизма, способны послужить противовесом крайностям.

ВОПРОСЫ К ГЛАВЕ
1. Назовите важнейшие сущностные характеристики консерватизма.
2. Назовите основные течения современного консерватизма. Перечислите различия и сходство между ними.
3. В чем вы видите новизну неоконсерватизма и новых правых?
4. Объясните место и роль социокультурного и религиозного традиционализма в консерватизме.
5. Каково отношение современного консерватизма к государству благосостояния?
6. Каковы позиции консерваторов в трактовке проблем свободы, демократии, государства?

ЛИТЕРАТУРА
Берк Э. Размышления о революции во Франции. // Соц. исследование. - 1991. - № 6, 7, 9; 1992. - № 2; 1993. - № 4;
Григорьян Б Т. "Просвещенный" консерватизм // Вопросы философии. - 1979. - № 12;
Мангейм К. Консервативная мысль // Соц. исследование. - 1993. - № 4;
Современный консерватизм. - М., 1992;
США: Консервативная волна. - М., 1994;
Френкин А.А. Западногерманские консерваторы: кто они? - М., 1990.


Глава XII. СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЗМ
Выше уже говорилось, сколь большую роль сыграла социал-демократия в формировании как современной общественно-политической системы, так и идейно-политической ситуации в современном мире. Известные исследователи и политические деятели, не принадлежащие к самой социал-демократии, не без оснований называли XX век социал-демократическим веком. Теперь попытаемся выяснить, что есть социал-демократия и какое место она занимает в общем спектре социально-политических течений в индустриально развитых странах современного мира.
Предварительные замечания. Под социал-демократией, как правило, понимают теорию и практику всех партий, входящих в социалистический интернационал, и к ней относят те социальные и политические силы, которые составляют эти партии. Социал-демократию можно обозначить и как социально-политическое движение, и как идейно-политическое течение. Причем внутри этого движения есть различные его направления: социально-философское, идеологическое и политическое. Например, для социалистических партий Франции, Италии, Испании, Греции и Португалии понятие "социал-демократия" совпадает с деятельностью самой партии. Применительно к ним используются понятия "социализм", "латинский социализм" или "средиземноморский социализм". Они отличаются от социал-демократических партий Скандинавии, Великобритании, Германии, Австрии некоторым уклоном вправо. По-видимому, это произошло под бременем опыта длительного пребывания у власти. Существуют "скандинавская" или "шведская" модели, "интегральный социализм", основывающиеся на австромарксизме. Выделяют "фабианский социализм", "гильдейский социализм" и т.д. Специфика есть и у германского, французского, испанского вариантов социал-демократии. Необходимо отметить и то, что социал-демократия имеет богатую историческую традицию.
Очевидно, что мы имеем дело с весьма сложным и многоплановым явлением. Об этом, в частности, свидетельствует огромная литература по данной проблематике как на Западе, так и у нас в стране. Этим объясняется тот выбор основных вопросов, которые рассматриваются в этой главе, относящейся к характеристике общих контуров социал-демократии.

§ 1. Идейные истоки социал-демократии
Идейные истоки социал-демократии берут начало со времен Великой французской революции и идей социалистов-утопистов. Но несомненно и то, что она получила импульс от марксистской теории и под ее влиянием. При этом главным стимулом утверждения и институциализации социал-демократии являлись формирование и возрастание в конце XIX - начале XX в. роли и влияния рабочего движения в странах с развитым капитализмом. Первоначально почти все социал-демократические партии возникли как внепарламентские партии, призванные отстаивать в политической сфере интересы рабочего класса. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что в ряде стран (например, в Великобритании и Скандинавских странах) профсоюзы и поныне являются коллективными членами этих партий.
Социал-демократия первоначально разделяла важнейшие установки марксизма на ликвидацию капитализма и коренное переустройство общества на началах диктатуры пролетариата, обобществления средств производства, всеобщего равенства и т.д. Некоторые члены этих партий поддерживали идею марксистов о революционном пути ликвидации капитализма и переходе к социализму. Но в реальной жизни получилось так, что социал-демократия в целом признала существующие общественно-политические институты и общепринятые правила политической игры. Партии социал-демократической ориентации институциализировались, стали парламентскими партиями. С этой точки зрения всю последующую историю социал-демократии можно рассматривать также и как историю постепенного отхода от марксизма.
Реальная практика заставила руководителей социал-демократии убедиться в бесперспективности революционного перехода от старой общественной системы к новой, в необходимости трансформировать, усовершенствовать ее.
В экономической и политической борьбе той эпохи они убедились, что многие требования рабочего класса можно реализовать мирными средствами, в процессе повседневных и постепенных перемен. Чуть ли не все социалистические и социал-демократические партии ставили своей целью "разрыв с капитализмом". Их программы конца XIX - начала XX в. не были революционными в полном смысле этого слова, хотя и содержали известный набор радикальных лозунгов. С самого начала для большинства социал-демократических партий было характерно совмещение революционных лозунгов с оппортунистической, прагматической политической практикой. Постепенно в программах большинства социал-демократических партий брали верх оппортунизм, прагматизм, реформизм. Особенно ускоренными темпами этот процесс пошел после большевистской революции в России, которая перед всем миром воочию продемонстрировала гибельность того революционного пути, который предлагался марксизмом (а в его крайних формах - марксизмом-ленинизмом).
Следует подчеркнуть, что по основополагающим идеям марксизма о революции, непримиримой классовой борьбе, диктатуре пролетариата в первые два десятилетия XX в. обозначился раскол в рабочем движении и социал-демократии. Но большевистская революция и созданный вслед за ней III, Коммунистический интернационал институциализировали этот раскол. Социал-демократия и коммунизм, выросшие практически на одной и той же социальной основе и из одних и тех же идейных истоков, по важнейшим вопросам мироустройства оказались на противоположных сторонах баррикад.
Причины таких событий коренились в самой природе рабочего движения и социал-демократии. Как бы предвидя возможность появления диктаторского социализма (согласно марксистской идее - диктатуры пролетариата), руководители реформистского крыла социал-демократии провозгласили своей целью построение демократического социализма. Первоначально по этому вопросу развернулись довольно острые споры, в которых оппоненты этой идеи приводили главный аргумент, что социализм не может быть недемократическим. Но история, как говорится, распорядилась по-иному, показав, что наряду с демократическим бывают нацистский, большевистский и иные варианты тоталитарного социализма.
Понятие "демократический социализм", по-видимому, впервые было использовано в 1888 г. Б. Шоу для обозначения социал-демократического реформизма. Позже его использовал Э. Бернштейн, но его окончательному закреплению способствовал Р. Гильфердинг. В основе первоначальной концепции демократического социализма лежала разработанная в середине XIX в. Л. фон Штайном программа политической, экономической и культурной интеграции рабочего движения в существующую систему. Для представителей данной традиции с самого начала было характерно признание правового государства как позитивного фактора в деле постепенного реформирования и трансформации капиталистического общества.
Разработка основополагающих установок демократического социализма, ориентированного на постепенное реформирование общества, была предложена Э. Бернштейном. В смысле признания идеи интеграции рабочего класса в существующую систему и ее постепенной трансформации эволюционным путем большинство современных социал-демократов являются наследниками Э. Бернштейна. Главная его заслуга состояла в отказе от тех разрушительных установок марксизма, реализация которых в России и ряде других стран привела к установлению тоталитарных режимов. Речь идет прежде всего об установках на уничтожение до основания старого мира в лице капитализма, установление диктатуры пролетариата, непримиримую классовую борьбу, социальную революцию как на единственно возможный путь ниспровержения старого порядка и т.д. Отвергая идею диктатуры пролетариата, Э. Бернштейн обосновывал необходимость перехода социал-демократии "на почву парламентской деятельности, числового народного представительства и народного законодательства, которые противоречат идее диктатуры". Социал-демократия отказывается от насильственных, конвульсивных форм перехода к более совершенному социальному устройству. "Классовая же диктатура принадлежит более низкой культуре", - подчеркивал Бернштейн. Он считал, что "социализм не только по времени, но и по внутреннему своему содержанию" является "законным наследием" либерализма. Речь идет о таких принципиальных для обоих течений вопросах, как свобода личности, хозяйственная самостоятельность отдельного индивида, его ответственность перед обществом за свои действия и т.д. Свобода, сопряженная с ответственностью, говорил Бернштейн, возможна лишь при наличии соответствующей организации и "в этом смысле социализм можно было бы даже назвать организаторским либерализмом".
В глазах Бернштейна "демократия - это средство и в то же время цель. Она есть средство проведения социализма, и она есть форма осуществления этого социализма". При этом он не без оснований говорил о том, что "демократия в принципе предполагает упразднение господства классов, если только не самих классов". Он же -и тоже не без оснований - говорил о "консервативном свойстве демократии". И действительно, в демократической системе отдельные партии и стоящие за ними силы так или иначе сознают границы своего влияния и меру своих возможностей и могут предпринять лишь то, на что в данных условиях могут рассчитывать. Даже в тех случаях, когда те или иные партии предъявляют повышенные требования, зачастую делается это, чтобы иметь возможность получить больше при неизбежных компромиссах с другими силами и партиями.
Это обусловливает умеренность требований и постепенность преобразований. Э. Бернштейн настойчиво подчеркивал, что "демократия суть средство и цель одновременно. Она - средство завоевания социализма и форма осуществления социализма". Как считал Бернштейн, в политической жизни только демократия является формой существования общества, пригодной для осуществления социалистических принципов. По его мнению, реализация полного политического равенства является гарантией реализации основных либеральных принципов. И в этом он видел сущность социализма. В такой социалистической интерпретации либеральных принципов Бернштейн выделял три основные идеи: свободу, равенство, солидарность.
Причем на первое место Бернштейн ставил солидарность рабочих, считая, что без нее свобода и равенство при капитализме для большинства трудящихся останутся лишь благими пожеланиями. Здесь перед социал-демократией возникал вопрос: как добиться того, чтобы социалистическое общество стало обществом наибольшей экономической эффективности и наибольшей свободы, одновременно не отказываясь от равенства всех членов общества? Главную задачу социал-демократии Бернштейн видел в том, чтобы разрешить это противоречие. Вся последующая история социал-демократии, по сути дела, и есть история поисков путей его разрешения. Очевидно, что приоритет в разработке теории демократического социализма принадлежит Э. Бернштейну и в его лице - германской социал-демократии. Немаловажный вклад внесли представители фабианского и гильдейского социализма, поссибилизм и другие реформистские течения во французском социализме. Следует назвать также австро-марксизм, особенно его идейных руководителей О. Бауэра, М. Адлера, К. Реннера, активно выступавших против большевизма и ленинизма.
Были и такие национальные социал-демократические движения, которые с самого начала развивались на сугубо реформистских основах и испытывали на себе лишь незначительное влияние марксизма. К ним относятся, в частности, английский лейборизм и скандинавская социал-демократия. Отвергая революционный путь замены капитализма социализмом, они вместе с тем декларировали цель построения справедливого общества. При этом они исходили из тезиса о том, что, ликвидировав эксплуатацию человека человеком, необходимо оставить в неприкосновенности основные либерально-демократические институты и свободы. Показательно, что в программных документах лейбористской партии Великобритании (ЛПВ) социализм как социально-политическая система вообще не обозначен. Лишь в IV пункте устава партии 1918 г. говорится о том, что ЛПВ стремится "обеспечить работникам физического и умственного труда полный продукт их труда и его наиболее справедливое распределение на основе общественной собственности на средства производства, распределения и обмена и наилучшей системы народного управления и контроля над каждой отраслью промышленности или сферы обслуживания". Шведские социал-демократы еще в 20-е гг. нашего столетия сформулировали концепции так называемого "функционального социализма" и "промышленной демократии", которые не предусматривали ликвидацию или огосударствление частной собственности.
Существенной вехой в становлении современной социал-демократии стала действительная "национализация" различных ее национальных отрядов. Уже Э. Бернштейн подверг сомнению правомерность тезиса Коммунистического манифеста, согласно которому "у пролетария нет отечества". Как писал Бернштейн, "рабочий, который является в государстве, в общине и пр. равноправным избирателем, а вследствие того и совладельцем общественного богатства нации, детей которого община воспитывает, здоровье которого охраняет, которого оберегает от несправедливостей, имеет и отечество, не переставая быть вместе с тем мировым гражданином". При этом он твердо высказывался за то, чтобы германские рабочие в случае необходимости встали на защиту национальных интересов Германии. Голосование немецких социал-демократов 4 августа 1914 г. в рейхстаге за принятие закона о военных кредитах представляло собой признание ими общей национальной задачи, открытую манифестацию подчинения классовых приоритетов национальным. Это означало, по сути дела, признание германской социал-демократией существующего национального государства как положительного факта истории.
Война внесла свои коррективы в позиции лейбористов Великобритании. Был, в частности, поколеблен их пацифистский интернационализм. В 1915 г. трое представителей лейбористской партии вошли в состав коалиционного правительства. Представители лейбористов были привлечены к участию в разных правительственных комитетах, трибуналах и агентствах. Очевидно, что, включившись в механизм управления страной, они приобрели новый статус. Этим немецкие социал-демократы и английские лейбористы демонстрировали свое превращение в лояльную политическую силу, добивающуюся своих целей в двуедином процессе взаимного соперничества и сотрудничества рабочего класса и буржуазии в рамках национального государства. По этому же пути пошли социал-демократические партии других стран индустриально развитой зоны мира.
В духе дискуссий в немецкой социал-демократии в русском легальном марксизме также начался пересмотр ряда важнейших положений классического марксизма. В частности, П.Б. Струве поставил под сомнение Марксову идею о "прогрессирующем социальном угнетении и обнищании масс населения". Исходя из гегелевского диалектического метода, Струве утверждал, что тезис о "непрерывности изменения" служит теоретическим обоснованием скорее эволюционизма, нежели революционности. "При обосновании социализма как исторически необходимой формы общества, - писал он, - дело идет не о том, чтобы отыскать... элементы, разъединяющие обе формы, а, наоборот... путем непрерывной причинности и постоянных переходов их соединяющие". Утверждая, что присущий ортодоксальному марксизму абсолютизм понятий есть противоположность диалектике, Струве усматривал задачу здравомыслящих людей не в том, чтобы подготовить всемирную катастрофу, утопический скачок в "царство свободы", а в постепенной "социализации" капиталистического общества.
По-видимому, определенный потенциал развития по реформистскому пути был заложен и в российской социал-демократии, в той ее части, которая была представлена меньшевиками, в особенности Г.В. Плехановым и его сподвижниками. Но победу в ней, как мы знаем, одержали большевики, превратившие огромную страну в полигон для своих революционных экспериментов.

§ 2. Демократический социализм в современных условиях
После второй мировой войны наступает новый этап в судьбах демократического социализма. Сразу после войны то ли по инерции, то ли по убеждениям, то ли по каким-либо другим причинам руководители большинства социал-демократических партий, известных своими реформистскими ориентациями, прагматизмом и оппортунизмом, неизменно высказывали свою приверженность марксизму. Так, К. Шумахер в предисловии к Дортмундской программе действий СДПГ писал в 1952 г.: "Мы как социал-демократы не имеем абсолютно никакого повода выбрасывать марксизм целиком за борт... В обеих своих важнейших формах - экономический взгляд на историю и классовая борьба - он не устарел... потому что реальная действительность подтверждает его. Марксизм - не балласт. И если мы не рассматриваем его как катехизис, тем не менее он является методом, которому мы, применяя его для анализа действительности, должны быть благодарны более чем любому другому научному и социологическому методу за обретение силы, знаний, оружия для борьбы. Классовая борьба прекратится только тогда, когда все люди обретут равные права и одинаковые обязанности".
Но тем не менее после второй мировой войны в свете опыта фашизма и большевистской диктатуры в СССР европейская социал-демократия пошла на решительный разрыв с марксизмом и на признание непреходящей ценности правового государства, демократического плюрализма, самого демократического социализма. В 1951 г. Социнтерн принял свою программу принципов - Франкфуртскую декларацию. В ней были сформулированы "основные ценности демократического социализма". Она содержала также положение о возможности плюралистического обоснования социал-демократами социалистической цели. Последняя точка в этом вопросе была поставлена сначала в Венской программе Социалистической партии Австрии (1958 г.) и Годесбергской программе СДПГ (1959 г.), которые решительно отвергли основополагающие постулаты о диктатуре пролетариата, классовой борьбе, уничтожении частной собственности и обобществлении средств производства и т.д. В последующем по этому же пути - одни раньше, другие позже (некоторые в 80-х гг.) -пошли остальные национальные отряды социал-демократии.
При этом руководители социал-демократии все откровеннее подчеркивали многообразие своих идейных источников, плюрализм своих ценностей, установок, ориентации.
С данной точки зрения интерес представляют рассуждения П. Глотца в материалах, посвященных 100-летию со дня рождения К. Маркса: "Что останется от его [Маркса] дела для германской социал-демократии?" или же "Как развивается история этой партии после второй мировой войны - против Маркса?" Отвечая на эти вопросы, он утверждал, что СДПГ после 1945 г. идет по пути, ведущему от В. Айхлера, Л. Нельсона, Г. де Фриза и К. Маркса к И. Канту. В итоге место историко-материалистического и историко-теологического обоснования занимает этическое обоснование демократического социализма. При этом в качестве философской основы своей политической платформы руководители германской социал-демократии признают критический рационализм К. Поппера.
Аналогична картина и в других социал-демократических партиях. Так, в формировании идейно-политических позиций английского лейборизма, по мнению ряда исследователей, важную роль сыграли идеи, почерпнутые у таких политологов, как Ч, Диккенс, Дж. Рэскин, Ллойд Джордж, К. Харди и др. Даже такой левый по своим воззрениям руководитель лейбористской партии, как Т. Бенн, признавая марксизм в качестве одного из источников лейборизма, наряду с ним называл в этом же качестве христианский социализм, фабианство, учение Оуэна, тред-юнионизм и даже радикальный либерализм.
В чем суть современного социал-демократизма вообще и демократического социализма в частности? Пожалуй, наиболее емко и лаконично эта суть выражена в Годесбергской программе СДПГ 1959 г., в которой в качестве "основных целей социалистического стремления" провозглашены свобода, справедливость и солидарность. Эти три пункта в различных модификациях с дополнением ценностей "равенства", "демократии" и т.д. в той или иной форме присутствуют в программах большинства социал-демократических партий.
Центральное место в построениях демократического социализма занимает свобода. В трактовке Годесбергской программы свобода означает самоопределение каждого человека. Свобода, игнорирующая равные права для всех людей, вырождается в произвол. Равенство дает смысл свободе, которая действительна для всех людей. Равные права индивида на самоопределение, на признание его достоинства и интересов составляют содержание справедливости. Что касается справедливости, которая не уважает эти права, то она неизбежно превращается в уравниловку, которая подминает под себя действительную справедливость. Иначе говоря, свобода и равенство обусловливают друг друга. Выражением этой обусловленности является справедливость. Справедливость есть не что иное, как равная для всех свобода.
По мнению приверженцев демократического социализма, свобода для самовыражения достижима лишь в том случае, если понимать ее не только как индивидуальную, но и как общественную свободу. Свобода отдельного индивида может реализоваться только в свободном обществе и, наоборот, не может быть свободного общества без свободы отдельного индивида. Как писали М. Шляй и И. Вагнер, "свобода не предоставляет индивидууму неограниченной автономии, но и не требует от него безусловного подчинения заповедям общества. Скорее, она находится в поле напряжения между свободой индивидуума и его социальной обязанностью".
Следует отметить, что, поставив в основу своих политических платформ идею позитивной свободы, в реализации которой государству предписывалась ключевая роль, в послевоенные десятилетия европейская социал-демократия добилась внушительных успехов. Оказавшись в ряде стран у руля правления или превратившись в серьезную парламентскую силу, социал-демократические партии и поддерживающие их профсоюзы стали инициаторами многих реформ (национализация ряда отраслей экономики, беспрецедентное расширение социальных программ государства, сокращение рабочего времени и т.д.), составивших тот фундамент, который обеспечил бурное экономическое развитие индустриальных стран. Им же принадлежит большая заслуга в создании и институционализации государства благосостояния, без которого немыслима общественно-политическая система современного индустриально развитого мира. Позитивным фактором мирового развития стал Социалистический интернационал, объединивший 42 социалистические и социал-демократические партии европейских и неевропейских стран.
Процессы европейской интеграции дали толчок к интеграции европейской социал-демократии. В 1974 г. был образован союз социал-демократических партий Европейского сообщества. Причиной такого объединения стали прямые выборы в Европейский парламент. В этом парламенте социал-демократические партии объединились в самостоятельную фракцию, в которую вошли парламентарии -социал-демократы от всех стран - участниц ЕЭС. Европейская социал-демократия сыграла немаловажную роль в достижении разрядки напряженности между Востоком и Западом, в развертывании хельсинкского процесса, других важных процессах, способствовавших оздоровлению международного климата последних десятилетий. Неоценимую роль во всех этих аспектах сыграли такие выдающиеся деятели социал-демократии XX в., как В. Брандт, У. Пальме, Б. Крайски, Ф. Миттеран и др.
О том, насколько велика позитивная роль социал-демократии в определении приоритетов внутриполитического развития на уровне страны, наглядно можно представить на примере Швеции. В данной связи следует говорить прежде всего о так называемой "скандинавской модели", или "шведской модели", демократического социализма. Под этой моделью подразумевается та форма государства благосостояния, которая в послевоенные десятилетия сложилась в Дании, Норвегии и Швеции. Ее возникновение, как правило, связывают с приходом к власти первых социал-демократических правительств: в Дании - в 1929 г., в Швеции и Норвегии - в 1932 г. Поскольку же в наиболее завершенной форме преобразования капитализма реализованы в Швеции, то "скандинавская модель" более известна под названием "шведская модель".
Благоприятствующим для формирования и утверждения "шведской модели" было то, что Швеция не участвовала в двух мировых войнах и социал-демократическая рабочая партия Швеции (СДРПШ) с начала 30-х до середины 70-х гг. бессменно находилась у власти. Эти обстоятельства дали возможность более или менее последовательно реализовать далеко идущие социально-экономические реформы. К "середине 70-х гг. шведскими социал-демократами были достигнуты значительные успехи в реализации социальных программ государства благосостояния. В частности, доля национального дохода, расходуемая на социальные цели, возросла примерно с 10% в начале 50-х гг. до 13% в 70-е гг. Поднялся уровень заработной платы трудящихся и, соответственно, уровень их жизни. Впечатляющие успехи были достигнуты в областях социального обеспечения, здравоохранения, образования, профессионального обучения, жилищного строительства и т.д.
Основными характерными особенностями шведской модели, как правило, считаются: воссоздание за сравнительно короткий период высокоэффективной экономики; обеспечение занятости практически всего трудоспособного населения; ликвидация бедности; создание самой развитой в мире системы социального обеспечения; достижение высокого уровня грамотности и культуры. Эту модель иногда называют "функциональным социализмом" на том основании, что демократическое государство осуществляет функции перераспределения национального дохода в целях обеспечения большей социальной справедливости. Основу смешанной экономики в этой модели составляет органическое сочетание частнокапиталистической рыночной экономики и социально ориентированной системы перераспределения произведенного продукта. Политика государства направлена на то, чтобы подтянуть уровень жизни неимущих слоев населения к уровню жизни имущих слоев населения. Государство обязано обеспечить условия для полной занятости и содержать развитую систему социального обеспечения. В идеале цель состоит в сокращении социального неравенства путем предоставления социальных услуг в важнейших сферах жизни. К этим услугам относятся: система семейных пособий на детей; бесплатное школьное образование; обеспечение в старости; пособие по безработице; обеспечение жильем и т.д.
В последние полтора-два десятилетия в общем контексте дальнейшего освобождения от остатков марксистского наследия в социал-демократии наблюдалась тенденция к усилению акцента на пересмотр позитивной роли государства, на индивидуальную свободу, частную собственность, рыночные отношения и другие связанные с ними ценности и установки. Причем этот акцент делается в контексте более решительного поддержания партиями демократического социализма институтов, ценностей и норм либеральной демократии. Показательно, что в 70-80-е гг. большинство из них приняли новые программные документы. Все они ставят в основу своих программ ряд основных установок, таких как политический плюрализм, частнокапиталистические рыночные принципы экономики, государственное регулирование экономики на основе кейнсианских рекомендаций, социальная помощь неимущим слоям населения, обеспечение максимального уровня занятости и т.д. Есть тенденция к усилению этической аргументации в социал-демократических программах.
На фоне развернувшейся в 70-80-е гг. консервативной волны с характерными для нее требованиями децентрализации, разгосударствления, сокращения государственного регулирования, стимулирования рынка и т.д. в социал-демократии растут настроения в пользу отказа от лозунгов национализации, обобществления или социализации и других традиционных установок демократического социализма. Усиливаются позиции тех правых кругов, которые всегда сохраняли приверженность частной собственности на средства производства. Эти настроения характерны для большинства партий демократического социализма, особенно тех, которые в 80-начале 90-х гг. находились у власти. Это, в частности, выразилось в том, что эти партии осуществляли, по сути дела, неоконсервативную экономическую политику денационализации, разгосударствления, децентрализации. Следует отметить, что эти изменения в социал-демократии происходили в условиях нарастания кризиса тоталитарной системы в СССР и Восточной Европе с ее тотальным огосударствлением, планированием и уничтожением частной собственности на средства производства. Опыт "реального социализма" воочию продемонстрировал всему миру, что эти его атрибуты не только не кладут конец отчуждению, но и многократно усиливают его, не только не обеспечивают свободу, но и беспредельно расширяют и укрепляют тиранию государства над подавляющей массой населения. Монополия государства на средства производства оборачивается монопольным контролем над человеческими жизнями.
В последние годы в социал-демократии растущую популярность получают тезисы, согласно которым государство благосостояния уже выполнило свои задачи и его необходимо заменить "обществом благосостояния". Суть его состоит в признании необходимости децентрализации функций и прерогатив государства по реализации социальных функций и их передачи местным властям и общественным институтам. Так, руководители социал-демократической рабочей партии Швеции, например, заявили о завершении создания государства благосостояния и необходимости перехода на новый этап его развития. Так, министр в социал-демократическом правительстве Б. Хольмберг в 1986 г. выступил с тезисом о том, что социал-демократическая рабочая партия Швеции должна взять курс на создание "новой шведской модели". В качестве важного элемента этой новой модели предлагается изменить точку зрения на роль государства и муниципальных органов. "Главная задача сегодняшнего дня, - подчеркивал Хольмберг, - устранение "мелочного" государственного регулирования. Государству должна быть отведена функция органа общего регулирования, решения глобальных внешних и внутренних проблем, муниципалитетам должно быть полностью передано решение вопросов, касающихся здравоохранения, образования, жилищного хозяйства, организации отдыха".
Центральное место в демократическом социализме занимает вопрос о соотношении целей и средств реформирования общества. Ключ к пониманию этого вопроса дает правильное толкование ставшей знаменитой фразы Э. Бернштейна: "Цель, какой бы она ни была, для меня ничто, а движение - все". Для правильного понимания самой этой фразы приведу контекст, в котором она первоначально была высказана. Впервые Бернштейн сформулировал это положение в статье "Борьба социал-демократии и революция общества" в 1897 г. "Я признаю открыто, - писал он, - то, что понимают обычно под "конечной целью социализма", представляет для меня чрезвычайно мало смысла и интереса: эта цель, что бы она ни означала для меня, - ничто, движение - все. И под движением я понимаю как всеобщее движение общества, т.е. социальный прогресс, так и политическую и экономическую агитацию и организацию для воздействия на этот прогресс". Эту же мысль Бёрнштейн конкретизировал через 20 с лишним лет в своей книге "Что такое социализм?". Социализм, утверждал он, будет результатом не революционного потрясения, а "целого ряда экономических и политических побед рабочего движения не в результате растущей нищеты и унижения рабочих, но как следствие увеличения их социального влияния и завоевания ими относительных улучшений экономического, политического и общего социального и политического порядка".
Очевидно, что здесь мы имеем обоснование постепенности, конкретности мер, осуществляемых в процессе выполнения повседневной рутинной работы, реализации так называемых "малых дел" и т.д., которые в совокупности и составляют движение к социализму. В этом смысле движению отдается приоритет перед отдаленной абстрактной целью. Такой подход, в сущности, стал стратегической установкой политических программ большинства партий демократического социализма. Так, исходя из постулата о том, что не может быть абсолютной, окончательной истины, авторы Годесбергской программы подчеркивали, что в реальной общественной деятельности не может быть абсолютной свободы, абсолютной справедливости и абсолютной солидарности. Поэтому речь должна идти не о стремлении к ним как к абсолютным ценностям, а о стремлении к большей, чем на самом деле есть, свободе, справедливости и солидарности. Из этого вытекало, что основные ценности являются нормативными целями политики.
Немалый интерес с этой точки зрения представляет позиция французской социалистической партии. В программном документе партии "Предложения для Франции" (1988 г.), в частности, говорилось: "Социалистическое общество - это не столько стремление к концу истории, сколько движение к социализму, наращивание реформ и преобразование социальных отношений, и изменение поведения людей и их отношений между собой". В таком же духе понимают продвижение к социализму шведские и швейцарские социал-демократы. Их руководитель X. Хубер, в частности, подчеркивал: "Социализм - не модель, которую мы можем принять, но процесс, в ходе которого мы обучаемся сами определять свою историю".
Поэтому неудивительно, что у большинства социалистических и социал-демократических партий общее направление политики определяется относительно краткосрочными программными документами, содержащими перечень мер, подлежащих осуществлению в случае победы на очередных выборах. Этим объясняется та легкость, с которой лидеры социал-демократов идут на компромиссы и уступки как внутри, так и вне своих партий. Показательно, что, оценивая эту особенность французской социалистической партии, публицисты, как правило, характеризуют ее как "принципиально беспринципную". Обосновывая этот тезис, некоторые обозреватели утверждают, что ее нельзя назвать "ни дирижистской, ни либеральной, ни религиозной, ни антиклерикальной, ни сторонницей развития ядерной энергетики, ни защищающей окружающую среду". Известный консервативный публицист Ж.-Ф. Ревель отмечал в данной связи, что в определенных условиях соцпартия была способна разрешить все противоречия: быть одновременно марксистской и немарксистской; отстаивать единство с коммунистами и исключительность своей роли; придерживаться проевропейской и антиевропейской позиции; выступать против социал-демократии во Франции и за социал-демократию в Европе.
Следует отметить еще один момент. Правые и левые в социал-демократии настолько расходятся друг с другом, что их без особого труда можно было бы развести по разным партиям. Так и произошло, к примеру, в Италии, где в середине 50-х гг. правое крыло социалистической партии отделилось от нее и образовало самостоятельную социал-демократическую партию. Так произошло в Англии в начале 80-х гг., где отделившаяся от лейбористской партии группировка также создала самостоятельную социал-демократическую партию. Постоянно подвергалась искушению социал-демократией французская социалистическая партия. Известно, что между левым и правым крылом этой партии существуют довольно серьезные различия. Это относится к большинству партий демократического социализма.
Поэтому неудивительно, что эти партии довольно безболезненно идут на заключение коалиций с другими, даже консервативными и либеральными партиями. Наиболее наглядный пример дает СДПГ, которая сначала в 1966 г. вступила в правительственную коалицию с ХДС/ХСС, а с 1969 по 1982 г. - со Свободной демократической партией Германии. В подобные же коалиции систематически входят социалистические и социал-демократические партии Бельгии, Австралии, Австрии, Италии, Финляндии, Дании, Португалии и т.д. Как отмечает профессор политической науки и университета Инсбрука (Австрия) А. Пелинка, в политике союзов и коалиций социал-демократических партий прослеживается четыре принципиальных варианта:
- британский вариант, исключающий в принципе какие бы то ни было союзы, допуская их лишь в исключительных случаях, например в условиях войны;
- скандинавский вариант, признающий равноценность союзов как с левыми, так и с правыми силами;
- среднеевропейский вариант (Нидерланды, Бельгия, ФЕЕ, Швейцария, Австрия), допускающий блокирование только с консерваторами и либералами и исключающий союз с коммунистами;
- южноевропейский вариант, предусматривающий союз с любыми партиями. Наиболее показательным его примером является правительственный блок социалистов и коммунистов в начале 80-х гг.
Сейчас, на исходе XX столетия, весьма трудно провести сколько-нибудь четко очерченные различия между социал-демократическими партиями и партиями других идейно-политических ориентации. Дело в том, что многие принципы, установки, ценности, нормы политической демократии, которые раньше были полем ожесточенной борьбы между ними, стали, как выше указывалось, общим достоянием. Но все же дискуссионным, спорным остается вопрос о пределах демократии. Консерваторы и либералы склонны настаивать на том, что демократия представляет собой сугубо политический феномен и поэтому не должна распространяться на другие, в частности экономическую, сферы. Социал-демократы же, наоборот, придерживаются позиции, что демократия, свобода, равенство - величины субстанциональные и поэтому не должны быть ограничены политической сферой. Речь, таким образом, в обоих случаях идет не о самой демократии, а о сферах и пределах ее распространения.

ВОПРОСЫ К ГЛАВЕ
1. Какое место занимает социал-демократия в идейно-политическом спектре современного мира?
2. Каковы идейные истоки социал-демократии?
3. Каковы основные исторические вехи формирования и эволюции социал-демократии?
4. Что понимается под социал-демократизмом?
5. Назовите основные модели современной социал-демократии.
6. Перечислите особенности социал-демократии послевоенного периода.
7. Каков вклад социал-демократии в формирование государства благосостояния?
8. В чем отличие демократического социализма от "реального социализма"?
9. В чем отличие социал-демократизма от либерализма и консерватизма?
10. Каковы особенности эволюции социал-демократии в последние полтора-два десятилетия?

ЛИТЕРАТУРА
Бернштейн Э. Проблемы социализма и задачи либерал-демократии. -М., 1901;
Джилас М. Настоящее и будущее социалистической идеи//Рабочий класс и современный мир. -1990. - № 5;
Западноевропейская социал-демократия: поиски обновления. - М., 1989;
Сорман Г. Выйти из социализма. - М., 1991; Сорман Г. Либеральное решение. - М., 1992;
Струве П.Б. Марксова теория социального развития. - Киев, 1906.


Глава ХIII. ЭТИКА И ПОЛИТИКА
Политика и этика, этика и политика. Обществознание как на Западе, так и на Востоке знает немало дискуссий, участники которых пытались и все еще продолжают пытаться выявить реальное соотношение этих двух важных для политологии понятий. В данной главе дается анализ этого соотношения.

§1. Сущность проблемы
Моральные ценности и нормы, имеющие отношение к политическому миру, к его институтам, отношениям, политическому мировоззрению и поведению членов того или иного общества, в совокупности составляют политическую этику. Политическая этика - это нормативная основа политической деятельности, затрагивающая такие основополагающие проблемы, как справедливое социальное устройство общества и государства, взаимные права и обязанности руководителей и граждан, фундаментальные права человека и гражданина, разумное соотношение свободы, равенства и справедливости и т.д. "Кто ищет спасения своей души и других душ, - писал М. Вебер, - тот ищет его не на пути политики, которая имеет совершенно иные задачи - такие, которые можно разрешить только при помощи насилия. Гений или демон политики живет во внутреннем напряжении с богом любви, в том числе и христианским богом в его церковном проявлении, - напряжении, которое в любой момент может разразиться непримиримым конфликтом". Отсюда возникает не праздный вопрос: можно ли вообще говорить о политической этике как таковой, правомерно ли применение к сфере политики категорий этики и морально-этических ценностей? Если да, то каковы их взаимозависимость и взаимообусловленность? Если нет, то можно ли говорить о человеческом измерении в политике?
Следует отметить, что в истории политической мысли на эти вопросы давались весьма неоднозначные ответы. Определяя в качестве главной цели политики обеспечение "высшего блага" граждан полиса и предписывая ей нравственно-воспитательную роль, Аристотель, в частности, утверждал: "Государственным благом является справедливость, то есть то, что служит общей пользе". Если в традиции, идущей от Платона и Аристотеля, рассматриваются мораль и политика как единое целое, направленное на справедливость, то христианская традиция разводит понятия "этика" и "политика", воплощенные в "богово" и "кесарево".
Впервые в четко сформулированной и резко очерченной форме проблему соотношения этики и политики поставил Н. Макиавелли. Он разработал особое политическое искусство создания твердой государственной власти любыми средствами, не считаясь с какими бы то ни было моральными принципами. Основная норма макиавеллизма - "цель оправдывает средства". Для пользы и в интересах государства правитель должен органически сочетать в себе хитрость и силу, то есть быть одновременно лисой и львом. Он может не хранить верность своему слову, прибегать к лукавству и вероломству и т.д., одним словом, использовать все средства, которые способны укрепить государство. Для Макиавелли высшая ценность - это государство, перед которым ценность отдельно взятой личности или какие бы то ни было другие ценности должны отступить на задний план или же полностью игнорироваться. Одним словом, изгнав этику из сферы политики, Макиавелли заменил ее ценностно-нейтральным подходом. Более того, эти аргументы были использованы для обоснования тезиса о том, что в политике цель оправдывает средства.
К аналогичному выводу, хотя и с прямо противоположных исходных позиций, пришел и марксизм, особенно в его ленинской ипостаси. Следует отметить, что в период возникновения социалистические и коммунистические идеи представляли собой идеальные и нравственные устремления людей своей эпохи. При этом необходимо учесть, что существуют некие внутренние механизмы и особенности зарождения, достижения зрелости и постепенного самоисчерпания мобилизационных и интеграционных возможностей разного рода идей и концепций. Провозгласив целью социализма "грядущее избавление от рабства и нищеты", К. Маркс и Ф. Энгельс выступили против "фантастических сентиментальных бредней", которые, по их мнению, могли оказать лишь "деморализующее влияние на рабочих" (Соч. - Т. 4. - С. 1). Они высказывались за свободное самостоятельное творчество "нового мира, покоящегося на чисто человеческих, нравственных жизненных отношениях" (Соч. - Т. 4. - С. 593).
Однако в дальнейшем, когда был выдвинут тезис о приоритете социально-экономических факторов и реальных жизненных интересов, эти соображения фактически оказались отодвинутыми на задний план. Более того, уже в "Манифесте Коммунистической партии" провозглашалась идея о том, что коммунистическая революция "самым решительным образом порывает с идеями, унаследованными от прошлого", в том числе и с моралью. При всех необходимых в данном случае оговорках нельзя не признать, что в марксистской "этике" центральное место занимает противопоставление "классовой морали" универсальным гуманистическим ценностям. Ф. Энгельс, например, писал: "Мы поэтому отвергаем всякую попытку навязать нам какую бы то ни было моральную догматику в качестве вечного, окончательного, отныне неизменного нравственного закона... Например, мы утверждаем, что всякая теория морали являлась до сих пор в конечном счете продуктом данного экономического положения общества... Мораль, стоящая выше классовых противоположностей и всяких воспоминаний о них, действительно человеческая мораль станет возможной лишь на такой ступени развития общества, когда противоположность классов будет не только преодолена, но и забыта в жизненной практике" (соч. - Т. 20. - С. 95- 96).
Наиболее далеко идущие выводы из такой постановки вопроса сделали В.И. Ленин и его сподвижники и последователи. "Наша нравственность, - писал Ленин, - подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата" (соч. - Т. 41. - С. 399). Здесь мораль, по сути дела, всецело поставлена на службу политическим целям по принципу: цель оправдывает средства, мораль и нравственность сведены до уровня элемента идеологии. Более того, идеология приобрела универсальный характер в том смысле, что, тотально подчинив себе политику, как ее фактографическую сторону, так и интерпретацию, марксизм, по сути дела, изгнал из сферы исследования не только мораль, но и огромный массив факторов, не сообразующихся с определенным набором идеологических установок, тем самым предельно редуцировав и исказив реальную жизнь.
Если марксизм-ленинизм пришел к отрицанию морально-этического начала в политике, подчинив его всецело так называемой классовой морали, то идеологи фашизма и нацизма добились того же результата, поставив во главу угла своей идеологии так называемую национальную мораль, противопоставленную как классовой, так и общечеловеческой морали.
Особого внимания заслуживает позиция позитивизма. Руководствуясь рационалистической традицией, восходящей к Р. Декарту, Т. Гоббсу и др. мыслителям Нового времени, позитивисты стремились свести политику всецело к науке как служанке механизма разрешения или смягчения политических конфликтов. Считалось, что политическая наука, раскрывая причинно-следственные закономерности, дает возможность определить те константы и переменные величины, воздействуя на которые можно достичь желаемых результатов. Постепенно торжество рационализма, сциентизма и научных методов исследования политических феноменов привело к отделению фактов от ценностей, объективации, ценностной и идеологической нейтрализации позитивистской политологии. Провозглашенная позитивистами нейтральность, или беспристрастность, политической науки привела к тому, что нравственные аспекты политики были объявлены "личным делом" участников политического процесса, не имеющим никакого отношения к политическому анализу.

§ 2. Политика как профессия и призвание
В политике, где центральное место занимает человек, нельзя игнорировать то, что можно обозначить понятием "человеческое измерение". Там, где речь идет о понимании и толковании человека, человеческих целей, непременно присутствует ценностное начало. Уже по самому своему определению политика и изучающая ее политология пронизаны морально-этическим началом, и политика не может не иметь морального измерения. Доводы относительно того, что политика должна основываться исключительно на прагматизме, что "чистые руки", то есть мораль, несовместимы с политикой, не во всем сообразуются с сущностью политики как результата деятельности человека, как морально-этического по своей природе существа. В этом контексте неправомерна сама постановка вопроса в форме "или этика, или политика". В реальной действительности, как считает К. Баллестрем, "политическое действие развертывается в поле напряжения между властью и моралью". Поэтому задача политики состоит в том, чтобы найти оптимальную линию для адекватного отображения мира политического и, соответственно, поиска оптимальных для всего общества решений. Необходимо проводить различие между практической целесообразностью и нравственной оправданностью.
Функционирование современного государственного аппарату и механизма политического управления невозможно представить без рационально разработанных, твердо установленных и обязательных формальных правил, без строгой профессионализации политики и механизма управления. Инструментом и одновременно результатом такой профессионализации, в частности, стала бюрократия, которая основывается на принципах профессиональной компетентности, иерархии и специализации функций. В данном контексте, естественно, возникает вопрос о соотношении профессионализма и нравственности. М. Вебер проводил различие между чиновником и политиком: "Подлинной профессией настоящего чиновника... не должна быть политика. Он должен "управлять" прежде всего беспристрастно... по меньшей мере официально, коль скоро под вопрос не поставлены "государственные интересы", то есть жизненные интересы господствующего порядка... - без гнева и пристрастия должен он вершить дела. Итак, политический чиновник не должен делать именно того, что всегда и необходимым образом должен желать политик - как вождь, так и его свита - бороться. Ибо принятие какой-либо стороны, борьба, страсть - суть стихия политика, и прежде всего политического вождя".
Деятельность политика и деятельность чиновника подчиняются отличным друг от друга принципам ответственности. Чиновник обязан точно и добросовестно выполнять приказ вышестоящего начальника (если даже он ошибочный). Без такой нравственной дисциплины невозможно функционирование любого аппарата. Политический же руководитель или государственный деятель имеет личную ответственность за все свои действия. А ответственность за свои действия со всей очевидностью предполагает наличие у субъекта этой ответственности собственных морально-этических позиций и убеждений. С этой точки зрения профессионализм и эффективность чиновника и есть показатель его нравственности, верности своему профессиональному призванию и долгу.
Необходимо провести линию разграничения между правом и нравственностью. Характерен постулат, сформулированный А. Шопенгауэром: никому не вреди, но всем, насколько можешь, помоги. Первый из этих постулатов отражает золотое правило "не делай другим то, что ты не хотел бы, чтобы другие делали тебе" и, соответственно, признание наряду с собственными правами прав и остальных сограждан. Второй же выражает морально-этический аспект, предусматривающий наряду с соблюдением личного, эгоистического интереса и заботу о благе остальных. Разумеется, в политике это архисложная задача, но тем не менее особенно важно не допустить перехлеста в какую-либо одну сторону: профессионализма в ущерб нравственности и, наоборот, нравственного начала в ущерб правовому и т.д.
Подчинение права нравственности с точки зрения юридического порядка означало бы стремление к насильственному насаждению справедливости и добра и могло бы привести к всевластию государства. Об обоснованности этого тезиса со всей очевидностью свидетельствует опыт тоталитаризма, где политика всецело была подчинена идеологии, претендовавшей на принудительное счастье для всех людей. Здесь, как отмечал Н. Бердяев, правда-истина была соединена с правдой-справедливостью. Добавим здесь от себя - со своеобразно понимаемой правдой-справедливостью: распределительно-уравнительной. В результате истина оказалась принесенной в жертву соблазну великого инквизитора, требовавшего отказа от истины во имя народного блага. Как показал исторический опыт, подлинная любовь к народу не может основываться на игнорировании истины, какой бы горькой и неприятной она ни была.
Однако вычленение и определение истины в сфере политического - задача особенно трудная. Как справедливо подчеркивал М. Вебер, практический политик может занять некую среднюю линию, играя роль посредника между конфликтующими сторонами, или же он может принять позицию одной из двух сторон. Ни то, ни другое не имеет ровным счетом ничего общего с научной объективностью. М. Вебер считал опасным самообманом убеждение в том, "будто можно получить практические нормы, обладающие научной значимостью, посредством синтезирования ряда партийных точек зрения или построения их равнодействующей, ибо такая позиция, стремящаяся часто к релятивированию и маскировке собственных ценностных масштабов, представляет собой значительно большую опасность для объективного исследования, чем прежняя наивная вера партий в научную "доказуемость" их догм".
Любой политик так или иначе сталкивается с вечной и, в сущности, неразрешимой антиномией между справедливостью и эффективностью, свободой и равенством. Да, весь мировой опыт дает достаточно примеров того, что эффективное функционирование любых сфер жизнедеятельности, в первую очередь социально-экономической, требует конкуренции, что конкуренция жестока, она порой не знает пощады к людским судьбам, а порой и к самой человеческой жизни. Но такова жизнь, без конкуренции, без соперничества она чахнет и рано или поздно прекратится. Вместе с тем любая общественно-политическая система, любой режим не могут сколько-нибудь длительное время существовать без легитимизации, которая, в свою очередь, не может существовать хотя бы без видимости соблюдения элементарных норм справедливости. Более того, справедливость составляет один из краеугольных камней любой теории легитимности. Не случайно самые тиранические режимы неизменно декларируют свою приверженность принципам справедливости. Истинная же справедливость требует относиться ко всем людям как к равным, но в то же время не приемлет стремления сделать их равными, поскольку это потребовало бы неравного и, следовательно, несправедливого отношения к ним. В трактовке этого вопроса существует самый широкий спектр мнений. Если социалисты и левые либералы решительно выступают за так называемую перераспределительную справедливость, то консерваторы усматривают в ней ущемление свободы тех, кто облагается налогами для обеспечения фондов распределения. Как считал, например, видный представитель консерватизма Ф. фон Хайек, справедливость предполагает распределение или перераспределение материальных благ, а это, в свою очередь, предполагает распределителя, который осуществляет этот акт в соответствии со своим субъективным пониманием добра и зла, справедливости. В свободном обществе и рыночной экономике вообще нельзя вести речь о социальной справедливости, поскольку там нет и не должно быть распределения или перераспределения. Там все действия совершаются естественным путем, и каждый участвующий в этом механизме получает свое. Речь может идти о помощи при несчастном случае, например при каком-либо стихийном бедствии, болезни, катастрофе, но не об исправлении социальной несправедливости и восстановлении справедливости.
Равенство перед законом и связанные с этим гражданские права в правовом государстве дополняются политическими и социально-экономическими правами. Очевидно, что обеспечение подлинной свободы в обществе предполагает, чтобы каждый человек стал гражданином не только в юридическом и политическом, но также и в социальном смысле этого слова. Равенство - это не самоцель, а исходное состояние, которое создает равные для всех условия выбора. Оно служит в качестве того фундамента, на котором процветает свобода. Свобода останется недостижимой мечтой, пока каждому члену общества не будет обеспечен равный доступ ко всему разнообразию жизненных шансов.
"Государство благосостояния" - так условно называется государство, которое включает комплекс институтов как основу своей политики, призванных улучшать социальную и экономическую жизнь общества с целью обеспечения "полной занятости", высокой заработной платы и стабильных цен. Составной частью государства благосостояния является широкий комплекс программ, направленных на выполнение социальной помощи непривилегированным слоям населения: пособия по безработице и временной или постоянной потере трудоспособности, пенсии по старости, социальное страхование и т.д. В качестве одной из главных целей государства благосостояния его приверженцы выдвинули "расширение" демократии, предоставление всем членам общества не только юридических и политических, но также социальных прав путем справедливого, с их точки зрения, перераспределения доходов. В социал-демократии и либеральном реформизме государство благосостояния рассматривалось как гарант обеспечения социальной справедливости. В настоящее время социальные программы стали неотъемлемой частью правового государства. Более того, в XX в. правовое государство приобрело значение "государства благосостояния".
Из всего вышеизложенного можно сделать вывод, что в основе права лежит нравственность в самом высшем смысле этого слова. При таком понимании главное содержание права составляет сопротивление против несправедливости.

§ 3. Противоречие между равенством и свободой, реальным и идеальным
При решении проблемы справедливости перед любым политиком так или иначе встает вопрос о свободе и равенстве, правах и обязанностях человека и гражданина, гражданском обществе и государстве. Ключевое место здесь занимает идея свободы. С этой точки зрения свобода составляет важную, но не единственную сущностную характеристику человека. Будучи разумно-нравственным существом, человек живет и действует, не только преследуя собственные эгоистические цели и интересы, но и неся в себе сознание сверхличных стоящих над ним начал и законов. О собственной свободе он может говорить лишь в ее согласии со статусом другого человека. Человек, взятый сам по себе, без соотнесенности с другими людьми, не может быть мерой всех вещей. В этом качестве он может выступать лишь как существо нравственно-разумное, руководствующееся основополагающими морально-этическими нормами и установками, составляющими некую невидимую ось, обеспечивающую сущностное единство общества.
Источник и права, и нравственности - личная свобода. Сам факт утверждения гражданского начала тесно связан с упрочением идеи свободы личности. Максимум гражданской свободы обеспечивает максимум нравственной свободы. Как писал П.Б. Струве, "в свободе решения заключается непременное условие нравственности действования. В свободе действования заключается непременное условие осуществления или действительности нравственного решения. Все, что делает невозможным свободу моего действования, посягает и на всякое нравственное решение, содержанием которого является это действование. Оно упраздняет его как действование".
С точки зрения определения приоритетности целей и средств их достижения актуальна проблема соотношения идеального и реального в политике. Как выше указывалось, этика, в том числе и политическая, включает элемент идеала и, соответственно, идею о конечных целях общества. Естественно, что в точке пересечения этики и политики особую актуальность приобретает вопрос об общественном идеале, а также соотношении целей и средств. "Что всегда превращало государство в ад на земле - так это попытки сделать его земным раем", - писал Ф. Гельдерлин. Попытка определить конечную цель политического действия, тем более реализации идеала совершенного общества, в сущности, не согласуется с основными принципами как моральной философии, так и теории эволюции. "В истории, - писал Н. Бердяев, - нет по прямой линии совершающегося прогресса добра, прогресса совершенства, в силу которого грядущее поколение стоит выше поколения предшествующего; в истории нет и прогресса счастья человеческого - есть лишь трагическое, все большее и большее раскрытие внутренних начал бытия, раскрытие самых противоположных начал, как светлых, так и темных, как божественных, так и дьявольских. В раскрытии этих противоречий и в выявлении их и заключается величайший внутренний смысл исторической судьбы человечества". Поэтому "ни в коем случае нельзя утверждать постоянное нарастание положительного за счет отрицательного, как это утверждает теория прогресса".
При разработке того или иного общественного идеала необходимо исходить из постулата о свободе бесконечного развития, а не цели достижения законченной гармонии всех аспектов жизни. Подобно тому, как видимый физический горизонт есть всего лишь иллюзия, за которой простирается бесконечность, осмысленный человеком моральный горизонт также является иллюзией, за которой лежит бесконечность действий и устремлений. Понятие бесконечности есть фундамент общего миропонимания, оно должно быть краеугольным камнем также моральной философии. Как писал П. Новгородцев, путь морального прогресса - это путь постепенных исканий и стремлений, не останавливаясь на достигнутом и преодолевая препятствия. Здесь речь может идти не о достижении конечных целей и окончательных решений, а о непрекращающемся стремлении к осуществлению вечного идеала. Этот идеал, собственно говоря, и может существовать как идея, утопия, отдаленная цель, которую невозможно в полной мере достигнуть, но к которой люди всегда будут стремиться. Но на пути реализации этих стремлений они идут к более совершенному обществу, с более гуманными, свободными, демократическими отношениями.
Мы часто говорим о том, что такой-то партии, придя к власти, не удалось реализовать все свои программные установки, обещания и т.д.; что такому-то идейно-политическому течению не удалось сформулировать программу, в полной мере соответствующую существующим реальностям; что государство благосостояния или, скажем, программа "великого общества" Л. Джонсона потерпели неудачу в решении проблем бедности и социального равенства и т.д. Это говорит не столько о несостоятельности той или иной программы, предлагаемой определенным идейно-политическим течением, сколько о невозможности втиснуть все многообразие социального бытия в прокрустово ложе схем и проектов, составленных в кабинетной тиши. Утверждают, что один из средневековых королей Испании, король Кастилии и Леона Альфонс X, в XIII в. заявлял, что если бы бог посоветовался с ним, когда создавал мир, то он получил бы неплохой совет. Возможно, нам следует возблагодарить всевышнего за то, что он не обратился к самонадеянному монарху за таким советом.
Вечная антиномия между идеалом и реальностью постоянно самовоспроизводится, поскольку не может быть реальности статичной, неизменной, раз и навсегда утвердившейся. Всякая идеальная конструкция в общем и целом создается путем экстраполяции количественных переменных и параметров наличного состояния на будущее, которое имеет собственную систему детерминации, приоритетов и предпочтений. В данном контексте легче понять принципиальную невозможность разрешения антиномии между свободой и равенством. Обе эти категории представляют собой желательные для большинства людей, но практически недостижимые идеалы. Теоретическое допущение полной реализации идеала свободы предполагало бы ущемление равенства. И наоборот, полная реализация идеала равенства - ущемление свободы.

Если я не стою за себя, то кто встанет за меня?
Если я только за себя, то кто я?
Если не сейчас, то когда?

Если принять за отправную точку это изречение из Талмуда, то одинаково несостоятельными с точки зрения морали окажутся как учения, проповедующие неограниченный индивидуализм, так и учения, предлагающие полное самоотречение человека в пользу общества. Несостоятельны и все те учения, которые требуют жертвовать благосостоянием и счастьем ныне живущих во имя будущего, для не родившихся еще поколений. Как подчеркивал А.И. Герцен, каждое поколение - это свой собственный мир, "цель для каждого поколения оно само", и нельзя приносить его в жертву, превращая в опору, призванную всеми своими силами поддержать свод еще неспроектированного и непостроенного здания, предназначенного для будущих поколений. Сама постановка вопроса об "окончательном решении", полной реализации той или иной идеальной модели или конечной цели чревата огромными опасностями для самой человеческой свободы и, соответственно, опасностью аннигиляции самой морали и нравственности. Тот, кто верит в возможность окончательного решения всех проблем человечества путем создания совершенной общественно-политической системы, будет готов заплатить за это любую цену, в том числе, как это продемонстрировали тоталитарные режимы, миллионы, десятки миллионов человеческих жизней. По самой логике вещей, этот режим готов подавлять и уничтожать своих оппонентов, если они не разделяют его цели, искоренять все еретические, по его мнению, взгляды. Поскольку путь к цели далек и долог, необходимо принимать меры, призванные обеспечить постоянство цели путем подавления всякой критики, ликвидации всякой оппозиции, насаждения убеждения в мудрости и всемогуществе предводителя в движении к намеченной цели и т.д.
Один из важнейших принципов такого утопизма состоит в том, что каждая наступившая эпоха будет приноситься в жертву тем, которые придут после нее, и так до бесконечности. О том, что реализация этого принципа может привести к непредсказуемым, трагическим последствиям, красноречиво свидетельствует опыт тоталитарной системы в Советском Союзе. Здесь подчинение всех аспектов жизни цели строительства так называемого "светлого коммунистического будущего", всего и вся, в том числе и морали, классовой идеологии, придание безусловного приоритета классовым или каким-либо узкогрупповым интересам перед интересами всего общества, перед правами и свободами отдельной личности обернулись игнорированием идеи самоценности и неповторимости каждой личности, потерей личными правами и свободами значимости естественных и неотчуждаемых. Личность растворяется в безликой массе, она превращается в одну из бесконечного множества статистических единиц, в совокупности составляющих население страны. При таком положении вещей уже неправомерно говорить о разумно-нравственной сущности отдельной личности.
Очевидно, что проблему соотношения политических целей и средств адекватно невозможно разрешить, основываясь, как это пытался делать Ф.В. Ферстер, на постулате "из добра может следовать добро, из зла лишь зло". Как показывает исторический опыт, в сфере властных отношений наидостойнейшего из людей подстерегает множество соблазнов. Как говорили древние греки, власть выделяет истинную суть человека. Приходится констатировать, что последняя слагается из константных и переменных величин, где божественное перемежается с сатанинским, благородное - с низменным, истинно человеческое - с неандертальским, устремленность ввысь - с дьявольской одержимостью и т.д.
Очевидно, что не всегда человек выдерживает испытание властью и нередко в нем второе начало одерживает верх. Поистине, как говорил один из героев Честертона отец Браун, "можно удержаться на одном уровне добра, но никому еще не удавалось удержаться на одном уровне зла". К сожалению, за примерами, свидетельствующими о верности этого суждения, нам вовсе не нужно обращаться к отдаленным временам или странам - в нашей сегодняшней жизни примеров тому предостаточно. К тому же не всегда человек или идея выступают на общественно-политическую авансцене в своем истинном обличье. Бывает, что великие идеи приходят в мир в обнимку со злом, а бывает и так, что, как говорил еще Ф.М. Достоевский, зло приходит в мир в маске добра. Нужно ли здесь напоминать о том, что который раз в истории разного рода лжепророки, претендовавшие на осчастливливание всех людей, на деле оборачивались сущими антихристами и бессовестными злодеями, принесшими неисчислимые бедствия своим да и чужеземным народам.
Выдвигая хорошие на первый взгляд, а то и прекрасные идеи, мы не вправе забывать о реальностях, тем более подгонять их под эти реальности. В этом контексте интерес представляет проводившееся П. Сорокиным разграничение в подходах к этике между неокантианством и социологией. Первый говорит словами С. Лотце: "Я все еще убежден, что иду правильным путем, когда ищу в том, что должно быть, основание того, что есть". Второй же, наоборот, утверждает: "В том, что есть, мы ищем то, что должно быть". Однако, как представляется, здесь нельзя допустить проведения непреодолимой линии разграничения между миром сущего и миром должного. Если нет резко очерченной грани между ними, то нет резко обозначенной границы между вопросами власти и вопросами морали. Идеальная цель, как бы далека и возвышенна она ни была, должна принадлежать реальному миру. Важное место в нашей жизни занимает выбор между возможностями, предоставляемыми реальными условиями, и обстоятельствами. Разумеется, можно пассивно наблюдать, плыть в водовороте политических событий и процессов. Но все же политика немыслима без решений, а всякое решение сопряжено с выбором из двух и более вариантов. По справедливому заключению Р. Даля, среди наиболее важных вопросов, касающихся политического выбора, можно назвать следующие:
1) Какая из всех форм политической культуры наилучшая?
2) Кто компетентен наилучшим образом управлять?
3) Какую политику следует правительству проводить?
Ответы на эти вопросы можно найти на двух уровнях: на более высоком абстрактном, или философском, когда речь идет, например, о природе общественно-политической системы вообще (демократия, авторитаризм, тоталитаризм и т.п.), и на более практическом, когда речь идет о каком-либо конкретном политическом вопросе. На принятие решения непосредственное влияние оказывает то, как принимающий его человек оценивает мир, свое место в нем и происходящие события. Оценки, на основе которых принимаются решения, могут быть сознательными или бессознательными, простыми или сложными, тщательно продуманными или поспешными, основанными на солидной или поверхностной информации.

§ 4. "Моральный компромисс" как категорический императив политической этики
Все многообразие результатов человеческой деятельности, а также сами отношения в обществе оцениваются в категориях добра и зла, истинного и ложного, справедливого и несправедливого, прекрасного и безобразного и т.д. Способы и критерии такой оценки, выраженные в форме нормативных представлений, закрепляются в общественном сознании как "субъективные ценности" - установки, оценки, ориентации, императивы и запреты и т.д. В системе ценностей зафиксированы те критерии социально признанного в данном обществе или социальной группе, на основании которых формируются более конкретные системы нормативного контроля и целенаправленные действия людей.
Как выше говорилось, гражданское общество представляет собой сферу сотрудничества и столкновения множества частных интересов. Возникает немаловажный вопрос о том, как достичь совместимости разнородных и противоречивых интересов всех членов общества, их общей воли и морально-этического начала. Способность обеспечивать такую совместимость и делает политику "искусством возможного". "Искусство возможного" означает не отказ от морально-этического, ценностного начала, а то, что сама политическая этика должна быть реалистичной в смысле учета реальных общественных и структурных предпосылок политической деятельности и возможностей реализации того или иного политического курса. Учет этих предпосылок предполагает то, что К. Баллестрем называет "моральным компромиссом". Такой компромисс отнюдь "не означает отказа от собственных убеждений или их дискредитации, он означает признание приоритета того, что в конкретной ситуации является наиболее приемлемым для большинства; он оставляет право использования собственных убеждений для завоевания этого большинства". Все то, что согласуется с такой концепцией справедливости и готовности к компромиссу, представляет собой отрицание возможности определения истинности моральных убеждений, навязывание собственных моральных убеждений, стремление устранить скандальный плюрализм при помощи диктата добродетели.
Здесь мораль как одно из сущностных проявлений человеческого измерения - это одно, а абстрактное морализирование - нечто совершенно иное. Важно также отличать практическую целесообразность, необходимость или неизбежность того или иного действия и его моральную оправданность и обоснованность. То, что исследования и разработки по химии чреваты для окружающих людей и общества опасными последствиями, не значит, что должны быть прекращены изыскания. Но действительно опасен тот химик, который не сознает опасности. То же самое и с политиком. Разумеется, идеальным является такой политик, который стремится к достижению наибольшего блага для наибольшего числа людей. Но ни один политик не может гарантировать этого, тем более предвидеть все возможные последствия своих действий. "Ни одна этика в мире, - писал М. Вебер* в данной связи, - не обходит тот факт, что достижение "хороших" целей во множестве случаев связано с необходимостью смириться и с использованием нравственно сомнительных или по меньшей мере опасных средств, и с возможностью или даже вероятностью скверных побочных следствий; и ни одна этика в мире не может сказать: когда и в каком объеме этически положительная цель "освещает" этически опасные средства и побочные следствия".
Политик зачастую оказывается перед дилеммой: либо принимать непопулярные и жесткие меры, которые не выдерживают критики с гуманистической и моральной точек зрения, либо, отказавшись от их принятия, оказаться перед перспективой еще более усугубить ситуацию. С одной стороны, максима "политика есть искусство возможного" ставит определенные пределы морализации политики. С другой стороны, этика, в свою очередь, определяет возможные пределы, за которые политик не может выйти без риска оказаться политическим трупом. С учетом сказанного, перефразируя известное высказывание классиков марксизма, можно сказать: "Политики должны ставить себе всегда только такие задачи, которые они могут разрешить, соблюдая при этом общепризнанные в обществе морально-этические нормы". Но в любом случае главная цель политики должна состоять в том, чтобы показать неправомерность слов великого поэта П. Валери, который говорил: "Политика - это искусство не давать людям заниматься тем, что для них является главным". Политика, оцениваемая в морально-этическом измерении, как раз и должна обеспечивать условия, позволяющие людям заниматься тем, что для них является главным.

ВОПРОСЫ К ГЛАВЕ
1. Какое содержание вкладывается в понятие "политическая этика"?
2. Перечислите важнейшие трактовки проблемы соотношения морали и политики.
3. Какова ваша собственная позиция по данному вопросу?
4. Каково соотношение профессионализма и морали в политике?
5. Чему в политике следует отдавать предпочтение: праву или нравственности?
6. Какова в политике взаимосвязь между справедливостью, правом и нравственностью?
7. Как решается в политике антиномия между равенством и свободой, реальным и идеальным?
8. Как решается в политике вопрос о соотношении целей и средств?
9. Что вы понимаете под "моральным компромиссом" и какое содержание | вкладываете в известную формулу "политика есть искусство возможного"?

ЛИТЕРАТУРА
Аристотель.Соч. -М., 1984. -Т. 4;
Баллестрем К.Г. Власть и мораль (основная проблема политической этики)// | Философские науки. -1991. - № 2;
Бейнарович Л.Е. Проблема справедливости и принципы власти в "Государстве" Платона//Вестник древней истории. -1985. - № 1;
Бердяев Н. Смысл истории. - Париж, 1969;
Вебер М. Избр. произведения. - М., 1980;
Гаджиев К.С. Этика и политика//Мировая экономика и международные отношения. -1989. - № 3;
Запасник С. Ложь в политике//Философские науки. -1991;
Новгородцев П.И. Об общественном идеале. - М., 1991;
Петражицкий Л. Теория права и государства в связи с теорией нравственности // СПб., 1909;
Принципы ненасилия: классическое наследие. - М., 1991.


Глава XIV. ПОЛИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА
Несмотря на очевидную значимость политической культуры для понимания мира политического, в нашей обществоведческой литературе она еще не получила должного освещения. Те работы, в которых она так или иначе затрагивается, посвящены в основном критическому анализу буржуазных концепций политической культуры.

§ 1. Формирование политической культуры
Среди зарубежных и российских обществоведов еще нет единого подхода к трактовке как самой категории "политическая культура", так и ее структурных компонентов, содержания, функций и т.д. Здесь существует самый широкий спектр мнений, определений и формулировок. По подсчетам канадского исследователя Г. Патрика, к 1976 г. существовало более сорока определений политической культуры. С тех пор число работ по данной проблеме значительно возросло, что привело к росту также и количества определений.
Понятие "политическая культура", по-видимому, впервые появилось в статье американского политолога Г. Олмонда "Сравнительные политические системы" (1956 г.).
Во второй половине 60-х и в 70-е гг. концепция политической культуры была взята на вооружение такими известными американскими социологами и политологами, как В. Ки, Р. Маркридис, В. Нойман, Д. Марвик и др. Первоначально возникнув в США, в последующем эта концепция получила все более растущую популярность и в других странах и стала одним из важнейших инструментов исследования политических процессов и явлений.
Интерес к данной проблеме был обусловлен прежде всего осознанием обществоведами Запада необходимости выявления средств и механизмов достижения политической стабильности и общественно-политического развития с помощью анализа глубинных, эмоциональных и социально-психологических связей между членами политических общностей и формами правления. Потребовалось выявить связи, содействующие и препятствующие национальному развитию и достижению общественной стабильности. Предпосылки для массового изучения этих связей были созданы так называемой "бихевиористской революцией", о которой говорилось выше. Установление в тот период тесных междисциплинарных связей политической науки с другими обществоведческими дисциплинами - культурной антропологией, социальной психологией, социологией, историей и т.д. - способствовало формированию и утверждению политико-культурного подхода.
Особенно важное значение в его возникновении имело проникновение в политическую науку после второй мировой войны различных концепций культуры и культурной антропологии. Предшественниками концепции политической культуры можно считать известных антропологов и культурологов К. Клакхона, А. Кребера, Б. Малиновского и др. Все чаще стали предприниматься попытки рассматривать политические феномены в культурных, социокультурных и социально-психологических терминах. Следует учесть также развитие компаративистской политологии, которая поставила своей целью сравнительное изучение политических процессов, происходящих в современном мире, для выявления в разных политических системах тех элементов, которые способствуют достижению общественной стабильности.
В целом политико-культурный подход представляет собой попытку интегрировать социологию, культурологию, социальную психологию в единую политологическую дисциплину. Сторонники этой концепции пытались соединить исследование формальных и неформальных компонентов политических систем с анализом национальной политической психологии, политической идеологии и т.д.
Главную свою цель авторы и приверженцы концепции политической культуры усматривали в том, чтобы выделить, так сказать, сугубо политические компоненты из общенационального культурного контекста в целом. Большинство сторонников концепции политической культуры сходятся в признании существования в каждой общественно-политической системе и стране особой политической культуры, которая определяет политическое поведение людей, придавая ему то или иное содержание и направление. Однако разные авторы, как выше говорилось, вкладывают в него разное содержание. Что касается нашей политологии, то, несмотря на очевидную значимость этой проблемы для понимания сущности и механизмов функционирования политических систем современности, она у нас еще не получила должной разработки.
В настоящее время существует разнобой в толковании как самой категории "политическая культура", так и ее структурных компонентов, содержания, функций и т.д. Здесь господствует самый широкий спектр мнений, определений, формулировок и т.д. Нередко ее отождествляют с образовательным или культурным уровнем. Например, говорят, что у такого-то нет политической культуры, у другого - высокий или низкий уровень политической культуры.
Иногда полагают, что политическая культура может быть только у образованных людей, а у людей с низким образованием ее нет. Ее часто путают с политической системой и политическим поведением. Что же такое политическая культура? Попытаемся ответить на этот вопрос.

§ 2. Основные характеристики политической культуры
Каждый член общества в процессе социализации и взросления формируется как социокультурное существо и в этом качестве интегрирует основополагающие характеристики господствующей в обществе социокультурной системы. Вместе с тем каждый индивид является носителем политической культуры в той мере, в какой он социализируется в условиях данной конкретной социальной общности, и с этой точки зрения политическая культура составляет интегральную часть социокультурной системы. Усваивая и интегрируя господствующую в данном обществе политическую культуру, отдельный человек включается в многогранный и динамичный процесс властных отношений, совершает акт самовоспроизводства себя как политико-культурного существа. Политическая культура - это система отношений и одновременно процесс производства и воспроизводства составляющих ее элементов в ряде сменяющих друг друга поколений. Это явление динамическое, развивающееся, постоянно обогащающееся историей в своем содержании и формах, явление, чутко реагирующее на изменения в реалиях окружающего мира, будь то промышленная революция, научно-техническая, компьютерная, информационная или иные революции.
Политическая культура включает в себя те элементы и феномены общественного сознания и в более широком плане - духовной культуры той или иной страны, которые связаны с общественно-политическими институтами и политическими процессами и оказывают значительное влияние на формы, формирование, функционирование и развитие государственных и политических институтов, придают значимость и направление политическому процессу в целом и политическому поведению широких масс населения в частности. Политическая культура составляет в некотором роде этос, или дух, который одушевляет формальные политические институты. Вслед за Г. Олмондом и С. Вербой вполне обоснованно можно сказать: "Мы говорим о политической культуре точно так же, как мы можем говорить об экономической культуре или религиозной культуре".
Подобно тому как культура определяет и предписывает те или иные формы и правила поведения в различных сферах жизни и жизненных ситуациях, политическая культура определяет и предписывает нормы поведения и правила игры в политической сфере. Политическая культура дает отдельному человеку руководящие принципы политического поведения, а коллективу - "систематическую структуру ценностей и рациональных доводов". Она представляет руководящие принципы политического поведения, политические нормы и идеалы, обеспечивающие единство и взаимодействие институтов и организаций, придавая ценность и интегрированность политической сфере, подобно тому как общенациональная культура придает целостность и интегрированность общественной жизни в целом. Основополагающие ценности политической культуры имеют первостепенное значение для жизнеспособности и сохранения преемственности любой общественно-политической системы, поскольку их задача состоит в формировании приверженности данной системе, нормы служат цели интегрирования социальных систем. Они включают в себя не только ценностные компоненты, но и особые формы ориентации людей в определенных функциональных и ситуационных условиях.
Политическую культуру можно правильно понять лишь в том случае, если рассматривать ее как неразрывную часть более широкой общенациональной культуры. Соглашаясь с К. Гиртцем в том, что культура представляет собой некую структуру определенной совокупности значений, с помощью которых люди формируют свой опыт, и исходя из того, что политика представляет собой одну из главных публичных сфер, в которых раскрываются эти значения, можно вычленить значения, имеющие отношение к миру политики. Эти "значения", составляющие политическую культуру, тесным образом связаны с общенациональной культурой, социокультурными национально-историческими, религиозными, национально-психологическими традициями, обычаями, стереотипами, мифами, установками и т.д. Фундаментальные компоненты национальной культуры оказывают большое влияние на формирование системы политических убеждений и политической культуры в целом.
В качестве составных элементов политическая культура включает в себя сформировавшиеся в течение многих десятилетий и поколений политические традиции, действующие нормы политической практики, идеи, концепции и убеждения о взаимоотношениях между различными общественно-политическими институтами и т.д. Она включает определенные ориентации и установки людей в отношении существующей системы в целом, составляющих ее институтов и важнейших правил игры, принципов взаимоотношений отдельного человека, общества и государства. Эти компоненты, обусловленные социально-экономическими, национально-культурными, общественно-историческими и другими долговременными факторами, характеризуются относительной устойчивостью, живучестью и постоянством, медленно поддаются изменениям в процессе глубоких сдвигов в общественном бытии.
Политическую культуру можно характеризовать как ценностно-нормативную систему, которая разделяется большинством населения в качестве субъекта политического сообщества. Она включает базовые убеждения, установки, ориентации, символы, обращенные на политическую систему. Политическая культура, как отмечает американский политолог Д. Дивайн, - это "историческая система широко распространенных, фундаментальных поведенческих политических ценностей", которых придерживаются члены данной общественно-политической системы. Она охватывает как политические идеи, ценности, установки, так и действующие нормы политической практики. Она предполагает изучение таких категорий, как "политическая идеология", "легитимность", "суверенитет", "правление закона" и т.д. Политическая культура в определенном смысле предоставляет некие рамки, в которых члены общества принимают законность существующей формы правления, чувствуют себя политически дееспособными, выражают согласие с действующими правилами игры. Рамки, в которых убеждения, эмоции, нормы и ценности проявляются в политических процессах и политическом поведении, сами по себе составляют важнейший компонент политической культуры.
Цементирующим элементом политической культуры следует считать политическое мировоззрение, составляющее часть общего мировоззрения отдельного человека, отдельной группы или иной социальной общности. Большое влияние на характер политических ориентации, симпатий и антипатий людей оказывают господствующая в обществе система мировоззренческих позиций и ценностно-нормативных установок, фундаментальные взгляды на человека, общество и мир в целом.
При выявлении и определении политической культуры возникает естественный вопрос о ее соотношении с другими компонентами политического, прежде всего с политической системой. Еще в 1968 г. Л. Пай предпринял попытку определить взаимосвязь между политической культурой и политической структурой. Он, в частности, писал: "Если нужно эффективно использовать концепцию политической культуры, то ее необходимо дополнить структурным анализом, но трудность состоит в том, что политические структуры можно рассматривать, с одной стороны, как продукты отражения политической культуры, а с другой стороны, они составляют "данные", формирующие политическую культуру". При поисках адекватного ответа на этот вопрос необходимо исходить из того, что политические институты, будучи творениями культуры того или иного народа, в свою очередь, оказывают значительное влияние на содержание и проявление культуры. Поэтому естественно, что между, например, политическим поведением и политической культурой существует тесная взаимосвязь, хотя политическая система и политическая культура составляют самостоятельные подсистемы политического, они взаимно влияют друг на друга, взаимопереплетаются друг с другом и не могут существовать друг без друга. Например, в либерально-демократической системе партийному плюрализму, порожденному, в свою очередь, плюрализмом интересов в обществе, соответствуют плюрализм идейно-политических ориентации и установок, терпимость в отношениях между приверженцами различных партий в вопросе соблюдения "правил политической игры", в системе разделения властей - приверженность принципам компромисса, диалога, прагматизма; в монопартийной системе - идеологический монизм, моноидеология или метаидеология; а в монополизме власти - верховенство идеологии над конкретными прагматическими соображениями.
Одним из важнейших факторов формирования, утверждения и жизнеспособности политической культуры является легитимность существующей системы и действующего в каждый данный период политического режима. Более того, в системе ценностей, ориентации, установок, стереотипов, составляющих политическую культуру, центральное место занимают элементы, способствующие формированию и сохранению политической системы. Количество разделяемых всеми членами общества "позитивных" ценностей определяет степень консенсуса между его отдельными компонентами, его стабильность и жизнеспособность.
Вместе с тем было бы неправомерно рассматривать политическую культуру как систему только широко, разделяемых в обществе ценностей, убеждений и символов, ограничивать ее лишь "позитивными" установками в отношении существующей политической системы, как это делают ряд политологов. Концентрирование внимания исключительно на разделяемых всеми убеждениях, установках и ценностях чревато игнорированием политических убеждений, установок и ценностей, присущих тем или иным социальным группам, выступающим за изменение существующего положения вещей. Зачастую сам факт, что они не разделяются большинством членов общества, может служить важным показателем сущности и тенденций развития той или иной политической культуры и политической системы в целом. Поэтому значение имеет также выделение расхождений в политических убеждениях различных групп в рамках каждой политической системы. В противном случае совершенно невозможно было бы объяснить такие важнейшие явления в истории капиталистических стран, как левый и правый варианты радикализма, которые выступают и в наши дни, продолжают выступать за изменение существующего там положения.
Человеческая деятельность, требующая совместных коллективных усилий, предполагает соответствующую организацию и координацию усилий людей как на индивидуальном уровне, так и в масштабах всего общества. Как показали Г. Олмонд и С. Верба, межличностное доверие является необходимым условием формирования вторичных ассоциаций, которые, в свою очередь, имеют важное значение для эффективного политического участия в любой демократической системе. Чувство доверия необходимо и для функционирования демократических правил игры. Например, важно оценивать оппозицию как лояльную, которая в случае прихода к власти не будет преследовать своих противников и способна управлять страной, оставаясь в рамках закона.
Устойчивость и жизнеспособность любой политической системы зависят от степени соотношения и соответствия ее ценностей ценностям политической культуры. Количество разделяемых всеми членами общества "позитивных" ценностей определяет степень консенсуса между его отдельными компонентами, его стабильность и жизнеспособность. Одним из важнейших факторов формирования, утверждения и жизнеспособности политической культуры и принятия ею основных элементов большинством населения является принятие им идеи легитимности существующей системы и действующего в каждый данный период политического режима. Лорд Брайс говорил, что даже Римская империя основывалась не столько на силе, сколько на согласии и доброй воле ее подданных. Например, в правовом государстве жизнеспособность правовой системы и подчинение ей подавляющего большинства населения зависят в большей степени от уважения к закону, нежели от страха применения санкций. Раз такое уважение потеряно, презумпции справедливости закона брошен вызов.
Обеспечение легитимности, или легитимизация, - это форма обоснования, которая призвана интегрировать разрозненные институциональные процессы и подсистемы значений и обоснований, тем самым придавая смысл всему социальному порядку. Это одновременно и когнитивное, и нормативное измерения. Легитимизация обеспечивает информирование, объяснение, рационализацию и обоснование.

§ 3. Политическая символика
Неотъемлемой частью формирования, фиксации и воспроизводства идентичности любой нации и государства как социокультурнои и политической общности являются национально-государственные символы и идеалы. Учитывая это, ряд авторов, например Л. Дитмер, даже предлагают рассматривать политическую культуру как "символическую систему". По его словам, "политическая культура - это система политических символов, входящая в более широкую систему, которую можно обозначить термином политическая коммуникация". Следуя традиции Т. Арнольда, ряд авторов считают символы цементирующим элементом любой политической системы и лежащей в ее основе политической культуры. Более того, для них "институционализация приверженности общим политическим символам является необходимой предпосылкой образования национального государства".
Символ представляет собой идейную или идейно-образную структуру, содержащую в себе в скрытой форме все возможные проявления вещи, для которой он является обобщенным и неразвернутым знаком. Символ в широком смысле слова - это образ. Он содержит в себе определенный смысл, нераздельно слитый с образом, но ему не тождественный. В структуре символа предметный образ и смысл выступают как два неразделимо связанных друг с другом полюса. Символ характеризуется многослойностью и многозначностью и требует активной умственной или рассудочной работы воспринимающего субъекта. Символ составляет средство общения между людьми, призванное представлять тот или иной объект, социальную общность, идею и т.д. Символы можно изображать графически, как, например, христианский крест, серп и молот, разного рода гербы и т.д.; человеческими фигурами, как, например, Марианна (Франция), Джон Булл (Англия), дядя Сэм (США). Символами власти и государства выступают меч, войско, дворцы, правительственные здания (например, Кремль, Белый дом, Уайт-холл, Елисейский дворец). Символ, например флаг страны, приобретает значимость не сам по себе, а как средство выдвижения и выражения связи с обществом или действиями людей. Такие комплексные системы, как речь, письмо или математические знаки, тоже охватываются понятием "символ", поскольку звуки и знаки, используемые сами по себе, не имеют смысла и могут иметь значимость лишь для тех, кто знает, как их интерпретировать в понятных для них терминах.
Разного рода символы и знаки играют огромную роль в жизни человека, и без них невозможно представить себе практическую и духовную жизнь общества. С помощью символов и знаков люди взаимодействуют друг с другом, и в этом отношении они являются средствами регуляции социального поведения. Это определяется прежде всего тем, что любая информация, воспринимаемая субъектом, представляет собой некоторую совокупность визуальных или звуковых символов. Субъект, воспринимающий эти символы, расшифровывает их в формулах, имеющих для него смысл. Как отмечал О. Шпенглер, единство всякой культуры покоится на общем языке ее символики. Каждый народ создает и почитает собственные национально-государственные символы. Они строятся на длительной традиции, в которой важное место занимают разного рода знамена, флаги и гербы, другие символы и атрибуты государственно-политической самоидентификации. Часть символов формируется спонтанно в процессе жизнедеятельности всех или большинства членов национального сообщества, а другая часть создается и целенаправленно внедряется элитами. Со времени возникновения национального государства политические лидеры создавали и использовали национальные символы, такие как флаги, гимны, конституции, праздники, денежные знаки и т.д., с целью привлечения внимания, интегрирования граждан, стимулирования тех или иных действий. Министр иностранных дел Франции Ламартин говорил в 1848 г.: "Если вы отнимете у меня трехцветный флаг... то отнимите у меня половину мощи Франции как здесь в стране, так и за границей".
Одно из центральных мест среди символов занимают национальные гимны, которые представляют собой официальные патриотические символы или, как пишет К. Серулоу, "музыкальный эквивалент девиза, герба, или флага страны". Как таковые они представляют идентичность или характер нации - ее настроение, желания и цели так, как они сформулированы теми, кто стоит у власти. Гимны, подобно другим национальным символам, становятся чем-то вроде "визитной карточки" нации. Они - современные знаки, с помощью которых народы отличают себя друг от друга или подтверждают границы своей "идентичности". С этой точки зрения немаловажное значение приобретают так называемые политические ритуалы, составляющие важный компонент своего рода "гражданской религии" или "политической религии", характерной для того или иного общества. С помощью таких ритуалов, например церемонии инаугурации президента США или коронации королей в Англии, простые смертные превращаются в президентов и монархов. Причем коронация представляет собой религиозную церемонию, осуществляемую в Вестминстерском аббатстве под руководством архиепископа Кентерберийского, а президент США, вступая в свою должность, произносит свою клятву на Библии.
Национально-государственные символы и идеалы более или менее тесно связаны между собой, они взаимодополняют и поддерживают друг друга. Идеал не существует сам по себе, а выражается с помощью какого-либо документа, произведения искусства, изречения и т.д. Лучше всего продемонстрировать это на конкретных примерах. В отношении нашей страны эта задача затрудняется тем, что она в настоящее время переживает, по сути дела, процесс перехода от одной государственно-политической системы к совершенно иной системе. В такие периоды происходит отказ от старых символов и утверждение новых. Сейчас мы являемся свидетелями восстановления таких традиционных российских символов, как трехцветный государственный флаг, андреевский флаг, двуглавый орел и др., которые снова занимают свои места наряду с Московским Кремлем, Красной площадью, храмом Василия Блаженного и другими традиционными символами российской государственности.
Рассмотрим этот вопрос более подробно на примере США. Первым и основополагающим символом американской нации и государственности является Декларация независимости, принятая Континентальным конгрессом 4 июля 1776 г. и объявившая о разрыве традиционных связей тринадцати колоний с Британской империей и создании независимого государства - Соединенных Штатов Америки. Ее место в истории современной общественно-политической системы в контексте формирования политической культуры Запада состоит в том, что она впервые исчерпывающе сформулировала принципы демократического идеализма, провозгласив, что правительства создаются и существуют для обеспечения счастья управляемых и что их власть основывается на согласии этих последних. Декларация независимости, в которой нашли отражение основополагающие идеалы и чаяния американского народа - свобода, равенство и национальный суверенитет, по сути дела, явилась первым в истории официальным документом, в котором был провозглашен принцип народного суверенитета в качестве основы государственного устройства.
После Гражданской войны постепенно место главного символа нации Декларация независимости уступила Конституции и Биллю о правах. Это стало еще более очевидно после революции и России в 1917 г., а также прихода фашизма к власти в Италии и Германии. В глазах американцев конституция стала символом стабильности. Их реакция на эпоху социальных и политических катаклизмов приняла форму апелляции к законопорядку и конституционным правилам. Конституция стала самым важным символом национальной идентичности. Она стала для нации объектом сильнейшего эмоционального притяжения. Большинство американцев и поныне рассматривают конституцию как своего рода священный документ. Не случайно некоторые политологи проводят аналогию между ней и Библией, называя их "теологическими документами", поскольку в глазах американцев Конституция, как и Библия, священна. Подобно христианству, которое ассимилировало учения Коперника, Дарвина и Эйнштейна без изменения древнего библейского текста, утверждает Миллер, Конституция институционализировала любые изменения в американском обществе.
Наряду с Декларацией независимости и Конституцией воплощением и символом идеала свободы является Колокол Свободы, который со времен революции стал одним из весьма почитаемых американцами реликвий. Статуя свободы венчает купол Капитолия, как бы доминируя над всем Вашингтоном. Таких примеров можно привести множество. Здесь достаточно, как представляется, упомянуть, что понятия "свобода" и "права человека" у американцев превратились в клише и стереотипы, и кажется, что они часто произносят их, не задумываясь о их смысле и содержании.
Самым завершенным и концентрированным воплощением идеалов свободы и прав человека стала Статуя Свободы. Для многих поколений американцев, да и не только американцев, Статуя Свободы была символом свободы, "американской мечты", успеха страны неограниченных возможностей, принимающей в свои объятия всех обездоленных со всех концов земного шара. По данным исследований феномена социализации подрастающего поколения, дети всех начальных школ США называют Статую Свободы, наряду с флагом, в качестве лучшей выразительницы духа Америки.
Одним из главных воплощений символа нации стал национальный флаг, известный как звездно-полосатый флаг, который был принят Континентальным конгрессом 14 июня 1777 г. Флаг и гимн в сочетании с другими патриотическими песнями и маршами превратились в эмоциональное воплощение нации. В школах День флага отмечается торжественными речами и пением патриотических песен. Социализирующая роль флага усиливается тем, что многие гражданские ассоциации, братские организации начинают свою работу с клятвы приверженности флагу и пения национального гимна. Флаг является атрибутом не только официальных встреч, но и многих неофициальных мероприятий, таких как бейсбольные, футбольные и иные матчи.
Выразителями национального духа, фактором, способствующим формированию национального самосознания, и в то же время воплощением символа страны могут выступать те или иные города. С данной точки зрения прежде всего следует, естественно, назвать столицу страны Вашингтон, которая сыграла немаловажную роль в качестве символа сплочения американского народа в единую нацию и утверждения федеративной государственно-политической системы. В глазах как самих американцев, так и остального мира Вашингтон ассоциируется с политическим центром Америки, представляется как символ американской нации и государственности. И это вполне объяснимо, если учесть, что Вашингтон - это прежде всего конгресс, президент, закон, Капитолий, Белый дом и здание Верховного суда, Пентагон и Госдепартамент. Здесь в здании Национального архива хранятся важнейшие атрибуты американской нации и государственности, в Вашингтоне расположены памятники и мемориалы отцов-основателей и других выдающихся политических, общественных и государственных деятелей США. Не случайно, когда речь идет о вопросах и проблемах политического характера, под Вашингтоном, как правило, подразумевают Америку вообще или же правительство США, подобно тому как при упоминании Москвы, Лондона, Парижа имеются в виду, соответственно, Россия, Великобритания, Франция. Вряд ли есть необходимость доказывать, что та или иная совокупность национально-государственных и политических символов характерна для большинства стран и соответствующих политических культур.

§ 4. Религиозный аспект политической культуры
Показательно, что нередко формирование той или иной нации, ее вступление на общественно-историческую арену обосновываются ссылками на некое божественное провидение. В поисках аргументов часто обращаются к Библии, особенно где говорится, что бог не только правит миром, но и избирает из среды всех народов только один, наделяя его своей благодатью. Крайние формы этого мифа отводят другим народам и странам лишь роль фона, на котором разворачивается история того или иного богоизбранного народа. История дает много примеров, свидетельствующих о том, что идея величия и богоизбранности была присуща чуть ли не каждому великому народу, особенно в период его восхождения.
Покажем это на примере русского и американского народов. Так, автор "Сказания о князьях Владимирских", рассказав о преемственности мировых монархий древнейших царств до Римской империи, выводил основы современной ему власти от римского императора Августа. Согласно этому сказанию, Русь является законной наследницей всех древних мировых монархий. Естественно, Рюрик, положивший начало династии Рюриков, правивших Русью до восхождения на престол династии Романовых, ведет свой род от самих римских императоров. Постепенно сформировалась идея Москвы как третьего Рима - наследницы Рима и Константинополя, столицы Восточной Римской империи.
Показательно, что наряду с символами самодержавия и народности в формировании и укреплении русского государства и завоевании им новых земель, стран и народов важную роль сыграла православная церковь. Она давала русским духовную опору, чтобы противостоять мусульманскому Востоку и католическому Западу, которые на тех или иных исторических этапах представляли угрозу их религиозному и государственному существованию. В целом, хотя принципы веры и не преобладали над политическими, религия часто использовалась для обоснования власти и притязаний сначала русских князей, а затем и московских царей.
Пропагандируя грандиозную концепцию, рассматривавшую Москву как "новый Вечный город, наследницу Рима и Константинополя", церковная иерархия постоянно предупреждала царей об их священном долге превратить Московию в "Новую христианскую империю", при этом сколько-нибудь четко не обозначая ее границы. Следует отметить, что эта доктрина сыграла немаловажную роль в экспансии и утверждении многонациональной Российской империи на бескрайних просторах Евразийского континента. Поэтому можно утверждать, что в формировании идей о величии России, ее масштабности, патриотизме и преданности отечеству - Руси-матушке, особом пути России и т.д., составляющих важнейшие компоненты политического сознания россиян, немаловажную роль сыграла и православная вера. В этой связи нельзя не упомянуть, что многие атрибуты и символы православной церкви стали одновременно и символами российской государственности. Здесь можно упомянуть, например, храм Василия Блаженного, возвышающийся на главной площади страны рядом с Кремлем, да и храмы в самом Кремле, взорванный большевиками храм Христа Спасителя, Исаакиевский собор, Оптину пустынь. Симптоматично, что церковь возводила в ранг святых выдающихся деятелей, которые в строгом смысле не являлись ее служителями. Речь идет, например, о равноапостольных Кирилле и Мефодии, св. Владимире, Александре Невском и др.
Что касается США, то с самого начала формирования американского национального сознания важнейшим его компонентом стало убеждение об особом пути развития Америки и ее роли в мировой истории. Казалось, что сама природа и мировоззрение эпохи предназначили английские колонии в Северной Америке для "великого эксперимента". Подобно более ранним утопиям, в воображении европейцев XVII-XVIII вв. Америка представлялась сказочным островом, отделенным от остального мира морями и океанами.
Историки и духовные вожди сначала колоний, а затем независимого американского государства представляли дело таким образом, что американцы с самого начала преследовали ясную и осознанную цель - претворить в жизнь идею божественного провидения, построить на американской земле божественный "град на холме" в пример всем другим народам мира. В конечном счете была сформулирована грандиозная религиозная философия истории и прогресса, согласно которой Америка представляет собой высший этап развития человечества и последнюю лучшую надежду всех людей. Характерно, что, обосновывая исключительное место Америки в мировой истории, автор Декларации независимости США, третий президент Америки Т. Джефферсон в 1785 г. предлагал изобразить на государственном гербе страны взятый из Библии образ сынов Израиля, идущих за лучом солнца. Почти все отцы-основатели Америки были глубоко убеждены в том, что ей уготована особая судьба, особая, божественная миссия.
Многие исследователи прямо связывают с религией республиканские и демократические институты Америки. Как утверждал еще известный французский общественный деятель и историк А. де Токвиль, истинной школой республиканских добродетелей в Америке была церковь. По его словам, религия представляла собой первый из американских политических институтов. Она была республиканской и демократической религией, которая не только включала республиканские ценности, но и давала первые уроки относительно того, как участвовать в общественной жизни. По словам Токвиля, нравы в большей степени, чем законы или физические обстоятельства, способствовали успеху американской демократии, а нравы же коренятся в религии.
Обращает на себя внимание тот факт, что религиозный и социокультурный традиционализм часто идут рука об руку с социально-философским и идейно-политическим консерватизмом. Религия всегда служила источником традиционных ценностей. В конце концов религия тесно связана с культурной традицией как часть образа жизни в целом. Когда этот образ жизни подвергается опасности, его религиозные и моральные компоненты оказываются опорными пунктами защиты существующей системы и привычного образа жизни. Поэтому вполне объяснима наблюдающаяся у отдельных категорий населения склонность сетовать в определенных ситуациях на упадок таких традиционных ценностей, как закон и порядок, дисциплина, сдержанность, консенсус, патриотизм и т.д.
В связи с изложенным обращает на себя внимание тот факт, что конфессиональный фактор зачастую перевешивал в прошлом и в некоторых странах продолжает перевешивать и в настоящее время социально-классовые приверженности. Именно влияние клерикализма и конфессионализма на общественное сознание и, соответственно, политическую культуру обусловило возникновение во многих странах Западной Европы клерикальных партий разных ориентации, роль и значение которых нельзя оценить однозначно.
Были и есть консервативные и даже реакционные конфессиональные партии и организации, но были и есть и такие, которые выступали с позиций социального реформизма (например, социальное христианство). В наши дни христианская окраска помогла ХДС в ФРГ, ХДП - в Италии и аналогичным партиям в других странах привлечь на свою сторону многих верующих. В них, наряду с консервативными, есть и центристские и либеральные фракции, выступающие за реформы (например, так называемые "социальные комитеты" в ХДС).
Немаловажное место в политической культуре занимает идеология. Это и естественно, поскольку проблемы идеологии трудно отделить от проблем, касающихся авторитета, власти, властных отношений и т.д. Она призвана придавать значимость институциональным отношениям между людьми, объяснять политические реальности в конкретно-исторических условиях. Однако в широком смысле слова идеология, как отмечают Д. Мэннинг и Т. Робинсон, не может обязать человека действовать определенным образом, как это делают правовые нормы. Не приверженность идеологии, а членство в партии, которая действует именем идеологии, обязывает ее приверженцев принимать политическое решение таким, как оно есть. В отличие от партии, в идеологии нет ни руководителей, ни подчиненных, она имеет только приверженцев. Без дисциплины, связывающей партию, сторонник идеологии рискует быть вовлеченным в вечный спор относительно того, что именно идеология предписывает. Доводы "о товариществе" и "братстве" сами по себе не могут помочь приверженцам идеологии создать новое общество, но они могут придать их партийным предпочтениям, усилиям, деятельности определенную значимость. Идеология обеспечивает категориями и понятиями, с помощью которых обосновываются или отвергаются те или иные политические институты, действия, политический курс и т.д. Но она не может подменять собой политическую культуру как таковую. В условиях одной политической культуры могут сосуществовать несколько конфликтующих друг с другом идеологических и идейно-политических течений, хотя, как это имеет место при тоталитаризме, бывают ситуации, когда идеология стремится полностью подмять под себя политическую культуру.

§ 5. О моделях политической культуры
Простая констатация факта существования того или иного комплекса элементов, которые можно было бы объединить в категорию политической культуры, сама по себе не снимает вопрос о том, как эти элементы реализуются в конкретном политическом процессе, поведении различных групп и слоев населения. Дело в том, что одни и те же политические установки, ценностно-нормативные ориентации и идейно-политические принципы у разных людей и социальных групп в конкретном политическом поведении проявляются по-разному. Это особенно важно учесть при оценке и характеристике политической культуры разных стран и народов. Необходимо исходить из факта существования многих региональных и национальных вариаций политической культуры. Скажем, нельзя говорить о единой для Европы и Ближнего Востока, Западного полушария и Дальневосточного региона и т.д. модели политической культуры.
Но все же каждой общественно-политической системе соответствует особая, собственная базисная модель (или модели) политической культуры, которая в каждой конкретной стране проявляется в национально-специфических формах. Как правило, важнейшие элементы каждой базовой модели характеризуются универсальностью и определяются общемировоззренческими установками и ориентациями людей независимо от их национально-государственной принадлежности. В этом качестве в обобщенной, абстрагированной форме они составляют системообразующие компоненты политической культуры и разделяются большинством населения соответствующих стран.
Вместе с тем эти компоненты в каждой отдельной стране, как говорилось выше, проявляются в специфически национальных формах. Это естественно, поскольку в формировании национального самосознания, самой национальной идентичности участвуют как универсалистские, так и сугубо национально-культурные элементы. Как отмечал известный американский политолог С. Коэн, "ни одна политическая система ни в одной стране не будет стабильной, если она не рождена в самой этой стране, на ее почве как результат развития собственной политической культуры". Так, общественно-исторические, национально-культурные, географические, религиозные и иные особенности формирования и эволюции каждой нации и национального самосознания, естественно, наложили свой глубокий отпечаток на содержание и форму ее политической культуры.
Это, в свою очередь, предполагает необходимость выделения соответствующих моделей политической культуры. Симптоматично, что уже первые авторы, обратившиеся к данной проблематике, предложили собственную типологизацию политических культур. Учитывая как позитивные, так и не во всем приемлемые доводы и аргументы всех названных подходов, представляется возможным сформулировать собственные модели политической культуры. Можно выделить следующие более или менее отчетливо очерченные крупные модели политической культуры: либерально-демократическую, авторитарную и тоталитарную. Между ними располагается целый спектр всевозможных национальных или иных вариантов и разновидностей политической культуры.

§ 6. Либерально-демократическая модель политической культуры
Основные факторы и этапы формирования и эволюции либерально-демократической модели политической культуры в целом совпадают с важнейшими вехами формирования и эволюции гражданского общества и правового государства. Более того, все эти три компонента в совокупности составляют буржуазно-либеральную общественно-политическую систему. Она связана с утверждением и легитимизацией в процессе капиталистического развития новой, по сравнению со средневековьем, системы миропонимания, где свободный индивид признается в качестве самостоятельной единицы социального действия. Важнейшие параметры этого миропонимания были проанализированы выше. Здесь отметим лишь то, что важнейшим компонентом сформировавшейся на его основе политической культуры стала идея плюрализма, которая составляет сущностную характеристику как гражданского общества, так и правового государства. Необходимо напомнить также о том, что свобода предполагает наличие как многих центров власти, уравновешивающих всевластие государства, так и прежде всего возможность экономического выбора, что, в свою очередь, маловероятно без альтернативных источников получения средств существования. Если в тоталитарных и авторитарных системах государство доминирует над обществом, то в буржуазно-демократической системе, наоборот, общество доминирует над государством и его институтами. Всесторонне развитое гражданское общество, в свою очередь, предполагает развитую политическую демократию, правовое и плюралистическое государство.
Это выражается в том, что, несмотря на различия - порой существенные - по широкому спектру идей и концепций общественного и государственно-политического устройства, большинство политически активного населения стран Запада разделяет идеи конституционализма, индивидуализма, свободы вероисповедания, свободы слова и печати и т.д. Соблюдение и реализация этих принципов создавали предпосылки для признания каждой из противоборствующих сторон "законности" существования разнообразных конфликтующих друг с другом интересов, группировок, партий и т.д.
Идея представительства тесно связана с другими не менее важными идеями партии и выборности как инструментов реализации разнообразных интересов. Эти идеи, в свою очередь, предполагают соблюдение и правительством, и оппозицией "правил игры", суть которых состоит в общепринятом согласии на мирную передачу власти от одной (побежденной) партии другой (победившей) партии в ходе избирательного процесса. Важно учесть, что именно через институт выборов, именно через избирательный процесс политическая культура в наибольшей степени воздействует на политическое поведение. Характерно не только и не столько возможно более полное участие масс в принятии политических решений, сколько открытая конкуренция с целью завоевания тех или иных правительственных постов и контроль над деятельностью тех, кто находится у власти.
Акт участия в выборах уже сам по себе увеличивает веру граждан в законность и ответственность правительства. Для многих из них сам факт участия в голосовании имеет чуть ли не ритуальное значение. Как не без основания отмечает политолог Б. Гинзбург, влияние участия в избирательном процессе аналогично влиянию, которое оказывает организованная религия на отдельных индивидов, которые подчиняются принципу отправления веры в той церкви, которую они сами выбирают. Здесь сам факт отправления веры важнее выбора церкви, в которой этот акт осуществляется.
Еще со времен Аристотеля считается, что демократические системы сохраняют жизнеспособность и эффективно функционируют в силу активного участия граждан в делах общества, обеспечения высокого уровня информации о состоянии общественных дел и широко распространенного чувства гражданской ответственности. Что касается современных условий парламентской демократии, всеобщего голосования, плюрализма партий и политических организаций, представляющих разного рода заинтересованные группы, то очевидно, что ни одно правительство не может завоевать власть без согласия и доброй воли большинства избирателей. Здесь состояние умов общества, социально-психологический климат, общественное мнение имеют немаловажное значение.
Либерально-демократическая модель включает принцип "согласие не соглашаться" с мнениями и позициями других членов или групп общества. В таком случае при решении сколько-нибудь значимых проблем в идеале отвергается волевое навязывание позиций одной части общества другой его части. Где нет свободы несогласия, там нет и не может быть демократии, независимо от того, как она называется - "народной", "либеральной", "буржуазной", "социалистической" и т.д. Обращает на себя внимание отмеченная выше в главе о социологических основах политики расщепленность позиций значительной части людей, с одной стороны, как личностей, членов гражданского общества, с другой стороны, как граждан государства, членов политического сообщества.
О расщепленности политической и общественной сфер свидетельствует, в частности, наблюдающийся у многих англичан, американцев, французов и т.д. разрыв между тем, как они ведут себя в повседневной, так сказать, мирской жизни, и их идейно-политическими позициями. Зачастую личные вкусы, предпочтения, симпатии и антипатии людей во взаимоотношениях между собой могут, порой существенно, не совпадать с их идейными и партийно-политическими позициями. Здесь нет той тотальности личности, которая характерна для тоталитарного общества, где, как правило, политические, идеологические, философские и просто жизненные позиции людей как бы слиты в интегральном единстве, в результате чего личные симпатии и антипатии во многом определяются политическими и идеологическими установками и, предпочтениями. В странах с устойчивыми либерально-демократическими традициями нередки случаи, когда люди, будучи друзьями в повседневной жизни или близкими родственниками, могут принадлежать к различным, зачастую конкурирующим и даже враждующим друг с другом политическим партиям или лагерям. Нам не всегда понятны такие, например, явления, как дружба представителя левого либерализма и идеолога правого радикализма в США, принадлежность мужа и жены или отца и сына к разным партиям, поведение английских парламентариев, которые чуть ли не врукопашную дерутся на сессиях парламента, а вне его стен являются друзьями.
Исключая монополию на власть со стороны какого-либо одного лица, социальной группы, партии и т.д., либерально-демократическая модель постулирует идею самого широкого выбора во всех сферах общественной жизни. Основополагающее значение с данной точки зрения имеет свобода экономического выбора. Здесь в качестве разумеющихся, самоочевидных постулатов принимаются идеи частной собственности, свободного рынка, свободного предпринимательства. Наиболее рьяные приверженцы этих идей рассматривают индивидуализм и свободную конкуренцию в условиях свободного рынка в качестве естественных законов, не подвластных действиям отдельных людей и общественных институтов, политических партий и государства. Считается, что свобода, равенство, конкуренция и индивидуализм в условиях саморегулирующегося рынка в рамках гражданского общества способны обеспечить социальную гармонию и прогресс.
В либерально-демократической модели важное место занимает проблема соотношения свободы, равенства и справедливости. Здесь наблюдается множество противоречий, различий, оттенков, переходных ступеней от откровенной апологии неравенства до признания социального равенства, от приверженности либертаристски трактуемой идее анархической свободы до признания в тех или иных сферах жестких ограничений на индивидуальную свободу со стороны государств. В целом зачастую предпочтение отдается равенству возможностей, с которым отождествляется справедливость, перед социальным равенством, равенству стартовых условий перед равенством результатов.
Но вместе с тем в глазах носителя либерально-демократической модели политической культуры право, правовая система представляют собой гарант свободы отдельного индивида в выборе по собственному усмотрению морально-этических ценностей, сферы их деятельности. По его мнению, закон призван гарантировать свободу личности, неприкосновенность собственности, жилища, частной жизни, духовную свободу. В обществе должен господствовать закон, а не люди, функции государства состоят в регулировании отношений между гражданами на основе закона. Для него самоочевидной истиной являются право участия в политическом процессе, соблюдение определенных правил игры между политическими партиями, разного рода заинтересованными группами, ротация власти в процессе всеобщих выборов на всех уровнях власти, другие нормы и принципы парламентаризма и плюралистической демократии.
Следует учесть, что в развитых странах Запада средний гражданин в повседневной жизни при нормальных условиях лишь спорадически соприкасается с государством, зачастую имея лишь весьма смутное представление о политических событиях, происходящих в "коридорах власти" и "столицах", за пределами своей общины, деревни, городка. Более того, для него государство нечто отдаленное, чуждое, вмешательство которого в частные дела нежелательно и гарантировано обычаем, традицией и законом. Например, значительной части американцев присущи недоверие и даже неприязненное отношение к государству, государственным институтам и отождествляемой ими политике вообще. Общеизвестен еще тот факт, что американцы отдают предпочтение правительствам штатов перед федеральным правительством, органам местного правительства перед правительствами штатов, семье, общине и индивиду перед обществом в целом.
Для значительной части населения стран Запада характерно амбивалентное отношение к государству и связанным с ним институтам. С одной стороны, в их глазах государство - это источник и гарант закона и морали, без сильного государства общество может оказаться во власти анархии. Здесь обнаруживается склонность к позитивному, зачастую даже авторитарному отношению к государству. С другой стороны, в их глазах чрезмерно раздутое государство может оказаться инструментом подавления и нарушения прав личности. При необходимости выбора между индивидом и обществом значительная часть людей, придерживающихся консервативных воззрений, на первое место ставит общество. По их мнению, это последнее, будучи значительно шире правительства, исторически, этически и логически выше отдельного индивида. Права отдельного человека носят одновременно и естественный, и социальный характер: естественный, потому что принадлежат человеку, созданному самим богом в качестве неотъемлемого элемента великого плана природы, а социальный, потому что человек может реализовать эти права лишь в организованном обществе. Правительство же является политическим оружием общества, призванным обеспечить и защищать права человека. Для наиболее консервативной части данной категории людей власть - это предпосылка всех свобод. Придавая первостепенное значение закону и порядку, авторитету и дисциплине, они склонны высказываться за восстановление авторитета и престижа власти и правительства. Они убеждены в том, что современное общество нуждается в повиновении и послушании, и для достижения этих целей государство вправе принимать соответствующие меры.
Все это, естественно, усложняет выявление политических предпочтений основных категорий населения, особенно это касается государства и важнейших государственно-политических институтов, политики вмешательства государства в экономические и социальные процессы. Достижение ясности в этом вопросе затрудняется также тем, что здесь противоречия, так сказать, в горизонтальном разрезе совмещаются с противоречиями по вертикальной линии между идеологическим и практическим, теоретическим и обыденным уровнями сознания.
В либерально-демократической модели политической культуры политическому плюрализму соответствует религиозный и идеологический плюрализм. Здесь" и религия, и идеология, которые при всех их различиях эпистемологического, сущностного и концептуального характера в методологическом плане представляют собой однопорядковые явления, отделены от государства. Парламентская демократия с ее этнокультурным, социальным, социокультурным и иными формами плюрализма не приемлет ни государственной религии, ни государственной идеологии. Здесь идеология, равно как и религия, отделена от государства, хотя, как представляется, нет каких-либо законодательных актов, узаконивающих это положение. Признав плюрализм интересов и партий, религиозных, этнокультурных, социально-экономических и иных различий, нельзя не признать плюрализм идеологий или идеологических течений в каждой отдельной стране, позиции которых по ряду важнейших вопросов совпадают. Особенно это касается системообразующих аспектов. Такое положение вещей и создает основу "единства в многообразии", консенсуса по основополагающим вопросам государственно-политического устройства.
При всех различиях и противоречиях было бы ошибочно представлять дело таким образом, будто в каждой политической культуре существуют четко разграниченные, фронтально противостоящие друг другу течения, между которыми как бы пролегает непреодолимая стена. Дело в том, что во всех главных политических партиях индустриально развитых стран как носителях соответствующих политических культур присутствует сочетание социал-демократических, либеральных и консервативных элементов. В данной связи не может не обратить на себя внимание тот факт, что само содержание, вкладываемое в понятия "правые" и "левые", "консерватизм" и "либерализм", "радикализм", которые получили хождение в общественно-политическом лексиконе Запада в XIX-XX вв., их трактовка и толкование к настоящему времени претерпели существенные, а в некоторых аспектах радикальные изменения. Например, уже потерял убедительность принцип, согласно которому индивидуалистические ценности жестко привязывались к правому, консервативному флангу идейно-политического спектра, а коллективистские -к его левому флангу.
Все перечисленные компоненты (перечень их, естественно, можно дополнить) в совокупности составляют основную модель либерально-демократической политической культуры - обобщенный и абстрагированный идеальный тип, который проявляется в каждой конкретной стране или регионе, в конкретных национально-исторических и национально-культурных формах.
Если базовая модель либерально-демократической культуры с теми или иными национально-культурными модификациями прочно утвердилась в наиболее развитых странах Западной Европы и Северной Америки, то этого не скажешь о регионе Южной Европы. В странах этого региона процессы ее утверждения пробивали (а в ряде стран эти процессы продолжаются и поныне) дорогу с существенными трудностями. Это объясняется прежде всего особенностями социально-экономического и общественно-исторического развития региона, а также той особой ролью, которую здесь продолжают играть традиции, обычаи, ценности, унаследованные от многовековой и чрезвычайно богатой истории. Запоздалый и неравномерный, растянувшийся на многие десятилетия процесс утверждения в Южной Европе капиталистической формы производства, сильные позиции монархии, аристократии, церкви в политической жизни, устойчивость традиционных, по преимуществу консервативных, ценностей в общественном сознании обусловили особую противоречивость и растянутость процесса утверждения буржуазных общественно-политических структур и соответствующих парламентских форм политической жизни.
Вплоть до 1980-х гг. южноевропейский капитализм, по сути дела, не смог достичь своей культурной и идейной гегемонии. Здесь сохраняют большую значимость антикапиталистические по своей сути установки и ориентации, "на равных" с буржуазно-либеральной шкалой ценностей существует другая, добуржуазная социокультурная и идейно-политическая традиция. Эти и другие особенности, определившие общественно-исторический и политико-культурный ландшафт региона, подробно проанализированы в нашей литературе. Здесь отметим лишь тот очевидный факт, что весь набор ценностей, установок, ориентации и т.д., составляющих политическую культуру южноевропейских стран, с переходом их - сначала Италии после второй мировой войны, а затем во второй половине 1970-х гг. Испании, Португалии и Греции - на путь политической демократии и буржуазного парламентаризма не мог исчезнуть бесследно и не оказать влияние (порой существенное) на конфигурацию и сущность как новой партийно-политической системы, так и самой политической культуры.
Тот или иной комплекс черт и характеристик, обусловливающих их специфику и особенность, можно обнаружить и в других национальных или региональных вариантах либерально-демократической модели политической культуры.

ВОПРОСЫ К ГЛАВЕ
1. Назовите основные факторы и вехи формирования концепции политической культуры.
2. Перечислите составные элементы и важнейшие характеристики политической культуры.
3. Какое место в политической культуре занимает политическая символика?
4. Какое влияние оказывает на содержание политической культуры религия?
5. Какова взаимосвязь между идеологией и политической культурой?
6. Какие существуют модели политической культуры?
7. Назовите основные составные элементы и базовые характеристики либерально-демократической модели политической культуры.

ЛИТЕРАТУРА
Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура и стабильность демократии// Политические исследования. - 1992. - № 4;
Вебер М. Избр. произведения. -М., 1990;
Гаджиев К.С. Политическая культура: концептуальный аспект//Политиче-ские исследования. -1991. - № 6;
Гудименко Д., Родионов А. Конфликт и консенсус в политической культуре ФРГ//Мировая экономика и международные отношения. - 1993. - № 7;
Каменская Г.В. Политическая культура США//Мировая экономика и международные отношения. - 1993. - № 4;
Новгородцев П.И. Об общественном идеале. - Берлин, 1922;
Рормозер Г. Политика и религия//СССР - ФРГ: навстречу друг другу. - М., 1990;
Шапиро И. Три способа быть демократом//Политические исследования. -1991. - № 1-2.


Глава XV. ТОТАЛИТАРНО-АВТОРИТАРНАЯ МОДЕЛЬ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ
§ 1. Общая характеристика и условия формирования тоталитарного сознания
Применительно к тоталитарной системе весьма проблематично говорить о политической культуре как самостоятельной, четко вылепившейся подсистеме со своими более или менее отчетливо сформулированными элементами и характеристиками. Эти последние интегрально и нерасчленимо слиты с общими социокультурными характеристиками членов тоталитарного сообщества. Поэтому здесь остается выделить и проанализировать те признаки и элементы тоталитарного сознания, которые имеют отношение к политическим реалиям.
В силу изложенных в соответствующей главе причин в тоталитарном сознании теряется внутренняя связь личности с бытием. Жрецы тоталитаризма вознамерились создать и выпестовать скроенного по своим меркам "чистого", свободного от всех мыслимых погрешностей, человека. Придумали даже некий "моральный кодекс строителя коммунизма" - атеистический суррогат десяти заповедей, который был призван служить в качестве азбучного руководства к жизни "образцового" человека. Главный порок кодекса состоял в том, что он был построен на отрицании тайны и таинства жизни, включающих в себя наряду с устремленностью ввысь, в сферу сверхличностного, божественного, также мистерию греха, греховного начала, отрицании того, что мироздание, соответственно, и жизнь, как интегральная часть его, полны роковых противоречий, что падшая жизнь, горечь и тленность мира такие же законные характеристики человеческого бытия, как и высшее блаженство, высший полет интеллекта и духа.
Антропологический компонент тоталитаризма как особого социально-философского феномена состоит в стремлении к полной переделке и трансформации человека в соответствии со своими социально-философскими и идеологическими установками. Здесь использовался широчайший комплекс средств, механизмов и методов, в основе которых лежали те три принципа, которые тоталитаристами были заимствованы из идеологического багажа Великого Инквизитора: чудо, тайна и авторитет. Я вполне сознаю неизмеримость широты и глубины этой проблемы и невозможность ее охвата даже в самых общих чертах в одной главе или даже объемистой книге. Здесь отметим лишь то, что они, идеологи тоталитаризма, четко усвоили себе урок того же Великого Инквизитора, который осознавал, что для утверждения своего господства одного только убийства Иисуса Христа недостаточно, необходимо также убить его веру и создать новую, свою собственную веру для пленения ею сознания самых широчайших масс людей. Не случайно, что в комплексе идей и методов тоталитаристов, направленных на изменение самой человеческой онтологии, жесткий контроль занимает над сознанием человека, его мыслями, помыслами, внутренним миром значительное место. Более того, ставится задача полной трансформации человека, конструирования нового типа личности с особым психическим складом, особой ментальностью, мыслительными и поведенческими характеристиками и т.д. путем стандартизации, унификации индивидуального начала, его растворения в массе, сведения всех индивидов к некоему среднестатистическому знаменателю, стерилизации или во всяком случае подавления индивидуального, личностного начала в человеке. В этом контексте "успех" большевизма и фашизма в немалой степени объясняется тем, что в условиях своеобразного диффузного состояния общественного сознания, его расщепления и надлома им удалось подчинить рационально-утопическому началу все богатство, многослойность и сложность сознания и как бы склеить на этой основе его распавшиеся обломки по собственной схеме.
Выше уже говорилось о том, что задача переделки человеческого сознания может быть успешной лишь в том случае, если взамен старой вере создается новая. Поэтому неудивительно, что как фашизм в его нацистской ипостаси, так и марксизм-ленинизм советского периода, в сущности, приобрели все атрибуты религиозного фундаментализма с присущими последнему фанатизмом, буквализмом и эсхатологизмом, литургией, песнопениями, осаннами и т.д. Так, социализм в том виде, в каком он предстал перед нами, оказался, по сути дела, профанированным воплощением христианства. Можно сказать, что тоталитаризм воспроизводится и его жизнеспособность обеспечивается тем, что он как бы находится в постоянном движении. Более того, продолжение революции, постоянное ее воспроизводство и нагнетание и связанные с этим условия чрезвычайности и своеобразных гигантских гонок, призванных что-то или кого-то догонять и перегонять, составляют оптимальную почву для жизнеспособности и постоянного воспроизводства тоталитаризма. Так было в СССР, так было и в Германии. Идеей-фикс для нацистского руководства была ревизия Версаля и его последствий. На острие такой критики они пришли к власти и, оказавшись у руля правления, развернули широкомасштабные усилия в сфере пропаганды, производства вооружений и пересмотра статей Версальского договора, что за короткое время превратило Германию в укрепленный военный лагерь. Как писала известная в то время американская журналистка Д. Томсон, "формы социальной и экономической организации, господствующие в Германии под названием национал-социализма, таковы, что только отсутствие настоящих военных действий в настоящий момент не дает осознавать их как то, что есть в действительности, а именно как характерные формы государства, находящегося в состоянии войны".
В течение всех десятилетий "строительства социализма" мы тоже жили и действовали, по сути дела, в условиях фактического военного положения и чрезвычайщины. Руководящим принципом этого положения стал девиз "догнать и перегнать". Этот девиз И.В. Сталин сформулировал так: "Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет". Не идти, а именно пробежать, спешить во что бы то ни стало. Как верно отмечал М. Геллер, "спешка одурманивает, не позволяет оглянуться, разобраться в происходящем, оценить средства и цели. Темпы оправдывают все, становясь мощным психологическим средством принуждения, лишая одновременно воли к сопротивлению, надежды на близкое достижение цели и передышку". С этой точки зрения вся история советского государства представляет собой сплошную череду различных кампаний: электрификация, коллективизация, индустриализация, освоение целины, химизация, мелиорация и т.д. и т.п. Собственно говоря, и перестройка первоначально мыслилась, по крайней мере многими партийно-государственными деятелями, как очередная кампания.

§ 2. Мифологическое измерение тоталитарного сознания
В целом тоталитарная ментальность и соответствующая ей мифологическая действительность строятся не на реальных фактах, а на логических суждениях и идеологических доводах. Нельзя не обратить внимания на то, что здесь логика абсурда одерживает верх над логикой здравого смысла. Фиктивная, иллюзорная, искусственно сконструированная действительность ставится на место реально существующей действительности. Отдельные историки могут расходиться между собой в трактовке тех или иных исторических событий, но все же остается определенный массив фактов, в реальности которых ни у кого из них не может быть никаких сомнений. Тоталитаризм, по сути дела, как бы уничтожает и этот массив фактов, тем самым отменяя и возможность согласия по их поводу.
Нужно ли напоминать здесь о том, сколько раз переписывалась вся история нашей страны на потребу сиюминутным поворотам политического курса руководителей партии и государства. Чуть ли не с самого начала взяв на вооружение методологию догматизма и примитивизма, "прорабы" каждой "новой исторической эпохи" начисто переписывали прошлое, превратив историческую науку в служанку идеологии и пропаганды. Такое, по выражению Дж. Оруэлла, "отлаженное вранье" было призвано "творить" не только будущее, но и прошлое, историю вообще по своему усмотрению. В целом тоталитарное государство, будучи теократией, постоянно нуждается в обосновании своей непогрешимости. В таком же обосновании нуждаются и вожди тоталитарного государства. Отсюда - потребность в постоянном перекраивании прошлого и настоящего.
Отметим еще раз, что насилие и террор в тоталитаризме имеют не только физическое, но также интеллектуальное и духовное измерение, материализующееся в пропагандистсткой деятельности. Дж. Оруэлл говорил, что "любая пропаганда представляет собой ложь, даже когда говорят истину". А ложь, в свою очередь, по удачному выражению В.Н. Ильина, есть вид насилия и, последовательно проводимая, всегда приводит к насилию - скрытому или открытому. Но и обратно: насилие есть проявление лжи. Получается своеобразная цепь: пропаганда - ложь - насилие - ложь - пропаганда.
Когда официальная оценка, тоталитарная культура и homo totalitarieus как ее носитель становятся господствующими элементами социальной системы, физический террор в качестве инструмента политического контроля может отойти на второй план или вовсе потерять свою значимость. Здесь немаловажное значение имеет феномен так называемого "горизонтального тоталитаризма", когда насилие как бы пронизывает все общественные структуры, придавая определенный настрой самому образу жизни. Тоталитарность, так сказать, тоталитарного режима состоит не только в том, что партия, какая-либо клика или фюрер-вождь устанавливают всеохватывающий контроль над всеми сферами общественной жизни и государством, как бы заглатывают их, но и в том, что подавляющая масса населения чуть ли не свято верит в основные цели, установки, ориентации, постулируемые партийным руководством или фюрером-вождем. Раб по принуждению должен стать рабом по убеждению. Обе стороны как бы слиты в тотальном единстве для достижения универсальной цели.
Одним из важнейших показателей проникновения тоталитарных начал во все сферы повседневной жизни является так называемый новояз, который представляет собой "лингвистический эквивалент основной идеи официальной идеологии". Хотя новояз - литературное изобретение Дж. Оруэлла, он является реальностью. Как отмечал Оруэлл, новояз является не только средством выражения мировоззрения и привычек сознания, но и средством, делающим трудным, если не невозможным, выражать другие формы мысли. Суть этого феномена состоит в почти полной замене реального мира неким подобием сюрреалистического, абсурдного, прямо-таки шизоидного (иначе это не назовешь) видения мира, в котором все перевернуто с ног на голову, где поистине дважды два равно пяти. В повседневной жизни нужно приспосабливаться к иррационализму языка, на котором речь о мире скорее скрывает, чем объясняет реальное положение вещей, люди вынуждены вести шизофреническое существование, сопровождаемое бредом, галлюцинациями, раздвоенностью души.
Это порождает своеобразный двойной стандарт в жизнедеятельности и поведении "тоталитарного" человека. Он как бы раздваивается, приобретает двойное дно. В отношении разного рода политических и иных решений и постановлений, принимаемых высшими государственными и партийными инстанциями, у людей вырабатывается нечто вроде устойчивого иммунитета: выражая "горячее" и "единодушное" одобрение на словах, они проявляют в отношении этих решений и постановлений холодное безразличие или даже резкое их неприятие на деле. Появляется, становится массовым феномен, названный Дж. Оруэллом "двоесмыслием" и "мыслепреступлением". Это, в сущности, означает уже начало конца тоталитаризма в его "чистом" классическом виде.
Поскольку не государство существует для людей, а, наоборот, люди существуют для государства, то отдельный человек приносится в жертву гражданину, а гражданин, в свою очередь, - в жертву подданному. Каждый отдельный индивид остается один на один с огромным всесильным аппаратом принуждения. Это, естественно, препятствует свободному проявлению общественных сил. Побеждает конформизм, народ превращается в массу, население приобретает атрибуты толпы. Это своеобразное, как говорил Ратенау, "вертикальное вторжение варваров". Чрезмерная опека государства над своими гражданами наносит непоправимый вред энергии, деятельности и моральному характеру людей. Тот, кем постоянно и настоятельно руководят, в конечном счете отказывается от той доли самостоятельности и ответственности, которой он обладает. В условиях тотального запретительства и опыта" тотального поражения людей в лучших своих устремлениях сформировалась личность, страдающая социальной апатией, характеризующаяся иронично-скептическим отношением к миру, чувством отчуждения и т.д. Тоталитарность существенно снижает или же вовсе устраняет способность к критическому анализу реалий современного мира, места своей страны в мире, своей социальной или референтной группы, самого себя в реальном социальном окружении.

§ 3. Редукционизм и апофеоз конфронтационности
Поэтому вполне естественны характерные для тоталитарного сознания крайние схематизм и редукционизм, сводящие все и вся к одной-единственной идее - истине. Ее можно назвать политическим мессианством, внушающим предопределенный гармонический и совершенный порядок вещей, основанный на одной-единственной идее. Здесь наука и искусство, экономика и политика, философия и промышленность, мораль и отношения между полами и многое другое направляются одной-единственной ключевой идеей. Здесь достигается некая слитность различных структур - экономических, политических, научных и т.д. Цементирующим началом выступает идеология. Биология и генетика, к примеру, перестают быть самостоятельными научно-исследовательскими дисциплинами. Наоборот, они объявляются средствами в руках буржуазии для порабощения пролетариата и подрыва исторического материализма (у большевиков) или же орудием мирового еврейства и коммунизма для подрыва Третьего рейха (у нацистов). Поэтому неудивительно, что в тоталитарном государстве речь идет не просто о науке, а о "немецкой", "арийской", "социалистической", "марксистской" и иных разновидностях идеологической "науки".
В соответствии с такой установкой тоталитаризм оставляет одну-единственную дверь в будущее. Дело в том, что тотализация, как отмечал М. Геллер, позволяет "заминировать все выходы из тоталитарной системы, подменяя идеи, желания, слова: патриотизм, национализм, религия, демократия, надежды, благородные стремления. Подмененные понятия приводят обратно - в тоталитаризм". Возникает некая завороженность тоталитаризмом, заставляющая превратно толковать и объяснять все общественные феномены и процессы. Например, вплоть до недавнего времени многие у нас были настолько убеждены в незыблемости тоталитарной системы, что в условиях демократизации на нее некритически был перенесен тезис о принципиальной невозможности демократизации тоталитаризма, выдвинутый еще во второй половине 70-х гг. Дж. Киркпатрик, Н. Подгорецом и другими американскими неоконсерваторами. Памятуя о всесилии тиранического властителя подавлять все и вся, создавать и разрушать государственно-политические структуры по своему произволу, отдельные так называемые демократы предлагали заменить тоталитаризм авторитаризмом, разумеется, "просвещенным", который в течение известного исторического периода постепенно, по-отечески, воспитает свой народ в духе демократии и внедрит демократические институты в структуру тоталитарной системы.
А в дальнейшем, когда распад тоталитарных структур вызвал неизбежные при таких широкомасштабных, революционных по своему характеру изменениях, означающих, по сути дела, смену одной общественно-политической системы другой, неразбериху, некомпетентность властей, анархию и т.д., авторитарная диктатура была предложена уже в "плюралистическом" варианте.
Обращает на себя внимание такая характерная как для правого, так и левого вариантов тоталитаризма деталь. И здесь и там тщательно разработан образ врага, чужака, недочеловеков, ущербных по своей сущности, неких ненастоящих, которых просто не жалко оскорблять, унижать и даже физически уничтожать. По-видимому, определенное пленение сознания людей подобными образами как бы снимало с них моральную ответственность за свои позиции и деяния.
Связывая воедино все без исключения политические и иные проблемы, такой подход рано или поздно перерождается в концепцию крестового похода и манихейский мессианизм, основывающийся на резком и бескомпромиссном разделении мира на сферы божественного и дьявольского, проводящий непреодолимую грань между добром и злом, стимулирует склонность впадать в неумеренный морализм и крайности, что, в свою очередь, порождает неизбежный конфликт между целями и возможностями их осуществления. Носители тоталитарного мышления склонны быть моральными абсолютистами, разделяющими мир только на белое и черное (у большевиков -красное и белое, а у нацистов - коричневое и красное или белое) и требующими на все вопросы немедленного и окончательного ответа.
Соответственно все участники "драмы истории" делятся на силы добра, ассоциируемые с тоталитарным режимом, и дьявольские силы зла, ассоциируемые со всеми теми, кто безоговорочно и на все сто процентов не стоит на страже этого режима. Здесь неукоснительно действует принцип "кто не с нами, тот против нас". В глазах такого фанатика любой несогласный или, что еще хуже, противник оказывается агентом сатанинских сил, которые будто замышляют грандиозный заговор для уничтожения сил добра. Теория заговора исключает возможность реалистической оценки социальных, исторических или политических факторов. Тот, кто посвящен в заговор, заранее знает весь ход событий, он занимается лишь конкретизацией деталей и этапов прохождения предустановленного течения истории.
Исключая возможность какого бы то ни было компромисса, теория заговора не оставляет места для сил, занимающих нейтральную позицию. Идти на согласие с теми, кто выступает против вождя и его политического курса, - значит порвать с верой и присоединиться к участникам заговора. За неимением подходящего выражения американский историк Р. Хофстедтер назвал такой подход "параноидным стилем", означающим "предельное преувеличение, подозрительность и фантазии о заговоре". Отличительной особенностью такого "параноидного стиля" является не просто то, что его приверженцы рассматривают "обширный" или "гигантский" заговор в качестве движущей силы исторических явлений. В их глазах сама "история представляет собой заговор", организованный мощными "демоническими силами". Параноидный тип склонен рассматривать историю как результат действий отдельных личностей. Он предполагает, что враг располагает особо важными источниками и рычагами власти. Например, он контролирует прессу, направляет общественное мнение с помощью "управляемых новостей", он обладает неограниченными ресурсами, секретами "промывания мозгов" или же держит в своих руках власть над системой образования и т.д. Это такой тип сознания, который доводит подозрительность и ненависть до уровня мировоззренческого кредо. Будучи совершенно нормальным человеком в отдельных сферах жизни, например в семье, на работе и т.д., такой тип способен впадать в крайности и действовать экстремистскими методами в других сферах, например в политике, религии и т.д.
Большевики, поставившие перед собой цель свержения существующей системы в лице царского самодержавия, с самого начала вынуждены были действовать как конспиративная партия. Но проблема состоит в том, что сущностной характеристикой большевистской партии оставались конспиративность, своего рода интеллектуальная, идеологическая и политическая закрытость и после завоевания власти. Всю ее деятельность как во внешней, так и внутриполитической сфере пронизывали секретность, подозрительность, в некотором роде заговорщический комплекс. В результате жизнь советского общества приобрела фантасмагорический, прямо-таки сюрреалистический характер. В глазах большинства советских людей действительность превратилась в некий шабаш "врагов", "предателей", "заговорщиков", "саботажников", "вредителей" и т.д., и т.п. Другими словами, здесь весь мир разделен на два непримиримых лагеря -"мы" и "они", "друзья" и "враги", "красное" и "белое".
В тоталитарной ментальности, сознательно и целенаправленно воспроизводимой и культивируемой мощным идеолого-пропагандистским аппаратом тоталитарного государства, эти особенности приобретают самодовлеющую значимость. Все это в совокупности создает условия для формирования homo totalitarieus как весьма странной и парадоксальной амальгамы таких характеристик, как чуть ли не обожествление рекордов и средней производительности; революционной (понимаемой в самом широком смысле) героики, героепочитания и посредственности; слепой веры и крайнего цинизма. Здесь же сочетаются вождизм на всех уровнях власти, идея незаменимости вождя с идеей человека-винтика, человека-функции, основанной на принципе, согласно которому незаменимых не существует. Имеет место также подмена истинной просвещенности блеском показной грамотности, искусства и творчества - искусственностью и механистичностью и, как говорил В.Н. Ильин, общества общественностью и т.д. При всей этой противоречивости и парадоксальном сочетании противоположных, казалось бы, начал определяющими в тоталитарном сознании являются конформизм, усредненность, самодовольство и удовлетворенность жизнью и т.д., составляющие в совокупности характерологическую матрицу посредственности как социально-политического типа человека массы.

§ 4. Особенности проявления тоталитарного сознания в нынешних условиях
Прежде всего бросается в глаза удивительное сочетание дилетантизма и непрофессионализма, с одной стороны, и всезнайства - с другой.
В политической сфере - война законов, подзаконных актов и просто решений, принимаемых не только разными органами и на различных уровнях, но и в одном и том же органе и одними и теми же людьми. Наблюдается вполне объяснимое в таких ситуациях великое перемещение людей из одной сферы в другую. При этом один автор в "Независимой газете" не без оснований говорит о "переползании рептильных институтов в новые структуры". Иначе и быть не может. Немало нынешних певцов демократии в свое время верно служили в коммунистическо-тоталитарных структурах, но там не состоялись либо из-за собственной профессиональной непригодности, либо этого не захотели партийно-государственные бонзы. Зачастую за такими перемещениями стоит помимо всего прочего и стремление многих работников, особенно умственного труда, скрыть или возместить свою несостоятельность в прежних сферах.
Живучесть тоталитарной ментальности проявляется, в частности, в массовом стремлении выделиться, прославиться. Вдруг, как бы без особой причины, появляется мода, например, на политологов, причем политологов, разбирающихся "одинаково профессионально" во всех без исключения вопросах.
Появляется много астрологов, а то и откровенных проходимцев от науки, которые знают точные рецепты решения всех проблем вплоть до спасения России и других не менее глобальных по масштабам вопросов. Причем чем экстремистичнее идеи, выдвинутые тем или иным искателем популярности, тем "научнее" они считаются и, естественно, тем больше у них шансов стать достоянием широкой общественности. Солидные журналы, издательства, не говоря уж о телевидении и прессе, буквально охотятся за идеями, концепциями, теориями, которые на поверку оказываются удручающе однообразными по своей "методологии", способу аргументации и источникам заимствования. Это не что иное, как торжество заурядного конформизма заурядных нонконформистов. Наряду со множеством честных и принципиальных людей, искренне стремящихся к преобразованию страны на путях демократии и много делающих в этом направлении, на авансцену вышли политики и представители других профессий, не имеющие представления о профессиональной этике и морально-этических началах.
Здесь нельзя не упомянуть также о своеобразном всплеске садомазохистского комплекса - поиске врагов, заговорщическом комплексе, разоблачительстве и саморазоблачительстве. Отсюда - стремление сокрушить памятники не только преступникам тоталитарного режима, но и истинным героям, отдавшим жизнь за родину. Отсюда работы с весьма любопытными названиями, как "Я был стукачом", "Я был сексотом", "Я был агентом Сталина", "Я была любовницей Сталина" и т.д., и т.п. Вряд ли есть надобность и дальше перечислять подобные факты, которых бесчисленное множество. Ясно одно: они убедительно свидетельствуют о том, что вирус тоталитаризма свирепствует не только в тоталитарном обществе, что мы переживаем мучительный период излечения от тоталитарной шизофрении и освобождения от тоталитарной ментальности.

Послесловие к главе
Роман Дж. Оруэлла заканчивается словами: "Он одержал победу над собой. Он любил старшего брата". Это лишь литературный прием, символ, призванный констатировать факт окончательного формирования и утверждения в оруэлловской утопии тоталитарного человека. Я изложил лишь некоторые, на мой взгляд, наиболее существенные характеристики действительно имевшего в исторической практике места, а не литературно-утопического пленения сознания тоталитаризмом. Чтобы исключить превратное толкование моей позиции по данному вопросу, считаю необходимым сделать несколько оговорок. Прежде всего важно учесть, что выделенные мною характеристики надо понимать в идеально-типологическом смысле, а не как точное отражение реального положения вещей в обществе, поскольку в общем и целом как в гитлеровской Германии, так и в сталинистском Советском Союзе даже в самый апогей тоталитаризма вряд ли правомерно говорить о всеобщей тотализации сознания. В реальной жизни положение вещей обстояло значительно сложнее.
Естественно, если люди поставлены перед выбором - свобода или хлеб, что по сути зачастую означает выбор между свободой и голодной смертью, то большинство из них выберут хлеб. Но при жестком, императивном выборе. Все же Великий Инквизитор, хорошо изучивший Писание и поставивший его на службу своей воле, ошибся в одном: он недооценил то, что в том же Св. Писании сказано: "Не хлебом единым жив человек". Если бы это было не так, то человек до сих пор не вышел бы из пещер каменного века или же царство самого Великого Инквизитора было бы вечным. Спору нет, хлеб нужен человеку как воздух, и он приговорен к тому, чтобы в поте лица зарабатывать свой хлеб насущный. Но тем не менее опыт нашей страны убедительно показывает, что зло само по себе, в каких бы обличьях оно ни выступало, не способно окончательно ликвидировать божественного образа в человеке, возвратить его в первобытное состояние, что неистребимо его стремление к свободе и утверждению истинно человеческого начала. Поэтому неудивительно, что в самые мрачные времена тоталитаризма при всех искажениях сознания, приоритетов, миропонимания и т.д. были миллионы и десятки миллионов людей, которые честно и зачастую самоотверженно тянули свою лямку, служили своей родине, людей, значимость которых всегда остается величиной постоянной, инвариантной. Поэтому было бы неправильно и непредусмотрительно вынести огульный приговор всей семидесятилетней истории страны и всем тем, кому выпала незавидная доля быть героями, персонажами и просто участниками этой истории.

ВОПРОСЫ К ГЛАВЕ
1. Назовите основные признаки тоталитарно-авторитарной модели политической культуры.
2. Каковы условия формирования этой модели?
3. Перечислите основные характеристики "тоталитарного человека".
4. Какое место занимают в тоталитарной политической культуре мифы и стереотипы?
5. Объясните, в чем состоит дихотомичность и конфронтационность тоталитарного сознания.
6. Какое место в нем занимает заговорщический комплекс?
7. Объясните феномен "новояза" и двоемыслия.
8. Каковы особенности проявления тоталитарного сознания в условиях перехода к демократии?

ЛИТЕРАТУРА
Бердяев Н.А. Истоки русского коммунизма. - М., 1990;
Бюрократия, авторитаризм и будущее демократии в России (материалы "круглого стола") // Вопросы философии. - 1993. - № 2;
Гаджиев К.С. Заметки о тоталитарном сознании // Вестник Московского университета. Серия 12. - Социально-политические исследования. - 1993. - № 3;
Джилас М. Лицо тоталитаризма. - М., 1992;
Тоталитаризм: что это такое? - Т. 1. - М., 1993.


Глава XVI. СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ (СМИ) И ПОЛИТИКА
Средства массовой информации (СМИ) выполняют многообразные функции: информирование населения о событиях, происходящих в стране и мире; образование и социализация; реклама в различных ее ипостасях. СМИ оказывают влияние почти на все сферы и институты общества, включая политику, здравоохранение, образование, религию.
Средства массовой информации - важнейшие инструменты реализации политического процесса.
Знаменательно, что в современной политологии СМИ характеризуют такими пышными титулами, как "великий арбитр", "четвертая ветвь власти", наряду с законодательной, исполнительной и судебной, и т.д. Вера во всемогущество телевидения настолько велика, что иные политические деятели считают: тот, кто контролирует телевидение, контролирует всю страну. Политику невозможно себе представить без прессы, радио и телевидения. Можно уверенно утверждать, что в тех грандиозных переменах, которые в настоящее время переживает наша страна, не последнюю роль играют СМИ. Более того, можно даже утверждать, что в условиях отсутствия оппозиционных партий, сколько-нибудь значимых организаций и союзов, способных бросить реальный вызов тоталитарной системе, СМИ сыграли роль своего рода организатора и мощного стимулятора тех сил, которые в конечном счете способствовали политическому поражению этой системы.

§ 1. Место и роль СМИ в политике
Еще в начале 60-х гг. канадский социолог М. Маклюэн не без некоторого преувеличения утверждал, что средство передачи само по себе более важно, чем передаваемая им информация. С этой точки зрения каждая система массовой коммуникации имеет свои специфические особенности. Не все СМИ объединяет способность к прямой связи с общественностью, как бы минуя традиционные институты связи, такие как церковь, школа, семья, политические партии и организации и т.д. Как раз эта способность и используется, будь то рекламным агентом, пытающимся убедить публику купить тот или иной товар, или политическим деятелем, политической партией и т.д., для мобилизации массовой поддержки своей программы.
В течение длительного периода для широкой публики главным источником информации служила пресса - газеты и журналы. Первоначально многие из них возникли в качестве органов тех или иных политических партий либо в той или иной форме были вовлечены в политический процесс. Во всяком случае, газеты с самого начала не скрывали, что не собираются быть политически нейтральными. Значение имело и то, что газеты предлагали не только политическую и экономическую информацию. Предоставляя также материалы развлекательного характера и местные новости, они приучили людей рассматривать себя частью более широкого мира, реагирующей на происходящие в нем события.
Началом "эры телевидения" в политике считается 1952 г., когда оно было впервые использовано для широкого освещения президентской избирательной кампании в США.
В 70 - 80-е гг. телевидение, которое приобретало все больший вес в политическом процессе, стало доминирующим средством массовой информации. В качестве примера влияния телевидения на характер политического поведения и особенно голосования американских избирателей в США часто приводят телевизионные дебаты между Дж. Кеннеди и Р. Никсоном в 1960 г. Э. Роупер, который в тот период провел опрос среди избирателей, пришел к выводу, что именно эти теледебаты в значительной степени способствовали победе Кеннеди. В 1980 г., по существующим данным, теледебаты дали возможность Р. Рейгану не только ликвидировать четырехпроцентный разрыв с Дж. Картером, но и на пять процентов опередить его. Немаловажную роль сыграли теледебаты между главными претендентами в после дующих избирательных кампаниях - Р. Рейганом и У. Мондейлом в 1984 г., Дж. Бушем и Б. Дюкакисом - в 1988 г., Дж. Бушем и Б. Клинтоном - в 1992 г.
Постепенно теледебаты между конкурирующими кандидатами на высшие выборные должности как инструмент предвыборной борьбы все более растущее признание и применение получают во всех индустриально развитых странах, в том числе и у нас, в России.
Очевидно, что хотя утверждение, будто "электронная деревня" М. Маклюэна стала реальностью, является преувеличением, телевидение в индустриально развитых странах в наши дни обладает огромными возможностями для воздействия на общественное мнение. В зависимости от того, в чьих руках оно находится, его можно использовать как для объективного и оперативного информирования людей о реальных событиях в мире, их просвещения и воспитания, так и манипулирования в интересах тех или иных групп людей. Роль СМИ в политике нельзя оценивать однозначно. Они представляют собой сложный и многогранный институт, состоящий из множества органов и элементов, предназначенных реализовать многообразные задачи информирования населения о происходящих в каждой конкретной стране и во всем мире событиях и явлениях. Еще Г. Ласуэлл выделил следующие четыре основные функции СМИ: наблюдение за миром (сбор и распространение информации); "редактирование" (отбор и комментирование информации); формирование общественного мнения; распространение культуры. Другими словами, СМИ обеспечивают расширенную форму человеческой коммуникации. Ко всему этому нужно добавить еще одну важнейшую их функцию по политизации общества и политическому просвещению широких слоев населения. Пресса, радио, телевидение претендуют на выполнение функций "сторожевой собаки общественных интересов", на то, чтобы быть "глазами и ушами общества", предупреждая, например, о спаде в экономике, росте наркомании и преступности или коррупции в коридорах власти и т.д. Для оправдания такого имиджа или такой претензии СМИ должны выглядеть как можно более независимыми как с экономической, так и с политической точек зрения.
В большинстве индустриально развитых стран СМИ представляют собой частнопредпринимательский институт, отрасль экономики, в которой заняты десятки, а то и сотни тысяч человек. Их экономическая деятельность основывается на сборе, производстве, хранении и "продаже" информации. В этом качестве функционирование СМИ подчиняется законам рыночной экономики. Они пронизаны противоречиями общества и воспроизводят их в своих публикациях и программах. Они затрагивают интересы различных слоев и групп. По мере увеличения экономической мощи и социокультурного влияния СМИ приобретают относительную свободу от контроля со стороны государства и крупнейших корпораций - рекламодателей. Естественно, реклама, будучи одним из важнейших источников финансирования и прибылей СМИ, служила и продолжает служить существенным препятствием к их моральной и политической независимости. Однако дело нельзя представлять таким образом, что рекламодатели прямо диктуют главному редактору той или иной газеты или журнала свою волю. Тем более что крупнейшие конгломераты СМИ на Западе сами превратились в самостоятельную, исключительно прибыльную отрасль бизнеса со своими особыми интересами, которые не всегда совпадают и даже зачастую вступают в конфликт с интересами тех или иных влиятельных сил в обществе или политического руководства страны.
Коммерческое начало, которое лежит в основе большинства органов и организаций СМИ, в принципе индифферентно к содержанию, оно предполагает рыночное использование информации для продажи как можно более широкой публике. Примечательно, что в феврале 1988 г. впервые за все семь лет пребывания у власти Р. Рейгана три ведущие телекомпании США отклонили просьбу Белого дома предоставить Р. Рейгану возможность выступить по их каналам. Официальные представители этих компаний в один голос заявили, что, коль скоро в президентской речи не будет содержаться ничего нового, коммерческие интересы компаний не позволят им тратить эфирное время впустую.
СМИ в своих публикациях, репортажах и комментариях могут пролить свет на скрытые пружины политики правящих кругов, обратить внимание общественности на наиболее одиозные стороны их деятельности. В качестве примеров можно назвать публикацию газетой "Нью-Йорк тайме" части так называемых "документов Пентагона", разоблачение газетой "Вашингтон пост" Уотергейтского скандала, трансляцию ведущими телекорпорациями разоблачительных слушаний этого дела в конгрессе, мобилизацию общественного мнения ведущими органами СМИ западных стран против грязной войны во Вьетнаме США и многое другое. Можно упомянуть и то, что отдельные органы СМИ США сыграли свою роль в уходе с политической арены президентов Л. Джонсона и Р. Никсона. Другими словами, общественное мнение, в той или иной форме выраженное через СМИ, играет немаловажную роль в ограничении власти и конкретных действий правящих кругов, в разоблачении отдельных наиболее вопиющих нарушений законности с их стороны.
Следует отметить и то, что многие журналы и газеты, а также радиовещательные и радиотелевизионные станции, как, например, "Шпигель", "Штерн", "Тайм", "Ньюсуик", "Камбио-16", "Панорама", "Эуропео", "Вашингтон пост", "Лос-Анджелес тайме", "Монд", "Фигаро", "Матэн" и многие другие, держатся на плаву и даже процветают на вскрытии скандалов, разоблачении махинаций, выискивании секретов, выставляя их на всеобщее обозрение. Разоблачительная, или "исследовательская", журналистика стала девизом многих изданий. В этом плане не являются исключением и российские СМИ. Зачастую эти издания падки на сенсации, стремятся "взорвать бомбу", раскрывая одновременно коррупцию, должностные злоупотребления, обман избирателей и падение политической морали в коридорах власти.
Многие из этих изданий задают тон в публичных дискуссиях и спорах, доводят наиболее актуальные проблемы и темы, скандалы и аферы до общественности. Именно с подачи этих и подобных им "элитных" изданий стал достоянием гласности уотергейтский скандал, приведший впервые в американской истории к отставке президента. "Шпигель" опубликовал статью под заголовком "Телефонное покушение на гражданина Т.", в которой подробно описывался скандал, связанный с тайным проникновением сотрудников ведомства по охране конституции в дом инженера К. Траубе и установлением на его телефонах подслушивающих устройств. Вскоре после этого разоблачения министр внутренних дел ФРГ В. Майхофер, ответственный за эти действия, был вынужден подать в отставку.
Необходимо отметить и то, что, апеллируя к таким чувственным, иррациональным, эмоционально-волевым компонентам общественного сознания, как чувство любви к родине, националистические и патриотические настроения и т.д., СМИ способны мобилизовать поддержку значительных слоев населения тех или иных акций правящих кругов или отдельных заинтересованных групп. Как правило, в подобных случаях изменения в массовом сознании носят кратковременный характер и по завершении пропагандистской кампании по данному конкретному поводу все, как говорится, возвращается на круги своя. Эта особенность функционирования СМИ, как будет показано ниже, особенно отчетливо проявляется в избирательном процессе, во время избирательных кампаний.
Примером умелого и широкомасштабного использования иррационалистических импульсов является нагнетание в США в начале 80-х гг. СМИ "патриотизма" и откровенно националистических настроений в отношении Советского Союза. Завидную способность апеллировать к эмоционально-волевым, иррационалистическим импульсам продемонстрировали английские СМИ во время фолклендской войны. Нагнетая в стране, казалось бы, уже канувшие в Лету имперские амбиции и притязания, а также антиаргентинские настроения, английская пресса, радио, телевидение убедили весь мир в том, что средний англичанин, несмотря на радикальное изменение положения Великобритании на мировой арене, остается восприимчив к заклинаниям духов "отцов" и душеприказчиков колониальной империи.
Как показывают результаты многих социологических и социально-психологических исследований, постоянные сообщения СМИ об отклоняющихся от общепринятых в обществе норм явлениях и событиях, подаваемых, как правило, сенсационно, порождают у читателей, слушателей, зрителей беспокойство и страх перед нарушением привычного миропорядка, привычного течения жизни, страх за свое место в обществе, за свое будущее и т.д. В то же время факты свидетельствуют о том, что у людей, слишком часто прибегающих к услугам СМИ, более легко вырабатываются негативные установки об окружающем мире. Так, дети, которые часто и много смотрят передачи, напичканные насилием,' убеждаются в том, что в мире, в котором они живут, много насилия, беспорядка, засилья сильного и т.д. Они склонны с большей готовностью примириться с этими негативными явлениями, рассматривать их не как отклонение от нормы или результат дисфункции общественной системы, а как ее неотъемлемую часть.
Причем разные категории населения могут реагировать на эти явления по-разному. Постоянные сообщения о преступности, наркомании, терроризме, беспорядках и т.д. наводят часть читателей, слушателей, телезрителей на мысль о необходимости "твердой руки", сильной личности, которая сможет положить конец анархии, обеспечить закон и порядок и т.д. Именно среди этой части нашли живейший отклик Р. Рейган, М. Тэтчер и другие руководители правых и консервативных сил, которые как раз выступали с подобными лозунгами. Для другой части общества в качестве компенсаторного механизма служат уход в частную жизнь, приватизация, а для третьих - присоединение к разного рода общинам, коммунам, религиозным сектам и т.д.
Пожалуй, с рассматриваемой точки зрения о характере и масштабах воздействия СМИ на эмоционально-волевой и иррациональный уровень общественного сознания наглядное представление можно получить на примере сдвигов в массовом религиозном сознании общества ряда индустриально развитых стран, которые в совокупности получили название "новое религиозное сознание". Оно проявляется во многих формах: в неуклонном росте конфессионных церквей, неожиданном всплеске различных вариаций фундаментализма, росте в отдельных странах числа прихожан церквей, в появлении множества традиционных и нетрадиционных сект и т.д.
Об этом же свидетельствует беспрецедентное расширение масштабов так называемых "электронных церквей", где различные церкви используют радио и телевидение в качестве своеобразного амвона для проповеди своих взглядов. Передачи религиозного характера или же затрагивающие темы религиозной веры стали обычным делом в ведущих радиотелевизионных сетях индустриально развитых стран. Растет число радиотелевизионных станций, всецело специализирующихся исключительно на религиозной тематике. Используя новейшие достижения научно-технического прогресса, привлекая первоклассных специалистов по аудиовизуальной, электронной и компьютерной технике, консультантов по созданию наиболее привлекательных имиджей и аранжировке передач, эти "электронные церкви" стали мощным средством воздействия на общественное сознание. Апеллируя к многомиллионным аудиториям и выколачивая из них зачастую значительные денежные средства, они превратились в обыкновенные деловые корпорации с оборотами в десятки и даже сотни миллионов долларов. Более того, ряд наиболее известных "электронных священников", или "телепроповедников", особенно в США (например, Дж. Фолуэлл, Б. Грехэм и др.), приобрели настолько большое влияние на общественность, что с их мнением вынуждены считаться высшие государственные деятели. Показательно, что телепроповедник П. Робертсон на президентских праймериз 1992 г. был одним из претендентов на выдвижение кандидатом на пост президента США от республиканской партии.
Воздействие СМИ модифицируется влиянием семьи, школы, церкви, общины и других институтов. Но здесь нельзя не учитывать и то, что сами эти институты также испытывают на себе воздействие СМИ. Как бы то ни было, изучение данного феномена необходимо дополнить анализом межличностного общения, межличностных отношений, взятых во всем объеме и сложности всего комплекса институтов социализации и регулирования сознания. При таком анализе обнаруживается, что СМИ не дают и не могут дать зеркального отражения действительности.

§ 2. Что такое "теледемократия"?
Особенностью развернувшейся в настоящее время информационной или телекоммуникационной революции стала замена однолинейной связи между отправителем и получателем информации многофункциональной и диалоговой связью, создающей новые возможности для участия в информационном обмене. Появление на свет кассет и кабельного телевидения вызвало далеко идущие последствия социального и частного порядка. Кабельные телеприемники оснащены коммутационными панелями и микропроцессорами и подключаются к центральному компьютеру кабельной компании. При помощи технологии "двусторонней связи" потребитель сможет читать газету, получать почту, делать покупки, читать видеокниги из библиотеки, улаживать свои финансовые дела. Система может быть также использована как предупреждение о пожаре или попытке взлома. Более того, по системе "двусторонней связи" зрители имеют возможность выражать свое мнение по принципу "да-нет", "больше-меньше", нажимая соответствующие клавиши панелей, установленных в их телеприемниках. Эти новые технические средства и приемы в политическом процессе могут быть использованы для проведения опросов общественного мнение с "моментальным" подведением их результатов в политических дискуссиях, для проведения референдумов и т.д.
Эти приемы получают настолько большую популярность, что в западной политологии их характеризуют как средства всеобщей демократизации общества. Например, О. Тоффлер считает, что по мере роста числа персональных компьютеров и "компьютерной вооруженности" населения, создающей условия для прямого информационного контакта человека, сократятся возможности для установления над ним централизованного контроля со стороны государства и тем самым уменьшится угроза личным свободам. Данная технология открывает дорогу плюрализму, широким возможностям для выражения местных интересов, замены представительной демократии "демократией участия", не нанося ущерба ни одному демократическому институту. Для обозначения данного феномена изобретено даже специальное понятие "теледемократия".
"Демократия участия" рассматривается как такая система политической организации общества, где граждане прямо, без посреднической помощи избираемых представителей решают все интересующие их социальные и политические вопросы. По мнению сторонников концепции "демократии участия", демократия, осуществляемая через средства массовой информации, раньше технически неосуществимая, теперь может стать реальностью. Разумеется, в этих рассуждениях много здравого. Действительно, при определенных условиях, особенно на местном уровне, при решении конкретных проблем, имеющих значение для того или иного региона или страны в целом, эффективно могут быть использованы отдельные элементы "теледемократии", приемы "электронного голосования на дому". Однако было бы опрометчиво однозначно оценивать значение и роль новейших средств телекоммуникации, поскольку, как выше говорилось, они сами по себе нейтральны. Результаты, последствия их использования во многом определяются тем, как и в каких целях они используются.
В самом начале внедрения "электронного голосования" подвергалась сомнению объективность его результатов. 28 октября 1980 г. телекомпания Эй-би-си после телевизионных дебатов между Р. Рейганом и Дж. Картером, транслировавшихся на все штаты США, предложила телезрителям позвонить по определенному телефону для выяснения их мнения о том, кто выиграет на предстоящих президентских выборах. После подсчета около 727 тыс. звонков оказалось, что Рейган по популярности почти в два раза превосходит Картера. Оспаривая в данном случае соответствие результатов опроса телезрителей действительным позициям электората по стране в целом, советники Картера указывали на ряд факторов, которые, по их мнению, повлияли на эти результаты: во-первых, теледебаты транслировались во время, более удобное для зрителей западных штатов, где Рейган пользовался большей популярностью; во-вторых, из городов труднее звонить на студию из-за пробок на АТС, чем из сельской местности (в городах было больше сторонников Картера); в-третьих, не исключалась возможность нескольких звонков одного человека; в-четвертых, стоимость одного телефонного звонка составляла 50 центов, что снижало желание наиболее бедных слоев населения, традиционно голосовавших за демократов, участвовать в опросе.
К тому же технология двусторонней политической коммуникации позволяет организаторам опросов легко оперировать полученными данными, сами ответы предопределены составителями кабельных программ - так как зрителю предоставляется право выбора из ограниченного числа альтернатив, например: "А", "Б" или "В". Следует учесть также и то, что "теледемократия участия" с помощью кабельного телевидения может означать и усиление тоталитарных тенденций. Приобретая форму своеобразного плебисцита, она, по сути дела, перешагивает стадию обсуждения тех или иных проблем, по которым принимаются решения, оставляет избирателя наедине с центральной ЭВМ, лишь регистрирующей его мнение. Политики приобретают дополнительный канал доступа к общественному мнению. При таком положении вещей увеличивается возможность навязать публике решение, основанное не на разуме, а на эмоциях.
Таким образом, активизация и расширение поля деятельности СМИ, широкое использование опросов общественного мнения, политических консультантов и специалистов, занимающихся организацией и проведением избирательных кампаний, "продажей" избирателям специально "сконструированных" имиджей кандидатов и т.д., способствовали, с одной стороны, лучшему освещению и доведению до широких слоев населения проблем, стоящих перед обществом, позиций и альтернатив, предлагаемых различными партиями и кандидатами, с другой стороны, беспрецедентному увеличению возможностей для манипулирования настроениями и ориентациями людей. В данной связи нельзя не затронуть еще один аспект, влияющий как на сам политический процесс, так и на его освещение средствами массовой информации.

§ 3. Взаимоотношения СМИ и властных структур
Характер взаимоотношений правительства и средств массовой информации варьируется от страны к стране в зависимости от того, о каких органах СМИ идет речь, какое конкретное правительство в данный период времени у власти, какие проблемы в центре внимания, какова ситуация в мире, в стране и многое другое. Немаловажное значение имеет то, в какой степени журналисты, репортеры, обозреватели, редакторы и издатели разделяют те или иные ценности, идеалы, идейно-политические ориентации, установки и т.д.
Хотя отдельные газеты и журналы ассоциируются с конкретными политическими партиями или организациями и даже выступают официальными органами последних (в качестве типичного примера можно привести газету "Форверст" и журнал "Нойе Гезельшафт" -официальные органы СДПГ), большинство органов СМИ в индустриально развитых странах предпочитают подчеркивать свою независимость от государства, государственно-политических институтов, прежде всего правительства. Примечательно, что, например, в Испании партийные газеты и журналы имеют незначительные тиражи, не соответствующие числу членов партии, и оказывают сравнительно небольшое влияние на общественное мнение. В целом применительно к большинству индустриально развитых стран, как представляется, следует говорить не о партийной приверженности тех или иных органов СМИ, а об их тенденции ориентироваться на центр, левую или правую половину идейно-политического спектра.
Так, во Франции, например, за исключением "Юманите" и "Матэн", трудно говорить о близости какой-либо газеты к определенной партии. Более подходящим для характеристики французской печати остается деление на "правую" и "левую".
В Великобритании также мало органов СМИ, которые открыто ассоциируют себя с какой-либо конкретной политической партией. Вместе с тем можно сказать, что газета "Дейли телеграф" связана с крупным бизнесом, "Гардиан" выражает позиции реформистских сил, "Дейли миррор" поддерживает лейбористов, а "Файнэншл таймс" отражает интересы финансовых кругов Лондона. В целом, как отмечал один агент по рекламе, "Тайме" читают те, кто управляет страной, "Файнэншл таймс" - те, кто ею владеет, а "Гардиан" - те, кто хочет управлять страной.
Такая неоднозначность позиций СМИ обусловливает то, что взаимоотношения между ними и правительствами, в зависимости от того, какая партия стоит у власти, складываются либо по конфликтной, либо консенсусной, либо консенсусно-конфликтной модели. Наиболее крайний пример конфликтной модели дают Испания, Португалия и Греция в период их перехода от диктатуры к режиму буржуазной демократии.
В открытый конфликт вылились трения между правительством Тэтчер и английскими СМИ во время фолклендской войны, когда журналистам был закрыт доступ в районы боевых действий, передача корреспонденции всячески задерживалась, а в Лондоне только одним министерством обороны осуществлялась двойная цензура. Министерство широко использовало практику дезинформации. Это, в свою очередь, заставило СМИ обращаться к иностранным источникам информации, что также вызывало серьезные нарекания со стороны правительства.
Вместе с тем необходимо отметить, что для получения информации по важнейшим вопросам государственной политики СМИ заинтересованы в доступе к ведущим государственным и политическим деятелям, особенно руководителям партий, государств и правительств, являющимся источником информации "из первых рук". Неудивительно, что подавляющая часть журналистов, корреспондентов, репортеров сосредоточена в столицах развитых капиталистических стран.
Так, например, в настоящее время в Вашингтоне аккредитованы более 16 000 корреспондентов. Около 60 из них вместе с обслуживающими их операторами и техническими специалистами по звуку ежедневно работают в Белом доме. Они представляют главным образом телеграфные агентства "Ассошиэйтед пресс" и "Юнайтед пресс интернэшнл", а также вашингтонские бюро крупных газет, журналов и радиосетей. В дополнение к этому различные синдикаты новостей предоставляют информацию более мелким органам СМИ, которые не могут содержать собственные бюро и корреспондентов. Обе палаты конгресса имеют "галерки" для средств массовой информации, особенно радио. Связи власть имущих и СМИ осуществляются по многим каналам. Важную роль во взаимоотношениях между политическими деятелями и представителями СМИ играют пресс-конференции. И здесь пальма первенства принадлежит США. Президент Т. Рузвельт первым начал проводить пресс-конференции и отвел в Белом доме специальное помещение для корреспондентов. В. Вильсон "институционализировал" взаимоотношения прессы и президента, превратив пресс-конференции, которые стали проводиться регулярно, в официальный канал политической информации для прессы и общественного мнения. В свою очередь, вашингтонские журналисты учредили Ассоциацию корреспондентов в Белом доме.
Пресс-конференция значительно содействовала "политической конвергенции" правительства и прессы. Для президента это был новый и удобный механизм более широкой, чем прежде, мобилизации общественного мнения в поддержку своего политического курса, для прессы - новый источник политической информации.
Пресс-конференции, хотя и в меньших масштабах, стали общепризнанной формой политической коммуникации и"в европейских странах. Нынешний президент Франции Ф. Миттеран продолжает традицию, заложенную еще при Ш. де Голле, когда во время пресс-конференции на заранее подготовленные вопросы он отвечал пространной речью. Подобное поведение главы государства Франции считается нормальным явлением и служит свидетельством общего подхода правительства к СМИ. Хотя, как правило, "паблисити" глав государств и правительств формируется во многих департаментах и офисах, ключевая роль в этом отношении принадлежит пресс-секретарям и их штату.
В США именно от пресс-секретаря зависит политический "имидж" президента. Наиболее ценную информацию о президенте обозреватели и журналисты, аккредитованные при Белом доме, могут получить не на публичных выступлениях или пресс-конференциях, а от людей из близкого окружения президента, в частных беседах. Это дает администрации широчайшие возможности для манипулирования общественным мнением: как правило, раскрывается лишь та информация, которая в выгодном свете представляет президента и администрацию. Методом "утечек" эта информация попадает в прессу, которая создает благоприятный климат для восприятия общественностью и реализации того или иного решения.
В Англии правительство также имеет специальную службу по связям с общественностью и прессой, а при премьер-министре состоит пресс-секретарь, который поставляет ежедневные сообщения о политике правительства. При освещении СМИ политики правительства они способствуют тому, чтобы престижу последнего не был нанесен ущерб.
Следует учесть также, что государство в развитых капиталистических странах является крупнейшим производителем информации. Так, правительство США входит в число 20 лучших рекламных агентств страны, соперничая по расходам с такими гигантскими корпорациями, как "Кока-Кола". Годовые расходы правительства на рекламу составляют 200 млн. долл. Не зря Вашингтон называют "Голливуд на Потомаке". Правительственные агентства тратят примерно 600 млн. долл. на производство фильмов и аудиовизуальных программ. В 1986 г. стоимость печатной продукции правительства составила около 1,3 млрд. долл. Деятельность службы "паблик рилейшнз", по связям с общественностью, обходится государству в 400 млн. долл. в год. В настоящее время службы "паблик рилейшнз" имеются практически во всех важнейших государственных ведомствах. Например, штат служащих - специалистов по вопросам информации и связи с общественностью Пентагона состоит из 1227 человек. Мощный аппарат "паблик рилейшнз" создан при конгрессе. Капитолий издает свои собственные бюллетени (например, "Конгрешнл рекорд"), он имеет свою собственную радиотелевизионную студию.
Первой издательской группой Франции по количеству названий является государство. Каталог официальных публикаций, безусловно, самый обширный из всех публикуемых каким-либо западным государством. В перечне наиболее плодовитых по количеству изданий министерств пальма первенства, бесспорно, принадлежит министерству обороны. Со своими 38 публикациями, выходящими ежегодно тиражом 35 млн. экземпляров, оно опережает даже службы премьер-министра (34 названия, тираж 4,8 млн. экз.). Объяснение политики правительства стоит казне все дороже. В 1980 г. оно обошлось правительству в более чем 100 млн. франков. Помимо законов, регулирующих деятельность СМИ, государство само непосредственно участвует в распространении информации через Агентство Франс Пресс и ГАВАС - крупное рекламное агентство.
Важным инструментом осуществления влияния правительства на СМИ является предоставление им государственных субсидий. Из 14 тыс. выходящих во Франции изданий более 10 тыс. получают субсидии от государства на основании того, что их содержание "представляет всеобщий интерес".

§ 4. СМИ в качестве инструмента "политического маркетинга"
С распространением телевидения некоторые исследователи стали связывать надежды на сокращение избирательных кампаний, рост информированности и политической активности электората и усиление общественного контроля над политическим процессом. Однако всему этому не суждено было сбыться. Особенно наглядно это можно продемонстрировать на примере США. Начиная с президентских выборов в 1964 г. обозначился спад в политической активности избирателей. Вопреки ожиданиям, неуклонно возрастали продолжительность и стоимость избирательных кампаний. Дорогостоящая реклама стала важной составной частью любой избирательной кампании на сколько-нибудь высокие государственные посты. Характерно, что значительную часть расходов на проведение избирательных кампаний кандидатов ныне составляют расходы на средства массовой информации.
В обстановке усиливающейся политической конкуренции фактор времени приобретает неуклонно возрастающее значение. Поэтому еще до начала избирательной кампании органы СМИ пользуются особым вниманием со стороны всех претендентов и кандидатов. Политический деятель, решивший баллотироваться на ту или иную высокую выборную должность, стремится как можно раньше обратить на себя внимание органов СМИ и через них - общественности и деловых кругов.
Не случайно в период первичных выборов руководители избирательной кампании видят прямую связь между отношениями к ним со стороны прессы и их способностью собирать денежные средства. Стремление завоевать симпатии прессы облекается в неформальный, даже дружественный стиль общения претендентов с журналистами: широко практикуются частные встречи, совместные поездки, званые обеды с приглашением наиболее влиятельных журналистов и т.п. История президентских выборов в США дает немало примеров того, как именно благодаря своей активности на этом этапе претендент получал необходимые шансы на номинацию от своей партии. Так было с Дж. Кеннеди в 1960 г., в то время малоизвестным сенатором от Массачусетса, выигравшим номинацию у именитого Г. Хэмфри, или с Дж. Картером, который своими бесчисленными визитами в офисы различных редакций и телестудий задолго до начала первичных выборов привлек к себе внимание СМИ.
Поэтому неудивительно, что от выборов к выборам в США укрепляется тенденция к перенесению фактического начала предвыборной кампании на все более ранние сроки по сравнению с их официальным началом.
По мере все более широкого проникновения стиля и методов коммерческой рекламы в сферу политики политические кампании в средствах массовой информации все 'больше приобретают характер рекламных. Предсказывая такое развитие событий еще в начале 50-х гг., председатель демократической партии штата Мичиган Н. Стейблер предупреждал, что "выборы во всевозрастающей степени станут спорами не между кандидатами, а между крупными рекламными фирмами".
И действительно, в области СМИ утвердился своего рода новый вид профессиональной деятельности - "политический маркетинг". При обосновании значимости политического маркетинга порой дело доходит до того, что ряд авторов проводят аналогию между рекламой товаров в бизнесе и кандидатов в политике. Так, основываясь на концепции "экономического человека", А. Лепаж считал, что поведение индивидуума в кабине для голосования принципиально не отличается от его поведения в универмаге. При этом исходят из того, что всякий товар имеет свои отличительные свойства: цвет, форму, упаковку. Как и любой другой товар, кандидат на выборные должности тоже должен предлагать избирателям определенные физические качества. Некоторые авторы не утруждают себя подобными тонкостями и говорят о тождестве коммерции и политики, маркетинга коммерческого и политического.
Суть политического маркетинга состоит в следующем. Каждый кандидат на выборный пост занимается, хочет он того или нет, исследованием конъюнктуры "рынка", изучает "свой" округ, оценивает сложность проблем и соотношение различных социальных интересов и т.д. для определения предвыборной тактики. Само же "искусство и способ" выиграть на выборах превращаются в вид профессиональной деятельности, которым занимаются профессиональные советники.
Политический маркетинг включает три этапа. Первый - социальный, экономический, политический, психологический анализ места действия. Второй - выбор стратегии, определение целей для обработки различных групп избирателей, выбор темы кампании, тактики использования местных и национальных СМИ. Затем наступает этап продвижения кандидатов, или, на профессиональном жаргоне, который уже успел утвердиться, -"товара". Одно из главных мест здесь занимают СМИ, тем более что специалисты по коммуникации являются решительными сторонниками применения тактических и технических приемов коммерческой рекламы к политической.
Наиболее законченную свою форму политический маркетинг приобрел в США, где детально разрабатываются механизмы и методы его реализации в избирательном процессе. Ключевое место среди них занимают опросы общественного мнения, политические консультанты по организации и проведению выборов, техника создания и "продажи" имиджей кандидатов. В настоящее время в США возникло множество фирм и компаний, которые играют растущую роль в организации и проведении различных политических кампаний.
Американские консультанты разворачивают свою деятельность и за пределами страны. В последние годы их услугами, особенно в избирательных кампаниях, пользуются по крайней мере в тридцати странах - Австралии, Великобритании, Канаде, Франции, Испании, Японии, Швеции, Италии и т.д.
Рекламные агентства играют большую роль в избирательном процессе европейских стран. Характерно в этом отношении положение дел во Франции. Здесь начало профессиональному политическому маркетингу было положено в 1965 г., когда организацию избирательной кампании центриста Ж. Леканюэ взял в свои руки дипломированный специалист по рекламе М. Бонгран. На следующий год он создал компанию "Услуги и методы", которая впоследствии была переименована в "Мишель Бонгран А.О.", предлагающую свои услуги как предприятиям, так и государственным учреждениям и политическим партиям. В 70 - 80-е гг. использование коммерческой технологии в политике шло по нарастающей. Перед выборами 1978 г. кандидатам от всех партий предлагался уже полный набор рекламных услуг. Европейские выборы 1979 г., по мнению специалистов, дали сильный импульс развитию политического маркетинга в Западной Европе. В итоге президентские выборы 1981 г. стали самыми "коммерческими" за всю историю Франции. Свидетельством растущего веса политического маркетинга стало появление большого числа работ, посвященных этой теме. Он стал популярным предметом в коммерческих школах. Высший институт управления и школа кадров посвящали ему семинары и конференции.
Предпринимаются попытки координации деятельности политических консультантов на международном уровне. Уже функционирует международная ассоциация политических консультантов, основанная в 1968 г. итальянским специалистом по рекламе Дж. Наполитано и М. Бонграном. В ее руководство входят представители США, Франции, Испании, Португалии и Дании. В Сорбоннском университете разработана и действует программа подготовки докторов по политическим коммуникациям.
Ныне специалисты и консультанты занимают одно из центральных мест в аппарате претендентов на политические посты во всех крупных партиях развитых стран. Каждая из них имеет собственных экспертов по вопросам опроса общественного мнения, консультантов по вопросам радио и телевидения.
Наиболее точное определение функций политических консультантов, которых нанимают, как правило, из числа наиболее опытных журналистов-комментаторов, сотрудников рекламных и консультативных фирм, - режиссеры избирательных кампаний. Располагая широкими личными контактами, знанием истории различных кампаний, опытом деятельности в сфере СМИ, эти деятели, чьи собственные политические взгляды перекрывают весь существующий спектр - от крайне левых до крайне правых, действуют тем не менее в пределах четко обозначенных границ поставленной перед ними задачи. Они организуют благоприятное освещение своего клиента в органах массовой информации, определяют темы и антураж передач и телефильмов о нем, продумывают содержание, форму и внешние аксессуары его публичных выступлений.
Широко используется организация "предвыборных псевдособытий" с их последующим освещением в органах СМИ - лотерей для избирателей, "походов" и "поездок" претендента по стране, его "рабочих дней" и т.д. Несмотря на то что демонстрация таких "безобидных" сюжетов по телевидению в виде так называемых коммерческих фильмов, то есть фильмов, снятых по заказу претендента и показываемых в оплаченное им телевизионное время, - дело чрезвычайно дорогостоящее, в глазах претендентов этот способ распространения информации о себе обладает несравненными преимуществами перед "бесплатным" освещением по инициативе СМИ: в первом случае и содержание фильма, и форма информации целиком находятся под его контролем. Кроме того, политикам, не обладающим необходимой популярностью, вообще трудно рассчитывать на внимание со стороны прессы, и в этом случае телереклама остается для него наиболее надежным способом получения паблисити.
Задача политических консультантов - не просто привлечь внимание общественности к претенденту, но создать его определенный имидж, или образ. Специалисты по общественному мнению, привлекая известных кинорежиссеров и актеров, используя технические приемы и методы, первоначально применявшиеся в рекламе бизнеса, разработали "технологию" создания и "продажи" имиджей политических деятелей. Эти имиджи должны максимально соответствовать целям избирательной кампании, представлениям общественности о наиболее желательном типе политического лидера, ожиданиям партийных заправил, расчетам деловых кругов и т.д. При этом специалисты исходят из тезиса, высказанного еще в 1956 г. председателем национального комитета республиканской партии США Л. Холлом, согласно которому "вы продаете своих кандидатов и свои программы так же, как бизнес продает свои товары".
В настоящее время существует целая теория "идеального кандидата", на основе которой конструируются имиджи реальных претендентов. К примеру, такой кандидат должен обладать чертами характера, которые максимально соответствуют конкретной политической ситуации в стране. Так, в периоды социально-политических кризисов наибольшими шансами обладают "откровенные" и "честные" политики, способные на максимально "открытый" разговор с обществом. Отправляясь от этих и множества других обобщенных характеристик "идеального претендента", консультанты мобилизуют все наличные пропагандистские средства, чтобы подчеркнуть наиболее выигрышные черты своего клиента и замаскировать неблагоприятные или не соответствующие ожиданиям избирателей.
Важнейшим инструментом реализации политического маркетинга в политическом процессе стали опросы общественного мнения. В условиях парламентской демократии, всеобщего голосования, плюрализма партий и политических организаций общественное мнение приобрело беспрецедентное значение и влияние. Более того, при парламентском режиме в современных условиях как ценность правительственных программ, так и достоинства политических деятелей, как правило, измеряются их популярностью.

§ 5. СМИ и опросы общественного мнения
Важнейшим инструментом выявления состояния общественного мнения стали опросы. Об их значимости свидетельствует, например, такой факт. М. Тэтчер не объявляла дату проведения досрочных парламентских выборов 1987 г. до тех пор, пока в течение нескольких месяцев опросы не стали показывать благоприятный исход для консерваторов.
Свидетельством повышения значения опросов общественного мнения в политическом процессе являются всевозрастающее внимание и интерес к ним со стороны правительственных и частных организаций, кандидатов, баллотирующихся на различные посты, разного рода фондов, ассигнующих средства на разработку теоретических проблем, появление огромного количества работ по этим проблемам. Об этом же свидетельствует неуклонный рост расходов политических партий на проведение опросов, особенно в периоды избирательных кампаний. Пальма первенства в этом отношении, несомненно, принадлежит США. В настоящее время в США действуют более 200 специализированных фирм, которые довели методику зондажа позиций общественности по тем или иным проблемам до высокого уровня. Наиболее характерны опросы, проводимые институтом Гэллапа. Как правило, этот институт строит свои выводы на опросе 1500 человек, представляющих различные избирательные участки по всей стране. Этот прием обеспечивает более или менее сквозной срез электората, содержащий в соответствующей пропорции фермеров, горожан, белых, негров, чиканос, бедных, богатых, южан и т.д. На первый взгляд количество опрошенных незначительно, но, как показывает опыт, результаты опросов получаются такими же, как если бы были опрошены 3 тыс., 10 тыс. или даже 20 тыс. человек. Последний перед президентскими выборами опрос общественного мнения, проводимый институтом Гэллапа, определяет победителя со средней ошибкой всего в 1,5%.
Правда, за исключением этого последнего опроса, ни один из опросов, проводимых в ходе предвыборной борьбы, не в состоянии предсказать ее конечного результата, но каждый из них, во-первых, довольно точно фиксирует положение дел - соотношение сил между конкурирующими кандидатами, отношение общественности к правительству, мнения различных групп электората по узловым национальным проблемам - на момент проведения; во-вторых, в связи с другими и ранее проведенными опросами показывает развитие общих тенденций избирательной кампании, с учетом которых корректируются стратегия и тактика соперников. Опросы крупнейших фирм - Гэллапа, Харриса, Роупера, Янкеловича и других - обычно публикуются в печати, но кандидаты все чаще прибегают к услугам частных фирм, которые по условиям контракта работают только на них и не публикуют полученных сведений в печати.
В последние годы опросам общественного мнения большое внимание уделяется и в других странах. Хотя, надо отметить, что не во всех странах они приобрели такой размах, такую разработанность и точность, как в США. Но тем не менее опросы общественного мнения все настойчивее утверждаются в странах Западной Европы в качестве важнейшего инструмента выявления общественных умонастроений. И здесь США сыграли роль своего рода экспортера. Примечательно, что институт Гэллапа имеет филиалы на всех континентах.
Во Франции насчитывается около 150 специализированных организаций, где занято порядка 10 тыс. человек. Оборотный капитал различного рода институтов по изучению общественного мнения превышает ежегодно почти 1 млрд. фр. В последние годы во Франции в среднем каждые два дня проводится опрос общественного мнения по политическим вопросам. Ритм проведения таких опросов заметно ускорился с 1987г.
Опросы общественного мнения являются средством политической разведки, выявления позиций населения по самым различным проблемам политического характера. Они призваны определить, какого мнения избиратели придерживаются о том или ином политическом деятеле, какие конкретные проблемы их волнуют, действенность тех или иных внутри- и внешнеполитических акций правительства и т.д. Здесь широко применяются методы и технические приемы выявления спроса и эффективности рекламы, используемые в бизнесе, особенно в торговле.
Вместе с тем опросы общественного мнения превратились из средства выявления настроений избирателей в инструмент придания определенной направленности этим настроениям. Опросы выявляют, организуют и обнародуют мнения, не требуя каких-либо действий со стороны носителей этих мнений. Разумеется, проявление мнения через опросы отнюдь не исключает его проявления и в поведении. Но тем не менее опросы дают заинтересованным лицам или партиям возможность оценивать состояние общественных умонастроений до того, как они проявятся в поведении тех или иных групп населения. С точки зрения заинтересованных лиц, достоинство опросов состоит в том, что они дают возможность выявить установки общественности до их материализации в нежелательных, разрушительных политических действиях. Выявляя индивидуальные позиции опрашиваемых, опросы закрепляют их в рамках коллективных представлений.
Опросы в конечном счете способствуют также трансформации общественного мнения в менее опасный для существующего режима феномен. Во многих отношениях опросы общественного мнения содержат значительный элемент запрограммированности и могут быть использованы с целью манипулирования общественным мнением. О манипулятивных возможностях опросов свидетельствует, например, тот факт, что малейшая модификация вопросов, задаваемых опрашиваемым, может привести к совершенно разным результатам. Например, по данным одного опроса, 50% американцев доверяют "господствующей религии", но лишь 35% доверяют "организованной религии". Около 63% питают очень большое доверие к армии, военно-морскому флоту и военно-воздушным силам, но эта цифра составляет лишь 48%, когда речь идет о "военных", и 21% - о "военных руководителях". В то время как 21% питают большое доверие к "организованному рабочему движению", лишь 1% настроены так , в отношении "большого профсоюза".
Поэтому к данным опросов общественного мнения, ставящих своей целью выявление идеологических и идейно-политических позиций различных групп населения, их оценок программ политических партий и отдельных политических деятелей, следует относиться осторожно.
Результаты опросов, широко освещаемые средствами массовой информации, оказывают самое непосредственное влияние на характер и содержание избирательной кампании, заставляя кандидатов вносить соответствующие коррективы в свои позиции, определяя их ориентацию на те или иные социальные группировки, в то же время увеличивая или уменьшая их популярность среди электората.
В этом плане большое значение имеет так называемый "эффект фургона с оркестром", или, проще говоря, "эффект успеха", суть которого состоит в том, что люди склонны принять те мнения, которые разделяются (или, по видимости, разделяются) большим числом людей. Прослеживается тенденция к переходу избирателей на сторону опережающего кандидата. Претендент, добивающийся преимущества над своими противниками, вдруг начинает пользоваться растущей популярностью среди населения. СМИ сосредоточивают на нем значительно больше, чем на других кандидатах, внимания, и он приобретает большую известность. В итоге успех рождает успех. Опросы общественного мнения, фиксируя лидеров и отстающих, в значительной степени закладывают и закрепляют складывающееся соотношение сил и еще более усиливают намечающиеся тенденции.
При оценке "эффекта фургона с оркестром" следует учесть также и то, что телевизионные персоналии в совокупности составляют "телевизионную культуру". Как пишет американский политолог Р. Сноу, то, что они представляют, защищают или критикуют, часто воспринимается как истина или как правильный путь решения проблем. В течение всей истории телевидения такие личности, как М. Берл, Э. Салливен, Б. Уолтере, Ф. Донахью, Кронкайт и др., стали культурными героями. Огромное влияние, которым они обладают, дает им возможность "продавать" лицо, стать экспертами по вопросам политики и воспитания детей и утверждать тенденции в моде. Признание телевидением, радио и прессой служит в некотором роде показателем значимости именно данного конкретного индивида, выделенного из всей массы остальных людей.

§ 6. "Театрализация" политического процесса
Развитие СМИ, особенно телевидения, усилило тенденцию к стиранию линии разграничения между программами новостей и развлекательными программами. Там, где важность информации определяется и оценивается ее рекламными качествами, неизбежно растет разрыв между реальным миром и миром, предлагаемым СМИ.
Составители информационных программ, озабоченные соображениями развлекательности, предпринимают все возможное для превращения реальности, которая лишена развлекательности, в нечто развлекательное. Они могут выдумывать материал, искажать факты, опускать ключевую информацию. И это естественно, поскольку, когда главная задача телевизионной программы состоит в том, чтобы завоевать и сохранить аудиторию, существует большой соблазн отбросить или изменить "скучные" факты, людей, события, соответствующим образом подправив и "упаковав" их.
Все это способствовало увеличению значения "символической политики", "политики театра", основанных на образах, или "имиджах", политических деятелей, специально сконструированных на потребу господствующим умонастроениям и вкусам. Под воздействием как объективных изменений в политическом процессе, так и специфики современных СМИ избирательные кампании выливаются в своего рода популярные спектакли или даже спортивные репортажи со своими победителями, проигравшими, напряженными перипетиями борьбы. Все это требует от кандидата умения быть чуть ли не актером, вести себя перед телекамерами, сыграть свою роль в спектакле, если он хочет добиться успеха.
В настоящее время существует множество статей и книг с детальными рекомендациями, как показываться на телеэкране, какие использовать жесты, как говорить и т.д. В одной из своих статей журнал "Камбио-16", например, давал испанским политическим деятелям следующие рекомендации: "Выступая по телевидению, кандидат должен говорить не так, как он это делает на публичном митинге, то есть официально, требовательно, высокопарно, а, наоборот, мягким, задушевным голосом, без категорических утверждений, почти умоляюще, избегая громких фраз и глаголов в инфинитиве и императиве, которые являются свидетельством жестокости и прагматизма".
Для исправления дефектов и ошибок в речи кандидатов используется электронная техника, например логометр, исправляющий невнятное произношение, плохую дикцию, быструю речь и т.д. Особенно гипертрофированные формы при создании имиджа приобретает "конструирование" физических, внешних характеристик кандидатов. В этом плане к настоящему времени утвердилась целая галерея образов героев, жестов, мимических упражнений и т.д. Это: знаменитая "молодежная" прическа и "спортивная" внешность Дж. Кеннеди, "простецкие" манеры и жесты Дж. Картера, не менее знаменитая, почти "детская" улыбка Р. Рейгана, которая, несмотря на возраст последнего, превратилась в его "товарный знак", и т.д. Примечательно, что изменение прически того или иного кандидата зачастую преподносится СМИ чуть ли не как сенсация.
Неудивительно, что в избирательных кампаниях элемент регулирования и манипулирования приобрел столь важное значение. Манипуляторский характер деятельности специалиста по созданию и "продаже" имиджей особенно откровенно сформулировал один из помощников Р. Никсона Р. Прайс: "Мы должны иметь полную ясность в одном: избиратель реагирует на образ, а не на человека. Значение имеет не то, что есть, а то, что проецируется, и... не столько то, что проецируется, сколько то, что избиратель воспринимает. Поэтому мы должны менять не человека, а производимое им впечатление".
В соответствии с подобными установками в избирательных кампаниях все действия кандидата тщательно режиссируются. Менеджеры избирательной кампании, специалисты по средствам массовой информации и опросам общественного мнения внимательно контролируют, что говорит и делает их кандидат, куда и как он идет, что могут выявить в его поведении телекамеры и т.д.
Одержимость внешними показателями и театральностью нашла наиболее законченное выражение в Р. Рейгане. Как утверждал один из сотрудников штата по проведению избирательной кампании Р. Рейгана 1976 г., эта кампания напоминала "голливудскую картину". Рейган, продолжал этот деятель, "проводит кампанию подобно оперной звезде в концертном турне. Он играет свою роль так долго, что это (то, что он играет - К.Г.) кажется ему реальным. Его выступления отличаются тщательной инсценировкой. У него всегда открытое улыбающееся лицо. Он легко парирует вопросы репортеров и корреспондентов". Одним словом, он "стопроцентный американец", открытый, простой человек, "хороший парень".
Эти особенности СМИ, достигшие своей наиболее завершенной формы в США, во все более широких масштабах перенимаются партиями и политическими деятелями европейских стран. Здесь постепенно также внедряются американские стандарты политического маркетинга. В данной связи ведущие органы СМИ обратили внимание на роскошную постановку церемонии посещения Ф. Миттераном после своего избрания на лост президента усыпальницы выдающихся деятелей - Пантеона. Совершенно сознательно республиканскому зрелищу был придан характер какого-то священнодействия на глазах у всей Франции. Под звуки "Гимна радости", который исполнял под дождем Парижский хор, телезрители увидели президента, в одиночестве шествующего среди холодного мрамора надгробий. Словно по мановению волшебной палочки, у него в руках возникли одна роза за другой, которые он возлагал на надгробия Ж. Жореса, Ж. Мулена и других. Покоренный зритель, как отмечает Б. Ридо, забывал о хорошо поставленном освещении, о подозрительной толкотне операторов с телекамерами, все было направлено на то, чтобы показать как бы самую душу Миттерана, приобщить каждого гражданина к интимной сущности вождя в момент его молитвы.
Очевидно, что уходят в прошлое выступления политических деятелей с импровизированных трибун и напыщенные ходульные речи, а также "ораторский стиль" ведения кампаний. Вместо них политику избирательной кампании формируют специалисты по опросам общественного мнения и исследователи рынка.
Все это способствует тому, что средства массовой информации концентрируют внимание на наиболее драматических событиях и действиях, значительно обедняя и упрощая действительное положение вещей в стране и в мире. Так, освещение избирательных кампаний зачастую ограничивается сообщениями о том, где кандидат находится и перед кем он выступает. Характер повседневного проведения кампании заставляет кандидатов иметь заранее подготовленную речь, которая с незначительными модификациями повторяется "а следующих друг за другом выступлениях. Для репортеров эти речи дают мало нового материала. Обвинения и контробвинения между кандидатами носят более драматический характер, и они более привлекательны для передачи через средства массовой информации. В результате для более сложных проблем остается мало места.
Это особенно верно в отношении телевидения, где потребность в эффектных, бросающихся в глаза визуальных передачах отодвигает на задний план действительно актуальные социально-экономические и политические проблемы. Внимание концентрируется на второстепенных вопросах и малозначащих противоречиях между партиями, а то и отдельными политическими деятелями, на хорошо известных или импозантных личностях, на всем том, что выглядит драматически, Зрелищно, отвлекая внимание общественности от главных проблем, стоящих перед обществом.
Чрезмерное значение придается фактам, не имеющим сколько-нибудь заметного влияния на общественную жизнь. Как утверждал французский обозреватель журнала теленовостей П. Саба, телепередача должна быть прежде всего зрелищной, ее конструкция зависит в большей степени от материалов, имеющихся у редакции, нежели от "реальной иерархии событий дня". Крайне схематиризуя события или решения, прибегая к рекламному стилю политических заявлений (например, "французский народ - особый народ", "французские трудящиеся - лучшие в Европе", - говорил Жискар д'Эстен), "политизированным" формам рекламных объявлений, политическая информация превращается в "товар" с хорошими рыночными возможностями.
В итоге наблюдается тенденция к преобладанию студийных передач над прямыми. По существу, телевидение, как и пресса, прибегает к реконструкции события в студийных условиях и не демонстрирует их в процессе. Все меньше и меньше следуя за реальной действительностью, телевидение проявляет тенденцию привлекать ее в телестудию в час выпуска новостей. Отодвигая на задний план традиционные информационные передачи, доминирующее значение приобретает тенденция к организации событий в самой студии. Это более надежно, это проще снимать, это непосредственно транслируется в эфир, создавая иллюзию подлинности. В итоге логика телевидения берет верх над логикой жизни.
Усиливается жажда быстрых результатов, что значительно уменьшает вероятность принятия политическими деятелями долговременных решений в отношении важных проблем, способствует концентрированию внимания кандидатов во время избирательной кампании главным образом на текущих конъюнктурных вопросах. При множественности кандидатов расхождения между ними по существу основных общенациональных проблем, как правило, незначительны. Поэтому как в публичных действиях самих претендентов, так и в их освещении органами СМИ акцент зачастую делается не на анализе общественной проблематики, не на политической платформе кандидатов, а на их личности, на их "способности" управлять страной, а не на программе такого управления. Разумеется, проблемные моменты сохраняют свою значимость, особенно в периоды кризисов и социально-политической напряженности в обществе, но в очень общей, символической форме.
При таком положении вещей может создаться ситуация, когда победу на выборах одерживает не тот, кто действительно осознает реальные проблемы, стоящие перед страной, и предлагающий наиболее оптимальные пути их решения, а тот, кто способен обеспечить себе наибольшую популярность в глазах общественности и, умело используя средства массовой информации, лучше "продать" себя и свою предвыборную программу как можно большему числу избирателей.
Другими словами, телевидение обладает большей способностью подать личность, нежели идею или программу. В результате политика максимально персонифицируется. Политическая жизнь превращается в арену столкновения личностей, которых можно заснять на пленку. Их можно пригласить в студию, побеседовать с ними. Комментарий к их словам заменяет комментарий к событиям реальной жизни. Вопросы многочисленных журналистов, прямые опросы зрителей, их телефонные звонки в студию - все это свидетельствует о том, что в политике, которой посвящена передача, оцениваются прежде всего человек, его способность судить о делах, убеждать людей, его психология и характер, и способность владеть собой, но уж никак не его политика.
Зная это, политический деятель зачастую стремится не к тому, чтобы его высказывания передавали суть проблемы, а к тому, чтобы они производили впечатление. В США этот момент приобрел прямо-таки гигантские масштабы на партийных съездах, которые, по сути дела, представляют собой тщательно подготовленные рекламные спектакли. В 1980 г. три основные телесети США израсходовали на освещение партийных съездов 40 млн. долларов. Примечательно, что в освещении съезда республиканской партии принимало участие в общей сложности 12 тыс. человек, то есть в шесть раз больше, чем число его делегатов. И это естественно, поскольку, как отмечает Э. Костикян, "электронная политическая система" вознаграждает "исполнителя", актера, "электронную личность", людей, лучше проявивших себя в "электронной политике", основанной на манипулировании настроениями и поведением избирателей.
Все это в совокупности создает возможности для выдвижения на политическую арену малокомпетентных деятелей. Американскую политологию, например, не перестает интриговать феномен "кандидата от СМИ" Дж. Картера. Картера - общественного деятеля, о котором до предвыборной кампании знали не более 1% американцев. Картера - претендента на президентское кресло, достигшего в ходе избирательной борьбы перевеса над всеми соперниками. Картера - президента, который, по словам даже симпатизировавших ему наблюдателей, на редкость быстро обнаружил неспособность руководить простейшими государственными делами. Результатом телевизионного обмана, подмены содержания формой во время предвыборных кампаний явилось последующее неизбежное разочарование в политике правительства, лидер которого казался таким обаятельным с экранов телевизоров. Именно об этом свидетельствует пример Картера, который не сумел реализовать большинство своих предвыборных обещаний.
Но это лишь одна сторона деятельности СМИ. Если же взять все доводы и аргументы, изложенные в главе, то можно сделать вывод, что СМИ превратились в одну из важнейших конструкций в инфраструктуре подсистемы политического, взяв на себя существенную роль соединения последнего с гражданским обществом.

ВОПРОСЫ К ГЛАВЕ
1. Дайте общую характеристику СМИ как общественно-политического института.
2. Перечислите важнейшие функции СМИ.
3. Что имеется в виду, когда называют СМИ "четвертой ветвью власти"?
4. Каковы взаимоотношения СМИ с властными структурами?
5. Каковы функции СМИ как инструмента политического процесса?
6. Что такое политический маркетинг?
7. Какова роль политических консультантов в политическом маркетинге?
8. Что вы понимаете под "театрализацией'' политического процесса?

ЛИТЕРАТУРА
Багдикян Б. Монополия средств массовой информации. - М., 1987; Средства массовой информации и пропаганды. - М., 1984; Федякин И.А. Общественное сознание и массовая коммуникация в буржуазном обществе. - М., 1988;
Феофанов О.Е. Реклама и общество. - М., 1974.
Almond G.A. Discipline Divided: Introducing Political Science. - Newbury, 1990;
Barents J. Political Science in Western Europe: A Trend Report. - L. 1961;
Beneton Ph. Introduction a la politique moderne. - P., 1987;
Bottomore T. Political Sociology. - L., 1979;
Burdeau G. Traite de la science politiflue. - P., 1949;
Con way M. and Feigert F.B. Political Analysis: An Introduction. - Boston, 1972;
Cowling M. The Nature and Limits of Political Science. - Cambr., 1963;
Dowse R. and Hughes J. An Introduction to Political Sociology. - N.Y., 1972;
Boston D. The Political System: An Inquiry into the State of Political Science. -N.Y., 1953;
Favre P. La science politique en France depuis 1945//International Political Science Review, 1981. - Vol. 2. - No. 1;
Geis M.L. The Language of Politics. - N.Y., 1987;
The Good Polity: Normative Analysis of the State. - Oxford-N.Y., 1989;
Gunnell J.G. Between Philosophy and Politics: The Alienation of Political Theory. -Amherst, 1986;
Hagopian M. Ideals and Ideologies of Modern Politics. - N.Y., 1985;
Handbook of Political Sciences. - Vol. 1-8, Reading, 1975;
HorowtzLL. Foundations of Political Sociology. - N.Y., 1972;
Introducing Political Science. - L.-N.Y., 1985;
Kavangh D. Political Science and Political Behavior. - L., 1983;
Lipson L. The Great Issues of Politics. An Introduction to Political Science. -Berceley, 1989;
May P.L Politics and Policy Analysis. - Political Science Quarterly, 1986. - Vol. lOl.-No. 1.- P. 109-126;
Muffins W.4. On the Concept of Ideology in Political Science/American PolitP cal Science Review. - 1973. - Vol. 67. - P. 415-432;
Pennock J.R. and Smith D. Political Science: An Introduction. - N.Y. - L., 1964;
Policy Research. - Leiden, 1978;
Political Research Methods. - Boston, 1976;
Political Science: The Science of Politics. Ed. H. Weisberg. - N.Y., 1986;
Political Science: The State of the Discipline. - Washington: American Political Science Association. - 1983;
Raphael D.D. Problems of Political Philosophy. - Handmills, 1990;
Roberts D. Politics: a New Approach. - Ormskirk, 1986;
Scienza politico. - Torino, 1989;
Somit A. and Tanenhaus J. The Development of American Political Science. - N.Y., 1982;
Strauss L. An Introduction to Political Philosophy. - Detroit, 1989;
Van Dyke V. Political Science: A Philosophical Analysis. - Stanford, 1960;
White L, Clark R. Political Analysis: Technique and Practice. - Monterey, 1983.


СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие .................................................. 3

Глава I. Политология как самостоятельная научная дисциплина
§ 1. Предмет политической науки ............................ 5
§ 2. Место политологии в системе социальных и гуманитарных наук 10
§ 3. Политологическая традиция ............................. 12
§ 4. Формирование и институционализация политической науки ... 18
§ 5. Две тенденции в развитии политической науки.............. 24
§ 6. Политическая наука после второй мировой войны ........... 30

Глава II. Методологические принципы политология
§ 1. Триумф и кризис позитивизма ........................... 35
§ 2. Особенности научного подхода политической науки ......... 39
§ 3. Политическая символика и политико-культурный подход ..... 42
§ 4. Объяснение или понимание ............................. 45
§ 5. Проблема соотношения средств и целей в политологическом исследовании....... 47
§ 6. Системность политической науки......................... 49
§7. Язык и понятийно-категориальный аппарат политической науки 53

Глава III. Социологические основания политики
§1. Вехи формирования концепции гражданского общества....... 62
§2. Гражданское общество: сущность и важнейшие структурные элементы.................... 72
§3. Плюрализм интересов и условия их реализации в сфере политического ................... 81
§ 4. Консенсус и конфликт.................................. 84

Глава IV Понятие политического: содержание и сущность
§ 1. Общая характеристика мира политического................. 90
§2. Государство и власть как основополагающие категории политического ............... 96
§ 3. Место государства в мире политического................... 98
§ 4. Проблема соотношения нации и государства ................ 100
§ 5. Суверенитет и закон ................................... 102
§ 6. Власть и монополия на законное насилие................... 105
§ 7. Политическая система .................................. 111
§ 8. Опыт типологизации политических систем ................. 116
§ 9. Политические режимы.................................. 120
§ 10. Территориально-политическая организация государственно-политической системы. 127

Глава V. Партии в системе властных отношений
§ 1. Факторы и условия формирования институционализации политических партий....... 135
§ 2. Политическая партия и ее функции ....................... 141
§ 3. Партии и заинтересованные группы ....................... 147
§ 4. Типологизация политических партий...................... 150
§ 5. Новейшие тенденции в эволюции партий................... 158
§ 6. Избирательный процесс: механизм и процедура.............. 162
§ 7. Избирательная кампания................................ 166
§ 8. Основные типы избирательной системы .................... 170
§ 9. О перспективах развития партийной системы в России ........ 171

Глава VI. Теория демократии и принципы правового государства
§ 1. Демократия как принцип политической организации и жизнеустройства общества 176
§ 2. Конституционные основания демократии .................. 182
§ 3. Капитализм и демократия............................... 188
§ 4. Бюрократизм и демократия.............................. 191
§ 5. Основные характеристики правового государства............ 195

Глава VII. Тоталитаризм: политический аспект
§ 1. Аннигиляция традиции................................. 206
§ 2. Тоталитарные перевоплощения интернационализма и национализма
§ 3. Тоталитарный человек в тоталитарном государстве........... 212
§ 4. Идеологический монизм и закрытость системы .............. 215
§ 5. Террор как сущностная характеристика тоталитаризма........ 219
§ 6. Общие выводы........................................ 220

Глава VIII. Перспективы Российской государственности
§ 1. Грозит ли России неминуемая балканизация? ............... 224
§ 2. От унитаризма к подлинному федерализму................. 231

Глава IX. Мировоззренческое измерение политики и смена общественно-политических парадигм
§ 1. Политическая философия и теория........................ 239
§ 2. Соотношение политики и идеологии....................... 243
§ 3. Общественно-политическая парадигма: понятие и основные характеристики ............ 246
§ 4. Парадигма капитализма и ее важнейшие разновидности....... 253
§ 5. Консенсус как сущностная характеристика парадигмы........ 258

Глава X. Либерализм
§ 1. Истоки либерализма ................................... 263
§ 2. Классический либерализм............................... 266
§ 3. Переоценка ценностей и формирование нового либерализма ... 270
§ 4. Упадок или возрождение либерализма..................... 275
§ 5. Дилеммы либерализма в социально-экономической сфере ..... 280
§6. Государство, власть и демократия в идеях либерализма....... 282

Глава XI. Консерватизм
§ 1. Сущность концепций консерватизма ...................... 286
§ 2. Новейшие течения консерватизма ........................ 289
§ 3. В чем состоит новизна современного консерватизма? ......... 292
§ 4. Социокулыурный и религиозный аспекты консервативного мировоззрения ............. 296
§ 5. Проблемы свободы, демократии и государства в трактовке консерватизма ............ 399

Глава XII. Социал-демократизм
§ 1. Идейные истоки социал-демократии....................... 305
§2. Демократический социализм в современных условиях........ 310

Глава XIII. Этика и политика
§ 1. Сущность проблемы.................................... 319
§ 2. Политика как профессия и призвание...................... 322
§ 3. Противоречие между равенством и свободой, реальным и идеальным.............. 326
§4. "Моральный компромисс" как категорический императив политической этики........ 331

Глава XTV. Политическая культура
§ 1. Формирование политической культуры .................... 334
§2. Основные характеристики политической культуры........... 336
§ 3. Политическая символика ............................... 341
§ 4. Религиозный аспект политической культуры................ 345
§ 5. О моделях политической культуры ....................... 348
§6. Либерально-демократическая модель политической культуры.. .........350

Глава XV. Тоталитарно-авторитарная модель политической культуры
§1. Общая характеристика и условия формирования тоталитарного сознания............... 358
§ 2. Мифологическое измерение тоталитарного сознания.......... 360
§ 3. Редукционизм и апофеоз конфронтационности............... 363
§ 4. Особенности проявления тоталитарного сознания в нынешних условиях ................... 366

Глава XVI. Средства массовой информации (СМИ) и политика
§ 1. Место и роль СМИ в политике............................ 369
§ 2. Что такое теледемократия? .............................. 375
§ 3. Взаимоотношения СМИ и властных структур................ 377
§4. СМИ в качестве инструмента "политического маркетинга"..... 381
§ 5. СМИ и опросы общественного мнения ..................... 385
§ 6. "Театрализация" политического процесса................... 388

Учебное пособие

Гаджиев Камалудин Серажудинович

ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАУКА

Пособие для преподавателей, аспирантов и студентов гуманитарных факультетов
Редактор Л.И. Гецелевич
Художественный редактор С.С. Водчиц
Технический редактор Г.В. Лазарева
Корректор Э.С. Казанцева
ИБ № 2204

Сдано в набор 17.11.93. Подписано в печать 28.12.93. Формат 60x901/i6. Бумага офсетная №1. Гарнитура "Пресс-Роман". Печать офсетная. Усл.печ.л. 21,0. Усл.кр.отт. 21,25. Уч.-изд л. 26,71. Тираж 5000 экз. Заказ №1 Изд. № 24-Ю/93. Бесплатно
Издательство "Международные отношения" 107078, Москва, Садовая-Спасская, 20
Отпечатано с готового оригинал-макета, изготовленного
в издательстве "Международные отношения"
в Тульской типографии, 300600, г. Тула,
проспект Ленина, 109



СОДЕРЖАНИЕ