СОДЕРЖАНИЕ

Сканирование и форматирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@lenta.ru || yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru || Icq# 75088656 || Библиотека: http://yanko.lib.ru/gum.html ||
Выражаю свою искреннюю благодарность Максиму Мошкову за бескорыстно предоставленное место на своем сервере для отсканированных мной книг в течение многих лет.
update 05.12.03

ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НА УК
В.И.Гуляев
В СТРАНЕ ПЕРВЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
МОСКВА
1999

THE INSTITUTE OF ARCHAEOLOGY OF THE RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES
Valeri I Guliaev
IN THE LAND OF FIRST CIVILIZATIONS
MOSCOW
1999
В.И.Гуляев
В стране первых цивилизаций. - М, 1999. - 202 с. с илл.
Эта книга — о далеком прошлом Ирака - древней Месопотамии, где, по всеобщему признанию, находилась колыбель первых цивилизаций на­шей планеты. По своему содержанию работа состоит из двух частей: пер­вая посвящена итогам исследований археологической экспедиции Акаде­мии Наук СССР на северо-западе Ирака, в Синджарской долине, в 1969 -1980 гг. (автор - сотрудник этой экспедиции в 1970 - 1980 гг.) вторая часть - рассказ о наиболее известных памятниках месопотамской культу­ры - Уре, Вавилоне. Ниневии. Нимруде, Хатре.
Книга рассчитана на массового читателя.
©В.И. Гуляев, текст, илл.

ВВЕДЕНИЕ. ДОРОГИ СТРАНСТВИЙ, ИЛИ ТЕРНИСТАЯ ТРОПА АРХЕОЛОГА.. 3
ЧАСТЬ I. РОССИЙСКИЕ АРХЕОЛОГИ В ИРАКЕ.. 7
ГЛАВА 1. ТАК НАЧИНАЮТСЯ ЭКСПЕДИЦИИ.. 7
АРХИВ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ.. 7
ДЛЯ ЧЕГО МЫ КОПАЕМ В ИРАКЕ?. 8
РОЖДЕНИЕ НАУКИ.. 9
ТЕЛЛИ СИНДЖАРСКОЙ ДОЛИНЫ.. 10
ЗНАКОМСТВО С «ТРОПИКАМИ». 11
ПЕРВЫЕ ШАГИ.. 12
У ПРИРОДЫ НЕТ ПЛОХОЙ ПОГОДЫ.. 15
ГЛАВА 2. АРХЕОЛОГИ ЗА РАБОТОЙ.. 17
СЛОЖНАЯ ПРОБЛЕМА.. 18
КАК КОПАЮТ В МЕСОПОТАМИИ.. 18
МОИ ЯРЫМСКИЕ УНИВЕРСИТЕТЫ.. 20
СЕКРЕТЫ ПРОФЕССИИ.. 21
СИНДЖАРСКИЕ ВСТРЕЧИ.. 22
В ГОСТЯХ У БЕДУИНОВ.. 23
ПОКЛОННИКИ САТАНЫ.. 26
ГЛАВА 3. ЯРЫМ-ТЕПЕ-2: ПОИСКИ И ОТКРЫТИЯ.. 28
ДВА ШЕДЕВРА.. 28
«ЗДЕСЬ ВСЕ БЫЛУЮ ЖИЗНЬ ХРАНИЛО...». 30
ПЕЧИ ДРЕВНИХ ГОНЧАРОВ.. 31
ЗАГАДКИ ТОЛОСОВ.. 31
ВО ВЛАСТИ ХОЗЯЙСТВЕННЫХ ЦИКЛОВ.. 32
КОНЕЦ — ВСЕМУ ДЕЛУ ВЕНЕЦ.. 34
ХАССУНА И ХАЛАФ: ПРОБЛЕМА ВЗАИМОСВЯЗИ.. 34
ГЛАВА 4. У ИСТОКОВ ЦИВИЛИЗАЦИИ.. 38
НЕОЛИТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ.. 38
ДЖАРМО.. 40
КУЛЬТУРА ХАССУНА.. 43
ЗАГАДКИ УБЕЙДА.. 45
ЧАСТЬ II. ПО ГОРОДАМ ДРЕВНЕЙ МЕСОПОТАМИИ.. 50
ГЛАВА 5. ЭКОЛОГИЯ ПЕРВЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ.. 50
ВОДА, ЗЕМЛЯ И ЖИЗНЬ В ДРЕВНЕМ ДВУРЕЧЬЕ. 50
КУЛЬТУРНО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОБЛАСТИ МЕСОПОТАМИИ.. 52
ТИГР И ЕВФРАТ.. 55
ЗАГАДКА ПЕРСИДСКОГО ЗАЛИВА.. 56
ГЛАВА 6. УР — ПОТЕРЯНЫЙ ГОРОД ШУМЕРОВ.. 57
ЖИВАЯ ЛЕТОПИСЬ ЗЕМЛИ.. 57
СЛОВО О ШУМЕРЕ. 59
УР ХАЛДЕЕВ.. 60
ЗИККУРАТ УР-НАММУ.. 61
ТЕМЕНОС УРА.. 62
ШЕСТВИЕ МЕРТВЕЦОВ.. 63
В ГОСТЯХ У ЭА-НАСИРА.. 65
ПО СЛЕДАМ ВСЕМИРНОГО ПОТОПА.. 66
ГЛАВА 7. ВАВИЛОН — «ВОРОТА БОГОВ». 67
«СЕДЬМОЕ ЧУДО СВЕТА». 67
РОБЕРТ КОЛДЕВЕЙ ОТКРЫВАЕТ ВАВИЛОН.. 70
СМУТНЫЕ ВРЕМЕНА.. 71
ХАММУРАПИ.. 71
АССИРИЯ И ВАВИЛОН.. 72
ПОСЛЕДНИЙ ВЗЛЕТ ВАВИЛОНА.. 74
ЗАКАТ ВАВИЛОНА.. 77
ГЛАВА 8. "АССИРИЙСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК": АШШУР, НИМРУД, НИНЕВИЯ.. 78
ПРИРОДА И ЛЮДИ АССИРИИ.. 78
АШШУР — ПЕРВАЯ СТОЛИЦА АССИРИИ.. 79
НИМРУД— ГОРОД КРЫЛАТЫХ БЫКОВ.. 81
НИНЕВИЯ: ЗАКАТ ВЕЛИКОЙ ИМПЕРИИ.. 83
ГЛАВА 9. ХАТРА — СФИНКС ПУСТЫНИ.. 87
ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ.. 87
«ЗДЕСЬ БУДЕТ ГОРОД ЗАЛОЖЕН...». 88
АРХЕОЛОГИ В ХАТРЕ. 90
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ.. 91
БАГДАД: В ПОИСКАХ ГОРОДА ХАЛИФОВ.. 91
Иллюстрации. 98
Археологическая карта Месопотамии. 98
Хозяйственный «толос» с прямоугольными помещениями-пристройками. Халафская культура. 5 тыс. до н.э. Ярым-тепе 2 99
Группа российских и иракских археологов в Нимруде. Слева направо: Ясин (инспектор Иракского директората древностей), Хазим (директор археологического музея в г. Мосул), Н.О.Бадер, Р.М.Мунчаев, А.В.Куза, О.Г.Большаков, В.А.Башилов и И.Г. Нариманов 99
Автор книги - В.И.Гуляев в Ярым-тепе. 100
Миша (Муса Умарович Юнисов) — шофер экспедиции. 100
Фигурный расписной флакон с изображением богини плодородия. 5 тыс. до н.э. 101
Бригадир иракских рабочих Халаф Джасим с найденной им «великой богиней» (фигурным флаконом). Ярым-тепе 2 102
Старик езид в типичной одежде (слева) 102
Джебель Синджар. Руины круглой башни римской крепости. 103
Нимруд. Вход во дворец Ашшурбанапала II, охраняемый статуями «крылатых гениев». VIII в. до н.э. 104
Нимруд. Часть каменной облицовки стен дворца с изображением процессии богов. VIII в. до н.э. 105
Ниневия. Башня городских ворот (вид после современной реконструкции). VII в. до н.э. 105
Арка входа царского дворца в Хатре. I в. до н.э. - III в. до н.э. 106
Хатра. Вид на главную площадь и эллинистический храм Юпитера. 106
Хатра. Фигура эллинистического божества на стенах каменной постройки. 107
Одна из современных мечетей центре Багдада. 108
СОДЕРЖАНИЕ. 108
SUMMARY.. 108
CONTENTS. 109

5
ВВЕДЕНИЕ. ДОРОГИ СТРАНСТВИЙ, ИЛИ ТЕРНИСТАЯ ТРОПА АРХЕОЛОГА
Впервые я попал в Ирак в апреле 1970 года. Мои товарищи — участники советской археологической экспедиции — уже больше месяца трудились здесь в поте лица, раскапывая поселения ранних земледельцев на северо-западе страны, в Синджарской долине. Чтобы присоединиться к ним, мне предстояло пересечь на машине добрую половину Ирака — от Багдада и почти до сирийской гра­ницы.
И вот ясным апрельским утром у ворот тихого багдадского оте­ля «Опера», где я уже второй день томился в ожидании известий от коллег, остановился запыленный грузовик. В его кабине величест­венно восседали наш шофер Миша Юнисов в лихо сдвинутом на бок берете и начальник экспедиции Рауф Магомедович Мунчаев. Энергичные, уже успевшие до черноты загореть под палящим иракским солнцем, они быстро впихнули меня вместе с чемоданом в просторный кузов ГАЗ-53, и путешествие «через половину Ира­ка» началось.
Условия для меня создались почти царские: грузовик был забит старой мебелью, списанной за ненадобностью каким-то советским учреждением в Багдаде и потому с легким сердцем отданной для наших экспедиционных нужд,— диван, кресла, столы, стулья. Устроившись в мягком кресле с продавленными пружинами, я вслушивался в голоса просыпающейся иракской столицы. И все пытался разглядеть вокруг какие-то осязаемые следы эпохи Харун ар-Рашида и других знаменитых персонажей из сказок «Тысячи и одной ночи». Но Багдад, с его шумными улицами, стадами разно­мастных автомобилей и вполне современными зданиями, мало чем напоминал сказочный город халифов. Картина изменилась лишь за его пределами: здесь безраздельно властвовала муза истории Клио.
6
Широкая лента асфальтового шоссе плавно ложится под колеса автомобиля. Мелькает жесткая зелень финиковых пальм, аккурат­ные кубики желто-коричневых глинобитных селений. Густо дымят, словно старинные броненосцы, высокие квадратные трубы много­численных печей маленьких кирпичных заводиков. А вокруг на многие километры раскинулась унылая, опаленная солнцем лессо­вая равнина. Ни кустика, ни деревца, ни травинки. В природе гос­подствуют только два цвета — серый и желтый, цвета пустыни.
Но однообразие пейзажа обманчиво. По обочинам дороги то и дело выплывают из знойного марева облезлые купола мавзолеев с гробницами мусульманских святых, руины старых городов, замков и селений. Даже на долю археолога такие поездки выпадают не часто. Преодолевая эти 500 километров, отделяющие Багдад от Телль-Афара, я в буквальном смысле слова окунулся в самые глу­бины тысячелетней истории страны.
Прямо на дорожных откосах лежат голубые россыпи обломков поливной керамики. С нашей, европейской точки зрения, почтен­ное средневековье — X, XI, XII века, однако в рамках общей исто­рии Ирака — всего лишь кратковременный, хотя и яркий эпизод. Под руинами мусульманских построек повсюду скрыты многомет­ровые напластования остатков бесчисленных культур, которые сменяли друг друга на протяжении многих веков. Стоит заметить один интересный факт, как услужливая память тут же подсказыва­ет тебе другой. Именно в Ираке находились два знаменитых чуда света — Вавилонская башня и висячие сады Семирамиды. Именно здесь, на иракской земле, бушевали когда-то неистовые волны все­мирного потопа.
Древние греки называли эту страну Месопотамией*. Современ­ное ее название — Ирак — имеет в переводе с арабского тот же са­мый смысл: «земли, находящиеся по берегам». С незапамятных времен жизнь в этом краю щедрого южного солнца была возможна только возле воды, прежде всего вдоль великих азиатских рек — Тигра и Евфрата. Вокруг зеленой ленты цветущих земледельческих
* Название Месопотамия происходит от греческих слов «месос» (середина) и «пота­мос» (река) и может быть переведено как «междуречье».
7
оазисов междуречья на многие сотни километров раскинулись лишь бесплодные пустыни да цепи выжженных до желтизны каме­нистых хребтов. Благодатные лессовые почвы речных равнин при должном уходе и орошении давали невиданные урожаи пшеницы и ячменя. Вот почему именно в Месопотамии, еще на заре истории, в конце IV тысячелетия до н.э., родилась одна из наиболее выдаю­щихся цивилизаций древности — шумерская, нисколько не усту­пающая по величию и славе Египту времен фараонов.
С тех пор территория Двуречья надолго становится ареной са­мых ярких и драматических событий мировой истории. «Мы знаем сегодня, — пишет немецкий историк Э. Церен, — что в недрах этой земли скрыты древнейшие культуры, созданные человечест­вом. Там находится колыбель нашей культуры, колыбель человече­ского гения, его представлений и понятий, его веры и убеждений».
На протяжении многих веков Месопотамия оставалась важней­шим центром древней цивилизации. Ее цари диктовали свою волю соседним народам. Ее мудрецы и поэты создавали бессмертные произведения о человеке и мироздании, заимствованные позднее творцами Библии. Ее зодчие возводили величественные храмы и неприступные крепости. А жрецы-астрономы изучали яркие юж­ные созвездия, познавая тайны Вселенной.
Настало время — и армия Александра Македонского сокрушила мощь главных восточных деспотий, доказав тем самым растущие возможности античной Европы. И вот что примечательно. Возни­кали и рушились империи, сменялись династии царей, гибли под мечами чужеземных завоевателей жители целых государств, а вы­сокие достижения местной культуры не исчезали бесследно. Они передавались из поколения в поколение, от эпохи к эпохе. Ирония судьбы состоит в том, что на полях Передней Азии греки разгро­мили своих бывших учителей — наследников высокой шумерской культуры. Шумеры породили Вавилон и Аккад. На смену послед­ним пришла воинственная Ассирия. Парфяне и скифы, персы, гре­ки, римляне, арабы — все они в той или иной мере были наследни­ками первой цивилизации Двуречья. «Их (шумеров. — В. Г.) циви­лизация, — писал известный английский археолог Леонард Вулли, — вспыхнув в еще погруженном в варварство мире, была действи-
8
тельно первой. Прошли те времена, когда начало всех искусств ис­кали в Греции, а Грецию считали возникшей сразу, вполне закон­ченной, точно Афина из головы олимпийского Зевса. Мы знаем те­перь, что этот замечательный цветок вобрал в себя соки мидийцев и хеттов, Финикии и Крита, Вавилона и Ассирии. Но корни идут еще дальше: за ними всеми стоит Шумер».
Вернемся в 20-й век! Солнце уже поднялось довольно высоко и стало ощутимо припекать голову и плечи. По времени мы должны были проехать не меньше ста километров. Местность же вокруг по-прежнему оставалась плоской и унылой. И вдруг впереди, словно мираж пустыни, какими-то неясными, размытыми контурами про­ступили на горизонте темная полоска зелени, серые соты домов и желтый конус купола какого-то крупного здания. «Самарра! Золо­тая мечеть!" — крикнул мне Миша, наполовину высунувшись из
кабины.
Да, это была она — знаменитая столица халифов Аббасидов, куда они на целых 56 лет перенесли свой трон, бежав из много­людного и неспокойного Багдада. В центр города мы, однако, не поехали. Дорога круто повернула налево, к бетонной плотине через реку Тигр. С высоты своего положения, я мог отчетливо разглядеть и голубые изразцы, и огромный, крытый золотом купол знамени­той мечети ар-Рауд ал-Аскария (здесь находятся могилы шиитских имамов), и спиральный 50-метровый конус минарета Мальвия.
Миновали плотину. И опять палящее солнце, ровный гул мотора и серо-желтое безмолвие вокруг. Встречных машин почти нет. Лишь изредка промелькнет пестро украшенный пассажирский ав­тобус, военный грузовик или легковое такси. Слева, на взгорке, проплывают величественные руины средневекового замка конца IX века с романтичным названием Каср ал-Ашик — «замок влюблен­ного» — детище халифа ал-Муатамида. Он прожил там всего два года, перебравшись потом в Багдад.
Постепенно рельеф становится холмистее. В большом селении Бейджи традиционная остановка для отдыха — водители и пасса­жиры наскоро едят и пьют в местных ресторанчиках и харчевнях. Здесь, в Бейджи, или где-то рядом, видимо, проходит граница ме­жду двумя микроклиматическими зонами. Это явственно ощуща-
9
ешь и по погоде, и по окружающей местности. Холмы становятся выше и многочисленнее. Кое-где по склонам зеленеет трава. Появ­ляются и первые участки с посевами пшеницы и ячменя. Видимо, в этих местах дождей уже хватает для земледелия.
Справа, там, где темнеет неровная линия высокого берега Ти­гра, вижу ответвление дороги. Указатель с надписью по-английски и по-арабски: Шургат (Шеркат), 120 километров. Шургат — это современный арабский городок, примостившийся прямо у подно­жия высоких валов древнего Ашшура — первой столицы грозной Ассирийской державы.
Еще несколько десятков километров, и налево, в пустыню, ухо­дит от главного шоссе еще одна дорога. Она ведет в Хатру — неко­гда знаменитый торговый и культурный центр Северной Месопо­тамии, где сходились влияния Востока и Запада, Севера и Юга и где купцы продавали на шумных базарах товары из далекой Индии и Ирана, с берегов Средиземноморья и Аравии.
Уже под вечер, когда наша машина с трудом взбиралась на вершину высокого каменистого холма, я увидел в предзакатных лучах солнца незабываемую картину. В огромной естественной котловине сквозь дымку испарений едва проступали контуры бес­численных жилых кварталов, состоящих из одноэтажных и двух­этажных домиков. Над ними то здесь, то там возвышались голубые купола мечетей и острые иглы минаретов. Буйная зелень парков и садов, аромат цветущих роз, шумная, по-восточному пестрая толпа на улицах, бесконечные ряды харчевен и лавок создавали какую-то неповторимую атмосферу всеобщего праздника, карнавального ве­селья и душевной раскованности. Это был Мосул — вторая столи­ца Ирака, Уммал-рабийян — Город двух весен, как его называют сами жители за хороший климат, особенно приятный осенью и весной. Дразнящие ароматы жарящегося мяса — тикки (разновид­ность шашлыка), шерхата (похожего на бифштекс) и гаса (строга­нина из жареной баранины с салом) напомнили нам, что скромный обед в Бейджи был уже давно, и пришло время ужина. Поставив машину возле красивого здания городского музея, утопающего в цветущих кустах роз, мы отправились в ближайшую харчевню. Возвращались уже в сумерках. На улицах зажглись фонари.
10
Толпа стала гуще и оживленнее. И вдруг, проходя по узкому гряз­новатому проулку, ведущему к музею, Рауф Магомедович задумчи­во сказал: «Сегодня в лагерь попасть мы уже не успеем. Придется ночевать в Ниневии». Миша как-то безразлично согласился: «В Ниневии, так в Ниневии». Я же в первый момент несколько расте­рялся.
Конечно, мы археологи, люди экспедиционные, ко всему при­выкшие, но зачем же нам из живого и веселого города ехать куда-то на ночь глядя к руинам древней ассирийской столицы и спать там среди развороченных холмов и могил, на пронизывающем вет­ру, под вой шакалов? «Это та самая Ниневия, которую копал в XIX веке англичанин Лэйярд?» — робко спросил я нашего невозмути­мого начальника, надеясь в глубине души, что речь идет о другой, более современной единице поселения, лишь однофамилице своей более знаменитой сестры. «Та самая» — лаконично ответил Рауф Магомедович и решительно открыл дверцу кабины. Одолеваемый самыми мрачными предчувствиями, я кое-как устроился среди сво­ей мебельной рухляди и приготовился к долгому пути.
Миша лихо выкатил на центральную городскую площадь, пере­сек длинный, весь в огнях, мост через широкий и полноводный Тигр, и мы очутились словно в другом мире. Впереди, чуть правее шоссе, на высоком холме можно было едва различить скопления каких-то старинных зданий, над которыми возвышался на фоне быстро темнеющего изба, словно перст указующий, тонкий мина­рет мечети Наби-Юниса. Влево от него уходила длинной лентой странная рыжеватого оттенка глинистая стена. Уличные фонари освещали ее во всем великолепии: добрых 10—15 метров плотно сбитой глины, скрывавшей за собой в густой темноте нечто таин­ственное и загадочное. «Это же и есть валы Ниневии, место нашего вынужденного ночлега» — догадался я с некоторым опозданием. Но мы едем дальше. Едем километр, другой, третий. Древние валы все не кончаются. Слева приветливо мерцают огнями окна уютных, утопающих в садах особняков мосульской элиты, а справа тянется бесконечная ниневийская стена. Наконец, грузовик поворачивает направо, огибает эту стену и, с трудом преодолев какой-то приго­рок, въезжает внутрь городища, в чудесный сад, обрамленный
11
стройными колоннами кипарисов. В глубине его вижу приземи­стый прямоугольник большого глинобитного здания, посыпанный щебнем просторный двор, навесы для машин. Из сторожки выхо­дит высокий худощавый араб в длинном коричневом плаще с фо­нарем "Летучая мышь" в руке. Он пытливо осматривает наш грузо­вик, пассажиров и, слегка улыбнувшись, делает приветливый при­глашающий жест: Фаддаль! (пожалуйста). Спать на могильных холмах сегодня явно не придется. Оказывается, мы находимся на базе постоянно действующей Ниневийской археологической экспе­диции Директората древностей Ирака. Сотрудников экспедиции сейчас нет: они в городе. Но сторож согласен предоставить нам и стол, и дом.
Полчаса спустя, совершенно обессиленный от долгой дороги и переполнявших меня впечатлений, я уже лежал в отдельной комна­те на удобной металлической кровати, под новым шерстяным одея­лом. Думал о том, что завтра меня ждет Ярым-тепе, лагерь экспе­диции и долгожданная встреча с товарищами. Засыпая под мело­дичное пение муэдзина (видимо, где-то рядом с базой находилась мечеть), я бормотал себе под нос: «Ну вот я и в Ираке, в древней Месопотамии, среди холмов Ниневии — проклятой Библией асси­рийской столицы!"
С тех пор каждую весну, в течение последующих десяти лет (1971—1980 годы), я приезжал в Ирак в составе советской археоло­гической экспедиции для раскопок древних поселений Синджар­ской долины. Кроме того, мы, естественно, использовали каждую благоприятную возможность для поездок по стране и знакомства со всемирно известными памятниками прошлого, которыми так бога­та иракская земля. Эти личные впечатления и легли в основу на­стоящей книги.
Откровенно говоря, я далеко не сразу решился взять на себя этот нелегкий и весьма ответственный труд. Дело в том, что в нашей экспедиции были куда более опытные и знающие люди: Рауф Ма­гомедович Мунчаев, Николай Яковлевич Мерперт, Олег Георгие­вич Большаков, Николай Оттович Бадер. Все они, бесспорно, спо­собны решить такую задачу лучше меня. Но годы идут, стираются и бесследно исчезают из памяти многие яркие страницы и эпизоды
12
нашей жизни в Ираке. Увы, нет уже с нами и двух дорогих това­рищей, незаменимых участников экспедиции — Петра Дмитриеви­ча Даровских и Андрея Васильевича Кузы. А никто из более опыт­ных и знающих не спешит браться за перо. Кроме большого числа чисто научных публикаций о результатах наших работ на северо-западе Ирака (в том числе двух томов Трудов советской экспеди­ции в Ираке: P.M. Мунчаев и Н.Я. Мерперт «Раннеземледельческие поселения Северной Месопотамии», 1981, и Н.О. Бадер «Древней­шие земледельцы Северной Месопотамии», 1989), изданных в СССР и за рубежом (Англия, США, Ирак), да двух-трех небольших статей в некоторых наших научно- популярных журналах в 70-е годы, ничего доступного широкому читателю до сих пор так и не было написано. Считая, что дальнейшее промедление в освещении этой интересной темы будет явно неоправданным, автор взял на себя смелость рассказать о своих впечатлениях о древностях Ирака и о людях, их изучающих.
Вполне естественно, что изложенные ниже оценки носят сугубо личный характер. Понятно и то, что при описании исследований советских археологов в Ираке я опирался прежде всего на материа­лы халафского поселения Ярым-тепе 2, где мне пришлось работать с 1970 по 1976 год. Другие, раскопанные нами в Синджарской до­лине объекты — хассунское поселение Ярым-тепе-1, предхассун­ский памятник Телль-Сотто, докерамический поселок VIII—VII тысячелетий до н. э. Телль-Магзалия — и по возрасту, и по науч­ной значимости, вероятно, превосходят мой скромный халафский холм, но рассказать о них я предоставляю возможность другим, тем кто работал там постоянно и в деталях знает обо всех происхо­дивших событиях. Автор будет считать свою задачу полностью выполненной, если читатель, ознакомившись с книгой, проникнет­ся к моим коллегам по экспедиции такой же признательностью, любовью и уважением, какое испытываю к ним я.
«В наш век растущей изнеженности человека, его любви к ком­форту и оседлой жизни, — пишет Владимир Санин о советских полярниках в своем романе «За тех, кто в дрейфе!», — они, эти люди, как и их славные предшественники эпохи Великих геогра­фических открытий, по-прежнему, борются один на один с самой
13
суровой на планете природой... Их жизнь и работа как-то остаются в тени, на первом плане нынче более престижные профессии, но лучшей своей наградой эти люди считают признание товарищей и результаты своего нелегкого труда...»
Думаю, что эти хорошие слова с полным правом можно отнести и ко всем участникам первой советской археологической экспеди­ции в Ираке.
14
ЧАСТЬ I. РОССИЙСКИЕ АРХЕОЛОГИ В ИРАКЕ
ГЛАВА 1. ТАК НАЧИНАЮТСЯ ЭКСПЕДИЦИИ
...Глаза сияют, дерзкая мечта
В мир откровений радостных уносит.
Лишь в истине — и цель и красота.
Но тем сильнее сердце жизни просит.
И. Бунин, 1906 г.
АРХИВ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ
С борта самолета на плоской желто-бурой поверхности Ирак­ской равнины можно различить тысячи больших и малых искусст­венных холмов — теллей. Это — бесценный исторический архив тех тысячелетий, которые отшумели над древней землей Месопо­тамии. В каждом таком холме скрыты остатки селений и городов, принадлежавших разным народам и разным эпохам. Глиняные таблички с клинописными текстами донесли до наших дней назва­ния лишь немногих из них: Ур и Урук, Лагаш, Вавилон, Нимруд, Ниневия. Но как образуются телли и почему внутри их можно най­ти напластования сразу нескольких древних городов или селений? Этот вопрос часто задают археологам, работающим в Ираке.
В Ираке, как и на Ближнем Востоке в целом, человеку часто приходилось селиться на плоской равнине, которую в любой мо-
15
мент могли затопить либо разливы рек, либо селевые потоки, при­шедшие с близлежащих гор. Чтобы хоть немного поднять основа­ния своих жилищ, люди искали любые естественные возвышенно­сти или же ставили дома на глиняные платформы. «Так начинался телль, — пишет известный американский археолог Э. Кьера. — Дома строились из необожженного кирпича-сырца и обмазывались глиной. Крыши обычно крыли тростником или соломой, а сверху обмазывали слоем глины, которая не пропускала дождевую воду. Ежегодно, когда заканчивался сезон дождей, наружную обмазку нужно было обновлять. Крыши также покрывали свежим слоем глины. Но вся глина, смытая с крыш и стен домов, оставалась на улице; естественно, уровень улицы постепенно повышался. В древ­них селениях отходы не убирались... Если в доме что-нибудь пере­страивали и ломали стену, все кирпичи этой стены оказывались на улице... К этому следует добавить, что постройки из сырцового кирпича весьма недолговечны. По прошествии определенного вре­мени стены начинают оседать; поддерживать их в порядке оказы­вается дороже, чем снести и возвести на том же месте новые. Но новый дом, выстроенный на развалинах старого, будет стоять чуть выше, чем прежний. Так постепенно повышается уровень улицы.
Иногда непредвиденные события самым решительным образом ускоряют этот медленный процесс. Большой пожар может за ночь смести целый квартал города. Враг может разрушить поселение и покинуть его, а может и отстроить заново или на следующий год, или через много лет. Поселок, таким образом, оказывается на ка­кое-то время без жителей, но затем в нем вновь селятся люди, те же, что жили там прежде, или другие. В любом случае и при новых обитателях слои отложений будут расти, а холм — становиться все выше..." И чем древнее телль, тем больше следов и зарубок остави­ли на нем отшумевшие века и тысячелетия.
Но изучено еще слишком мало. Поэтому интерес к Ираку — древней Месопотамии, стране, где, по всеобщему признанию, на­ходилась колыбель человеческой культуры, — всегда был велик. Начиная с середины XIX века здесь работали археологические экс-
16
педиции Англии, Франции и Германии. Позднее к ним присоеди­нились ученые из США, Италии и Японии. Огромные по размаху исследования и реставрацию памятников прошлого ведут с 60-х годов и иракские специалисты.
«Россия никогда не вела раскопок в Ираке, на родине клинопи­си, — писал в 1965 году известный американский историк С. Кра­мер, — и тем не менее... у русских была и есть замечательная шко­ла научного изучения клинописи". В нашей стране действительно существовала и существует пользующаяся всемирной известностью школа востоковедения. MB. Никольский, B.C. Голенищев, Б.А. Тураев, В.К. Шилейко, ВВ. Струве, АИ. Тюменев, ИМ. Дьяконов — вот лишь некоторые самые громкие имена.
В то же время известно, что ни один русский или советский ученый никогда не вел сколько-нибудь значительных полевых ис­следований на археологических памятниках Месопотамии. Поло­жение изменилось лишь в 1969 году, когда по специальному со­глашению между Академией наук СССР и Директоратом древно­стей Иракской Республики в междуречье Тигра и Евфрата отпра­вилась первая советская археологическая экспедиция.
ДЛЯ ЧЕГО МЫ КОПАЕМ В ИРАКЕ?
Собственно говоря, выше я уже попытался в общих чертах отве­тить на этот вопрос. Могу сослаться еще на мнение того же Э. Кье­ры: мы копаем «из-за древности страны, из-за того, что здесь неко­гда расцветали различные цивилизации... и из-за так называемых вавилонских глиняных табличек». Действительно, именно в Ираке появились первые города и цивилизации. Именно в этой стране люди впервые изобрели письменность в виде клинописных знаков, наносимых острым концом палочки на влажную поверхность гли­ны, подвергаемой затем обжигу. Глиняные таблички с клинописью — это практически вечные книги. В отличие от обычных книг они не портятся, лежа в земле. Их находят при раскопках заброшенных городов и селений археологи, а изучают в тиши кабинетов и му­зейных хранилищ филологи и историки. На основе сведений, по-
17
лученных из прочитанных клинописных текстов, и строится в зна­чительной степени вся древняя история Ближнего Востока».
Важно помнить и другое. Мы — наследники и продолжатели европейской культуры — на деле тысячами незримых, но прочных нитей связаны с культурными традициями древней Месопотамии. И изучать эти традиции не только наше право, но и наш долг.
Русский историк М.В. Никольский писал, что мы так привыкли, например, к семи дням недели, что нам и в голову не приходит спросить себя, откуда происходит этот счет дней недели. Так же мы относимся к двенадцати месяцам в году, или к 60 минутам в часе, или к 60 секундам в минуте. Между тем эти единицы измере­ния вовсе не являются оригинальным достоянием нашей культуры, так как ведут свое происхождение из древнего Вавилона. Француз, немец, англичанин повторяют машинально свои названия дней не­дели, не подозревая о том, что это простой перевод старинных ва­вилонских терминов. Сотни тысяч детей в школе изучают деление круга на 360 градусов, измеряют градусами углы, и никому не приходит в голову спросить: почему бы вместо такого странного деления не разделить круг на 100 или 1000 градусов по десятичной системе? Ни один ученый-математик не задумывается над необхо­димостью такой реформы, ибо вся геометрия построена на этом де­лении, и от него так же трудно отказаться, как от деления суток на 24 часа или часа — на 60 минут. Мы до сих пор говорим про удач­ливого человека, что он «родился под счастливой звездой»; есть и в наше время немало людей, которые искренне верят, что судьбу че­ловека можно определить заранее по звездам, а каких-нибудь сто или двести лет назад даже серьезные ученые считали астрологию точной наукой. Родина астрологии — тот же Вавилон, и основные правила астрологии были составлены вавилонскими астрологами. Есть слова, которые мы часто употребляем, но даже не подозрева­ем, что они заимствованы все оттуда же (например слово «талант», обозначающее название вавилонской меры веса и высшей единицы вавилонской денежной системы). Это слово давно утратило свой первоначальный смысл и стало употребляться для обозначения из-
18
вестного человеческого качества, но происходит оно все из того же Вавилона.
РОЖДЕНИЕ НАУКИ
Мыслящего человека всегда интересовало его прошлое. И ар­хеология — наука, изучающая историю человеческого общества по памятникам материальной культуры, — всемерно помогает в этом. Еще в начале XIX века наши познания о прошлом Месопотамии были ничтожно малы: вся письменная история кончалась тогда эпохой правления жестоких ассирийских царей, упомянутых в Библии. Античная эпоха оставила в памяти последующих поколе­ний заметный след, и в том числе бесценные сведения из первых рук о многолюдных городах и цветущих царствах далекого Восто­ка. В V веке до н.э. греческий мудрец Геродот — отец истории — побывал в Вавилоне. Александр Македонский, став твердой ногой на землях Западной Азии, хотел сделать халдейский Вавилон сто­лицей своей гигантской империи, но скоропостижная смерть по­мешала ему осуществить этот смелый проект. Греки и римляне проникали в ту пору в самые отдаленные уголки Месопотамии, в пески Аравии, в приморские города Индии. Но им довелось уви­деть лишь закат месопотамской цивилизации, лишь слабое отра­жение былого ее великолепия. Превращение некогда цветущих го­родов в безымянные телли происходило здесь, в Месопотамии, с удивительной быстротой. Так, в середине V века до н.э. Геродот посетил все еще богатый и многолюдный Вавилон, но не смог най­ти Ниневию, разрушенную в 612 году до н.э., то есть всего лишь полтора столетия назад. Больше того, в 401 году до н.э. 10-тысячный отряд греческих наемников во главе с Ксенофонтом прошел буквально в двух шагах от этой мертвой ассирийской сто­лицы, даже не заметив ее внушительных руин. А четыре века спус­тя античный историк Страбон говорит уже и о Вавилоне как о за­брошенном и почти безлюдном городе.
В средние века Месопотамия вновь переживает бурный расцвет. Багдад становится центром ислама и столицей могущественного и
19
обширного мусульманского государства халифов. Процветают зем­леделие и ремесла, развиваются науки, строятся новые города. И лишь опустошительное нашествие монголов в XIII веке превратило страну в пустыню: каналы, плотины и водохранилища были раз­рушены, а с ними ушла из многих мест и жизнь. Славное прошлое Двуречья вскоре было забыто. В короткой памяти человечества об этих некогда богатых городах, могущественных царях и грозных богах сохранились лишь смутные воспоминания. Разрушительные дожди, песчаные бури и палящее солнце быстро превратили все ве­ликолепные постройки этих городов, сделанные из сырцового кир­пича, в безликие округлые холмы, надежно хранящие тайны древ­ней истории Востока.
Полунищие племена арабов столетиями бродили со своими ста­дами среди месопотамских теллей. Бедуины не имели ни малейше­го представления о содержимом этих холмов. Когда в Нимруде, на глазах изумленных кочевников, англичанин Лэйярд, обнаружил статуи неведомых языческих богов и руины дворцов, местный шейх Абд ар-Харман был потрясен увиденным: «Многие годы жи­ву я в этой стране. Мой отец и отец моего отца разбивали здесь до меня свои шатры, но и они никогда не слышали об этих истуканах. Вот уже двенадцать столетий правоверные — а они, слава Аллаху, только одни владеют истинной мудростью — обитают в этой стра­не, и никто из них ничего не слыхал о подземных дворцах, и те, кто жил здесь до них, тоже.
И смотри! Вдруг является чужеземец из страны, которая лежит во многих днях пути отсюда, и направляется прямо к нужному месту. Он берет палку и проводит линии: одну — сюда, другую — туда. «Здесь, — говорит он, — находится дворец, а там — ворота». И он показывает нам то, что всю жизнь лежало у нас под ногами, а мы даже и не подозревали об этом. Поразительно! Невероятно!»
Да, именно археологии суждено было вновь вернуть миру забы­тые и погребенные в земле великие восточные цивилизации.
В 1843 году француз Поль Эмиль Ботта воткнул заступ в руины ассирийского дворца в Хорсабаде, близ Мосула. Два года спустя
20
англичанин Астон Генри Лэйярд открыл миру забытые ассирий­ские столицы — Ниневию и Нимруд. Не прошло и полувека, как французский консул де Сарзек обнаружил на юге Ирака следы шу­мерской цивилизации. Потом последовали новые открытия, анг­лийской экспедиции Леонарда Вулли в Уре и немецких археологов в Уруке. Как выяснилось, шумерские города возникли на рубеже IV—III тысячелетий до н.э.
«Археологические исследования, проведенные за последнее сто­летие на Ближнем Востоке, — писал С. Крамер, — обнаружили та­кие сокровища духовной и материальной культуры, о каких и не подозревали предшествующие поколения ученых. Благодаря насле­дию древних цивилизаций, извлеченному из-под толщи песка и пыли, в результате расшифровки древних языков и восстановления давно забытых литературных памятников наш исторический гори­зонт сразу расширился на много тысячелетий».
Но чем больше узнавали археологи о далеком прошлом страны, тем становилось очевиднее: у жителей городов Шумера были предшественники. Мы не знаем, на каком языке они говорили, к какому роду-племени принадлежали. До наших дней сохранились в земле лишь скудные остатки их былой культуры, выдержавшие разрушительный бег времени, — обломки глиняной посуды с резь­бой и росписью, статуэтки божеств, каменные орудия труда, укра­шения, руины непрочных жилищ из глины, дерева и тростника. Это были первые земледельцы нашей планеты. Именно они зало­жили первый кирпич в фундамент будущих блестящих цивилиза­ций. Здесь человек впервые научился выращивать хлеб, разводить скот и строить постоянные жилища. Здесь древние охотники и со­биратели впервые перешли от присвоения готовых продуктов при­роды к непосредственному производству пищи — скотоводству и земледелию. Новые формы хозяйственной деятельности привели к оседлому образу жизни, быстрому росту числа поселений, расцвету искусства и ремесел.
Сейчас трудно себе представить, что еще каких-нибудь 40—50 лет назад солидные монографии и научные журналы хранили пол-
21
ное молчание о дописьменной истории Ирака. Археологические работы велись главным образом на месопотамской равнине, на юге и в центре, среди руин некогда цветущих городов, а север Месопо­тамии находился в каком-то странном забвении. Лишь постепенно, с большим трудом к 50-м годам удалось, благодаря довольно скромным по масштабам раскопкам нескольких древних теллей Сирии и Ирака, создать приблизительную схему развития допись­менных месопотамских культур, состоявшую из трех периодов, или этапов. По принятой среди археологов традиции каждый такой пе­риод получил название той местности или пункта, где проводились первые раскопки. Так появились на свет последовательно сменяю­щие друг друга этапы и культуры: Хассуна (VI тысячелетие до н. э.), Халаф (V тысячелетие до н. э.) и Убейд (конец V—IV тысячеле­тие до н.э.).
Как показали полевые исследования Роберта Брейдвуда (США), наиболее ранние поселения земледельцев и скотоводов (Джармо) встречаются только на севере Месопотамии — в горах и предгорь­ях Иракского Курдистана (Загрос). И эти находки еще раз подтвер­дили правоту теории академика Н.И. Вавилова о приуроченности всех очагов первоначального земледелия к горным и предгорным субтропическим (и тропическим) зонам. Стоит ли удивляться, что и внимание первых советских археологов — Н.Я. Мерперта и НО. Бадера, приехавших в Ирак с рекогносцировочными целями в 1968 году, привлекли прежде всего северные районы страны, где сфор­мировались и развились древнейшие земледельческо-скотоводчес­кие культуры нашей планеты. Так как северо-восток был уже более или менее охвачен работами американцев (Р. Брейдвуд и др., 40— 50-е годы), то наши ученые по совету иракских и английских коллег отправились «искать счастья» на северо-запад Ирака, в Синджарскую долину.
22
ТЕЛЛИ СИНДЖАРСКОЙ ДОЛИНЫ
В ясный мартовский день, когда воздух, омытый весенними ливнями особенно прозрачен и чист, от старой турецкой крепости, с каменистых холмов, на склонах которых прилепился небольшой городок Телль-Афар, открывается великолепный вид почти на всю Синджарскую долину. Ровная изумрудная поверхность необозри­мых полей пшеницы и ячменя обрамлена цепью невысоких гор и прорезана голубыми нитями речушек и ручьев, большинство кото­рых высыхает за время долгого и жаркого иракского лета. С запада долину замыкает Синджарский хребет высотой около 1250 метров. Его темный силуэт напоминает припавшего к земле фантастиче­ского гигантского зверя. Но пожалуй, самая примечательная черта местного пейзажа — искусственные холмы — телли. Их размеры и очертания необычайно разнообразны: треугольные и трапециевид­ные, овальные и полусферические, огромные и совсем крохотные бугорки, едва заметные среди зелени посевов. Не менее разнооб­разны и следы тех древних культур, которые скрыты в их глуби­нах.
Вид на долину, открывающийся с холма в Телль-Афаре. дейст­вительно прекрасен. Еще Генри Лэйярд был поражен им, когда в 40-х годах прошлого века, пересекая Северную Месопотамию, он остановился на ночлег в этом городке.
«Со стен города, — писал он, — предо мной открылась беспре­дельная перспектива широкой долины, простирающейся на запад к Евфрату и теряющейся в туманной дали. Руины древних городов и деревень поднимались со всех сторон, и в лучах заходящего солнца я насчитал более ста холмов, темные вытянутые тени которых ло­жились на долину. Это были свидетельства расцвета и гибели ци­вилизации Ассирии».
Днем все живое здесь прячется, спасаясь от зноя, и древние холмы кажутся заброшенными и мертвыми. Даже их постоянные обитатели — ленивые змеи, юркие ящерицы и пугливые грызуны — уходят в сумрачные и прохладные лабиринты своих нор. И ко­гда после полудня раскаленный воздух начинает почти осязаемо
23
струиться, над Синджарской равниной возникают причудливые миражи: телли отрываются от земли и, словно старинные парусные фрегаты, торжественно плывут на белых подушках облаков куда-то вдаль.
Вечером картина меняется. В золотистых лучах предзакатного солнца долина оживает, наполняясь толпой больших и малых те­ней, которые отбрасывают древние холмы. Это — молчаливые призраки прошлого. Они помнят, как почти восемь тысячелетий назад с крутых горных склонов спустились в благодатную долину первые земледельческие племена. Они помнят грозный гул тяже­лых ассирийских колесниц, мерную поступь прославленной грече­ской фаланги, торжественную музыку военных маршей, под кото­рые шагали по полям Европы, Азии и Африки грозные римские ле­гионы.
В истории ничто не исчезает бесследно. Каждый народ, каждая культура, на какой бы срок ни обосновывались они в долине, ос­тавляли после себя зримые следы — руины городов и селений, превратившиеся со временем в бесформенные оплывшие холмы. Только на протяжении 60 километров, разделяющих города Телль-Афар и Синджар, по которым проходил когда-то самый удобный путь из Месопотамии в Средиземноморье, выявлено уже несколько сот различных теллей. В сущности вся Синджарская долина — это огромный археологический музей, экспонаты которого не упрята­ны за унылые стекла музейных витрин, а лежат под просторным куполом неба. Археологи почти не баловали прежде своим внима­нием этот уникальный заповедник древности. Если не считать от­дельных разведочных рейдов известного английского археолога С. Ллойда в 30-х годах и недавних впечатляющих раскопок англичан на громадном ассирийском городище Телль-эль-Римах (Д. Оатс), прошлое долины во многом оставалось загадкой.
Ранней весной 1968 года на зеленых склонах одного из древних холмов Синджарской долины, в урочище Ярым-тепе остановился запыленный голубой «лендровер». Два Николая — Н.Я. Мерперт и Н.О. Бадер — вышли из него и внимательно осмотрелись. Место
24
для этой остановки было выбрано далеко не случайно. Всего в восьми километрах к юго-западу от Телль-Афара в степи возвыша­лось сразу несколько теллей. Один из них был наполовину размыт водами ручья Абра. Отсюда и название всей местности — Ярым-тепе, что означает по-тюркски половина холма. Уже первый осмотр теллей обнадежил исследователей: прямо на поверхности трех из них валялись обломки древней глиняной посуды, относящейся к трем основным этапам развития раннеземледельческих культур Месопотамии: хассунской (первый холм, или Ярым-тепе-1), халаф­ской (Ярым-тепе-2) и, наконец, убейдской (Ярым-тепе-3). На кро­хотном пятачке площадью менее одного квадратного километра на­глядно запечатлелась почти вся история первых земледельцев Древнего Востока — от ее начальных шагов до порога шумерской цивилизации. Теперь требовалось снарядить и послать в Ирак ар­хеологическую экспедицию.
ЗНАКОМСТВО С «ТРОПИКАМИ»
«Большинство людей считает, — пишет в своей книге «Сад камней» российский писатель Даниил Гранин, — что, чем дальше страна, тем в ней теплее, что в Южной Америке жарче, чем в Се­верной, а в Японии вообще солнце только и делает, что всходит. Я давно заметил, что больше всего «знают» о той стране, в которой
никто не был».
Целиком разделяя эту мысль известного писателя, хочу лишь добавить, что с особой уверенностью люди говорят о теплоте кли­мата в тех случаях, когда чисто формальные географические при­знаки позволяют отнести страну к эфемерному и заманчивому по­нятию «тропики», само название которого звучит волшебной му­зыкой в ушах любого иззябшегося северянина.
Я не знаю, кто и когда в медицинских кругах нашей Академии наук целиком отнес Ирак к «тропикам», но, видимо, какие-то вес­кие причины для этого были. Действительно, на большей части территории страны во время долгого и жаркого лета столбик тер­мометра часто доходит до 50-градусной отметки. А к югу и западу
25
от Багдада пышут зноем пустынные равнины, практически лишен­ные каких бы то ни было осадков. Бредут по ним унылые караваны верблюдов, и бедуины в пропитанных желтой пылью одеждах, по­гоняют их. Лишь иногда, по берегам рек, можно увидеть финико­вые пальмы. И все же, на мой взгляд, что-то неверно сработало в четко отлаженном механизме нашего почтенного медицинского уч­реждения. Ведь весь север Ирака, от Синджара до гор Курдистана,
— это совсем иной мир, весьма далекий по своим природным ха­рактеристикам от настоящих тропиков. И познавать это различие нам пришлось на собственной шкуре.
Когда в 1969 году советская экспедиция впервые собиралась в Ирак, заместителем начальника по хозяйственной части был на­значен Петр Дмитриевич Даровских — человек уже в возрасте, умудренный опытом работы в ряде стран Ближнего Востока. Ему самым активным образом помогал в поисках и приобретении необ­ходимого экспедиционного оборудования и снаряжения другой наш ветеран, успевший поработать и в Средней Азии, и в Нубии,
— Муса Умарович Юнисов (он же просто Миша). Отправляясь в «тропики» Синджарской долины, они решили полагаться на собст­венный опыт и не поверили разглагольствованиям снабженцев из Академии наук СССР о жаре, ожидающей нас в Ираке. Так в бага­же экспедиции оказались совсем другие вещи: ватные спальные мешки; прочные, армейского образца, палатки; тяжелые брезенто­вые плащи; кирзовые сапоги; теплые куртки — вобщем, привычное снаряжение любой отечественной экспедиции, вряд ли применимое в солнечной Месопотамии. Именно предусмотрительность этих бывалых людей и выручила нас при первой, отнюдь не теплой встрече с «тропиками» Синджара, когда местная капризная весна обрушила на наши головы непрерывные дожди, ветры и холода.
Уже потом, умудренные печальным опытом, мы завезли в Ярым-тепе и мощный вездеход ГАЗ-66, и ватники, и даже два ов­чинных тулупа. И надо сказать, что все это, почти «арктическое», снаряжение было у нас в ходу большую часть полевого (трехмесяч­ного) сезона или по крайней мере половину его. Жара приходила в
26
наш лагерь где-то к концу апреля, да и то отнюдь не каждый год. Мы же обычно заканчивали раскопки и отправлялись в иракскую столицу, а потом и на родину — в мае. Так что жаркие объятия на­стоящего иракского лета мы могли испытать на себе лишь в заклю­чительный месяц своего пребывания в стране. Основной же период полевых работ падал на март-апрель — прохладное и слякотное время, напоминающее нашу европейскую осень.
ПЕРВЫЕ ШАГИ
Легко ли организовать на пустом месте работу археологической экспедиции в Месопотамии? Обратимся к авторитетам — нашим зарубежным коллегам, ведущим здесь исследования с середины XIX века. «Это далеко не простое дело, — писал в начале века со­трудник немецкой археологической экспедиции в Уруке (Варке) Вильгельм Кениг, — начать раскопки в Ираке. Прежде всего, надо получить разрешение от управления, ведающего древностями этой страны. Когда такое решение будет получено, следует вступить в переговоры с правительством об обеспечении безопасности экспе­диции. Опасения этого рода имеют под собой реальную почву. Арабские шейхи соответствующих областей посылают много рабо­чих к местам раскопок, где у них появляется редкая возможность заработать хорошие деньги. Часть заработка рабочих вожди удер­живают в свою пользу, что больше всего и побуждает их проявлять исключительную заинтересованность в заключении договора на раскопочные работы. Кроме того, эти же шейхи направляют к рас­копкам еще и вооруженных сторожей в определенном соотношении с числом ими же поставляемых рабочих. Только такими испытан­ными способами обеспечивали европейцы, проживающие в пусты­не в течение долгих месяцев, свою личную безопасность.
Потом надо было разбить лагерь экспедиции: жилые помеще­ния, склады для хранения находок, темные комнаты для фотолабо­ратории, кухню, помещения для прислуги и сторожей, гаража и бани (бани для дюжины европейцев, которые по несколько раз в день ощущают острую потребность смыть с себя пыль и пот).
27
...Когда все довольно сносно устроено, начинается долгая жизнь в безрадостном окружении, которое не скрашивает ни одна европей­ская женщина... Но без ласковой, заботливой руки женщины в Ираке еще можно было жить, без воды же жить было нельзя. И во­ду приходилось возить изо дня в день за пять километров из ко­лодцев, сберегая при этом каждую каплю».
Конечно, многое из сказанного В. Кенигом за прошедшие семь десятилетий изменилось или исчезло вовсе. Да и природные усло­вия благодатной Синджарской долины, омываемой обильными ве­сенними ливнями и продуваемой прохладными ветрами с окрест­ных гор, разительно отличаются от унылой южно-месопотамской равнины — настоящей пустыни. Никаких трудностей с получением разрешения на раскопки мы не испытали, скорее напротив: руково­дитель иракского Директората древностей доктор Исса Сальман очень радушно принял нас в своем офисе в Багдаде и без проволо­чек подписал все необходимые документы. С шейхами арабских племен мы в Ярым-тепе также не имели дела. Синджарская доли­на, особенно район города Телль-Афар. населена преимущественно туркманами, то есть людьми, говорящими по-тюркски и этнически отличающимися от арабов.
Единственной же арабской группой в районе Ярым-тепе были полтора десятка шургатцев — профессиональных рабочих-раскопщиков, нанятых для работы в нашей экспедиции при содей­ствии иракских властей.
И поскольку мы разбили свой лагерь не в пустыне, а в довольно населенной местности, то и охрана у нас была чисто символиче­ская — один сторож со старым охотничьим ружьем.
Однако многие характерные черты походно-полевой жизни ар­хеологов в Ираке, отмеченные В. Кенигом, были присущи и рос­сийской экспедиции. В первые годы нашего пребывания в Ираке крестьяне, живущие в окрестных деревушках вокруг Ярым-тепе, остро нуждались в наличных деньгах и за сравнительно скромную плату буквально «валом валили» на наши раскопки в качестве чер­норабочих. Обычно на сезон мы нанимали для работ на двух-трех
28
объектах 50 и более местных туркманов.
Похожая на немецкую ситуацию была у нас и с женщинами. Расставаясь с домом и семьями, мы на три месяца становились ас­кетами. Ни одна женщина в нашей экспедиции постоянно не рабо­тала. В общем, это и правильно. Бытовые условия в Ярым-тепе идеальными не назовешь: и холод, и грязь, и жара, и пыль, отсут­ствие элементарных удобств, непривычная пища, змеи, насекомые
и многое другое.
Наконец, не последнюю роль играют разбивка экспедиционного лагеря и проблема обеспечения водой. В марте 1969 года участники советской археологической экспедиции прибыли в район Ярым-тепе. Для лагеря была выбрана ровная площадка на западном склоне большого (высотой около 12 метров) телля Ярым-тепе-3. Оттуда открывалась изумительная панорама раздольной синджар­ской степи, а по вечерам можно было любоваться феерическими, в рериховском стиле, солнечными закатами над горным хребтом Джебель—Синджар.
Первые два сезона лагерь состоял только из крепких армейских палаток шатрового типа, на десять мест каждая. Помимо жилых палаток, были поставлены «шатры» для столовой и лаборатории. Кроме семи советских сотрудников в первые годы в лагере экспе­диции жили повар, его помощник, слуга и сторож. Рабочие-арабы разбили свой палаточный городок неподалеку от нас — на южном склоне более низкого холма Ярым-тепе-2, у проселочной дороги.
Проблема воды в принципе была успешно решена нами еще во время московских сборов. Чья-то гениальная голова предложила взять с собой в Ирак вместе с автомашинами и прочим имущест­вом металлическую бочку на колесах, емкостью 1000 литров. Все выгоды обладания подобной тарой мы поняли только на месте. Ла­герь наш стоял в чистом поле. До ближайших хуторов и деревень было не менее полутора-двух километров, да и там вода в колодцах была солоноватой и малопригодной для питья. Зато в городке Телль-Афар. расположенном неподалеку, находилась водонасосная станция. Она снабжала очищенной, пропущенной через фильтры
29
водой, поступавшей по трубам из реки Тигр, все многочисленное население города. Так что при необходимости там вполне можно было получать хорошую питьевую воду.
Казалось бы, все просто: есть мощный грузовик ГАЗ-53, есть бочка на колесах - бери и вези. Но первые же недели ярымской жизни показали, что во всех своих планах и расчетах мы должны принимать во внимание капризы коварной местной природы. По­левая грунтовая дорога до Телль-Афара от лагеря экспедиции про­ходит по ровной степи. Расстояние невелико - менее десяти кило­метров. Но на этом крохотном отрезке дорогу пересекают два больших, в несколько метров шириной и около двух глубиной, обычно сухих русла — «вади» и более мелкие рытвины и канавы. В сезон дождей, когда в горах и на равнине идут многодневные мощные ливни, эти русла и канавы быстро наполняет вода, и они превращаются в бурные и глубокие реки. Да и синджарская степь, с ее лессовыми почвами, пропитывается влагой, раскисает и стано­вится морем грязи. Местные жители в случае особой нужды рис­куют ездить в это время лишь на колесных тракторах. Нам же, не­смотря ни на какие гримасы погоды, для самого минимального удовлетворения своих нужд (и нужд 15 шургатцев) требовалось ежедневно привозить с водокачки Телль-Афара не менее одной ты­сячелитровой бочки воды.
Первое время, когда в экспедиции были лишь джип ГАЗ-69 и отнюдь не вездеходный грузовик ГАЗ-53, в распутицу ездили в го­род за водой на тракторе, взятом напрокат у крестьян соседнего ху­тора. Это была целая эпопея: с форсированием водных преград и преодолением грязевых ям-ловушек. Только с 1973 года, после прибытия к нам вездехода ГАЗ-66, проблема решилась сама собой. Этот приземистый мощный автомобиль легко преодолевал все пре­грады на пути к Телль-Афару, и мы могли больше не беспокоиться о водоснабжении.
Все сказанное выше относится и к вопросам нашего продоволь­ственного обеспечения, ведь ранние овощи и прочие продукты мы покупали в лавках того же Телль-Афара.
30
Опыт первого полевого сезона показал, что место для лагеря на западном склоне холма Ярым-тепе-3 выбрано неудачно. Во-первых, палатки не были защищены от постоянных сильных за­падных ветров, а во-вторых, для обустройства жизни экспедиции явно требовалось сооружение каких-то более капитальных зданий (например, для лабораторной работы, для хранения имущества, для столовой и кухни), нежели легкие брезентовые шатры.
И вот в 1970 году работа по строительству солидной экспедици­онной базы закипела. Наш начальник решил положить в основу проекта будущего здания традиционный местный дом из сырцово­го кирпича, но только удвоить его по осевой линии, соединив две небольшие постройки в одно довольно внушительное сооружение. Кроме того, дом по замыслу этого же главного архитектора снаб­жался целым рядом деталей, обычно отсутствовавших в местном домостроительстве, — нормальными застекленными окнами вме­сто узких щелей-продухов и навесными металлическими дверями. Стены были сложены из плоского сырцового кирпича (смеси гли­ны, навоза и рубленой соломы) и обмазаны сверху глиняным рас­твором. Крыша держалась на деревянных балках, на которые по­стелили тростниковые циновки, потом положили слой глины и слой гипса. По углам плоской крыши возвышались странные сту­пенчатые башенки.
Торжественное открытие первой очереди новой базы экспеди­ции состоялось 1 мая 1970 года, на исходе второго полевого сезона. Но окончательно мы переехали в дом лишь на следующий год, пе­ренося на восточный склон холма и свои жилые палатки. Внутри длинного глинобитного здания с аккуратно побеленными налични­ками окон разместились жилые комнаты и учреждения: в отдель­ной небольшой комнатке, с торца, жил наш постоянный сторож Мухаммед Змии (кстати, он же был и владельцем участка земли, на котором находились почти все телли Ярым-тепе); далее шли лабо­ратория и склад оборудования, столовая (салон, по нашей ярым­ской терминологии), она же одновременно клуб-читальня, и, нако­нец, кухня (в которой, как правило, жил повар). Сами мы по-
31
прежнему предпочитали обитать в просторных шатровых палатках. Нельзя не сказать несколько слов и о другом насущно необходимом для нас сооружении — хамаме (бане), невысоком глинобитном до­мике без окон, с плоской крышей и двумя отделениями-клетушками: хассунским и халафским, по культурной принадлеж­ности тех двух теллей, которые мы копали. Над входом в каждое из отделений вместо надписи был вмазан соответствующий древний черепок керамики. Странное дело, но я не помню случая, чтобы че­ловек, работающий на хассунском телле, пошел в халафский отсек, и наоборот.
Традиция — великая вещь! Наверху, на подставке из кирпича, покоилась большая металлическая бочка литров на сто. Бочку за­ливали холодной водой из канистр, которые по приставной лест­нице таскали и наш бой Хасан, и мы сами. В жаркую погоду за не­сколько часов солнце делало воду теплой, а иногда и горячей. В прохладное время (март — часть апреля) бочку искусственно на­гревали снизу с помощью керогаза. В последнем случае мытье ста­новилось делом не безопасным. После нагрева воды нормальной кондиции первая пара посетителей испытывала все удовольствия банного кайфа. Но уже для второй пары вода оказывалась куда го­рячее. И если дежуривший на крыше Хасан вовремя не доливал в бочку холодной воды, уже через 30-40 минут внутрь шел чистый кипяток. Зазевавшийся дохтур («доктор» — так звали нас уважи­тельно местные жители) мог получить на голову и плечи струю ки­пятка. Тогда в банные дни можно было наблюдать такую сцену: из хассунского или халафского отделения выскакивал голый человек с намыленным лицом и диким голосом кричал на всю Синджарскую долину: «Хасан, лязим май барид!», что на ломаном арабском язы­ке означало: «Хасан, давай скорее холодной воды!» Значит, влага в хамаме достигла критической точки нагревания. Но нередко чрез­мерное усердие Хасана приводило к обратному: любители помыть­ся получали добрую порцию ледяной воды, ведь ее брали из бочки с надписью: «Квас», где за двойными стенками и теплоизолирую­щей прокладкой вода долго сохраняла чистоту и прохладу.
32
Что касается еды, то по существующей в Ираке традиции мы всегда нанимали местного повара: первые два сезона у нас работал седоусый перс Аббас в серой каракулевой папахе, а потом несколь­ко лет — симпатичный, невысокого роста, круглолицый айсор, се­ид (по-арабски — господин) Слиу из Мосула, глава большого се­мейного клана. Он прекрасно готовил, был покладистым и очень доброжелательным человеком. Как правило, ему помогал кто-то из местных мальчишек-туркманов. Наши трапезы в салоне проходили весьма торжественно, по какому-то особому восточному ритуалу. Шурпу (местный вид супа) обычно приносил и лично разливал по тарелкам сам повар.
Второе — мясо с отварным рисом, фасолью и овощами на овально-плоских фарфоровых блюдах — держал слуга, а повар с величественным видом, словно одаряя каждого из нас золотым рублем, раскладывал эту снедь дохтурам. При этом соблюдалась строгая иерархия: едой поочередно обносились сначала начальник экспедиции Рауф Магомедович Мунчаев (мудир, то есть началь­ник, как его звали иракцы), потом дохтур Николай (заместитель начальника экспедиции, профессор Николай Яковлевич Мерперт) и т. д., пока свою долю не получали и сидевшие на другом конце стола. Звучные названия местных арабских яств и сегодня звучат в моих ушах: тимэн (рис), ляблябия (горох), фасолия (понятно без перевода), хасс (кресс-салат), лахам (мясо), долма (голубцы из ви­ноградных листьев с начинкой из риса и молотого со специями мя­са), хубуз (хлеб), шакар (сахар) и др.
Жили мы, как я уже говорил, в больших десятиместных брезен­товых палатках, в каждой из которых размещалось обычно не бо­лее четырех человек. Спали на походных раскладушках, в ватных спальных мешках. И поскольку ночи в Ярым-тепе, как правило, ос­тавались прохладными вплоть до середины мая, мы редко вылеза­ли из своих мешков даже с приходом теплой погоды.
Когда наш лагерь вслед за строительством базы экспедиции пе­реместился на восточный склон холма, он оказался почти на берегу ручья или крохотной речушки, известной у местных жителей под
33
названием Абра. Почти все время нашего пребывания в Ярым-тепе дно реки было сухим, ее воду разбирали на полив садов и огородов еще в верховьях. Но в дождливые годы и в конце апреля — после созревания урожая — речушка наполнялась водой, зарастала по берегам травой и цветами, становясь преградой на пути между ла­герем и внешним миром. Правда, для машин имелся примитивный, но крепкий мост из камней, зато людям, шедшим из лагеря на ра­боту к теллю Ярым-тепе-1, находившемуся метрах в трехстах к востоку от базы, нужно было перепрыгивать Абру или переходить ее вброд. Другой телль — Ярым-тепе-2, принадлежавший к халаф­ской культуре, лежал буквально в двух шагах от лагеря, как бы за­мыкая его с юга. Поэтому мне, работавшему именно на этом холме, спешить не приходилось: пока коллеги по узкой росистой тропке, пробитой среди зелени хлебов, шли за речку на свой объект, я мог спокойно собирать инструменты и чертежи, благо склон моего тел-ля начинался сразу же за порогом дома.
У ПРИРОДЫ НЕТ ПЛОХОЙ ПОГОДЫ
В городских условиях человек почти не ощущает погоды — не обращает внимания на ее капризы — дожди, ветры, грозы, снего­пады. Погода важнее для сельского жителя — к ней приспособлен весь уклад местной жизни.
Но особенно чувствуют погоду люди, вынужденные по роду своей профессии подолгу жить в чистом поле (в степи, в тайге, в пустыне, в горах) в палатках и шалашах, в легких избушках и в домах-вагончиках, — геологи, охотники, геодезисты, топографы, археологи. От тончайших нюансов местной погоды зачастую зави­сит не только успех всей их работы, но иногда и сама жизнь. Вот почему так пристально всматриваются они по утрам в едва свет­леющее на востоке небо, проверяют направление и силу ветра, прикидывают свой путь в расчете на дождь или снегопад.
Не была исключением и наша археологическая экспедиция в Ираке. И когда меня спрашивали в Москве знакомые: «Ну как там У вас в Ираке с погодой?» — я отвечал нарочито сдержанно и крат-
34
ко: «Нормально». Это была игра, своеобразная защитная реакция человека, испытавшего на себе такие капризы иракской погоды, о которых можно долго рассказывать. Мое субъективное восприятие особенностей иракской погоды можно передать двумя словами — неистовство и непостоянство.
Это хорошо показал в своей краткой, но эмоционально насы­щенной характеристике своеобразных природно-климатических условий Ирака немецкий историк Э. Церен. «Когда на севере в го­рах Армении, — пишет он в «Библейских холмах», — весной на­чинает таять снег, вода в реках прибывает. Половодье на Тигре на­чинается обычно в марте, на Евфрате — в апреле. В июне — июле вода достигает самого высокого уровня. Тогда-то благодатная вла­га обильно орошает поля и делает их плодородными. Но иногда ре­ки неожиданно выходили из берегов, вода разрушала дамбы и уничтожала посевы. Тогда приходил голод. Умирали не только животные, но и люди. Голод настигал людей, если большая вода приходила несвоевременно или же ее было недостаточно для оро­шения полей. Голод настигал их и в том случае, когда вода бу­шующим потоком мчалась с гор, уничтожая поля, дамбы, посевы. Вода была чем-то священным, о чем надо было постоянно молить­ся, потому что это была вода и жизни и смерти... Лето в Двуречье длится долго. Оно начинается уже в середине марта* и продолжа­ется до конца ноября. Зима фактически длится не более восьми не­дель. Уже в феврале в оазисах зеленеют луга. Климат здесь более жаркий и сухой, чем в любой другой части света. Летом жара до­ходит до 50 градусов, превращая страну в желтый ад: желтый пе­сок покрывает безжизненным слоем холмы и долины. Гигантские песчаные смерчи несутся над высохшими полями, угрожая заду­шить людей и животных. Дожди выпадают редко. А уж если и пойдет дождь, то это не просто дождь, а сильнейший ливень. Под сверкание ужасных молний превращает он землю в море грязи... Природа демонстрирует здесь, в этой необычной стране двух рек,
35
всю свою мощь. Она выразительно показывает человеку, как он беспомощен. Она в любое время года, как бы играючи, перечерки­вает все его планы, делает его послушным и кротким. Но она дела­ет его и терпеливым».
Не знаю, испытал ли лично на себе автор «Библейских холмов» неистовый и могучий нрав иракской природы, но суть дела он пе­редал удивительно точно и ярко. Конечно, север страны заметно отличается от более сухого и жаркого юга, но в целом и здесь мы наблюдаем поразительное сходство основных погодных характери­стик. Внезапно приходящие с гор разрушительные потоки-сели, грозы, пыльные бури, ветры, обложные, по неделе, дожди, невыно­симая жара — все это представлено в избытке и в Синджарской долине. К тому же с середины апреля появляются змеи, скорпионы, фаланги и тысяченожки. И все же главная трудность заключается в непостоянстве местной погоды, которая может измениться в счи­танные дни и даже часы. За сутки перепады температуры достига­ют 20—30 градусов. Естественно, также резко меняются атмосфер­ное давление и влажность. Да и жара, знаменитая месопотамская жара, — сама по себе вещь достаточно серьезная. Где-то в 20-х числах апреля весна в Ярым-тепе почти без паузы переходит в знойное лето: сушь, голубое небо, солнце. Температура днем под­нимается до 35—40 градусов в тени. Правда, ночи еще довольно прохладные, так что можно хорошо выспаться и набраться сил. Настоящая летняя жара приходит в Синджарскую долину лишь в конце мая — июне. Для иллюстрации сказанного приведу несколь­ко коротких выдержек из своего экспедиционного дневника за 1973—1975 годы.
18 апреля
Вторая половина дня. С юга, с Аравийского полуострова дует ветер — хамсин. Пыльно и душно. Термометр у дверей базы пока­зывает 32 градуса. Над Синджаром собираются и заволакивают
Э. Церен не совсем здесь точен: даже на юге Ирака лето начинается с конца апреля — начала мая.
36
постепенно полнеба иссиня-черные тучи. Часов в девять вечера у нас разразилась невиданной силы гроза — редкая по ярости даже для этих мест. Сполохи молний длились по десятку и более секунд, освещая ночной мрак — хлебные поля, окрестные деревушки и наш лагерь — каким-то адским, призрачным светом фиолетового, зе­леного и желтого цветов. Раскаты грома сотрясали степь на многие километры вокруг. А затем на наши видавшие виды бре­зентовые палатки обрушился даже не ливень, а какой-то потоп. Ветер тоже свирепствовал вовсю, пытаясь сорвать с кольев и унести прочь наши легкие жилища. Эта бешеная круговерть сти­хий продолжалась часа полтора-два. Потом все утихло, и мы за­снули. Утро встретило нас обложным дождем и холодом. Темпе­ратура не больше 10 градусов. Но к полудню дождь перестал, вы­шло солнце, и началась изнуряющая, хуже сухой жары, парилка — выпаривание избытков влаги из окрестных полей.
29 апреля.
Казалось бы, за семь лет работы в Ярым-тепе мы уже долж­ны ко всему привыкнуть. Но сюрпризы местной природы поистине неисчерпаемы. К вечеру небо обложило темными, какими-то пе­пельно-серыми тучами. Стало душно и тихо. Покрапал редкий дождь, который вскоре прекратился. Но посреди ночи, где-то около часа, вдруг подул с севера страшной силы ветер — холодный и неумолимый. Я проснулся оттого, что моя раскладушка как-то странно дергалась и норовила завалиться набок. Наша палатка звенела и стонала под ударами бури, как плохо натянутый дыря­вый парус старого галеона. А что, если это хрупкое жилище не выдержит и рухнет нам на головы? Чертыхаясь, вылезаем из спальных мешков, надеваем телогрейки и на пронизывающем вет­ру укрепляем палатки: подтягиваем туже веревки и глубже заби­ваем колья. Опять ложусь в кровать. Штормовая какофония про­должается с неослабевающей силой. Чтобы не слышать жуткого воя ветра и хлопанья старого брезента, кладу на голову подушку и довольно быстро засыпаю. Утро — солнечное и ясное, но ветер
37
дует с севера с такой же неослабевающей силой, неся с собой ле­денящий холод.
15 мая
Жарко. Около четырех часов дня. Сидим на завалинке у дома на складных стульчиках и ведем неторопливый разговор, отдыхая по­сле трудного рабочего дня и недавнего обеда. Вдруг откуда-то с северо-востока, из-за Абры, в лагерь врывается небольшой с виду смерч и в течение одной-двух минут сносит все наши палатки. Сила удара такова, что некоторые раскладушки отлетают в сторону метров на двадцать.
Особого рассказа заслуживают закаты и ночное, небо в Ярым-тепе. Переход от дня к ночи совершается здесь поразительно быст­ро. Солнце сначала лениво и плавно спускается к темному горбу Синджарского хребта, полускрытого белесой знойной дымкой. К вечеру воздух остывает и становится прозрачнее. И сразу все во­круг приобретает привычные живые цвета. Над головой будто рас­крывается сказочный небесный купол. Иногда на нем видны легкие перья облаков, подсвеченные снизу и окрашенные в теплые розова­то-желтые цвета. А часов в шесть с небольшим багряный диск солнца мгновенно скатывается вниз и исчезает за гребнем гор, словно его дернул за веревочку невидимый великан. Приходят су­мерки и долгожданная прохлада. Еще через десять — пятнадцать минут наступает чернильной густоты темень. Затем одна за другой зажигаются в небе звезды, выплывает серебристая луна, и ожившая степь сбрасывает с себя остатки знойной дневной одури. Всюду слышны шорохи и звуки невидимой жизни. Надо сказать, что небо здесь черное-пречерное, словно бархат, а звезды — необычайно крупные и яркие. Ими можно любоваться часами. Серебристая пыль Млечного пути, яркие гроздья Ориона, Большой и Малой Медведицы. Ох уж этот Ярым! Любимый и ненавистный, умиро­творенно-благостный и непримиримо-враждебный. Словом, сего­дня, как и тысячелетия назад, природа в Синджарской долине по-прежнему ежеминутно и ежечасно воздействует на жизнь человека, его быт, хозяйство, физическое состояние.
38
ГЛАВА 2. АРХЕОЛОГИ ЗА РАБОТОЙ
В одно русло дождями смыты
И грубые обжиги неолита,
И скорлупа милетских тонких ваз,
И позвонки каких-то прошлых рас,
Чей облик стерт, а имя позабыто...
М. Волошин, 1906 г.
СЛОЖНАЯ ПРОБЛЕМА
Еще каких-нибудь двадцать пять лет назад все наши познания о предшественниках блестящей цивилизации шумеров на юге Месо­потамии (III тысячелетие до н.э.) ограничивались скудными наход­ками с нескольких едва раскопанных теллей: Эль-Убейд (V—IV тысячелетия до н.э.), Халаф (V тысячелетие до н.э.), Хассуна (VI тысячелетие до н.э.) и Джармо (VII тысячелетие) — вот современ­ные названия тех памятников, которые дали впоследствии свои имена целым дописьменным, или доисторическим, культурам древности. В действительности, их было так мало, что они похожи, скорее, на крохотные островки, разделенные десятками и сотнями километров нетронутой археологической целины.
Совершенно неясным оставались и такие важные вопросы, как точное соотношение упомянутых дошумерских культур во времени и пространстве, их взаимосвязи, наличие преемственности и т. д. Цепь исторического развития в одном из ключевых районов древ­него мира оказалась как бы разорванной на части, а логическая связь между ее звеньями — утраченной. Что же происходило на обширных пространствах междуречья Тигра и Евфрата до появле­ния шумерской цивилизации? Каковы истоки последней? — спра­шивали друг друга археологи разных стран и не находили ответа. Слишком мало еще имелось тогда надежных научных фактов. Слишком мало еще раскопано было теллей, содержавших слои этой ранней эпохи. И нет ничего удивительного в том, что именно
39
на изучении этих малоизвестных проблем древнейшей истории Месопотамии и сосредоточили свои усилия российские исследова­тели.
На северо-западе Ирака, в девяти километрах от городка Телль-Афар, в урочище Ярым-тепе, над ровной степной гладью возвыша­лось сразу несколько теллей с остатками древних поселений. Три из них, судя по лежащим прямо на поверхности черепкам глиняной посуды, относились как раз ко времени существования самых ран­них земледельческих культур Ближнего Востока: хассунской (холм Ярым-тепе-1), халафской (холм Ярым-тепе-2) и убейдской (холм Ярым-тепе-3). Холмы Ярым-тепе-1 и Ярым-тепе-2 стали в 1969— 1976 годах основными объектами работ нашей экспедиции.
Решено было раскопать их на всю глубину культурного слоя и на максимально широкой площади. До сих пор памятники столь отдаленной эпохи либо находили глубоко под землей, под мощны­ми напластованиями более поздних культур, либо копали с помо­щью узких траншей и шурфов, получая вместо общей картины прошлого лишь отдельные, не связанные между собой фрагменты. Это напоминает человека, который взялся судить о внутреннем уб­ранстве большой полутемной комнаты, заглянув в нее на мгнове­ние сквозь замочную скважину.
Иное дело, когда раскопки ведутся широкими площадями. Такая методика позволяет с достаточной полнотой проследить, как на месте изучаемого телля на протяжении веков сменяют друг друга глинобитные земледельческие поселки. И объем получаемой при этом информации прямо пропорционален огромному размаху ра­бот. Правда, практическое выполнение такой задачи — дело нелег­кое. Достаточно сказать, что раскопки Ярым-тепе-1 и Ярым-тепе-2 заняли у нас восемь полевых сезонов. Ведь первый холм и сейчас имеет 100 метров в диаметре и пять метров высотой (а общая пло­щадь древнего поселка составляла около двух гектаров с культур­ным слоем толщиной шесть метров). А второй холм, ныне наполо­вину размытый ручьем, достигал прежде примерно 120 метров в диаметре (при высоте семь метров).
КАК КОПАЮТ В МЕСОПОТАМИИ
Элемент случайности, простого везения по-прежнему играет не­малую роль в жизни любого археолога, где бы он ни копал. Но об­щий успех современных археологических экспедиций определяют
40
отнюдь не случайности, не отдельные сенсационные находки или энтузиазм одиночек, а четкий и продуманный план работы, верная методика, кропотливый повседневный труд большого коллектива людей самых разных специальностей.
Процесс раскопок в Ираке имеет свои специфические особенно­сти. Месопотамия — классическая страна «глиняных» культур и цивилизаций. На протяжении многих тысячелетий чуть ли не единственным строительным материалом здесь была глина. Из вы­сушенных на солнце сырцовых кирпичей строили древние жители Двуречья и скромные жилища, и величественные храмы, и пыш­ные дворцы. Из глины делали посуду и статуэтки богов, грузила для веретен (пряслица) и литейные формы, остроконечные пули для пращи и печати — знаки собственности, даже серпы и топоры в некоторых районах Ирака изготовляли в древности из глины, обожженной до твердости камня. На глиняных табличках шумеры и вавилоняне записывали бессмертные строки своих поэм и легенд, сухие хозяйственные отчеты и указы грозных царей.
Но глина — очень непрочный материал. За считанные месяцы заброшенные глинобитные дома превращаются в бесформенные оплывшие холмики, неотличимые по цвету и структуре от окру­жающей лёссовой равнины. Почти в каждом месопотамском телле таких древних глинобитных домов не один десяток. Слой за слоем уходят они в глубины холма, свидетельствуя о неумолимом беге времени, смене веков, поколений, культур. Неподготовленному че­ловеку разобраться в хитросплетениях этой своеобразной земляной «летописи» нелегко. И здесь приходят на помощь археологам большой практический опыт и интуиция шургатцев.
Шургатцы — это профессиональные рабочие-раскопщики из знаменитого арабского селения Шургат (Шеркат), расположенного у высоких валов Ашшура, древней ассирийской столицы, в сред­нем течении Тигра. Вот уже многие десятилетия (с конца XIX — начала XX века) почти все мужчины этого городка добывают хлеб насущный, участвуя в раскопках многочисленных археологических экспедиций, как местных, так и иностранных. Драгоценный опыт, бережно передаваемый из поколения в поколение, постепенно дал шургатцам возможность сделаться настоящими мастерами земля­ных работ. Каждый из них тонко «чувствует» землю; по едва за­метному оттенку в ее цвете или по плотности легко отличает стены глинобитных древних построек от такой же глинистой почвы.
41
Обычно в нашей экспедиции в Ярым-тепе таких мастеров имелось каждый сезон человек двенадцать — пятнадцать. Их возглавлял бригадир — раис (арабск.): наиболее уважаемый и искусный рас­копщик с большим опытом практической работы. Все эти годы раисом у нас был Халаф Джасим — высокий, худощавый, дочерна загорелый человек лет тридцати восьми — сорока, с жесткими ко­ротко стрижеными волосами и внимательными умными глазами. В юности, будучи еще рядовым шургатцем, он успел поработать во многих зарубежных и иракских экспедициях. Но когда сам стал раисом, наотрез отказался служить англичанам и западным нем­цам, видимо считая непатриотичным работать с наследниками бывших колониальных держав. С появлением советской экспеди­ции в 1969 году Халаф Джасим бессменно трудился только у нас, хотя другие иностранные специалисты сулили ему куда большую зарплату, чем могли дать мы. Вообще говоря, шургатцы во многом похожи на нас, археологов. И своей фанатичной преданностью профессии раскопщика древностей, и тем, что большую часть года они проводят вдали от родного дома, в экспедиции.
На каждого шургатца приходится, как правило, четыре-пять ме­стных рабочих — земленосов и лопатчиков, набираемых из числа жителей окрестных деревушек и хуторов. Таким образом, общее их число доходило до полусотни и больше.
Со стороны процесс работы на раскапываемом телле выглядит несколько необычно. Шургатец, словно сапер на минном поле, медленно выискивает в почве контуры стен древней глинобитной постройки, отбрасывая назад просмотренную землю и откладывая замеченные в слое находки. Его инструменты совершенно не похо­жи на наши: миниатюрная легкая кирочка — кезма на короткой, сантиметров сорок — пятьдесят, деревянной тонкой рукоятке, тре­угольная тяпка с остро заточенными краями — мар, совок — чам­ча, кисть для обметания пыли — фирча и нож — сичин. Один из местных рабочих совковой лопатой насыпает эту землю в мешки носильщикам, и те не спеша выносят ее за пределы раскопа, в от­вал. Шургатцы одеты обычно в широкие сатиновые шаровары или же в легкие хлопчатобумажные брюки, куртки или пиджаки. Един­ственная экзотическая часть одежды у них — куфия — арабский головной убор в виде широкого платка в черную или красную клетку, которым в холод закутывают не только голову, но и шею. Еще более необычное зрелище представляют собой земленосы-
42
туркманы. На головах у них в большинстве случаев — те же ку­фии. Но зато остальная одежда являет собой причудливую смесь западного и восточного стилей. На длинную, до пят, арабскую ру­баху, — галабию, из легкой белой или светло-голубой ткани они надевают некогда модные в Европе пиджаки из материала букле или короткие пальто в крупную клетку, купленные по дешевой це­не на базарных развалах. Ходят они обычно босые или в пластико­вых шлепанцах-сандалиях без пятки.
Двигаются землекопы размеренно и медленно, но зато работают весь день. И в жару, и в холод тянутся чередой фигуры в длинных, похожих на женские одеяниях с короткими наплечными мешками на веревках, свисающими на грудь и живот.
В этой монотонной на вид земляной работе есть свои приливы и отливы, свои беды и радости, наконец, свои маленькие хитрости. Очень многое в четкой организации процесса раскопок и установ­лении нормальной дружеской атмосферы на месте работ зависит от личности раиса, его дипломатических способностей в урегулирова­нии мелких и крупных конфликтов, то и дело возникающих среди рабочих, его умения находить быстрый ответ на все загадки земля­ной летописи древних теллей. Леонард Вулли, который почти пол­тора десятка лет копал в пустыне Южного Ирака древний город Ур, не зря считал, что пост раиса по своей важности для общего успеха дела стоит на втором месте после начальника экспедиции. Он без тени улыбки называл хорошего бригадира «драгоценным бриллиантом» и страшно гордился тем, что ему сразу же удалось найти именно такого человека Не знаю, можно ли считать нас ба­ловнями судьбы, но с раисом нам тоже несказанно повезло. Халаф Джасим многие годы был надежной опорой, на которой во многом покоились успехи нашей экспедиции в Ираке.
МОИ ЯРЫМСКИЕ УНИВЕРСИТЕТЫ
Когда в апреле 1970 года я впервые оказался в экспедиционном лагере в Ярым-тепе, меня определили на работу на телль номер два, на поселение халафской культуры. Первый сезон промчался необычайно быстро, поскольку я провел в поле всего три недели. Все это время я тщательно разбирал и анализировал превосходную халафскую керамику, сидя на зеленом склоне холма и почти не за­глядывая в раскоп, с его пугающей неразберихой из глинобитных стен, зияющих ям, развалов печей и четких линий бровок. Земля-
43
ные ребусы мне пришлось решать самому только в следующем се­зоне. Работавший на этом холме почти два года Николай Бадер в 1971 году вдруг получил новый объект для раскопок — Телль-Сотто, в трех с небольшим километрах западнее нашего лагеря, и, весьма довольный, он поспешил сдать мне все дела. Ободряюще хлопнув меня своей тяжеленной ручищей по плечу, так, что я не­вольно присел, он надавал мне кучу полезных советов и торжест­венно вручил папку с чертежами. Передача объекта состоялась. «Не бойся, — крикнул он уже из машины, — если что, шургатцы и Халаф помогут!»
Бадер уехал, а я остался посреди огромного прямоугольного раскопа, врезанного в толщу овального глинистого холма: шесть квадратов, на десять метров каждый, или 600 квадратных метров, да еще слой, как минимум, метров семь глубиной. Здесь было над чем задуматься! Меня окружали высокие, в три-четыре метра, бор­та раскопа. Они, как огромные хирургические разрезы, обнажали внутренности древнего телля. В глазах буквально рябило от сме­шения бесчисленных пластов и сооружений: горизонтальные и на­клонные ленты глины разного цвета и толщины — коричневые, зе­леные, красные; золотисто-углистые прослойки давно потухших очагов, пожаров и свалок; плотные геометрически четкие силуэты стен глинобитных построек; овалы в кирпично-красном венце — следы тануров (печей для выпечки хлеба) и технических печей. А взятое все вместе — закодированная история одного безымянного поселка древних земледельцев Синджарской долины, существо­вавшего непрерывно на протяжении 200—300 лет где-то в середине 5-го тысячелетия до н. э.
Самое сложное в нашей работе — увязка всех слоев и прослоек, видимых в стенках разрезов (бровок), с выявленными ранее древ­ними постройками, то есть сопоставление разрезов и планов раска­пываемого поселения. При этом очень важно установить, какие именно дома и хозяйственные сооружения сосуществовали в тот или иной отрезок времени в пределах данного поселка. От решения этого вопроса зависит и выяснение общего числа одновременно функционировавших домов в Ярым-тепе-2, и выяснение числа его жителей.
Весь парадокс ситуации состоит в том, что, раскапывая тот или иной археологический памятник, мы одновременно и уничтожаем его. Поэтому главная цель полевой работы археолога — как можно
44
более тщательно и полно собрать и зафиксировать все материалы и сведения об изучаемом объекте. Другая, не менее важная задача — увязать воедино отдельные компоненты памятника во времени и в пространстве. И в самом деле, мы на двух теллях (хассунском и ха­лафском) раскапываем древние поселения земледельцев Северной Месопотамии. Но поселение — это очень сложный организм. От­дельные его составные части и комплексы (жилые и хозяйственные постройки, общественные здания, ямы, печи и т. д.) существовали в разное время, многократно перестраивались и разрушались. По­верхность такого поселка также не была идеально ровной: в центре — она выше, по краям — ниже, поскольку поселок почти всегда стоит на более древнем холме. Таким образом, археолог, опираясь на планы и разрезы (профили) раскопа, должен выявить и связать все одновременно существовавшие постройки в пределах иссле­дуемой части поселения. Обычно такие группы одновременно су­ществовавших зданий или построек называются в археологической практике строительным горизонтом. Выделение строительных го­ризонтов — дело довольно трудное и требует мобилизации всего материала и всей информации, получаемых с данного объекта.
Далеко не сразу научился делать это и я. Потребовались месяцы и месяцы кропотливого труда, поисков и открытий, пока во мне не появилась профессиональная уверенность в своих силах. Огром­ную помощь в этих археологических университетах оказали мне и мои опытные товарищи по экспедиции — Олег Большаков, Володя Башилов, Коля Бадер, шургатцы и наш вездесущий раис — Халаф Джасим. Последний не только проводил большую часть времени на нашем холме, но и старался предоставить в мое распоряжение са­мых опытных и квалифицированных рабочих.
СЕКРЕТЫ ПРОФЕССИИ
На первых порах главным препятствием для практического об­щения с шургатцами было незнание арабского языка. Зная доволь­но прилично английский язык, я твердо усвоил, что это — средство международного общения и его уж наверняка знает за границей каждый. Однако попытка объясниться с гордыми жителями Шур­гата на языке Шекспира и Диккенса сразу же решительно провали­лась, а я извлек из своей неудачи полезный урок: для нормальной работы надо учить арабский, и как можно быстрее. Реализовать свои планы мне довелось довольно скоро. Перед отъездом на роди-
45
ну я купил в одной из книжных лавок Багдада очень полезную, как показал мой последующий опыт, книгу с длинным и повелитель­ным названием: «Говорите на иракском диалекте арабского языка!» Книга была английская. Все арабские слова были написаны анг­лийскими буквами, имели английскую транскрипцию и англий­ский же перевод. Естественно, что в подобной передаче сложней­шего арабского произношения многое терялось или искажалось до неузнаваемости. И первое время следующего полевого сезона я вы­ступал на раскопе с сольными концертами, пытаясь произносить по-арабски вычитанные в своей волшебной книге пространные сентенции о погоде, самочувствии, еде и т. д. и т.п. Обычным отве­том на такие выступления был гомерический хохот всех присутст­вующих — и арабов-шургатцев, и туркманов. Узнавая в моих чет­ко выговариваемых фразах какие-то обрывки знакомых слов и по­нятий, они буквально корчились от смеха, театрально взмахивая руками и утирая выступавшую слезу широким рукавом пиджака или куртки.
Вдоволь насмеявшись, шургатцы начали мое обучение. Медлен­но, по несколько раз произнося каждое слово, они терпеливо ожи­дали, пока я запишу вновь узнанные слова и их правильное произ­ношение в свой полевой дневничок. И дело понемногу пошло. Те­перь часто, когда мне требовалось узнать на раскопе какой-либо нужный термин, я подходил к данному объекту, решительно тыкал в него перстом указующим и спрашивал стоявшего поблизости ра­бочего: «Шину азэ?» («Что это?» — искаженное арабск). И тот охотно произносил столь необходимое мне слово, которое я немед­ленно брал на карандаш. К исходу своего второго сезона пребыва­ния в Ярым-тепе я довольно бойко заговорил по-арабски, причем свои языковые познания мне довелось не без успеха применять и за пределами раскопа: в багдадских и мосульских харчевнях, в мага­зинах и на базарах. В дальнейшем я настолько уверовал в свои лингвистические познания, что не только себя, но и товарищей по экспедиции убедил в этом «несомненном», на мой взгляд, факте. Во всяком случае меня почти официально признали «лучшим зна­током арабского» среди советских археологов в Ираке... конечно, после нашего уважаемого ученого-арабиста из ленинградского Ин­ститута востоковедения Академии наук СССР — Олега Георгиеви­ча Большакова. Я буквально упивался своей славой, но, не желая уж слишком выделяться среди других сотрудников экспедиции,
46
скромно потупившись, обычно прибавлял для соблюдения необхо­димого равновесия: «Но зато читать по-арабски я не могу. Пись­менность у них больно сложная!»
Если говорить серьезно, то во многом успехи нашей работы в Синджарской долине определились наличием широких контактов с местным населением. Олег Большаков — блестящий знаток разго­ворного арабского языка (вернее, его иракского диалекта). Началь­ник нашей экспедиции — Рауф Мунчаев — дагестанец по нацио­нальности, он свободно говорит по-тюркски и поэтому легко об­щался как с жителями окрестных кишлаков, так и с тюркоязычны­ми горожанами Телль-Афара и Мосула.
У каждой профессии есть какая-то характерная черта или, как иногда говорят: «свой спутник». Пожарный повсюду следит за со­блюдением правил обращения с огнем. Медик изо всех сил насаж­дает вокруг себя чистоту и стерильность. Археолог же с завидным постоянством стремится «привязать» попавшую ему в руки древ­нюю вещь к определенному времени. Вопросы хронологии, точный возраст той или иной находки стали для него главным условием, обеспечивающим успех всей дальнейшей работы. Каждый предмет, каждая вещь должны иметь свой паспорт, отвечающий на вопросы, откуда происходит данная находка и к какому времени она отно­сится. Но чтобы заполнить соответствующие параграфы этого своеобразного документа, нужно потратить немало времени и сил.
В археологической практике различают хронологию относи­тельную и абсолютную. Первая призвана определить последова­тельность бытования тех или иных находок, то есть решить, что было раньше, а что позже. Вторая прямо устанавливает более или менее точный возраст предмета. Относительная хронология осно­вана прежде всего на стратиграфии, то есть на описании последо­вательности залегания слоев земли с остатками былой человече­ской деятельности. Толстый слой мусора на месте древних и долго существовавших поселений напоминает слоеный пирог, который вместо ножа разрезают лопаты археологов. Чем ниже находится в толще земли та или иная вещь, тем она, следовательно, старше по возрасту. Другой, чисто археологический метод, использующийся для этих целей, — типология, или составление последовательных рядов, отражающих развитие определенных типов вещей во време­ни и пространстве, от самых простых до самых сложных форм. Аб­солютная хронология прежде целиком строилась на весьма туман-
47
ных сведениях письменных источников. Только появление в нача­ле 50-годов радиоуглеродного метода датировки древних объектов (метод С14 ) изменило ситуацию. Физики великодушно протянули руку помощи археологам. И известная до сих пор граница ранней истории человечества стремительно покатилась вниз — к времени верхнего палеолита.
СИНДЖАРСКИЕ ВСТРЕЧИ
Работа, бесспорно, занимала основную часть нашего времени. Но думать, будто мы только и делали, что сидели на своих раско­пах, чертили длинные полотнища чертежей на миллиметровой бу­маге и раскладывали на склонах теллей древние черепки для сор­тировки, — значит глубоко заблуждаться. Повседневная жизнь по­стоянно и властно вторгалась и в наш археологический заповед­ник. Вокруг нас, на различном удалении, располагалось несколько глинобитных деревушек: Кызыл-Махраб, Кызыл-Куйюк, Хорабд­жаш. Для удобства некоторые из них мы называли по именам наи­более выдающихся (конечно, с нашей точки зрения) их жителей — хутор Хасана (по имени нашего рабочего Хасана) или хутор Му­дамина (по имени нашего сторожа Мухаммеда Эмина)... До бли­жайшего селения от лагеря экспедиции было километра полтора. Особенно красиво выглядела округа Ярым-тепе по вечерам, когда темнело и во всех окрестных селениях загорались огни люксов — специальных керосиновых ламп с очень ярким светом — или электрических лампочек. Короткие и длинные — в зависимости от размеров селения — цепочки огней соперничали по яркости с бле­ском крупных южных звезд. Но все это призрачное свечение не шло ни в какое сравнение с мощной иллюминацией ночного Телль-Афара, заполняющей почти целиком восточную часть горизонта.
Стоит ли удивляться, что наше появление в Ярым-тепе стало для местных жителей настоящей сенсацией. Здесь было и здоровое любопытство аборигенов к экзотичным иностранцам с далекого Севера, и вполне практический расчет — нельзя ли подзаработать так или иначе на этих странных пришельцах, например что-нибудь продать. Хорошей работы не было, а крестьяне очень нуждались в деньгах. Поэтому за сравнительно небольшую (по нашим пред­ставлениям) плату они охотно шли к нам на раскопки. Еще бы: и от дома недалеко, и работа не такая уж трудная, и деньги неплохие за два месяца можно получить.
48
Надо сказать, что в большинстве своем местные туркманы жили небогато: голодать не голодали, но и достатка особого не имели. Они были мелкими землевладельцами. В каждой деревушке обита­ла одна или несколько больших родственных семей. Мужчины — главы семейных пар — владели наделами земли, являвшимися почти единственным источником существования для них и их до­мочадцев. Обычно кто-нибудь из родственников побогаче имел в селении свою машину (полугрузовой пикап, или грузовик, или же трактор). И весь сельскохозяйственный цикл выглядел здесь до удивления просто. Владелец надела с зимы, с начала сезона дож­дей, договаривался с владельцем трактора о пахоте и севе, обещая отдать за работу столько-то мешков пшеницы или ячменя. К чести местных «механизаторов», свои обязанности они выполняли очень умело и споро, или, как пишут в наших газетах, проводили пахоту «в предельно сжатые сроки». Дальше крестьянин взывал к милости Аллаха, моля его ниспослать на поля дождь и вовремя, и в нужном количестве. Та часть синджарской степи, которая прилегает к пред­горьям, обычно получает зимой и весной столько естественных осадков, сколько необходимо для сбора приличного урожая зерно­вых. Правда, раз в несколько лет случается засуха, все посевы вы­горают и собирать практически нечего. Жатву здесь также прово­дят обычно нанятые на стороне люди на своих комбайнах и маши­нах, получая свою долю урожая. Если год удачный и зерна получе­но много, владелец надела, расплатившись с долгами и оставив се­бе необходимые запасы, может продать остальное в городе и зара­ботать немалые деньги.
Обычно же крестьянин выполняет хозяйственные работы по до­му, ходит на заработки на сторону, занимается заготовкой дров, выпасом скота, огородничеством (с помощью устройства простей­ших арыков, отведенных от ближайшего ручья) и т.д. Но основная тяжесть домашних забот ложится на плечи женщины: здесь и еже­дневное приготовление пищи (особенно трудоемкий процесс — выпечка лепешек-чуреков), и стирка, и уход за детьми. Семьи, как правило, многодетные: в каждой шесть, восемь и даже десять де­тей. Поэтому уже к тридцати — тридцати пяти годам женщина, обремененная многочисленным потомством и тяжелым физиче­ским трудом, выглядит настоящей старухой. По мусульманским обычаям, замужние женщины не должны появляться на виду у чу­жих мужчин, а тем более разговаривать с ними. Девочки-
49
туркманки более свободны. Их можно часто встретить на деревен­ских улицах. Одетые в яркие платья и узкие длинные штаны бро­ских расцветок, часто с золотым шитьем и тесьмой, они выглядят очень нарядными. Мужчины, дочерна загорелые и поджарые, име­ют весьма представительный вид. Среди них много людей с русы­ми волосами и голубыми глазами.
Как я уже говорил, у нас сложились прекрасные взаимоотноше­ния с местными туркманами. Важным посредническим звеном ме­жду нами — советскими археологами и местным населением — выступали иракские инспекторы (один, реже — два), которых на каждый полевой сезон направлял нам Директорат древностей Ира­ка. В задачи инспектора входило прежде всего оказание нам помо­щи во всех аспектах нашей научной деятельности в стране. Другая, не менее важная цель заключалась в том, чтобы следить за тем, на­сколько строго соблюдаем мы правила ведения раскопок, установ­ленные для иностранцев. Обычно после первых же недель совмест­ной экспедиционной жизни мы легко находили с ними общий язык, а часто и становились добрыми друзьями. Я хочу с благодар­ностью вспомнить здесь имена таких иракских инспекторов, как Исмаил Хаджара, Зухейр Раджаб, Ясин Рашид, Саллах Сальман аль-Гумури, Музахим Махмуд, Джорджисс Мухаммад и Сабах Аб­буд. Они были нам хорошими помощниками, и, я думаю, что от нас они почерпнули тоже немало полезного.
Каждую свободную минуту, каждый выходной день мы исполь­зовали для поездок по Синджарской долине, совмещая нашу при­родную любознательность с профессиональными интересами — необходимостью выявить все памятники древности вокруг Ярым-тепе. За эти годы мне довелось увидеть много интересного. Но я расскажу лишь о двух наиболее ярких, на мой взгляд, эпизодах — о поездке к бедуинам в Абу-Сенам и о посещении езидского город­ка Синджар.
В ГОСТЯХ У БЕДУИНОВ
Хмурым апрельским утром 1979 года мы сидели в лаборатории нашей экспедиционной базы и занимались каждый своим делом: кто доделывал незаконченный чертеж, кто зарисовывал в журнал описей новые находки, кто читал книгу. Была джума (пятница) — в мусульманских странах нерабочий, праздничный день. Из-за не­настья наши планы поехать куда-нибудь подальше на экскурсию
50
явно откладывались, и мы без особого энтузиазма приступили к ликвидации изрядно накопившихся «хвостов» — не сделанной за недостатком времени старой работы.
Но часам к двенадцати дня дождь прекратился, тучи рассеялись, и пробившееся сквозь их серую пелену жаркое солнце принялось прилежно выпаривать с земли избытки влаги. Вдруг за окном на­шего глинобитного дома мягко пророкотал автомобильный мотор и требовательно рявкнул голосистый клаксон. Нежданные гости? Кто это решился ехать в грязь и дождь в нашу ярымскую глушь? Через мгновение мы высыпали за дверь и увидели солидного круглолице­го господина в строгом черном костюме и белой рубашке с галсту­ком. Да это же наш старый знакомый и мой благодетель — доктор Мохаммед Такхи, житель Телль-Афара и главный врач местной больницы! Именно он помог мне благополучно выпутаться из од­ной неприятной истории в первый год моего пребывания в Ираке. Тогда, после благодатного климата Европейской России, я был еще совсем не готов к встрече с тропиками Синджарской долины. Неос­торожно искупавшись в жаркий день в холодной воде Абры, я од­новременно стал жертвой и простуды, и желудочной инфекции. Температура быстро перевалила за 39 градусов. Сердце ныло и стучало, как перегретый автомобильный мотор. Да и сама окру­жающая обстановка отнюдь не улучшала настроения: вездесущая пыль, покрывала лицо, кровать и спальный мешок. Она просачи­валась внутрь палатки через хлопающий брезентовый полог отту­да, из раскаленного знойного дня... Все это вызвало у меня тогда чувство такой беспомощности и тоски, какого я еще никогда не ис­пытывал. «Видимо, дело совсем худо», — думал я про себя, мыс­ленно прощаясь навсегда и с далекой родиной, и с любимой семь­ей. Потом мне не раз приходилось видеть, как молодые и здоровые мужчины, впервые попадавшие на больничную койку, легко под­давались унынию и мгновенно превращались в беспомощных и капризных детей. Нечто подобное на тридцать третьем году жизни произошло и со мной. Не знаю, то ли действительно я был совсем нехорош, то ли вид мой казался таким жалким, но Рауф Магомедо­вич — человек крайне сдержанный и терпеливый — вдруг поспе­шил в близлежащий Телль-Афар и привез с собой доктора Такхи
Он попросил меня раздеться до пояса, внимательно прослушал, осмотрел, затем повернул на живот и уверенной и твердой рукой ввел мне шприцем в мягкое место добрую порцию пенициллина и
51
укрепляющих витаминов. Произведя это действие, он, как принято на Востоке, произнес заветные слова: «Алла керим» («Аллах мило­стив») и что-то еще, чего я не расслышал. Мои товарищи, под раз­ными предлогами оставшиеся в палатке, с интересом наблюдали за происходящим. И надо сказать, укол доктора Такхи оказался для меня поистине чудодейственным. Температура сразу упала, меня прошиб обильный пот, и вскоре я глубоко уснул. Аналогичная процедура проделывалась еще дважды, для чего врачу ежедневно приходилось пылить по степи добрый десяток километров от горо­да до Ярым-тепе и столько же обратно. Но зато через три дня я был абсолютно здоров, а доктор Такхи в глазах всех членов экспедиции стал как бы моим крестным отцом.
Об этом незначительном эпизоде было упомянуто в заметке о работах советских археологов в Ираке, опубликованной в «Прав­де». Вырезку из нашей газеты мы торжественно вручили на сле­дующий год врачу, и он повесил ее под стеклом на стену своего приемного кабинета в Телль-Афаре. С тех пор он ежегодно посе­щал наш лагерь, но уже скорее как турист, с познавательными це­лями — посмотреть раскопки и узнать новости.
Однако, на этот раз доктор Такхи приехал в Ярым-тепе совсем с другой целью. Он торжественно пригласил всех членов экспедиции на праздничный обед в селение Абу-Сенам, расположенное кило­метрах в сорока к юго-западу от лагеря, в самом сердце Синджар­ской степи — Эль-Джезиры. Пиршество, как потом выяснилось, давал глава местного арабского племени в честь доктора Такхи, успешно вылечившего от какой-то опасной болезни его племянни­ка. Возможность побывать в гостях у бедуинов, хотя и испытавших на себе могучее влияние современной цивилизации, была слишком заманчивой, и мы без колебаний согласились.
Взревели моторы автомашин, и вот мы уже в пути. Впереди, на элегантном лимузине "Вольво", торжественно восседали доктор Такхи и наше руководство — Рауф Магомедович Мунчаев, Нико­лай Яковлевич Мерперт и азербайджанский археолог Идеал Нари­манов. А сзади, на некотором отдалении, бойко пылил по степи наш старенький джип с гордым именем Алгабас (идущий впереди — тюрк.), в котором теснились дохтуры — Олег Большаков, Коля Бадер, Володя Башилов, Андрей Куза и я. За рулем, как обычно, сидел Миша в своем неизменном стареньком берете, когда-то тем­но-синем, а теперь выгоревшим под иракским солнцем почти до
52
белизны.
Ярым-тепе и экспедиционный лагерь вскоре исчезли, скрытые клубами густой лёссовой пыли. Едем по раздольной, ровной как стол степи, кое-где покрытой редкими кустиками травы или распа­ханной и засеянной ячменем и пшеницей. Душно. На зубах скри­пит песок. Глаза и рты забиты пылью, так что и говорить ни о чем не хочется. Пересекаем сухое, довольно широкое русло ручья, и опять монотонное движение по голой равнине.
Абу-Сенам оказался довольно крупным селением, состоящим из глинобитных хижин и черных шерстяных шатров. Живут в нем арабы-бедуины, большую часть года кочующие по горам и долам со стадами своих овец. Машины подъехали к довольно внушитель­ному каменному дому и остановились. У порога нас встретил шейх местного племени Ахмет — круглолицый и упитанный араб в пол­ном парадном костюме — белоснежной тонкой куфии и черном, расшитым золотым галуном плаще. Но главным действующим ли­цом оказался его брат — Али, стройный, с живыми карими глаза­ми, лет тридцати пяти. Именно он устраивал для нас пиршество, и именно его сына успешно вылечил доктор Такхи. Вокруг них тол­пилось множество других людей, видимо родственников и близ­ких, а то и просто любопытствующих односельчан.
После довольно продолжительных, как это принято на Востоке, приветствий, нас ввели в большую прямоугольную, но совершенно пустую комнату. Правда, вдоль стен с трех сторон были положены ковры, кошмы, циновки и низкие ковровые подушечки — сиденья для гостей и хозяев. Кое-как разместившись на этих непривычных для нас «стульях», мы стали с любопытством осматриваться во­круг. Справа у входа в помещение стояла низкая и вполне совре­менная на вид плита, питаемая толстым газовым баллоном. Возле нее, сидя на корточках, священнодействовал араб в красной клет­чатой куфии и в строгом темном костюме смешанного стиля — вполне европейском пиджаке и юбке до пят с разрезом на боку. Ему помогал быстроглазый шустрый мальчишка лет десяти — две­надцати. Кофейщик — кажется, его звали Камил — ловко манипу­лировал большими и малыми металлическими кофейниками, гром­ко, но мелодично гремел огромным, с полметра длиной, медным пестом в медной же ступке, размалывая только что поджаренные кофейные зерна, убавлял и прибавлял язычки пламени в газовых горелках. Вот он поставил на огонь кофейник с водой и принялся
53
еще усерднее звенеть пестом. Когда вода закипела, Камил осто­рожно насыпал туда молотый кофе, помешал его деревянной лопа­точкой и снова поставил кофейник на огонь. Он дал кофейнику за­кипеть три раза. На завершающей стадии сложного кофейного ри­туала он добавил в сосуд кардамон.
Наконец, все было готово, и нас поочередно стали обносить ко­фе. Подают его в небольшой фарфоровой чашке без ручки и нали­вают чуть-чуть, лишь на донышке. Арабский кофе приготовляется без сахара. Это — черная пахучая жидкость необычайной крепо­сти, и воздействие ее на весь организм ощущаешь довольно быст­ро: появляется какая-то легкость и просветленность, сразу исчезают усталость и головная боль. Кофе, согласно бедуинским традициям, следует пить двумя-тремя глотками и не более трех чашечек.
Тем временем какие-то шустрые подростки под руководством мужчин застелили пол в центре большими пестрыми клеенками и поставили возле каждого гостя тарелки и стаканы, положили вилки и ложки. Стаканы предназначались отнюдь не для вина, а для хо­лодной воды и лебена — кислого овечьего молока, разбавленного водой. Бедуины, как, впрочем, и большинство иракских крестьян, не употребляют алкоголя, считая питье крепких напитков грехом. Затем на нашем своеобразном столе появляются глубокие чашки и блюда с салатом из огурцов (хьяр) и помидоров (томато), кресс-салат (хасс), зеленый лук, плоские лепешки и различные острые подливки и приправы. Наконец, в дом торжественно вносится ог­ромное плоское алюминиевое блюдо с горой отварного риса, обильно приправленного бараньим жиром, изюмом и специями. Поверх риса — разрубленная на куски туша целиком сваренного в котле молодого барашка. Первые, самые лакомые куски хозяин распределяет среди гостей. Конечно, можно есть и с помощью вил­ки и ложки. Но местный обычай требует, чтобы рис и мясо брали руками (вернее, только правой рукой) и щепотью отправляли в рот.
Далее, согласно ритуалу, свою долю получают наиболее ува­жаемые из местных мужей. Остатки риса и мяса отдают мальчиш­кам. Прием завершается чаепитием: в маленькие стаканчики (типа, наших стопок) из прозрачного стекла кладется ложка песку, нали­вается крепчайшей заварки чай и добавляется капля крутого ки­пятка. Очень сладко и крепко. Потом мы моем руки с мылом; один мальчик усердно поливает нам из резного медного кувшина над та­ким же тазом, а другой стоит наготове с пестрым полотенцем.
54
ПОКЛОННИКИ САТАНЫ
Ближе к середине полевого сезона, когда однообразная и тяже­лая работа на раскопе порядком надоедала и становилась не в ра­дость, мы с нетерпением ждали очередной джумы, чтобы отпра­виться в какую-нибудь интересную поездку по окрестным градам и весям. Один из самых любимых наших маршрутов почти ежегодно пролегал в Синджар, небольшой городок близ иракско-сирийской границы, примерно в полусотне километрах к западу от лагеря. Это странное, на первый взгляд, постоянство объяснялось двумя при­чинами, живописностью и яркостью облика города и тем, что там жили поклонники сатаны — таинственные езиды. Срабатывал здесь, бесспорно, принцип контраста. Всего за час ты попадал из плоской степной страны глиняных цивилизаций в холмистую страну камня. Здесь все другое, а потому особенно притягательное — внешний облик жителей, дома, рельеф местности.
Город причудливо раскинулся по склонам предгорий Синджар­ского хребта, возле небольшой, но быстрой горной речки, берега которой утопают в зелени многочисленных садов. Дома в Синджа­ре — это настоящие крепости в миниатюре. Они сложены из валу­нов и глыб дикого камня, скрепленного цементным раствором, и производят весьма внушительное впечатление. Узкие окна, напо­минающие бойницы, обращены обычно во двор. На улицу выходят лишь глухие каменные стены и накрепко закрытые железные воро­та. Здесь живут курды, арабы, армяне. Среди жителей города есть мусульмане и христиане. Немало и последователей секты езидов. Интересно, что на воротах у христиан всегда изображены кресты. Около двух тысячелетий назад Синджар был важным опорным пунктом римлян в борьбе с парфянами за обладание Месопотами­ей. На высокой горе, господствующей над городом, до сих пор со­хранились остатки мощной римской крепости — основания не­скольких круглых башен и часть крепостной стены. Они сложены из прямоугольных, хорошо отесанных блоков желтоватого камня.
Местные жители использовали этот прекрасный строительный материал и возвели себе высокий дом-замок прямо на фундаменте одной из римских башен. Увидев у нас в руках фотоаппараты, вез­десущие мальчишки пригласили нас подняться для съемок на верхний этаж этого необычного дома-башни. Вид оттуда на город действительно открывался изумительный: серебристая лента норо­вистой речки в зеленой оправе садов, плоские крыши многочис-
55
ленных жилых зданий, кирпичный минарет XII века. На вершине другой горы, замыкающей панораму Синджара с северо-востока, виднелся ребристый купол мавзолея какого-то почитаемого езид­ского святого.
Через весь город с запада на восток протянулась довольно ши­рокая центральная улица, по обеим сторонам которой расположены магазины, лавки, харчевни, чайные и пекарни. Это — средоточие хозяйственной и культурной жизни Синджара. Здесь можно купить все необходимое, посидеть за чашечкой кофе или чая, обменяться новостями. В первый же наш приезд в живописной толпе синд­жарцев мое внимание привлекли усатые и бородатые люди, с тон­кими длинными косичками нестриженных волос, одетые довольно необычно. В апрельскую жару на них были войлочные или мехо­вые шапки, жилеты из овчины мехом внутрь, а то и тонкие овчин­ные полушубки — дубленки желто-лимонного, зеленого и корич­невого цветов. Мои попытки сфотографировать кого-либо из них чуть не кончились для меня бедой: они отворачивались, закрывали лицо, а один седой здоровяк попытался даже рукоятью кнута раз­бить объектив моего фотоаппарата. Но неожиданно помог случай. Появление группы иностранцев в такой провинциальной глуши, да еще вблизи границы, не могло не остаться незамеченным, и вскоре возле нас возникла фигура человека в штатском. Довольно вежливо попросив наши документы, представитель местной службы безо­пасности тщательно изучил их и, убедившись в нашей благона­дежности, сам напросился к нам в гиды — и ему спокойнее, и нам в «этом езидском гнезде» безопаснее. Узнав о моих затруднениях с фотографированием, он тут же остановил ехавшего мимо верхом на ослике старика-езида и что-то повелительно сказал ему. Стари­чок покорно слез с осла и терпеливо стоял несколько минут, пока мы его фотографировали.
Позднее, приезжая в Синджар, мы уже не сталкивались с по­добными проблемами. Бродя по крутым и узким улочкам городка, мы забирались в самые глухие уголки, разговаривали с людьми и фотографировали их по взаимному согласию. В Синджаре меня особенно поражало то, как далекое прошлое причудливо, но орга­нично вписывалось в современную жизнь. Сидя в чайхане на бере­гу речки под тенистыми кущами деревьев, я вдруг с удивлением обнаруживал, что вода выбивается из-под типично римской полу­круглой арки, аккуратно сложенной из уже знакомых нам прямо-
56
угольных желтых квадров. Да и в самом городе многие дома стоя­ли на фундаментах римских построек или были сложены из теса­ного римского камня. История живет здесь бок о бок с сегодняш­ним днем. Местные кладоискатели нередко находят в Синджаре гробницы римской эпохи, и тогда в местных лавках появляются (конечно же из-под полы) диковинные ювелирные украшения и россыпи золотых и серебряных монет с рельефными профилями античных императоров. Но конечно, основной колорит городу при­дают езиды. Кто же они такие?
Кроме мусульман и христиан, пишет советский востоковед О.Г. Герасимов, в этом района Ирака живут представители таинствен­ной секты езидов. О происхождении этой секты нет достоверных сведений. В своих религиозных представлениях езиды соединили различные элементы зороастризма, распространенного в древнем Иране, иудаизма, несторианства, ислама и других вероучений. Ве­рование езидов исходит из идеи двух начал при сотворении мира
— добра и зла, света и тьмы. Они верят в бога — носителя добра
— и в сатану — духа отрицания, Мелек-Тауза. Последний высту­пает в образе павлина и ревностно следит за выполнением предпи­санных этой религией норм поведения. Езидам следует добиваться благосклонности сатаны. Они поклоняются изображению павлина, во время религиозных процессий носят его медную статуэтку, ку­рят перед ней благовония, жертвуют золотые и серебряные вещи, но не произносят вслух его имени, слова шайтан или иного со­звучного слова...
Езиды не едят мясо петуха, ибо он похож на павлина, рыбу, чтобы «не разгневать Соломона», салат, под каждый листок кото­рого «навсегда проник дьявол», свинину, мясо газели. Езиды от­пускают длинные волосы, которые заплетают в косицы, а на голову надевают войлочные конусообразные колпаки (или кожаные шапки из овчины мехом внутрь). Они совершают паломничество к моги­лам своих святых шейхов, постятся лишь три дня в декабре, при­чем в каждый день поста при молитве обращаются лицом к восхо­дящему солнцу...
О происхождении названия этой секты существует несколько мнений. Езиды называют себя дасини. Это слово созвучно назва­нию горы Дасен, находящейся на турецкой территории, на стыке границ Ирака, Ирана и Турции. Они говорят на курдском языке, но среди них встречаются люди разных физических типов. Одни уче-
57
ные считают, что название секты происходит от слова яздан, озна­чающего на персидском языке и ряде диалектов курдского языка Бог. Впервые о езидах упоминают арабские историки XII века. Они сообщают, что ранее эта секта называлась Адавия, по имени ее ос­нователя шейха Ади ибн-Мусафира, умершего в 1161 году. Другие связывают происхождение названия секты с именем омейядского халифа Язида ибн-Муавии.
Общая численность езидов — свыше 150 тысяч человек. В ос­новном они живут в Ираке и Турции. Иракские езиды населяют главным образом отдаленные горные районы провинции Мосул. Один из центров, вокруг которых группируются их деревни, — го­ра Маклуб. Здесь, в Айн-Сифни, живет их духовный глава — мир. Неподалеку от Айн-Сифни находится могила шейха Ади и его пер­вых последователей. Еще одно место концентрации езидов — горы Синджара.
То, что езиды забрались далеко в горы, не вызывает удивления. Их преследовали аббасидские халифы и притесняли турки, не раз­решавшие выполнять им религиозные обряды, так как в основе ве­роучения езидов не лежит Священное писание, признаваемое му­сульманами, христианами и иудеями.
В первую пятницу нового года устраиваются религиозные иг­рища — таввафи. В них принимают участие и мусульмане, и хри­стиане. Таввафи продолжаются целый месяц. Накануне праздника, в четверг вечером, мужчины и женщины, старики и дети собира­ются на площади. Ночью они выполняют свои традиционные об­ряды, а рано утром едят нарису — приготовленную в огромных котлах пшеничную кашу с мясом и жиром.
В пятницу утром собираются музыканты. Они играют на тонких деревянных дудках, бубнах и барабанах. Музыкантов одаривают деньгами, а для пущей бодрости подносят им водку — араку в не­глубоких медных пиалах. Когда они пьют, пахучая водка стекает по их длинным усам и бородам.
Музыканты стоят в центре круга, а мужчины в белых куфиях, в расширяющихся книзу шароварах и войлочных жилетках танцуют с женщинами, взявшись за руки. Женщины езидов очень красивы, особенно когда танцуют на празднике. Стройные, гибкие, закутан­ные в тонкую белую ткань, расшитую бусинками, они напоминают огромных игрушечных кукол, плавно двигающихся по кругу. Тан­цы продолжаются около трех часов, затем мужчины вскакивают на
58
коней и, стреляя в воздух из ружей, открывают скачки. Далее вновь начинаются танцы, на которых обязательно присутствуют жена и другие члены семьи мира.
Таков он, маленький городок, прилепившийся к горам на гра­нице двух стран и живущий, по сути дела, в собственном времени, весьма далеком от наших бурных дней.
59
ГЛАВА 3. ЯРЫМ-ТЕПЕ-2: ПОИСКИ И ОТКРЫТИЯ
...Посмотри, как быстро в жизни
Все забвенье поглощает!
Блекнут славные преданья,
Блекнут подвиги героев...
Генри У. Лонгфелло
ДВА ШЕДЕВРА
Современные археологи всегда работают в поле по строго опре­деленному плану, и конечно же они могут предугадать в известных пределах общий характер своих будущих находок. Однако Его Ве­личество Случай, простое везение, невозможно не учитывать. Иные археологи и десять, и двадцать лет ищут в земле материальное под­тверждение своим научным гипотезам и проходят буквально в пяти сантиметрах от желанной находки. С другой стороны, очень часто какое-нибудь случайное открытие вызывает коренные перемены во всей сложившейся системе взглядов на прошлое. Именно о таком случайном открытии и пойдет ниже речь. Это произошло в апреле 1976 года на халафском телле Ярым-тепе-2.
Весна того года была на северо-западе Ирака холодной и хму­рой. Частые грозы и ливни сильно мешали нормальному ведению земляных работ. В глубоких провалах раскопов скапливалась дож­девая вода, раскисали и рушились глинобитные стены только что вскрытых шургатцами древних построек. И тем не менее почти ка­ждый день исследований в Ярым-тепе-2 приносил новые интерес­ные открытия.
Бесспорно, основу наших находок составляют массовые и, на первый взгляд, маловыразительные материалы. Это тысячи и ты­сячи обломков древней глиняной посуды, орудия труда из кости и камня, остатки жилищ. Именно они дают нам столь необходимую информацию о давно ушедшей жизни — безымянных бесписьмен-
60
ных племенах и культурах, затерявшихся в тысячелетних лабирин­тах истории. Но где-то в глубине души каждый археолог, выполняя свою повседневную и столь нужную работу, мечтает о какой-то не­обычной и яркой находке, терпеливо ждет своего заветного часа. И такой звездный час иногда действительно наступает.
День 11 апреля начался как обычно. С утра было солнечно и ветрено. В северной стороне горизонта над горами собирались тем­ные дождевые тучи. Но на нашем халафском телле работа явно спорилась. Шургатцы размеренно долбили остроносыми кирочка­ми — кезмами плотную глинистую землю культурного слоя, но­сильщики тут же уносили ее за пределы холма. Годами отлажен­ный механизм ярымских раскопок действовал ровно и слаженно, и, дав рабочим необходимые указания, я решил отправиться на раз­борочную площадку для просмотра и упаковки ранее найденной керамики.
И вдруг часов в десять утра ко мне с несвойственной ему резво­стью примчался старик Мухаммед — один из наших рабочих-шургатцев. Он возбужденно и громко повторял две короткие араб­ские фразы: «Аку, куллиш! (Есть, целая!), Могаддес али­ха! (Священная богиня!)». Я ничего не мог понять. Может быть, в раскопе стряслось какое-нибудь несчастье — травма, змея, скорпи­он или другая напасть? Чего-чего, а этой экзотики в Ярыме хватало с избытком. Быстро спустившись вниз, я увидел среди столпив­шихся рабочих нашего уважаемого раиса — Халафа Джасима, ко­торый, стоя на коленях, что-то лихорадочно выбирал из земли и бережно складывал на кусок фанеры, служившей мне планшетом для чертежей. Лишь подойдя к нему на несколько шагов, я разгля­дел обломки древней терракоты — фигурный глиняный сосуд-флакон необычайно тонкой работы и прекрасного обжига. «Он — целый!» — радостно объявил мне Халиф, имея в виду, что, хотя сосуд и раздавлен толщей земли, он легко собирается, поскольку все его части в наличии. До нашей экспедиционной лаборатории от раскопа было рукой подать, и вскоре флакон, вымытый, высушен­ный и склеенный, предстал перед нами во всей своей красе.
Он был сделан в виде фигуры женщины — богини-матери древних земледельцев Синджарской долины. Головы практически нет — ее заменяет узкое горло флакона. Но вся фигура богини пе­редана живо и реалистично. Богиня показана в обычной для такого рода изображений позе — поддерживающей руками снизу свои
61
груди (символ плодородия). Темно-коричневой, почти черной бле­стящей краской, великолепно сохранившейся за прошедшие шесть­десят с лишним веков, по светло-желтому фону нарисованы брас­леты на руках, татуировка, длинные волнистые волосы. Общая вы­сота флакона — 25 сантиметров. Он стоит на круглой плоской под­ставке.
Вместе с богиней лежали и другие интересные предметы — рез­ная каменная печать, каменная чаша, глиняный расписной сосу­дик. Все они, включая и сам флакон, были намеренно разбиты еще в древности. Затем их поместили в специально выкопанную не­большую ямку и засыпали сверху, видимо для очищения, горячими углями и золой от костра. Это был, бесспорно, какой-то сложный и очень важный для обитателей халафского поселка ритуал, смысл и назначение которого остаются пока для нас совершенно непонят­ными.
Фигурный флакон — вещь уникальная: аналогий ей нет ни на одном из известных науке месопотамских памятников V тысячеле­тия до нашей эры. Поражают необычайное совершенство и тон­кость художественного исполнения самой скульптуры. Ее можно с полным основанием отнести к числу наиболее выдающихся произ­ведений древнейшего искусства северо-западного Ирака. Ведь до этого времени мы встречали здесь только грубые и сильно стилизо­ванные фигурки женских божеств, не идущие по своим художест­венным достоинствам ни в какое сравнение с последней находкой. Наконец, чуть ли не впервые мы получили возможность судить об украшениях и прическе халафских женщин, живших без малого шесть с половиной тысячелетий назад.
Этот же полевой сезон принес нам и другую необычную наход­ку. В юго-западном углу раскопа, почти у самой его стенки, на глубине 675 сантиметров от вершины телля, была обнаружена не­большая круглая ямка. В ней, слившись в одну бесформенную мас­су, лежали разбитые глиняные и каменные сосуды, а среди них — куски какой-то крупной керамической скульптуры. Как и в преды­дущем случае, эти предметы были засыпаны сверху углем и золой от костра. Особое внимание обращала на себя терракотовая фигура какого-то зверя, видимо служившая в древности курильницей. Впрочем, сначала мы нашли на дне ямки только две большие, по­лые внутри, задние ноги и прилегающую к ним часть туловища с тонким, коротким хвостом. Что это за фигура и каково было ее на-
62
значение — оставалось только гадать.
Подобные находки всегда вызывают у меня какую-то злость или скорее обиду и на себя, и на свою науку — археологию. Говорим о бурном развитии археологических исследований в Месопотамии на протяжении последнего столетия. Говорим о своих открытиях и успехах. Но как ничтожно мало знаем мы в итоге о древней куль­туре этой страны! Вот, например, копали мы в течение восьми лет халафский телль Ярым-тепе-2. Задолго до нас другие археологи, местные и иностранные, вскрыли еще около полудюжины халаф­ских холмов. И ничего подобного нашему глиняному зверю нигде не встречалось. Потом вдруг, как от луча электрического фонарика в темной комнате, что-то осветилось, замаячило вдали, показался на миг скрытый до того на протяжении тысячелетий кусочек неве­домой, давно ушедшей жизни и, поманив, пропал без следа. Одна­ко все же есть, видимо, на свете и наш, археологический, бог! Спустя несколько дней при зачистке стенки раскопа шургатцы на­шли и остальные фрагменты таинственной терракотовой фигуры. После тщательной промывки и склейки всех найденных обломков нам удалось полностью реставрировать скульптуру животного, оказавшегося... прозаической свиньей. Это была полая внутри ку­рильница, имевшая около 40 сантиметров в длину и более 25 сан­тиметров в высоту. На спине зверя помещался овальный в сечении раструб — наподобие чаши. Вся поверхность скульптуры расписа­на сложными и красочными орнаментами.
Среди известных науке халафских памятников в Сирии и Ираке ничего похожего пока не встречалось. Вероятно, уже в V тысячеле­тии до н.э. халафцы занимались разведением свиней, а само это животное служило, по-видимому, объектом поклонения.
«ЗДЕСЬ ВСЕ БЫЛУЮ ЖИЗНЬ ХРАНИЛО...»
Полевой сезон 1975 года близился к концу. На моем карманном календарике, в котором я, с упорством Робинзона, отмечал каждый прожитый в Ярым-тепе день, стояло уже 12 мая. Еще две-три неде­ли, и мы будем дома, в весенней зеленой Москве! А пока продол­жается повседневная и нелегкая работа.
С утра было ветрено, пасмурно и прохладно. Наскоро позавтра­кав, я побрел на раскоп. Чувствовал я себя неважно: ночью из-за грозы и бури спать почти не пришлось, и теперь раскалывалась от боли голова, свинцовой тяжестью наливались ноги.
63
Получив указания, неспешно принялись за работу шургатцы и земленосы. Я же, усевшись на складной брезентовый стул, попы­тался закончить начатый накануне чертеж. Но ветер и пыль быстро пресекли мои трудовые поползновения, и почти метровую бумаж­ную «простыню» с так и незаконченным разрезом осевой бровки пришлось спрятать поглубже в планшет. В общем день складывал­ся явно неудачно. Предаваясь мрачным размышлениям о капризах и вывертах ярымской погоды и зябко поеживаясь в своем потертом ватнике, я сидел в самом дальнем, прикрытом от ветра уголке рас­копа и с надеждой поглядывал на небо. Солнце было где-то рядом, но пробиться сквозь плотную вату облаков не могло.
И именно в этот момент ко мне с загадочной улыбкой подошел Халаф Джасим и сказал: «Бакшиш дохтур! Аку думья» (С вас при­читается, доктор! Есть статуэтка). Оказывается, пока я сидел в сво­ем мрачном уединении, шургатец Адай нашел в заполнении ма­ленькой печки глиняную статуэтку — довольно схематично вы­полненный образ богини плодородия. Острая кезма рабочего отби­ла лишь самый краешек головы-выступа фигурки, и я легко рес­таврировал предмет, пропитав для верности слегка отсыревшую поверхность глины жидким клеем-бутералью. За шесть предыду­щих лет мы нашли в этом телле лишь одну целую и два обломка глиняных фигурок. А в этом сезоне — три, причем абсолютно це­лых. Теперь же передо мной лежал четвертый, и едва ли не лучший из всех экземпляр древней скульптуры. Да, такая вещь несомненно заслуживала бакшиш. По давно сложившейся на Ярым-тепе-2 тра­диции я сам раздавал рабочим туркманам и шургатцам бакшиш в виде разного рода русских сувениров, из которых особенно цени­лись хохломские ложки и чашки, а также матрешки. Такой подарок я преподнес и в этот раз.
Но с Рауфа Магомедовича Мунчаева мне полагалось по той же неписаной, но неукоснительно соблюдавшейся традиции получить символический бакшиш в виде ящика прохладительных напитков из лавок близлежащего Телль-Афара. Выяснилось, что наш на­чальник все равно собирался ехать сегодня в город по делам, и бакшиш был незамедлительно обещан.
Экспедиционный ГАЗ-69, латаный-перелатаный, но еще вполне дееспособный, вскоре исчез вдали, увозя высокое руководство. А мое настроение несколько улучшилось, хотя пыль и ветер по-прежнему не давали житья. И все же, можно было сказать, что этот
64
день удался на славу.
Через полчаса после отъезда Рауфа Магомедовича другой наш шургатец — Хуссейн нашел погребение ребенка девяти-десяти лет с двумя расписными глиняными сосудами. Умершего сожгли на костре где-то в стороне. Затем ссыпали кости и угли в могильную ямку, запечатав ее сверху глинобитным полом.
Потом из другого квадрата мне принесли обломок глиняной детской игрушки. Взяв его, я вдруг с изумлением обнаружил на по­верхности вещицы явственный отпечаток детского пальчика. Ви­димо, ребенок, которому надоело ждать, в нетерпении схватил только что вылепленную из сырой глины игрушку, а при после­дующем обжиге оттиск его пальца был увековечен навсегда. Мел­кий бытовой штрих, дошедший до нас по воле случая из глубины тысячелетий, часто способен сказать о давно ушедшей жизни куда больше, чем пространные рассуждения современных историков.
Прекрасным завершением этого Парада-алле необыкновенных находок явилось в тот день открытие первого на нашем телле мра­морного навершия круглой булавы со сквозным отверстием для де­ревянной рукояти. Булава у древних земледельцев Месопотамии считалась символом верховной власти и носилась только самыми уважаемыми и могущественными членами племени — старейши­нами и вождями.
ПЕЧИ ДРЕВНИХ ГОНЧАРОВ
Еще с момента открытия первых халафских памятников на тер­ритории Северной Сирии и Ирака ученых волновал вопрос: с по­мощью каких технических средств изготовляли халафцы свою пре­красную керамику? Если ее обжиг осуществлялся на кострах или в примитивных очагах, то как в таком случае объяснить поразитель­ное совершенство и тонкость халафской гончарной продукции?
И вот наконец настал день, когда мы смогли ответить и на этот сложный вопрос. В нижних слоях древнего поселения Ярым-тепе-2 удалось обнаружить сразу две прекрасно сохранившиеся глиняные печи для обжига керамики. Круглые в плане, эти сооружения име­ли довольно сложное устройство. Диаметр их достигал 1,8 метра. Печи состояли из двух ярусов: нижнего, где находилась топка, и верхнего — собственно обжигательной камеры. Ярусы отделялись друг от друга массивной глиняной плитой, в которой были устрое­ны округлые в сечении продухи. Именно через них, по специаль-
65
ным каналам, горячий воздух снизу равномерно заполнял камеру обжига, создавая внутри очень высокую температуру — порядка 1200 градусов по Цельсию.
Подобные сооружения, да еще столь хорошей сохранности, на поселениях V тысячелетия до н.э. были обнаружены в Ираке впер­вые. Сообщение об этом необычном открытии заинтересовало иракских ученых. И вскоре нашу экспедицию посетили высшие ру­ководители Директората древностей страны: его директор — док­тор Исса Сальман и генеральный инспектор археологических рас­копок — профессор Фуад Сафар. Все увиденное настолько порази­ло наших гостей, что они решили сохранить для науки уникальные экспонаты древней технической мысли. С помощью иракских спе­циалистов-реставраторов одну из печей — махину весом несколько сот килограммов — разрезали пилой на части, бережно запаковали и доставили на машине в город Мосул. Там, в новом великолепном здании местного музея, печь в считанные дни вновь собрали. И случилось так, что я одним из первых смог вскоре увидеть этот не­обычный экспонат уже не в сумрачных глубинах раскопа, а в ярко освещенном музейном зале.
ЗАГАДКИ ТОЛОСОВ
«Давным-давно, много столетий назад, — гласит старинное шумерское предание, — на Земле царили мир и покой. Не было жалящих змей, не появлялись ядовитые скорпионы... Все люди го­ворили на одном языке и жили в мире друг с другом. Не было страха и зависти. Никто не нападал на соседа и не проливал его крови. Люди имели в изобилии пищу и одежду, достававшиеся им без труда и усилий». И этот золотой век, по представлениям шуме­ров, приходился как раз на те времена, когда в Месопотамии гос­подствовали раннеземледельческие культуры Халафа и Убейда.
Позднее библейские пророки единодушно помещали здесь, в междуречье Тигра и Евфрата, знаменитый рай, в тенистых кущах которого беззаботно гуляли когда-то Адам и Ева. Согласно библей­ской хронологии, рай существовал примерно в V тысячелетии до н.э., то есть опять-таки в период расцвета названных культур. И хотя реальная жизнь людей той отдаленной эпохи, как мы знаем, меньше всего походила на райскую, заметные сдвиги во всех об­ластях духовной и материальной культуры халафцев — факт несо­мненный.
66
Для халафского периода характерна резкая перемена в облике жилых и хозяйственных построек. Вместо прямоугольных соору­жений предшествующей Хассуны (VI тысячелетие до н, э.) появ­ляются круглые в плане глинобитные дома с массивными стенами. Археологи называют их толосами из-за сходства со знаменитыми купольными гробницами (правда, каменными) Греции крито-микенского периода. Долгое время в науке шел спор о том, каково действительное назначение этих странных на вид зданий. Одни ученые считали их храмами и святилищами, другие — погребаль­ными мавзолеями жрецов и вождей.
Только находки на Ярым-тепе-2 окончательно доказали, что наиболее крупные толосы, диаметром пять-шесть метров, служили жилищами. Внутри их нами были обнаружены очаги, жаровни, та­кие же, как на Кавказе и в Средней Азии, глиняные печи-тануры для выпечки лепешек, различная утварь, хозяйственный мусор — кости животных, угли, зола, черепки битой посуды. Удалось ре­конструировать и сложное устройство крыши таких толосов. В од­ном из зданий были найдены куски глиняной обмазки с четкими отпечатками вертикально связанных снопов тростника. Следова­тельно, толосы имели высокую коническую тростниковую крышу, которая обеспечивала быстрый сток дождевой воды и придавала зданию устойчивость во время ветров и бурь.
А вскоре в ходе раскопок мы нашли в глубинах холма черепки расписного глиняного сосуда, на поверхности которого неизвест­ный древний художник тонкими уверенными штрихами темно-коричневой краски запечатлел внешний вид типичного халафского толоса с высокой конической крышей и цветущие деревья вокруг
него.
Жилые дома имели двери, деревянная рама которых вращалась вокруг вертикальной оси благодаря специальному «подпяточному» камню с углублением посередине. Высокие пороги таких дверей служили у местных хозяек предметом особых забот. Они периоди­чески подмазывали и подправляли их с помощью глины и гипса. Узкие улочки-коридоры, имевшие часто менее одного метра в ши­рину, соединяли отдельные постройки в общий архитектурный ан­самбль — причудливое и хаотическое скопление множества прямо­угольных и круглых построек различной величины и назначения. К жилым домам примыкали многочисленные хозяйственные поме­щения. В них древние обитатели поселка хранили домашнюю ут-
67
варь, орудия труда, оружие, зерно на ближайшие нужды, посуду. Для длительного хранения зерно после сбора урожая ссыпали в ог­ромные керамические сосуды — хумы, врытые в землю, или же в глубокие зерновые ямы с глиняной обмазкой внутри.
ВО ВЛАСТИ ХОЗЯЙСТВЕННЫХ ЦИКЛОВ
В древнешумерских преданиях есть примечательный рассказ о том, как бог воздуха Энлиль — глава местного пантеона — решил устроить на Земле процветание и изобилие. Для этого он сотворил двух братьев — Эмеша (Лето) и Энтена (Зиму), дав каждому из них определенные задания. О сути их говорят следующие строки: Энтен заставил овцу рожать ягнят, а козу рожать козлят, Корову и быка заставил размножаться, дабы сливок и молока было в изобилии,
На равнине он радовал сердце дикой козы, осла и барана, Птицам небесным велел на обширной Земле вить гнезда, Рыбам морским велел в зарослях тростника метать икру, Пальмовые рощи и виноградники он заставил давать в изобилии мед и вино.
Деревья, где бы они ни были посажены, он заставил плодоно­сить,
Сады он одел в зеленый убор, украсил их пышной растительно­стью,
(Он) умножает зерно, брошенное в борозды... Эмеш сотворил деревья и поля, расширил хлевы и овчарни, В хозяйствах он умножает урожай обильный, наполняет житницы доверху...
Так в поэтической форме перед нами предстают все основные виды хозяйственной деятельности древнего населения Южной Ме­сопотамии в IV—III тысячелетиях до нашей эры. Это земледелие, скотоводство, охота, рыболовство, садоводство и др. Но точно та­кую же картину можно было увидеть в тот период и на севере страны, в Северной Месопотамии, где для того, чтобы взошли по­севы вполне хватало дождевой влаги зимнего сезона. По-видимому, хозяйство обитателей этих мест вряд ли сколько-нибудь существенно отличалось от земледельческо-скотоводческой эконо­мики халафских племен V тысячелетия до н. э. Так было и в Синджарской долине. Она и сейчас — сплошное изумрудное поле,
68
засеянное пшеницей и ячменем. А обилие древних теллей, разбро­санных вдоль вади (высохших русел рек), красноречиво говорит о давних земледельческих традициях населения этого района.
Благодаря большому количеству находок на халафском поселе­нии Ярым-тепе-2, рассказывающих о древнем земледелии, мы в со­стоянии восстановить теперь почти весь цикл сельскохозяйствен­ных работ той далекой эпохи — от жатвы до конечной обработки продуктов. Ячмень и пшеницу (их обугленные зерна сохранились в некоторых глиняных сосудах и ямах) жали серпами, в костяную или деревянную рукоять которых прикрепляли битумом или смо­лой тонкие пластинки кремня и обсидиана. Полученное зерно кла­ли на слегка вогнутые базальтовые каменные плиты и перемалыва­ли тяжелыми круглыми валиками из того же камня. Для приготов­ления теста использовали специальные глиняные тазы с низким бортиком. Лепешки — тонкие и плоские, похожие на современные чуреки, — пекли в глиняных печах-танурах.
Другим важным видом хозяйственной деятельности у жителей халафского поселка Ярым-тепе-2 было скотоводство. Они разводи­ли коров и быков, овец, коз и свиней. Во всяком случае мы находи­ли в семиметровой толще культурного слоя и кости домашних жи­вотных, и изображения некоторых из них в виде глиняных стату­эток и скульптур. Были там и кости диких животных и птиц — га­зели, горного кабана, крупных дроф, гусей, рыб. Следовательно, немалую долю в рационе халафцев составляли продукты охоты и рыболовства. Не следует сбрасывать со счетов и собирательство диких трав, кореньев, грибов, плодов и семян.
Впрочем, эра собирательства в Синджарской долине отнюдь не ушла в прошлое. Ранней весной, в первые погожие дни, когда по­сле обильных ливней степь одевается в красивый зеленый наряд, там появляются группы женщин и детей из близлежащих дереву­шек и селений. Вооружившись короткими палками с острыми же­лезными наконечниками, они пестрыми стайками бродят по полям и вади, густо поросшим травой и цветами, в поисках съедобных кореньев, трав и земляных грибов — чими. Собирают они и раз­личные лекарственные травы.
В район Ярым-тепе, где особенно много древних теллей и целых два вади, часто приезжают на машинах или приходят пешком на эту своеобразную грибную охоту даже жители города Телль-Афара. Трофеи этой охоты можно увидеть потом на шумных база-
69
pax многих иракских городов.
Стоит ли удивляться тому, что и наши рабочие в обеденное вре­мя в дополнение к своей скудной пище (лепешки, финики, лук) рвут прямо на склонах телля эти травы и едят их в неимоверном количестве.
Таким образом, жизнь древних халафских земледельцев нельзя назвать легкой. Все зыбкое равновесие их существования зависело от величины собранного урожая и поголовья домашних животных. Именно поэтому они с таким неподдельным усердием поклонялись природным стихиям, от которых, по их убеждению, зависело пло­дородие полей, а следовательно, и сама человеческая жизнь.
Мы не раз находили при раскопках Ярым-тепе-2 крохотные, до блеска отполированные каменные топорики-амулеты, с помощью которых древние земледельцы пытались защитить себя от смер­тельных ударов стрел молний, посылаемых разгневанным богом грозы. Но самым главным божеством, олицетворяющим плодоно­сящие силы природы, была у халафцев, бесспорно, богиня-мать. Она обычно изображалась (если не считать уникального флакона-скульптуры) в виде вполне земной, крепкой и полной женщины, с намеренно подчеркнутыми признаками пола.
Свои помыслы и чаяния древний земледелец запечатлел и в ви­де орнамента на глиняной посуде: волнистые линии и зигзаги — символ воды, ромбики и квадраты с точками внутри — засеянное поле, круг с лучами и точками вокруг — солнце, косые и верти­кальные линии, как бы падающие сверху вниз, — потоки дождя, кресты, розетки, лепестки — символ цветущей растительности. Иногда на поверхности изящных халафских ваз встречаются изо­бражения всевозможных зверей и птиц: грифов, нападающих на оленей, леопарда, грозно поднявшегося на задних лапах, большой, похожей на сазана, рыбы, змеи — да еще какой! Настоящей цари­цы змей! Я был просто потрясен, когда среди грубых добытых за день черепков вдруг увидел фрагмент изящной чаши со светло-желтой гладкой поверхностью. На ней блестящей черной краской с удивительным реализмом была изображена мрачная фигура кобры с раздувшимся от гнева капюшоном. Не знаю, водились ли в этих местах шесть-семь тысячелетий назад настоящие кобры, но сейчас их, слава богу, здесь нет. Впрочем, других ядовитых рептилий, на­пример щитомордника и гадюки степной, в Ярым-тепе хватает и в наши дни. И случайные встречи с ними не всегда кончаются для
70
человека благополучно. Во всех окрестных деревушках вам рас­скажут немало поучительных историй об укушенных змеей и даже погибших от яда людях. Особенно много жертв среди непоседли­вых детей и подростков.
Стоит ли удивляться, что человек всегда ведет здесь со змеями беспощадную борьбу, борьбу на уничтожение. Однажды я сам был свидетелем такого случая. У нас на раскопках рабочие откопали в заброшенной старой норе живую гюрзу — опаснейшую, ядовитую тварь, толстую, около метра длиной, с маленькой треугольной го­ловкой. Стояла прохладная погода. И змея была какая-то вялая и неагрессивная. Рабочие, вооружившись лопатами и палками, стол­пились вокруг полусонной рептилии и для забавы стали довольно беззлобно тыкать ее со всех сторон, кто чем придется. И вдруг Аб­бас Бабанет, самый оборванный и тщедушный из всех наших зем­леносов, человек старый и больной, весь набычился, рассвирепел и, схватив острую штыковую лопату, буквально за несколько секунд изрубил змею на куски. Кто знает, может быть, в его роду тоже бы­ли укушенные змеей?
КОНЕЦ — ВСЕМУ ДЕЛУ ВЕНЕЦ
Работы на Ярым-тепе-2 продолжались уже восьмой год. Все глубже уходили в толщу древнего холма строгие квадраты раско­пов. Вот пройдено пять метров культурного слоя (если считать от вершины телля — так называемой нулевой точки), шесть, шесть с половиной, а находки все идут и идут, и притом какие находки! Нижние напластования холма — самые интересные для исследова­теля, ведь это начальная стадия в жизни древнего поселения. Именно здесь первые халафские колонисты заложили фундаменты своих домов и святилищ. Именно сюда, к материку, уходят и осно­вания многих ям, хранящих на дне интереснейшие наборы наибо­лее древних вещей.
С большим нетерпением ждали все мы — и археологи, и рабо­чие — появления в раскопе материка — слоя земли, который не содержит следов человеческой деятельности. Наконец в 1975 году в одном из десятиметровых квадратов нашего раскопа на глубине 680 сантиметров от вершины холма мы вышли на материк. И мож­но понять нашу общую радость, когда, словно с каравеллы перво­проходцев эпохи Великих географических открытий, вдруг раздал­ся громкий крик Халафа Джасима: «Джабалия, дохтур! Мия биль
71
мия, аку джабалия!» (Материк, доктор! Несомненный материк!).
Потом материк появился и на других участках. Работы на ог­ромном, в 600 квадратных метров, раскопе явно близились к кон­цу. Наконец-то итоги восьмилетних работ на халафском телле Ярым-тепе-2 предстали перед нами особенно внушительно и на­глядно: пробита вся многометровая толща культурного слоя, и ис­тория одного безыменного земледельческого поселка на севере Ме­сопотамии читалась теперь нами достаточно уверенно.
И если бы меня спросили тогда о наиболее сильном моем впе­чатлении от зрелища раскопанного телля, то я без колебаний отве­тил бы так: стабильность и преемственность в развитии культуры халафского поселка на всем протяжении его существования. А су­ществовал он по меньшей мере два или три столетия. Большие то­лосы возводили всегда примерно на одном и том же месте, опреде­ленном традицией, так что если посмотреть на высокую стенку борта раскопа, то они образуют как бы единую колонку, незначи­тельно отклоняясь в ту или иную сторону. Точно так же жители поселка совершали в одном определенном месте захоронения умерших детей, рыли хозяйственные ямы, возводили печи для об­жига керамики. Налицо преемственность в формах и орнаментации керамики, домостроительства, ритуалах.
Но самое поразительное состоит в том, что очень близкий хо­зяйственно-бытовой уклад жизни мы можем и по сей день наблю­дать в многочисленных мелких деревушках, окружавших наш телль в Ярым-тепе: здесь и сходные с древними глинобитные дома из сырцового кирпича, и куполообразные печи-тануры для выпеч­ки хлеба, и отдельные приемы хозяйственной деятельности. Имен­но эта удивительная живучесть древних культурных традиций и позволяет нам сейчас совершить увлекательное путешествие во времени и с помощью ученых перекинуть невидимый мост в ту от­даленную эпоху, когда на туманном горизонте месопотамской дои­стории появились первые оседлые культуры земледельцев.
ХАССУНА И ХАЛАФ: ПРОБЛЕМА ВЗАИМОСВЯЗИ
После того как археологи выявили и частично раскопали не­сколько памятников хассунской и халафской культур, возник во­прос об их соотношении во времени и пространстве. Собственно говоря, с самого начала считалось, что хассунские телли — более ранние, нежели халафские. Но точный их хронологический диапа-
72
зон и взаимосвязи долго оставались неизвестными.
Наши работы в Ярым-тепе на холмах номер один и номер два отчетливо показали, что между Хассуной и Халафом не было ника­кой культурной преемственности. Налицо — полная и резкая смена одной, более ранней традиции (хассунской) другой — пришлой и чуждой (халафской). Эти различия проявляются и в разной по сти­лю керамике, в типах статуэток, в характере домостроительства (прямоугольные хассунские и круглые халафские жилища). Более того, на вершине холма Ярым-тепе-1 был обнаружен могильник халафского времени, с типично халафскими вещами. Естественно, что появиться там он мог только в том случае, если хассунское по­селение было уже давно заброшено.
Позднее мне удалось обнаружить остатки небольшого хассун­ского телля под мощной толщей отложений холма Ярым-тепе-2. В 1976 году, когда наши работы на этом халафском поселении под­ходили к концу, в самой южной части раскопа на значительной глубине среди типично халафской керамики стали вдруг попадать­ся отдельные черепки хассунской глиняной посуды. Я тщательно фиксировал каждую такую находку, и вскоре картина прояснилась: все хассунские черепки были найдены на глубине от 540 сантимет­ров и ниже и только вдоль южной кромки раскопа. Далее счастли­вый случай позволил нам наткнуться на целую вымостку из круп­ных фрагментов хассунской керамики размерами примерно один метр на 70 сантиметров непосредственно в «предматериковом», нижнем слое. Это могло означать лишь одно: наш раскоп задел, ве­роятно, южную кромку более раннего хассунского холма сравни­тельно небольших размеров. И проверить данную идею можно было только с помощью дополнительных исследований.
Полевой сезон 1976 года подходил к концу. Через две недели нам предстоял отъезд на родину. И я решил сделать скачок на 25—30 мет­ров к югу от основного раскопа и заложить там пробный шурф. Холм здесь уже почти заканчивался, и мощность культурного слоя составля­ла чуть более двух метров от поверхности до материка. Стратиграфи­ческие шурфы копаются археологами обычно «по штыкам», или по искусственным слоям, на высоту штыковой лопаты, то есть на 20—25 сантиметров. Верхние три штыка в моем шурфе содержали керамику нововавилонского и парфянского периодов (VII век до н.э. — начало н.э.), потом пошел халафский материал. Первый хассунский черепок попался только в шестом штыке. С восьмого штыка Хассуна стала яв-
73
но преобладать над Халафом. Потом мы наткнулись на довольно мощную стенку круглого здания — толоса, под которым шел тонкий слой, содержавший только хассунские находки. Итак, цепь доказа­тельств сомкнулась. Наш многолюдный халафский поселок возник не на ровном и пустом месте. Его первые жители выбрали в духе чисто месопотамских традиций для закладки своих жилых домов небольшой холмик, стоявший на берегу ручья и скрывавший в своей глубине ос­татки скромного хассунского поселения.
Вечером, накануне отъезда, я пришел проститься и с раскопом, и с шурфом. На черном, как бархат, небе зажглись крупные и яркие юж­ные звезды. Круглая луна была в полной силе и посылала на притих­шую степь призрачный белесый свет.
Подойдя к краю раскопа и заглянув вниз, я замер от восторга и удивления. Столь обыденные в дневное время остатки глинобитных построек халафского поселка вдруг волшебным образом преобрази­лись. Их стены отбрасывали теперь глубокие черные тени, а серебри­стый лунный свет придавал всей картине какой-то сказочный, почти нереальный вид. И жалкие руины показались мне призраками, по­сланцами былой жизни неведомого нам народа, его культуры. И все же в этом было что-то знакомое, общечеловеческое: ведь если европей­ская культура испытала на себе сильное (хотя и не прямое) воздейст­вие месопотамской цивилизации, то истоки последней следует искать в Хассуне, Халафе и Убейде! И в полном соответствии с моим торже­ственно-восторженным настроением в памяти вдруг всплыли чекан­ные строфы брюсовских стихов:
Торжествен голос царственных развалин,
Но словно Стикс, струится черный Нил.
И диск луны, прекрасен и печален.
Свой вечный путь вершит над сном могил.
Но холм Ярым-тепе-2, раскопки которого были полностью за­вершены в 1976 году, — это лишь один из нескольких памятников древности, исследованных советскими археологами в Синджарской долине. Неподалеку находится более ранний телль — поселение Ярым-тепе-1, относящееся к хассунской культуре. Именно этот холм и был в течение многих лет главным объектом работ нашей экспедиции.
К западу от урочища Ярым-тепе найдены и раскопаны еще два интереснейших памятника ранних земледельцев Ирака — Телль-
74
Сотто и Кюль-тепе. Наконец, в 1978 году, в десяти километрах к северо-западу от нашего лагеря, на стыке предгорий и равнины, был обнаружен совершенно уникальный памятник докерамической эпохи — Телль-Магзалия, существовавший, по предварительным данным, в VIII — VII тысячелетиях до н. э. Именно в результате этих полевых исследований нам удалось воссоздать в общих чер­тах непрерывную цепь развития местных земледельческо-скотовод­ческих культур, от их начальных этапов (Магзалия, VIII тысячеле­тие до н.э.) и до порога цивилизации (убейдские слои телля Ярым-тепе-3, конец V—IV тысячелетие до н.э.). Об этом и пойдет речь в следующей главе. Пока же следует сказать несколько слов об об­щем значении многолетних работ советской археологической экс­педиции в Северной Месопотамии.
НА ГЛАВНОМ ПЕРЕКРЕСТКЕ МИРОВОЙ АРХЕОЛОГИИ
«С представлением об Ираке, — писал академик Е.Н.Павловский, посетивший страну в 1943 году, — невольно свя­зываешь воспоминания юношеских лет, когда на уроках истории Месопотамия, ограниченная легендарными реками Тигром и Ев­фратом, трактовалась как колыбель человечества. Если такое ут­верждение исторически и недоказуемо, так как оно основывается только на верованиях и преданиях, то всё же нельзя не испытать глубокого интереса и уважения к этой земле, которая в седой древ­ности была центром человеческой культуры, где создавались и гибли сказочные царства, где почва напоена потом и кровью не­счастных поколений, где созидались такие столицы мира, как Ва­вилон, где красовались невоссоздаваемые сады Семирамиды».
С тех пор как были сказаны эти слова, прошло свыше четырех десятилетий, и если вплоть до 50-х годов утверждение о приори­тетной роли древней Месопотамии в развитии мировой цивилиза­ции действительно основывалось преимущественно на легендах и преданиях, то теперь положение заметно изменилось. Опираясь на многочисленные археологические находки, мы можем сейчас уве­ренно говорить о том, что именно древние обитатели Северного Ирака первыми в мире научились земледелию и скотоводству, по­строили постоянные поселки из деревянных, глиняных и каменных домов, заложили прочный фундамент для успешного развития многих сторон материальной и духовной культуры человечества. В конце IV тысячелетия до н.э. на юге Месопотамской равнины по-
75
являются и первые на нашей планете раннеклассовые города-государства, с их монументальной архитектурой, письменностью и календарем, писаными законами, литературой и искусством. «При этом следует учитывать, — подчеркивают P.M. Мунчаев и Н.Я. Мерперт, — безусловно первичный характер месопотамского очага цивилизации, экономические, социальные и культурные явления которого оказались результатом прежде всего внутренних процес­сов, не нарушавшихся и не искаженных решающими сторонними воздействиями. Все это позволяет говорить об особом значении ма­териалов Месопотамии для разработки коренных проблем древ­нейшей истории человечества, для изучения основных ее законо­мерностей».
Неудивительно, что территория Ирака всегда привлекала самое пристальное внимание археологов всего мира, что именно там ар­хеологические исследования велись постоянно, начиная с 40-х го­дов прошлого века. Особенно большой вклад в развитие месопо­тамской археологии внесли тогда ученые Англии, Франции и Гер­мании. С первых десятилетий XX столетия к ним присоединились археологические экспедиции США, а в 60-е годы — Япония и Ита­лия. Бурно развивалась в последнее время и собственно иракская археология. Все это позволяет достаточно четко представить себе ту сложную ситуацию, с которой столкнулась в стране прибывшая туда впервые советская археологическая экспедиция. С одной сто­роны, давно и прочно утвердившиеся на древней иракской земле западноевропейские и американские научные учреждения, с их ко­лоссальным практическим опытом ведения полевых работ в Ираке и великолепным знанием страны, ее рельефа, климата, населения и национальных особенностей, а с другой — абсолютно новое и не­знакомое для советской археологической науки предприятие: мно­голетняя экспедиция в один из главных центров мировой археоло­гии. И вся сложность ситуации состояла здесь отнюдь не в жесткой конкуренции с нашими западными коллегами и не в том, что ста­рожилы «месопотамского археологического дома» могли отнестись к нам с неприязнью. Напротив, помимо иракских официальных лиц нам охотно помогали английские археологи, и прежде всего руководитель раскопок английской экспедиции в соседнем с Ярым-тепе ассирийском городище Телль-эль-Римах профессор Кем­бриджского университета Дэвид Оатс и его жена Джоан Оатс, тоже Дипломированный археолог. Именно они помогли двум Николаям
76
— Мерперту и Бадеру — выбрать в 1968 году весьма перспектив­ный объект для будущих раскопок нашей экспедиции — древние телли в урочище Ярым-тепе. Они щедро делились с нами своим бо­гатым опытом. После отъезда Оатсов на родину другие английские исследователи, продолжавшие работать в северо-западных районах Месопотамии, также поддерживали с нами регулярные дружеские
контакты.
Сложность наших первых шагов на ниве месопотамской архео­логии заключалась в том, что мы просто не имели права потерять свое лицо перед другими иностранными экспедициями, работать менее успешно, чем они. И надо сказать, что свои «археологиче­ские» университеты в Ираке мы прошли достаточно быстро и хо­рошо. Видимо, здесь сыграл свою роль и общий, весьма высокий уровень профессиональной подготовки всех членов экспедиции, их энтузиазм, готовность учиться всему новому и полезному, работать самозабвенно, не считаясь со временем и с затратой сил. Об уровне профессиональной квалификации нашего научного состава крас­норечиво свидетельствует такой факт: к 1980 г. из восьми научных работников экспедиции (девятым был шофер) четверо были докто­рами и четверо — кандидатами исторических наук. Подобной кон­центрацией научных сил не могла похвалиться ни одна другая экс­педиция — будь то советская или иностранная.
Уже по прошествии первых двух-трех полевых сезонов стало ясно, что свой самый трудный экзамен в целом мы выдержали. И здесь немалую роль сыграл уникальный практический опыт и об­ширные научные познания нашего главного специалиста по Восто­ку — Олега Георгиевича Большакова. Он — единственный из нас — много лет раскапывал сырцовую архитектуру в Пенджикенте, раннесредневековом городе в Таджикистане. Ему же принадлежат большие заслуги и в выработке надежной методики полевых работ на наших ярымских теллях: разбивка их поверхности на большие квадраты со стороной десять метров, разделяющиеся внутри на пя­тиметровые и двух с половиной метровые «квадратики»; определе­ние толщины бровок; наконец, обучение нас искусству улавливать зыбкие контуры сырцовых стен в многочисленных и хорошо зачи­щенных разрезах-бровках.
Внесли свою лепту в общие успехи экспедиции и другие участ­ники. Прежде всего руководители — Рауф Магомедович Мунчаев, с его богатым опытом исследований памятников Закавказья, и Ни-
77
колай Яковлевич Мерперт, исколесивший к тому времени полови­ну Евразии и копавший в Нубии, на севере Африки.
Одним словом, дела советской археологической экспедиции в Ираке пошли со временем совсем неплохо, о чем наглядно свиде­тельствовали и наши находки, и пристальное внимание к нам со стороны зарубежных коллег. Благодаря раскопкам в Синджарской долине, мы получили возможность познакомиться со всеми круп­нейшими западными специалистами в области месопотамской ар­хеологии, многие из них посетили наш экспедиционный лагерь в Ярым-тепе. Здесь побывали, например, известный английский ар­хеолог автор фундаментальной монографии «Археология Месопо­тамии» Сетон Ллойд, руководитель английской экспедиции в Умм-Дабагийе доктор Дайяна Хельбек (Киркбрайд), глава Немецкого археологического института в Багдаде доктор Юрген Шмидт (ФРГ), профессор Фудзи из Токийского университета и многие другие. В Ираке мы познакомились с крупнейшим американским археологом-востоковедом профессором Робертом Мак-Адамсом. Через совместные советско-американские симпозиумы по археоло­гии Ближнего Востока и Средней Азии мы установили прочные научные контакты с Робертом Брейдвудом (Чикагский универси­тет), Робертом Дайсоном (музей Пенсильванского университета г. Филадельфии), К.К. Ламбергом-Карловски — директором музея Пибоди (Гарвардский университет, г. Кембридж, шт. Массачусетс) и другими. Я не говорю уже о ведущих иракских археологах — Фуаде Сафаре, Тарике Мадлуне, Иссе Сальмане, Фавзи Рашиде и других, неоднократно посещавших наши раскопки и принимавших нас в Багдаде. Словом, опыт международного научного сотрудни­чества, полученный нами благодаря полевым исследованиям на иракской земле, и разнообразен, и поучителен. Особенно часто мы общались с теми экспедициями, которые работали поблизости, — в Телль-эль-Римахе и в Умм-Дабагийе. Незабываемые встречи с дружескими шутками и розыгрышами, песнями и праздничным столом приурочивались к нерабочим дням..
Так, однажды приехавших к нам англичан из экспедиции Дэви­да Оатса встретил неожиданный сюрприз: в доме на стенах нашего «салона» висели длинные полосы коричневой оберточной бумаги с живописными картинами кисти (вернее, черного фломастера) на­шего признанного мастера художественного жанра Володи Баши­лова. Уверенными и точными линиями на рисунках были показа-
78
ны силуэты ассирийского Телль-эль-Римаха и наших двух Ярымов — первого (хассунского) и второго (халафского). Каждый холм в виде своей эмблемы имел наиболее яркий из найденных там древ­них предметов: Ярым-тепе-1 — хассунская статуэтка, Ярым-тепе-2
— обломок сосуда с фигурами двух леопардов в геральдической позе и т. д. Еще более выразительно воплотил наш ярымский жи­вописец идею дружбы и сотрудничества между советскими и анг­лийскими археологами: у подножия Телль-эль-Римаха был изо­бражен ассирийский вельможа или царь в богатой одежде с длин­ной, тщательно завитой бородой. Он дружески протягивал руку ка­кому-то странному субъекту — в одних трусах и высоких кирзовых сапогах с каменным топором на плече. При ближайшем рассмотре­нии быстро выяснилось, что художник «совершенно случайно» придал данному персонажу черты портретного сходства с Олегом Большаковым — те же очки с толстыми стеклами и непокорная
густая шевелюра.
Приехавших к нам на 1 Мая молодых англичан во главе с поч­тенной седовласой леди Дайяной Хельбек (Киркбрайд), встретил почетный караул, не менее экзотичный, я думаю, чем гвардейцы у Вестминстера. Когда лендроверы подкатили к нашему глинобит­ному дому, пять дюжих молодцов (почти весь рядовой научный со­став экспедиции), одетых в длинные брезентовые плащи с капю­шонами и кирзовые сапоги, выстроились в ряд у дверей с мерными деревянными линейками вместо винтовок. Стоявший на правом фланге двухметрового роста Николай Бадер скомандовал: «На ка­раул!», и мы замерли, как заправские солдаты, в напряженно-поч­тительной позе. Потрясенные гости на минуту застыли. Потом раз­дался хохот, и начались лихорадочные поиски оставшихся в ма­шинах фотоаппаратов. Но ярымская гвардия, не пожелав позиро­вать «надменным бриттам», по команде Бадера, с пением знамени­той «Взвейтесь, соколы, орлами...» быстро удалилась в палатки для переодевания. Встречу англичане вспоминали много лет спустя.
79
ГЛАВА 4. У ИСТОКОВ ЦИВИЛИЗАЦИИ
И все в себе былую жизнь таило,
Иных столетий пламенную дрожь.
В.Я. Брюсов
НЕОЛИТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ
«Огромна роль Ближнего Востока в мировой истории, — пишет известный археолог В.М. Массон. — Цивилизации Шумера, Егип­та, Ассирии, Вавилона с полным правом открывают золотую книгу величайших достижений человечества. Но последние открытия по­казали, что этот приоритет восходит к еще более отдаленному про­шлому, когда в глубине пещер и в шалашах закладывался подлин­ный фундамент цивилизации, ее экономическая основа. Как пока­зывают новые материалы, именно на территории Ближнего Восто­ка в X—VIII тысячелетиях до н.э. безвестные новаторы сделали первые шаги по пути создания экономики нового типа».
Еще каких-нибудь 30—40 лет назад все солидные научные мо­нографии и статьи по археологии Месопотамии хранили полное молчание о начальных этапах дописьменной (дошумерской) исто­рии Ирака. Археологические работы велись здесь главным образом на юге страны, на Месопотамской равнине, то есть там, где древ­нейшие находки, если даже они имелись, были погребены под мощными аллювиальными отложениями. Крайне ограниченные раскопки самых нижних слоев в нескольких теллях дали археоло­гам некоторые исходные материалы для создания самой общей схемы развития раннеземледельческих доисторических культур, предшествовавших появлению шумеро-аккадской цивилизации (Хассуна, Халаф, Убейд). Но все они относились уже ко вполне сложившимся оседлым земледельческим обществам и занимали во времени не более чем 2500 лет, если считать от момента появления в конце IV тысячелетия до н.э. в междуречье Тигра и Евфрата пер­вых шумерских городов-государств. Ранняя доистория Месопота-
80
мии — заря ее земледельческой эры — оставалась до недавних пор
практически неизвестной.
Становилось все более очевидным, что именно в этот темный период (между мезолитом, то есть 12—10 тысяч лет до н.э., и сло­жением Хассунско-Самаррской культуры в 6-м тысячелетии до н.э.) в ряде областей Ближнего Востока, в зоне так называемого Плодородного полумесяца, происходили те крупные процессы и изменения, которые, в конечном счете, привели к формированию основ земледельческо-скотоводческого хозяйства и всего уклада оседлой жизни в регионе. Между этим последним периодом и пе­риодом, предшествующим ему, лежит весьма важная качественная грань — человечество впервые смогло перейти от простого при­своения продуктов природы с помощью охоты, рыболовства и со­бирательства к производству пищи (земледелию и скотоводству).
Фридрих Энгельс называет этот переломный момент в жизни древнего человека первым крупным общественным разделением труда, подразумевая под этим выделение из массы охотников и собирателей земледельческо-пастушеских племен. Некоторые зару­бежные археологи, вслед за англичанином Гордоном Чайлдом, употребляют для обозначения того же эпохального события термин неолитическая революция. Последний, возможно, несколько не­привычен по форме, но зато очень точно отражает всю важность совершившегося переворота, связывая его к тому же с определен­ной археологической эпохой — неолитом. Неолитическая револю­ция, вернее, ее кульминационный момент характеризуется появле­нием в жизни людей трех новых значительных элементов: земледе­лия и скотоводства (как основы хозяйства), постоянных поселков из наземных жилищ и изготовления глиняной посуды. Земледелию отводится при этом решающая роль, поскольку керамика, считав­шаяся ранее одним из основных признаков неолита, встречается далеко не у всех ранних земледельческо-скотоводческих общин, но в то же время знакома многим племенам охотников и собирателей. Таким образом, переход от присвоения готовых продуктов при­роды к их производству бесспорно стал одним из решающих собы­тий в истории человечества. В результате неолитической револю­ции резко изменились условия развития человеческой культуры, изменилась окружающая человека природная среда, да и сам он, как биологическое и социальное существо, подвергся заметной трансформации.
81
Итак, мы знаем теперь и место действия неолитической револю­ции — Ближний Восток (зона «Плодородного полумесяца»), и ее время — X - VI тысячелетия до н.э. Однако число вопросов и зага­док от этого отнюдь не уменьшается. Что заставило охотников и собирателей Ближнего Востока культивировать некоторые расте­ния и одомашнивать животных? В какой природно-географической среде происходил неолитический переворот? Каков был специфический механизм этого перехода от традиционных форм добывания пищи к новым, более прогрессивным? Сколько очагов производящего хозяйства возникло первоначально в ука­занном регионе — один, два, несколько?
«Переход к земледелию и скотоводству, — отмечает В.М. Мас­сон, — был обусловлен как благоприятным экологическим фоном, так и предпосылками, складывающимися в среде самого человече­ского общества. К числу последних следует отнести достаточно вы­сокий уровень техники и зачатки положительных знаний, развитое охотничье-собирательское хозяйство, значительную плотность на­селения, затруднявшую экстенсивное использование охотничьих угодий. Возможно, в ряде областей имел место даже кризис охот­ничьего промысла. Только сочетание этих факторов приводило к сложению экономики нового типа».
Природный фактор на разных стадиях неолитической револю­ции играл далеко не однозначную роль. На раннем этапе выделя­ются области, природные условия которых всемерно способствова­ли возникновению земледелия и скотоводства. Это были прежде всего места, благоприятные для жизни человека и обладавшие ис­ходными естественными ресурсами растений и животных, годных для одомашнивания. Неудивительно поэтому, что все ранние па­мятники эпохи неолитической революции приурочены на Ближнем Востоке к строго определенным природным зонам. Таков был, на­пример, дубово-фисташковый лесной пояс в горах и предгорьях За­гроса, в Иракском Курдистане, на высоте от 600 до 1350 метров. Именно здесь находилась область естественного произрастания многих видов диких злаков, включая пшеницу и ячмень, а также бобовых. Общего количества годовых осадков было вполне доста­точно для развития богарного земледелия. Здесь же, судя по наход­кам костей на некоторых местных стоянках и поселениях, обитали и многие виды полезных животных: козел, баран, кабан и дикий бык.
82
Отчетливые следы этих ранних охотничье-собирательских групп с зачатками новой экономики были найдены в 50-х годах на севере Ирака, в горных районах Курдистана американскими архео­логами Робертом Брейдвудом и Ральфом Солецки. Последний, по­сле сенсационных открытий неандертальских захоронений в пеще­ре Шанидар, обнаружил неподалеку от входа в пещеру открытую древнюю стоянку — Зави-Чеми-Шанидар. Она, по данным радио­углеродных анализов, относится примерно к 9-му тысячелетию до н.э. Исследователи обратили внимание на необычайное обилие костей животных в слое стоянки. Лабораторный анализ показал, что подавляющее их большинство принадлежит овцам. Причем три пятых всех особей были моложе одного года. Это бесспорно свиде­тельствует о том, что овцы были уже домашними: молодых ягнят забивали, чтобы можно было доить маток.
Большой интерес представляет и комплекс орудий труда из За­ви-Чеми-Шанидара: грубые каменные зернотерки, шлифованные топоры, серпы в виде кремнёвых ножевидных пластин-вкладышей, прикрепленных к костяной рукояти с помощью битума или смолы. Мы не знаем, какие именно злаковые растения жали этими серпа­ми жители стоянки. Неизвестно и то, были ли эти злаки дикими или культурными. Тем не менее первые шаги к формированию но­вой производящей экономики земледельческо-скотоводческого ти­па представлены здесь достаточно четко.
Еще более важными оказались результаты многолетних работ большой археолого-ботанической экспедиции во главе с Р. Брейд­вудом в Иракском Курдистане (проект «Ирак—Джармо»). Впервые в истории ближневосточной археологии геологи, климатологи, зоо­логи и ботаники предприняли совместно с археологами комплекс­ное исследование природной среды, окружавшей первобытного че­ловека. Их открытия позволили сделать вывод, что экология того времени существенно отличается от современной.
Вот как описывает Р. Брейдвуд древний ландшафт этого края: «Есть все основания полагать, что в позднем доисторическом и в начале исторического (примерно конец V — начало IV тысячелетия до н.э. — В .Г.) периодов от Центральной Палестины через Сирию и до Восточного Ирака тянулась полоса почти сплошных горных и предгорных лесов, местами густых, местами разреженных, «парко­вых». В горах зимой выпадало большое количество осадков; здесь росли большие, широколиственные деревья, а подлесок представ-
83
лял собой непроходимую чащу. То был поистине первобытный лес, остатки которого теперь сохранились лишь на немногих пологих склонах гор, вдали от деревень. У подножия гор и на равнинах росли, по-видимому, разреженные леса, где преобладал дуб...»
Что касается фауны этого периода, то, судя по данным из посел­ка Джармо, местные жители могли заниматься охотой и на порос­ших травой лугах, и в окрестных лесах, и в дебрях высокогорья. Из числа животных, кости которых найдены при раскопках, некото­рые, как, например, дикий кот, уже полностью исчезли. Другие, та­кие, как олень, леопард или медведь, приспособленные к жизни в лесах, теперь, когда лесов почти не осталось, близки к исчезнове­нию. Продолжают существовать, несмотря на постоянную охоту на них, дикая свинья, волк, лисица, а также дикая коза и газель. «В наши дни, — пишет Брейдвуд, — в долине Чамчамаля, как равни­на, так и предгорья которой были прежде покрыты лесом, трудно встретить даже кустарник. Карликовый дуб не успевает достичь высоты и шести футов (около двух метров), как его срубают соби­ратели топлива. Поскольку леса и кустарника не стало, а трава ка­ждую весну выщипывается скотом, почва по большей части опол­зает в реки, превращаясь в ил. Зимой она, едва успев образоваться, смывается со склонов дождями, которые гонят по земле потоки шо­коладного цвета...»
Таковы были хотя и отдаленные, но негативные последствия неолитической революции — разрушительной деятельности земле­дельческо-скотоводческих общин — на окружающую природную среду.
ДЖАРМО
Особо важное значение для ближневосточной археологии имели раскопки экспедиции Р. Брейдвуда на двух археологических па­мятниках Иракского Курдистана — в Карим-Шахире и Джармо. Древнее поселение Карим-Шахир расположено к северу от города Чамчамаля в Киркукском губернаторстве. Точно определить его возраст не удалось. Но, судя по аналогиям с находками из самых ранних слоев Иерихона (Палестина), Карим-Шахир относится еще к мезолитическому периоду (IX тысячелетие до н.э.) и представляет собой хотя и открытую, но временную, сезонную стоянку. Главны­ми источниками питания местных жителей были охота, собира­тельство и рыбная ловля. Наличие серпов с кремнёвыми вклады-
84
шами и грубых зернотерок в слое стоянки не может служить ре­шающим аргументом в пользу появления земледелия. Присутствие таких орудий свидетельствует о переработке злаков, но не об их возделывании. К числу новых технических достижений обитателей Карим-Шахира нужно отнести появление шлифованных каменных топоров и грубых глиняных статуэток. Этот памятник — порог, с которого и начиналась неолитическая революция. А явственные следы более высокой ее стадии демонстрирует нам поселение Джармо, относящееся к первой четверти VII тысячелетия до н.э. По словам Р. Брейдвуда, Джармо целиком подпадает под категорию «первичных, подлинно оседлых земледельческих общин» Загроса.
Само поселение занимает площадь около 1,2 гектара и располо­жено на полуразрушенном выступе плато, нависающем над глубо­ким ущельем. Толщина культурного слоя достигает 7,6 метра. Ав­торы раскопок выделяют в нем 12 строительных этапов. Обломки керамики встречаются лишь в верхней трети почти восьмиметро­вой толщи слоя. Предположение о существовании в Джармо разви­того земледелия, основывавшееся на находках каменных орудий для жатвы и размалывания злаков, подтвердилось позднее наход­ками зерен культурных растений, в том числе пшеницы Эммера и
двурядного ячменя.
Поселения культуры Джармо обнаружены в горных долинах и на плоскогорьях, в местах, удобных для посевов злаков и выпаса скота. Таковы само Джармо и Телль-Шимшара. Со временем от­дельные земледельческо-скотоводческие общины проникают из предгорий на окраины Месопотамской равнины (Темирхан). Одна­ко подлинным центром этой культуры были именно горные рай­оны Загроса, где находилась зона произрастания диких злаков, а естественных осадков вполне хватало для посевов пшеницы и яч­меня. Здесь же обитали горные козлы, бараны и кабаны, служив­шие для местных жителей объектом охоты еще со времен палеоли­та. После приручения эти животные составили основу стада горцев
Северного Ирака.
В культуре Джармо тесно сочетается старое и новое, прогрес­сивное и архаическое. Кремнёвые и костяные орудия жителей За­гроса — это почти полностью наследие северо-иракского мезолита — проколки, иглы и вкладышевые орудия, но среди последних на первое место выдвигается уже изогнутый серп, а не жатвенный прямой нож, как у натуфийских племен Палестины эпохи мезоли-
85
та; наследием далекого прошлого является и многочисленный на­бор скребков, применявшихся при обработке шкур. Но облик куль­туры в целом определяли уже отнюдь не архаические черты. Пере­ход к земледелию привел к оседлости, к появлению глинобитных жилых построек. Дома, построенные из глины с примесью соломы, становятся удобным и надежным убежищем для местных племен, окончательно забросивших свои прежние пещерные жилища. Пока еще очень скромное, но довольно устойчивое благополучие и даже стремление к некоторому уюту характеризует интерьер этих домов. Массивные очаги служили и для обогревания помещений, и для выпечки хлеба. Камни с выемкой для оси дверной створки в углу входного проема указывают на существование деревянных дверей; пол нередко окрашивался в красный цвет или промазывался гип­сом. Обработка растительной пищи требовала значительного коли­чества посуды. И вскоре на смену изящным каменным кубкам, ча­шам и вазам пришла керамика — неорнаментированная, гладкая или с нехитрым узором, нанесенным полосами краски. Новые спо­собы получения продуктов питания оставляли довольно много свободного времени и для других дел. Показательно появление именно в это время каменных и глиняных фишек для какой-то иг­ры, а также культовых глиняных фигурок женщин и различных животных, что указывает на начало расцвета искусства неолитиче­ских племен Северной Месопотамии.
«Решающий рубеж, — отмечает известный историк ИМ. Дья­конов, — в создании экономики воспроизводства продукта был пройден, и хотя еще медленно, но начинается процесс всесторонне­го использования открывшихся перспектив». И одним из наиболее ярких его проявлений явился широкий выход горцев Загроса и Синджара на просторы северо-месопотамской равнины. Началось интенсивное освоение новых плодородных земель, заметно уско­рившее весь ход культурного развития местных земледельческо-скотоводческих общин и вплотную приблизившее их к порогу ци­вилизации.
ТЕЛЛЬ-МАГЗАЛИЯ — ХОЛМ СТРЕКОЗ
В 1977 году нашей экспедицией был открыт один из древней­ших на Ближнем Востоке памятников ранних земледельцев — Телль-Магзалия, что в переводе с арабского означает Холм Стре­коз. Этот восьмиметровый холм расположен в отрогах Синджар-
86
ского хребта, на краю живописного и глубокого ущелья, которое прорыла себе за долгое время норовистая речка Абра перед тем, как вырваться на равнину. Почти половина телля уже разрушена ре­кой, а уцелевшая часть, площадью свыше одного гектара, на две трети занята современным мусульманским кладбищем. Таким об­разом, свободной для раскопок осталась лишь совсем незначитель­ная, северная, часть древнего поселения. И это было особенно обидно, поскольку Магзалия — телль совершенно необычный: в его восьмиметровой толще не содержалось ни одного черепка гли­няной посуды, а все аналоги для найденного материала недву­смысленно говорили о том, что перед нами — докерамический не­олит весьма почтенного возраста, конца VIII — первой половины VII тысячелетия до н.э.
Собственно говоря, мы могли открыть этот уникальный архео­логический памятник и раньше. Во время наших разведок 1971— 1973 годов я и Николай Бадер видели высокий, с крутыми склонами телль по другую сторону ущелья, но решили, что это халафский или убейдский холм. Нас смутили и высота, и общие его размеры. Понадеявшись на свою правоту, мы поспешили дальше в горы, на поиски более ранних поселений, нежели те, что раскапывались нашей экспедицией в районе Ярым-тепе, в десяти километрах к юго-западу от Магзалии.
Но с годами мы, видимо, становимся опытнее и мудрее. Тот же Николай Бадер, проезжая очередной раз мимо злополучного телля, вдруг остановился и решил осмотреть его повнимательнее. После первого же взгляда на разрез холма он с удивлением обнаружил там каменные фундаменты массивных жилых домов, массу изде­лий из кремня и обсидиана и ни одного обломка керамики. Неуже­ли докерамический неолит?
Начались раскопки, и сенсационные находки и открытия не за­ставили себя долго ждать. Действительно, керамики на Магзалии не оказалось, но основу хозяйственной деятельности ее обитателей явно составляло уже земледелие. В культурном слое поселения, особенно возле очагов, найдено много зерен возделываемой пше­ницы-двузернянки, ячменя и сорняков, сопровождающих обычно культивируемые злаки. Был получен также и характерный набор соответствующих орудий и приспособлений: обмазанные гипсом зернохранилища, хлебные печи, кремнёвые и обсидиановые пла­стинки — вкладыши для деревянных и костяных серпов, антропо-
87
морфные глиняные фигурки, символизирующие плодородие.
Много встречалось в ходе раскопок и костей различных живот­ных. Правда, зоологи должны еще определить, были ли известны жителям Магзалии домашние животные. Как бы то ни было, но охота во многом сохраняла свое значение в хозяйственной деятель­ности магзалийцев: очень часты в культурном слое находки круп­ных костей зубра. Охотились, вероятно, с помощью лука и стрел. В толще телля обнаружены десятки кремнёвых наконечников стрел, скребки для обработки звериных шкур, костяные проколки, шли­фованные каменные топоры. Причем 90 процентов всех орудий из­готовлено из обсидиана, ближайшие месторождения которого на­ходятся за несколько сот километров от предгорий Синджара, в юго-восточной Анатолии (Турция).
Словом, вроде бы на поселении всецело господствует каменный век с давними, восходящими еще к мезолиту и верхнему палеолиту традициями обработки камня. Даже посуда изготовлялась из камня и гипса: в нашей коллекции есть обломки великолепных резных сосудов из красного и белого мрамора. И вместе с тем все говорит о явном наличии земледелия, в котором использовался уже целый набор полезных растений (мягкая и твердая пшеница, ячмень). Во­прос о том, были ли уже одомашнены в Магзалии животные, оста­ется пока открытым. Но поразительно другое: жители этого древ­нейшего на Ближнем Востоке земледельческого поселка знали уже, как обрабатывать металлы. Мы нашли здесь несколько кусочков медной руды и кованое медное шило.
Жилые постройки, вскрытые на телле в ходе раскопок, пред­ставляли собой большие (площадью до ста квадратных метров) до­ма на каменных массивных фундаментах с глинобитными стенами. Как и в современных деревнях Ирака, полы и стены домов часто обмазаны гипсом. Судя по отпечаткам, найденным в завалах по­строек, крыши делали плоскими из тростника и гипса. Перекрытия держались на деревянных столбах, следы от которых сохранились в виде ямок с древесным тленом на дне. В жилых комнатах име­лись очаги, зернохранилища и глиняные скамейки вдоль стен. Все­го на поселении было, вероятно, семь-восемь таких больших домов. Между жилищами были разбросаны вспомогательные хозяйствен­ные сооружения и печи.
На обрыве, где хорошо виден весь разрез восьмиметрового хол­ма, нам удалось выделить 15 «строительных горизонтов», то есть
88
сменяющих друг друга слоев древних построек. Если предполо­жить, что каждая такая постройка могла стоять без большого ре­монта около 30 лет, то длительность существования Магзалии со­ставит около пяти веков.
Наконец, последнее и самое сенсационное открытие. «Все посе­ление, — пишет руководитель раскопок на Магзалии Николай От­тович Бадер, — было окружено мощной стеной на цоколе, сложен­ном из крупных каменных плит, отдельные из которых достигают полутора метров в поперечнике. С севера стена образует подково­образный выступ размером около пяти метров в диаметре, и, как нам представляется, это фундамент башни». Главный проход на поселение осуществлялся, по-видимому, с западной стороны. Именно там и находятся массивные ворота, сложенные из огром­ных каменных плит.
Появление сложных оборонительных укреплений в столь раннее время еще ждет своего серьезного объяснения. Ведь аналогичная ситуация сложилась и в других древнейших земледельческих посе­лениях Ближнего Востока — Иерихоне, Бейде, Рас-Шамре, Чатал-Гуйюке. Видимо, возникновение укреплений было вызвано воз­росшей угрозой нападения на эти очаги неолитической революции со стороны менее развитых (и менее обеспеченных продуктами пи­тания) соседей, остававшихся еще на уровне охотничье-собирательского хозяйства. Само появление таких укрепленных поселков знаменовало собой завершение неолитической револю­ции. Эти поселки стали форпостами новой экономической систе­мы, которая в VII—VI тысячелетиях до н.э. по речным долинам распространилась далеко за пределы областей естественного оби­тания диких злаков. Постепенно на смену отдельным, изолирован­ным поселениям пришли сотни раннеземледельческих поселений. Последствия перехода к оседлому образу жизни были поистине
революционны.
Во-первых, резко изменилась общая численность населения в областях, где победили новые, прогрессивные формы хозяйствен­ной деятельности. По подсчетам Р. Брейдвуда, на Ближнем Востоке плотность населения примитивных охотников и собирателей эпохи верхнего палеолита составляла не более трех человек на 160 квад­ратных километров, специализированных собирателей раститель­ной пищи времен мезолита (около 10 тысяч лет назад) — 12,5 че­ловека на 160 квадратных километров, а в первых оседлых земле-
89
дельческих общинах — уже 2500 человек на 160 квадратных кило­метров, то есть, по сравнению с предшествующим периодом, — более чем двухсоткратный рост!
Во-вторых, с появлением земледелия и скотоводства неизмери­мо возросла возможность получения устойчивого и значительного прибавочного продукта, что сыграло решающую роль во всем дальнейшем развитии человеческого общества — в зарождении классов, государства, городской цивилизации.
Человек теперь активно воздействовал на природное окружение и изменял его, увеличивая свои жизненные ресурсы благодаря ис­кусственному распространению полезных растений и одомашнен­ных животных из областей естественного их обитания на вновь ос­ваиваемые земли.
С высоты предгорья, где расположена Магзалия, хорошо видна обширная часть Синджарской равнины с большими и малыми тел­лями. Среди них находятся и маленький холмик Телль-Сотто, и более крупный холм Ярым-тепе-1, и добрый десяток других теллей. Все они — наглядное свидетельство расселения древнего человека с гор и предгорий на просторы Месопотамской равнины.
История перехода от неолита к городской цивилизации Двуре­чья пока не может быть рассказана сколько-нибудь подробно, так как наши сведения об этом периоде все еще крайне скудны и не­многочисленны. Но мы по крайней мере знаем, что археологиче­ские исследования последних десятилетий опровергли старую ги­потезу, согласно которой шумерская цивилизация зародилась в не­кой таинственной и далекой стране, а затем уже в зрелом виде бы­ла перенесена в Месопотамию. Теперь, проследив в глубинах ты­сячелетий истоки ее многих характерных черт и достижений, мы можем сделать вывод, что одни из них действительно привнесены извне, а другие возникли на месте. Длительный период, в течение которого Месопотамия «была беременна цивилизацией», — это весьма важный, но малоизвестный отрезок местной истории. За три тысячелетия а регионе последовательно сменили друг друга три раннеземледельческие культуры: Хассуна, Халаф и Убейд.
КУЛЬТУРА ХАССУНА
Культура Хассуна названа так по типичному для нее памятнику Телль-Хассуна, расположенному в 35 километрах южнее города Мосула и раскопанному в 40-х годах иракско-английской археоло-
90
гической экспедицией во главе с Фуадом Сафаром и Сетоном Ллойдом. Здесь, в самом нижнем слое телля, были обнаружены грубая одноцветная керамика и каменные орудия какой-то неболь­шой общины земледельцев, живших, вероятно, в легких наземных хижинах или шалашах, поскольку от их домов не осталось ни ма­лейшего следа. Сверху этот первоначальный поселок перекрывали шесть слоев глинобитных построек, демонстрирующих прогрес­сивные изменения и в размерах, и в конструкции. По своей вели­чине, планировке и строительному материалу эти дома порази­тельно близки жилищам современного населения Северо-западного Ирака. Шесть или семь комнат размещены в виде двух блоков во­круг открытого внутреннего дворика: один блок — жилой, другой — кухня и кладовые. Стены сделаны из сырцового кирпича. Полы вымощены смесью глины и соломы. Зерно местные жители храни­ли в огромных сосудах из необожженной глины, вкопанных по горло в землю. Хлеб (плоские круглые лепешки) пекли в куполооб­разных глиняных печах, напоминающих современные арабские та­нуры. Хозяйственная утварь представлена каменными зернотерка­ми, ступками, пестами, серпами с кремнёвыми лезвиями, камен­ными мотыгами, керамикой, глиняными пряслицами (грузиками для веретен), грубыми фигурками людей и животных. Керамика Хассуны подразделяется специалистами на три большие группы, частично имеющие и хронологические различия: «архаическая», «стандартная» и «самаррская».
Образ жизни первых обитателей Хассуны делает понятным, по­чему их культура быстро распространилась на сотни километров. Не исключено, что в результате многовековой обработки или почва в горах истощилась, или население там увеличилось настолько, что люди вынуждены были покидать родные места и искать новые, еще не освоенные территории. В более благоприятных районах эти переселенцы оседали надолго. Там же, где условия были не столь хороши, они оставались на короткое время, например до сбора урожая, а потом шли дальше на юг.
Поселения хассунской культуры (VI тысячелетие до н.э.) были распространены довольно широко. Они встречаются на территории Северо-восточной Сирии, в Ираке, вплоть до западных районов Ирана. А южная их граница простиралась до широты Багдада. Од­нако центр этой культуры всегда находился в Месопотамии, точ­нее, в Северо-западной Месопотамии.
91
Спускаясь вниз по течению Тигра и Евфрата, земледельцы Хас­суны в конце концов вступили в зону, где дождевых осадков уже не хватало для получения устойчивых урожаев. В районе Багдада в настоящее время объем годовых осадков не превышает 180 милли­метров. Поэтому, чтобы выжить, люди — чуть ли не впервые в ми­ре — стали применять здесь самые примитивные формы искусст­венного орошения. Скорее всего это была задержка паводковых вод запрудами и плотинами, а также проведение первых, пока еще не­больших по длине каналов. При раскопках хассунского поселения Телль-ас-Савван, расположенного на восточном берегу Тигра, в 11 километрах южнее Самарры, было найдено большое количество зе­рен культурных растений, в том числе четырех видов ячменя, трех видов пшеницы и одного вида льна. Показательно и наличие здесь шестирядного ячменя, характерного для областей поливного земле­делия. А на другом хассунском памятнике, Чога-Мами, археологи открыли и остатки древних каналов VI тысячелетия до н.э.
Налаживание даже простых систем ирригации в районах, ле­жащих в среднем течении Тигра и Евфрата, было отнюдь не лег­ким делом. Обе реки обладают поистине смертоносной силой во время бурных весенних паводков, высота которых непредсказуема. И сейчас уровень воды в Тигре в некоторые годы поднимается за одни сутки на 12 метров. Кроме того, эти могучие реки несут с со­бой тысячи тонн ила, постоянно оседающего в русле. В Тигре, воз­ле Багдада, в одном кубическом метре воды содержится 787 грам­мов ила, а каждую секунду через контрольную отметку там прохо­дит 1240 кубических метров воды. Ежегодно Тигр и Евфрат несут к устью, в Персидский залив, до 3 миллионов тонн наносной земли. Из-за этого в древности их течение часто меняло свое направление, уходило далеко в сторону, разбивалось на рукава и протоки, при­нося жизнь одним земледельческим общинам и обрекая на гибель другие.
Но не только жара и норовистые реки мешали заселению этих мест. Берега Тигра и Евфрата на севере были покрыты лесами, а на юге — зарослями кустарника и тростника. Там в изобилии води­лись огромные ящерицы-вараны (грозные «драконы» из поздней­ших шумерских и вавилонских мифов), кабаны, олени, змеи. В прилегающей к рекам засушливой степи бродили бесчисленные стада зубров, газелей, антилоп, куланов и диких ослов (онагров), водились леопарды и львы.
92
В этих районах, страдающих от наводнений и от палящего зноя, первоначально трудно было найти пригодные для возделывания участки земли. И некоторые группы пришельцев с севера гибли здесь, вероятно, во время неожиданных разливов рек, от нападений хищных зверей, от голода и болезней. Но тот, кто выжил и обосно­вался в этой равнинной и жаркой стране, вскоре стал получать со своих искусственно орошаемых полей баснословно высокие уро­жаи.
Столкнувшись с новыми, непривычными для себя природными условиями, хассунский земледелец вышел победителем, и эта побе­да открыла перед местными общинами магистральный путь к вершинам цивилизации.
Жители скромного хассунского поселка Ярым-тепе-1 в Синд­жарской долине одними из первых на Ближнем Востоке стали об­рабатывать металл (в непотревоженных слоях 6-го тысячелетия до н.э. были найдены медное украшение и кусочки медных шлаков), строить сложные двухъярусные печи для обжига керамики, изго­товлять каменные резные подвески-печати. Они выращивали на своих полях хлебные злаки: мягкую пшеницу, пшеницу Спельта, многорядный ячмень. Они имели обширные стада различных до­машних животных. Если раньше считалось, что корова впервые была одомашнена в этом регионе лишь в IV-м тысячелетии до н.э., то теперь начальный возраст данного события отодвинулся еще на
две тысячи лет.
О больших достижениях хассунских племен, пришедших в бо­лее южные края, свидетельствуют материалы раскопок поселения Телль-ас-Савван (Кремнёвый Холм — арабск.). На холме площа­дью два с половиной гектара археологами выделено пять слоев на­пластований, нумеруемых снизу вверх. Слой 1 датируется 5600 го­дом до н.э. Древнейшее поселение было окружено рвом глубиной и шириной до трех метров, который был связан с ручьем, а следова­тельно, наполнялся водой. За рвом высилась мощная глинобитная крепостная стена в форме квадрата.
В том же слое I были раскопаны два здания — самые крупные сооружения Месопотамии в 6-м тысячелетии до н.э. В одном доме было не менее 14 комнат, а в другом — еще больше. Сохранившая­ся внутренняя лестница свидетельствует о наличии второго этажа. Восточная часть первого дома представляла собой храм, состояв­ший из четырех помещений, причем в последнем из них обнаруже-
93
на культовая ниша в стене. Перед ней стояла алебастровая статуэт­ка богини. В одной из комнат нашли две глиняные женские фигур­ки. Во многих могилах, обнаруженных под полами храмов и жи­лых помещений, сохранились многочисленные женские статуэтки и несколько мужских. В большинстве случаев они были сделаны из желтоватого алебастра, обрабатывавшегося здесь же, на поселении. Глаза их инкрустированы битумом. В погребениях лежали также медные бусы и один медный нож, чаши и миски из алебастра, ору­дия труда и зернотерки из твердого черного камня. В нижних слоях (слои I и II) керамика встречалась довольно редко: в слое I она по­ходит на раннюю (архаическую) хассунскую; в слое II появляется расписная посуда, преобладающая в слое III, а в слое IV ее вытес­няют сосуды типа самаррских.
Расписная керамика в Самарре (знаменитой столице халифов Аббасидов) была обнаружена в районе древнего некрополя и, ви­димо, служила частью погребального инвентаря. Она обожжена до бледно-розовой, часто зеленоватой, окраски, украшена плетеным орнаментом, расположенным по зонам, — прием, характерный для корзинного плетения. Посуда очень разнообразна по форме: миски, чаши, блюда, горшки. Узор значительно более сложный и изы­сканный, чем на керамике из. Хассуны: как бы по концентриче­ским кругам изображены птицы, козлы, женщины с развевающи­мися волосами, скорпионы. Характерны и такие орнаменты, как розетка, квадрат, свастика. Бесспорно, что все эти изображения имели сложный магический смысл и были связаны с погребальны­ми обрядами.
«Именно племена самаррской группы, — считает И.М. Дьяко­нов, — начинают последний этап освоения Месопотамии; они дви­гаются дальше на юг по Тигру и Евфрату в заболоченные области Южного Двуречья».
При раскопках городища Абу-Шахрайн (древний город Эреду), расположенного на самом юге Месопотамской равнины, на берегу Персидского залива, археологи установили, что самые ранние его слои (XIX—XV) совпадают по времени с так называемым хассун­ским периодом. Очень похожа на хассунско-самаррскую и древ­нейшая местная керамика — расписные кубки, миски и чаши.
Таким образом, к концу VI — началу V тысячелетия до н.э. ос­воение пришедшими с севера земледельцами территории Нижней Месопотамии было успешно завершено.
94
ЗАГАДКИ УБЕЙДА
Итак, археологические открытия последних десятилетий на са­мом юге Месопотамии показывают, что эта жаркая и плоская об­ласть была впервые заселена человеком во времена господства на севере региона хассунско-самаррской и халафской культур. Об этом говорит, например, большое сходство расписной керамики с поселения Калат-Хаджи-Мухаммед близ знаменитого города Урук-Варка) с самаррскими и халафскими гончарными изделиями в Се­верной и Северо-западной Месопотамии. Примечательно, что этот древнейший поселок был погребен под трехметровым слоем нанос­ного ила и его можно было копать лишь в те годы, когда уровень воды в Евфрате находился на самой низкой отметке. В противном случае подпочвенные воды заливали раскопы и шурфы.
Затем последовали сенсационные открытия иракской археоло­гической экспедиции в Эреду на городище Абу-Шахрайн. По со­общениям клинописных текстов, Эреду был одним из самых почи­таемых и священных городов древнего Двуречья. Здесь, по преда­нию, находилась земная резиденция бога Энки — повелителя под­земных вод и одного из главных божеств шумерского пантеона. В настоящее время Эреду представляет собой хаотическое скопление низких искусственных холмов и песчаных дюн, над которыми воз­вышается громада величественного зиккурата — ступенчатой баш­ни из сырцового кирпича, сооруженной, как указывают кирпичи с клинописными посвящениями, царями Третьей династии Ура в самом конце III тысячелетия до н.э.
Каково же было удивление Фуада Сафара (начальника экспеди­ции) и его коллег, когда, обследуя основание зиккурата, они обна­ружили под одним из его углов целую цепочку более ранних хра­мов, уходящих в глубины земли. Всего их оказалось семнадцать. Видимо, данное место считалось у местных жителей особо почи­таемым, и поэтому они с поразительным упорством возводили здесь на протяжении тысячелетий свои святилища. Три самых нижних святилища — глинобитные постройки с одной квадратной комнатой и алтарем посередине — содержат расписную керамику, орнаментация которой очень напоминает стили поздней Самарры и Халафа. И все же это были лишь отдельные островки пришедшей с севера земледельческой культуры. У нас пока нет абсолютно точ­ных дат для определения времени появления этих первых дереву-
95
шек в низовьях Тигра и Евфрата. Судя по самым общим стилисти­ческим параллелям с керамикой более северных археологических памятников, это случилось между концом VI и началом V тысяче­летия до н.э. Но первые робкие попытки освоения самого юга Ме­сопотамской равнины пришлыми земледельческими племенами оказались лишь прелюдией к более широкой и успешной колониза­ции новых земель. Это было связано с появлением в Месопотамии племен так называемой убейдской культуры. Культура, существо­вавшая примерно с 4500 по 3500 год до н.э., получила свое назва­ние по имени небольшого древнего поселения Эль-Убейд, распо­ложенного близ города Ура. В конце 20-х годов там работали анг­лийские археологи. Исследуя этот телль, они обнаружили под ос­татками шумерского храма незнакомую расписную керамику. Она имела более ранний возраст: темно-зеленые, обожженные почти до стекловидного состояния глиняные черепки, украшенные четкими геометрическими рисунками, нанесенными темно-коричневой и черной краской. Позже здесь удалось вскрыть под наносами ила остатки тростниковых хижин первых жителей поселка с точно та­кой же расписной посудой.
Так в археологической летописи Месопотамии появилась еще одна ранее неизвестная культура, которая и по своей сущности, и по хронологическому положению уже непосредственно предшест­вовала знаменитой шумерской цивилизации.
Однако, в течение многих десятилетий открытые и исследован­ные убейдские памятники на юге Месопотамской равнины исчис­лялись буквально единицами. Загадок и нерешенных проблем в связи с Убейдом было куда больше, чем неожиданных озарений или открытий.
Прежде всего, исследователей поражала крайняя редкость до-убейдских поселений в Южном Двуречье. И, как это часто бывает, недостаток информации породил в научных кругах оживленные споры. Одни археологи утверждали, что земли к югу от Багдада, вплоть до убейдского периода, находились под водами Персидско­го залива и поэтому, мол, люди могли заселить эти буквально «восставшие из вод» места только с отходом залива далеко на юго-восток, к его современным границам.
Другие доказывали, что доубейдские памятники там есть, но они погребены под мощными напластованиями аллювиальных речных отложений. Однако геолого-экологические и археологиче-
96
ские исследования последних лет не подтверждают эти гипотезы.
Отсюда, видимо, следует, что причины более позднего развития оседлой земледельческой культуры в этом районе совершенно иные: неблагоприятные местные природно-климатические условия для жизни древнего земледельца, отсутствие многих необходимых ресурсов — древесины, твердых пород камня, металлических руд и т.д. Но окончательного ответа на этот вопрос пока нет.
Другой нерешенный вопрос — происхождение убейдской куль­туры. Если на юге Месопотамии нет ранних убейдских поселений, то откуда эта культура туда пришла? В прошлом археологи пыта­лись вывести Убейд из таких отдаленных мест, как Индия или Па­лестина, хотя Иран был куда более близким и перспективным для подобного рода поисков регионом. Нашлось со временем немало сторонников и у иранской версии. Чтобы проверить ее, за послед­ние два-три десятилетия было досконально обследовано почти все Иранское плоскогорье, но никаких признаков прародины убейд­ской культуры там не обнаружили.
В последние годы немало убейдских памятников удалось вы­явить на восточном побережье Аравийского полуострова, в Сау­довской Аравии, что сразу же опять поставило в повестку дня во­прос об истоках Убейда. Но уже первый сравнительный анализ ар­хеологических находок из двух областей показал, что аравийские находки намного моложе месопотамских. Таким образом, вопрос о происхождении убейдской культуры остается открытым. Во всяком случае, исходя из имеющихся на сегодняшний день данных, неко­торые исследователи считают, что она возникла в последней трети V тысячелетия до н.э. в Южном Двуречье на основе культурных традиций первых поселенцев этих мест (памятники типа Хаджи-Мухаммед — Эреду).
Несомненно и другое: если самые ранние известные сейчас убейдские поселения появляются на юге Месопотамии, на окраине великой аллювиальной равнины, то в дальнейшем наблюдается быстрый численный рост и экспансия носителей убейдской куль­туры в северном направлении. Именно убейдцы, двигаясь по доли­нам Тигра и Евфрата на север, достигли вскоре территории, заня­той племенами халафской культуры. Конечная судьба халафцев оказалась весьма плачевной: к концу V тысячелетия до н.э. они бы­ли либо уничтожены, либо вытеснены из Северо-Месопотамской зоны. Триумф Убейда был бесспорным и окончательным.
97
Таким образом, впервые в месопотамской истории на севере и на юге региона распространилась одна общая культура, объеди­нившая разрозненные прежде области в единое целое. И если раньше центр культурного развития находился в северных районах Месопотамии и в прилегающих к ним горных и предгорных терри­ториях (Загрос, Синджар), то теперь историческая ситуация резко меняется. С начала IV тысячелетия до н.э. тон все больше задают южные области, где сначала Убейд, а потом и Урук (Джемдет-Наср) определяют наиболее прогрессивные и яркие направления развития общества. Наконец, для убейдского периода важно и то, что в недрах его культуры можно проследить истоки многих после­дующих достижений шумерской цивилизации, то есть наличие культурной преемственности. Эти успехи и достижения пришли к убейдцам не сразу, ведь окружающую их территорию никак не на­зовешь цветущим Садом Эдема. Напротив, убийственная жара в летние месяцы, совершенно непредсказуемые и скудные дожди, до­вольно прохладная зима, разрушительные разливы рек и нехватка воды при созревании урожая ставили здесь почти непреодолимые преграды на пути успешного ведения земледельческого хозяйства. Природа ежечасно бросает прямой вызов человеку. И именно убейдцы первыми приняли этот вызов и сделали первые шаги по пути преодоления негативного влияния на человеческое общество местных природных условий. Они селились вдоль рек, протоков и озер, используя естественные и простейшие формы искусственного орошения (запруды, небольшие каналы).
Общее представление о культуре и быте убейдского населения дают материалы из раскопок нескольких хорошо исследованных археологических памятников, как на юге, так и на севере Месопо­тамии.
Одно такое поселение было раскопано иракскими учеными в Телль-Укайре, близ Багдада, в 1940 году. В то время как в Эль-Убейде жилища строились из тростника, обмазанного глиной, в Укайре уже существовали добротные глинобитные дома из прямо­угольных сырцовых кирпичей. Здесь сохранились стены почти метровой высоты, так что можно без особого труда представить се­бе планировку деревушки такой, какой она была свыше шести ты­сяч лет назад. Археологи обнаружили улицу, ширина которой по­зволяла пройти навьюченному животному. С обеих сторон улицу обрамляли дома с деревянными или тростниковыми дверями, по-
98
ворачивающимися в каменных желобах. Крыши, без сомнения, были плоскими, а на улицу выходили водосточные керамические трубы. В каждом доме имелось четыре-шесть комнат, весьма ра­зумно распланированных, иногда с лестницей, ведущей на крышу. В одной из комнат помещалась кухня с обычной куполообразной глиняной печью — тануром. В Укайре нашли печь, целиком заби­тую раковинами пресноводных мидий, которые служили важной частью повседневного рациона людей. Раскопки показали, что и здесь, и в Эль-Убейде основным занятием жителей наряду с земле­делием было рыболовство. Лодки рыбаков, судя по их глиняным моделям, имели высокие нос и корму. Рыбу ловили, очевидно, се­тями (известны каменные грузила и каменные «якоря») или били острогами. На животных охотились с помощью пращи и копий (в одном из домов нашли остатки рогов трех оленей разного возрас­та). Землю обрабатывали кремнёвыми мотыгами, а хлеб жали сер­пами из очень твердой, хорошо обожженной глины. Костяные иглы и пряслица для веретен свидетельствуют о развитом ткачестве. Ре­лигиозные культы представлены статуэтками обнаженных женщин и реже — мужчин. У некоторых из них ясно видна татуировка на руках и плечах, а головы украшают высокие парики из битума.
Однако особо важные результаты принесли уже упоминавшиеся раскопки иракских археологов в Эреду (Абу-Шахрайн). Под одним из углов зиккурата, как уже говорилось, было обнаружено порази­тельное наслоение из 17 храмов, последовательно сменявших друг друга на этом месте начиная с незапамятных времен. Восемь верх­них святилищ (I—VIII) представляли собой внушительные здания урукского и частично убейдского периодов. Хуже сохранившиеся остатки храмов IX и XIV, лежавших ниже, содержали как убейд­скую керамику, так и посуду типа Хаджи-Мухаммед. Наконец, еще глубже появились крохотные «часовенки» — храмы XV, XVI, XVII. Эти древнейшие ритуальные сооружения Южного Двуречья интересны для нас во многих отношениях.
Уже первое знакомство с этой храмовой архитектурой позволи­ло прийти к заключению о непрерывном и преемственном разви­тии одной и той же религиозной традиции в Эреду с конца V тыся­челетия до н.э. и вплоть до шумерских времен. Прототипом храма в слое XVI Эреду было здание с единственным крохотным поме­щением (площадью не более трех квадратных метров). Однако и оно имеет уже культовую нишу и центральный жертвенный столик,
99
которые, начиная с этого раннего времени, неизменно присутству­ют в архитектуре месопотамских храмов. В слоях XI—IX этот храм перестраивается уже с большим размахом: возводятся центральное святилище и боковые крылья. На сей раз его тонкие кирпичные стены укрепили контрфорсами, возможно напоминающими детали древних тростниковых построек. Затем следует ряд более основа­тельных и искусно построенных храмов (VIII—VI слои), которыми и завершается убейдский период на городище. В вытянутое поме­щение центрального святилища по-прежнему входили через боко­вую камеру, но уже созданы и дополнительные церемониальные входы на одном конце и алтарь на возвышении — на другом. Здесь есть свободно стоящее посреди храма возвышение для ритуальных приношений, включавших, вероятно, и рыбу, так как рыбьи кости были обнаружены в соседнем помещении. Фасады теперь, как пра­вило, украшаются перемежающимися контрфорсами и нишами, которые стали с этого времени характерной чертой культовой ар­хитектуры Двуречья.
На севере Месопотамии, в Тепе-Гавре, в позднеубейдских слоях был обнаружен комплекс из трех храмов, расположенных вокруг внутреннего дворика. Планировка этих зданий целиком повторяет планы святилищ Эреду. В Северном Двуречье можно проследить и процесс формирования профессиональной жреческой касты. Так, например, храм из XVIII слоя Тепе-Гавры, датируемый началом 4-го тысячелетия до н.э., имеет размеры 7 на 11 метров. Во второй половине IV тысячелетия до н.э. его заменили найденные в XIII слое три связанных между собой храма (площадью 9 на 12, 18 на 15 и 20 на 17 метров). Их богато украшенные пилястрами фасады окружали двор площадью 18 на 15 метров. Во всех трех святили­щах главное помещение служило местом отправления культа, а вход располагался в более широкой стене, так что со двора нельзя было увидеть алтарь. Больше всего пилястров было в так называе­мом центральном храме. А в его внутренних помещениях сохра­нились остатки росписей, сделанных яркой красной краской. В красный же цвет был, видимо, окрашен снаружи и восточный храм. На его территории были найдены многочисленные печати с изображениями зверей, а часто и людей с головами животных. Эти изображения, встречающиеся и на юге, и на севере Месопотамии, напоминают фигуры женщин с головами рептилий. По-видимому, перед нами — образ ящера-варана, которого древние шумеры боя-
100
лись, но почитали как символ плодородия. Думузи — шумерский бог стад — в III тысячелетии до н.э. имел второе имя — Ама-Ушумгал, что означает «Его мать — дракон». А драконом в древ­ней Месопотамии называли полутораметрового варана, который стал матерью Думузи, а в представлении убейдцев превратился в женщину с головой варана.
Итак, очевидно, что центрами многих крупных убейдских селе­ний были монументальные храмы на платформах, возможно уже игравшие роль организаторов хозяйственной деятельности и управления делами общины. Храмы Эреду достигают особенно больших размеров и сложной внутренней планировки во времена позднего Убейда, в первой половине IV тысячелетия до н.э. Так, храм VI (на платформе) имеет размеры 26,5 на 16 метров.
Люди, жившие в хижинах вокруг святилища, кормились рыбо­ловством и охотой, сеяли эммер (полбу), ячмень, лен, сезам (кун­жут), выращивали финиковую пальму, разводили овец, коз, сви­ней, ослов и крупный рогатый скот. Борясь с ежегодным разливом рек и используя воду, оставшуюся после него в мелководных озе­рах, они еще в доубейдское время впервые применили здесь, в Южном Двуречье, новый метод земледелия — рыли в мягком грун­те небольшие водоводные каналы. Исключительно тяжелые усло­вия жизни между знойной пустыней и болотами дельты Тигра и Евфрата отчасти искупались для них невероятным плодородием почвы и обилием урожаев.
В убейдских селениях параллельно с развитием земледелия и скотоводства шел и процесс прогрессивного роста ремесел. Пре­восходная убейдская керамика, часто особого, зеленоватого оттенка (из-за чрезмерного обжига), с коричневой или черной геометриче­ской росписью, отличается стандартными формами и явно произ­водилась специалистами-гончарами. Для обжига глиняной посуды использовались специальные печи сложной двухъярусной конст­рукции, где поддерживалась постоянная температура свыше 1200 градусов по Цельсию. В 1985 году в ходе работ советской археоло­гической экспедиции на убейдском телле Шейх-Хомси (близ горо­да Зуммара), на севере Ирака, мне довелось лично расчищать та­кую чудо-печь, сложенную из глиняных блоков диаметром до двух с половиной метров. Печь неоднократно перестраивалась и ремон­тировалась. Внутри и возле нее лежали куски керамического шлака и забракованные, спекшиеся в одно целое скопления зеленоватых
101
убейдских сосудов. Появляются новые типы посуды — чайники, черпаки (с длинными ручками и широким сливом), колоколовид­ные чаши и т. д. В конце убейдского периода изобретен гончарный круг. В ряде могил обнаружены глиняные модели лодок, в том чис­ле и парусных. Бесспорен прогресс и в металлургии, хотя металл на юге был редкостью и металлических предметов там пока найде­но немного (медные рыболовные крючки, шилья и др.). Развивался обмен товарами и сырьем с соседними областями. Обсидиан при­возили с Армянского нагорья, кремень — из Сирии, лес и твердые породы камня — с гор Загроса, лазурит — из Афганистана и т.д.
Между тем экспансия племен убейдской культуры на север и се­веро-запад нарастала. К 3500 году до н.э. они занимали уже Север­ную Сирию, Киликию (Турция), горные районы Загроса.
В течение большей части убейдского периода поселения пред­ставляли собой сравнительно небольшие земледельческие поселки, широко разбросанные по аллювиальной Месопотамской равнине вблизи естественных источников воды (реки, озера, каналы). Ка­ких-либо иерархических рядов и соподчинений в этот период не наблюдается. Ситуация заметно меняется лишь к концу Убейда, к середине IV тысячелетия до н.э. Как показывают исследования Ро­берта Мак-Адамса в районе Урука (Варки), именно тогда Урук становится важным религиозным и политико-административным центром окружавшей его территории, где в свою очередь выделя­ются более крупные поселения — «городки» и тяготеющие к ним группы земледельческих деревень. Однако решающие перемены в характере поселений Южного Двуречья происходят лишь в после­дующем, урукском (протописьменном) периоде.
Убейдские археологические материалы показывают, как посте­пенно возрастала роль храмов в жизни сельских общин, видимо уже ставших к середине IV тысячелетия до н.э. главным центром экономической и социальной деятельности в нарождающихся ме­сопотамских городах. Здесь будет уместно затронуть вопрос о со­отношении убейдской культуры и шумерской цивилизации. Можно ли рассматривать первую как прямую родоначальницу второй? От­ветить на данный вопрос однозначно совсем не просто. Слишком мало мы еще знаем об этом переходном периоде, слишком незна­чительны пока наши сведения (речь идет не только об археологиче­ских материалах, но и о письменных документах, данных антропо­логии, палеоботаники и т.д.). И тем не менее приведем высказыва-
102
ния ряда компетентных исследователей, хотя бы частично осве­щающие затронутую проблему.
«Может быть, и преждевременно называть убейдскую культуру шумерской, — пишут К.К. Ламберг-Карловски и Дж. А. Саблов (США), — но она определенно должна была подготовить почву для основных достижений шумерской цивилизации. Развитие социаль­ной дифференциации и торговой специализации, рост населения, сопровождавшийся основанием новых поселков и городков, следы растущей централизации власти внутри отдельных общин и их групп — все говорит о появлении новых тенденций, четко отде­ляющих Убейд от более ранних неолитических культур».
Близкой точки зрения придерживается и известный востоковед ИМ. Дьяконов. «...Кто бы ни были подлинные создатели убейд­ской культуры, — отмечает он, — достигнутый ими уровень разви­тия постепенно начинал выводить общество за рамки первобытно­го строя. Создание и поддержание все усложняющихся ороситель­ных систем требовали объединения усилий нескольких общин. Функцию хозяйственного руководства ими, видимо, принимала на себя, во всяком случае частично, храмовая организация, и без того уже объединявшая в культовом отношении ряд мелких общин. Способствуя их слиянию воедино, храм в то же время противосто­ял массе членов общины... Определенный рост общего благосос­тояния, развитие торговли и обмена способствовали первым начат­кам накопления и имущественного расслоения общества. Этому в немалой степени способствовало ускорение экономического разви­тия, особенно в результате отделения ремесла от земледелия».
Все археологи говорят о культурной преемственности Убейда с Шумером в области культовой архитектуры, керамики, домострои­тельства, хозяйственных навыков и приемов, в предметах быта. Не случайно, видимо, и то, что все главные шумерские города возник­ли на месте прежних убейдских поселений. «Культурная преемст­венность, — подчеркивает ИМ. Дьяконов, — в той мере, в какой она прослеживается в материальных памятниках, заставляет счи­тать, что шумерами были по крайней мере уже создатели убейд­ской культуры на юге Двуречья конца V — начала IV тысячелетия до н.э.; с возникновением иероглифической письменности на грани IV и III тысячелетий до н.э. мы имеем уже бесспорные доказатель­ства, что население Нижней Месопотамии было шумерским». Итак, к концу убейдского периода Месопотамия претерпевает
103
важные качественные изменения. Отчетливее и ярче проступают здесь сквозь простоту архаического уклада жизни контуры буду­щих цивилизаций. Убыстряется темп общественного и экономиче­ского развития. Многие общины на юге страны уже вплотную при­близились к тому роковому рубежу, который отделяет жизнь сво­бодных и равноправных людей первобытной эпохи от жалкого удела их прямых потомков — рядовых общинников, оказавшихся вскоре на самом низу гигантской социальной пирамиды, созданной нарождавшимся раннеклассовым государством.
104
ЧАСТЬ II. ПО ГОРОДАМ ДРЕВНЕЙ МЕСОПОТАМИИ
ГЛАВА 5. ЭКОЛОГИЯ ПЕРВЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
Ищу я в этом мире сочетанья
Прекрасного и вечного. Вдали
Я вижу ночь: пески среди молчанья
И звездный свет над сумраком земли.
И А. Бунин
ВОДА, ЗЕМЛЯ И ЖИЗНЬ В ДРЕВНЕМ ДВУРЕЧЬЕ
Итак, к концу убейдского периода Месопотамия стояла уже на самом пороге цивилизации. И она вскоре появилась — древнейшая на земле шумерская цивилизация, с ее городами, каналами, возде­ланными пашнями, государственностью, письменностью и кален­дарем. Но почему первые города и первые цивилизации нашей планеты возникли именно в этом регионе, который отнюдь не бле­щет своими природно-климатическими достоинствами? Весь пара­докс ситуации в том и состоит, что большинство современных ис­следователей утверждает, будто наряду с другими факторами особо важную роль в ускоренном развитии культуры в этом регионе сыг­рали именно природно-географические особенности Месопотамии, которые в своей совокупности наложили неизгладимый отпечаток на всю жизнь древнейших обитателей страны. «Как географиче­ское целое, пока достаточно четко не определенное — отмечает из­вестный английский археолог Сетон Ллойд, — она (Месопотамия. — В.Г.) образуется широкой, незначительной по глубине впади­ной, которая протянулась на северо-запад от Персидского залива и в геологическом отношении является его продолжением. Опреде­лить границы ее с обеих сторон не представляет особой трудности: на северо-востоке она ограничена понижающимися склонами хреб-
105
тов Ирана, на юго-западе — гигантской пустыней, которую геоло­ги называют Аравийским плато».
Территорию Месопотамии традиционно разделяют на две об­ласти, заметно отличающиеся друг от друга по природно-климатическим условиям: Северную (или Верхнюю), называемую обычно Ассирией, и Южную (или Нижнюю), называемую Вавило­нией. Граница между ними проходит примерно через города Хит на Евфрате и Самарру на Тигре. К северу от этой линии Междуре­чье занято известняковым голым плато Эль-Джезира (по-арабски — остров), которое запирает Евфрат в довольно узкой долине. Тигр же, напротив, течет по широкому нагорью, на склонах холмов ко­торого раскинулись пашни и пастбища. Этот плодородный край и назывался когда-то Ассирией. К югу от черты Хит — Самарра, там, где реки образуют общую дельту, ландшафт совершенно иной: весь этот район — порождение Тигра и Евфрата. Именно благода­ря их наносам здесь образовалась огромная, совершенно плоская лёссовая равнина, которой по плодородию нет равных на всем Ближнем Востоке.
Наиболее характерная топографическая черта Ирака — наличие двух больших рек — Тигра и Евфрата. Широко известное изрече­ние отца истории Геродота о том, что Египет — это дар Нила мо­жет быть с успехом приложено и к Ираку, различие состоит лишь в количестве рек-дароносиц. С незапамятных времен Тигр и Евфрат откладывают свои наносы на каменистое ложе между Аравийской платформой и Иранским нагорьем, создавая среди безжизненных пустынь обширную и плодородную равнину. Обе реки берут нача­ло в горах Турции, где их питает множество местных речек. Про­ложив путь через отроги горных хребтов, они устремляются на юг. По характеру эти реки абсолютно не похожи друг на друга. Так, стремительный и многоводный Тигр течет на юго-восток, вдоль горной цепи Загрос. В нижнем течении он (уже в исторические времена) не раз менял свое русло, вот почему постоянных поселе­ний на его берегах долго не возникало. Было время, когда Тигр впадал прямо в Персидский запив, сейчас же он сливается с Ев­фратом. Лишь образовавшийся из двух рек Шатт-эль-Араб впадает в море. Все притоки Тигра берут начало в восточных горных об­ластях: Хазир, Большой и Малый Заб, Дияла и др.
Путь у Евфрата был совершенно иным. Покинув Армянское на­горье, он несет свои воды на юго-запад и в одном месте оказывает-
106
ся на расстоянии всего лишь 140 километров от Средиземного мо­ря. Затем он круто поворачивает на юг и образует широкую излу­чину. Ниже Каркемиша в него впадают два больших левых прито­ка — Балх и Хабур. В районе Хита — Самарры Евфрат сближается с Тигром и течет с ним почти параллельно дальше, на юго-восток, к Персидскому заливу. Широкая петля, образуемая этими реками, превращает Верхнюю Месопотамию в остров. Евфрат не столь многоводен, как Тигр, да и течение у него намного спокойнее.
Разлив рек начинается в Месопотамии весной, в марте — апре­ле, когда в горах тает снег и обильно идут дожди. Первым разлива­ется Тигр, на две недели позже — Евфрат. В отличие от Нила наи­больший паводок на месопотамских реках приходится на период созревания большей части зерновых культур, и поэтому нормаль­ный земледельческий цикл работ возможен здесь лишь в том слу­чае, если речная вода будет своевременно отведена в каналы и бас­сейны, где ее сохранят для полива хлебов после осеннего сева. «Однако Тигр, — подчеркивает ИМ. Дьяконов, — на значитель­ном своем протяжении течет в высоких берегах, что требует для отвода воды водоподъемных устройств, которых у жителей Месо­потамии не было еще ни в IV, ни в III, ни даже во II тысячелетии до н.э. Вследствие этого, а также ввиду большой скорости течения во­ды Тигра долгое время для орошения полей не использовались, и первые селения, а затем и города возникли в Нижней Месопотамии только вдоль Евфрата и его рукавов и искусственных каналов и, кроме того, за Тигром, в бассейне реки Диялы».
«Тигр, — пишет О.Г. Герасимов, — считается самой беспокой­ной рекой Ирака. Выходя из берегов, он затопляет большие площа­ди плодородных земель, прилегающих к его берегам, размывает глинобитные лачуги, уничтожает скот. Сообщения об уровне воды в период весеннего паводка напоминают сводки с полей сражений, так они лаконичны и строги, но за каждым их словом или цифрой скрывается многое: будут ли крестьяне снимать урожай или, пере­бравшись на высокое место, им придется наблюдать, как бешеная река уносит выращенные с большим трудом посевы, смогут ли они сегодня спокойно лечь спать или, застигнутые стихией, будут си­деть на грозящей рухнуть крыше дома и искать воспаленными от напряжения глазами лодку своих спасителей».
Мне приходилось видеть весенний разлив Тигра в районе Мо­сула, и я могу подтвердить, что автор приведен ной выше цитаты
107
не допустил ни грана преувеличений. Последнее разрушительное наводнение Тигра было зафиксировано в 1954 году, когда сильно пострадали столица страны — Багдад — и многие другие города. С тех пор человеку удалось заметно усмирить разгул водной стихии: большие защитные плотины построены близ Самарры и в Куге. Самое поразительное, что еще за четыре тысячелетия до наших дней почти в тех же самых словах описали грозные наводнения Тигра и Евфрата древние вавилоняне:
Никому не остановить пожирающего все потока,
Когда небо гремит и дрожит земля,
Когда матерей и детей окутывают страшные покровы тьмы,
Когда зеленый тростник склоняет под ударами
свои пышные стебли
И гибнет готовый к жатве урожай.
Поздний разлив усиливал засоление почв из-за большого испа­рения при все повышающейся температуре. Засоленность полей снижала урожаи, и по прошествии какого-то отрезка времени (дли­тельность его могла колебаться) приходилось начинать освоение новых земель, что в свою очередь вело к перераспределению насе­ления. Существовала еще одна особенность в характере этих рек, связанная со стремительностью и поздним временем их разливов: ил, который они несли, был значительно менее плодороден, чем нильский, поэтому его нельзя было тут же отправлять на поля. Кроме того, ил засорял каналы, которые несли воду во внутренние части страны: он также снижал мощность потока воды. Каналы приходилось очищать или заменять новыми.
КУЛЬТУРНО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОБЛАСТИ МЕСОПОТАМИИ
«Для развития первых цивилизаций Ближнего Востока, — пи­шет Сетон Ллойд, — наибольшее значение вначале имела полоса земли, окаймлявшая горные области Палестины, Сирии, Армении и Ирана, — так называемый Плодородный полумесяц. Вдоль полу­кольца гор, на западе — с обеих сторон, а на востоке — только с внутренней стороны, расположены холмистые районы, покрытые травами, кустарниками и рощами, пригодные для развития земле­делия и оседлого скотоводства...
108
От долины верхнего Тигра, образующей границу между Армян­ским нагорьем и Месопотамией, восточный рог Плодородного по­лумесяца раздваивается: удобные для земледелия земли тянутся к югу, с одной стороны — по Тигру, по нижним отрезкам долин ле­вых притоков Тигра — Большого и Малого Заба, Адхема (Эль-Узайма) и Диялы — и по гумусовым степям предгорий; с другой — по притоку Евфрата, Хабуру, и далее тонкой ниточкой вдоль Евфрата. Вся эта страна в древнейшее время была покрыта низко­рослыми травами, а в предгорьях — кустарниками... Продолжени­ем Плодородного полумесяца на юго-востоке считаются области нижнего течения Тигра и Евфрата (Нижняя Месопотамия)...
Все пространство между реками Тигр и Евфрат, то есть Месопо­тамия в широком смысле этого слова, делится с севера на юг на не­сколько природных районов. В пределах сухой субтропической зо­ны расположена Верхняя, или собственно Месопотамия; она охва­тывает два природных района, на севере ее простирается холмистая страна, куда влажные ветры со Средиземного моря приносят доста­точно обильные дожди для ранних посевов и где в древности мес­тами росли кустарники. Несколько далее к югу лежит второй район — сухие степи, но и здесь, вдоль речных долин, у источников, с подветренной стороны холмов, можно сеять хлеб, почти или совсем не пользуясь искусственным орошением, а в степи достаточно рас­тительности для прокорма стад. Самая крайняя к югу и сравни­тельно увлажненная полоса этого района расположена по южным склонам поперечной гряды холмов Джебель — Синджар; тут про­ходит граница сухой субтропической и сухой тропической зон, а далее к югу начинается третий район Месопотамии — гипсовая пустыня с ничтожным количеством годовых осадков. Она тянется по обе стороны Евфрата на протяжении около двухсот километров. За полосой гипсовой пустыни, примерно южнее широты нынешне­го Багдада, начинается четвертый район — нанесенная реками (ал­лювиальная) низменность Нижней Месопотамии. Здесь Тигр и Ев­фрат резко сближаются и в древности текли почти параллельно друг другу, на близком расстоянии, поэтому Нижнюю Месопота­мию часто называют также Двуречьем (или Южным Двуречьем) в отличие от Междуречья, то есть Верхней, или собственно Месопо­тамии».
По свидетельству геологов, климат в Месопотамии, начиная с самых древних времен, почти не претерпел сколько-нибудь замет-
109
ных перемен. Летом температура колеблется от 30 до 50 градусов в тени, дождя не бывает на протяжении восьми месяцев в году. К концу сухого сезона реки превращаются в узкие ленты. Потом при­ходит зима: днем неярко светит солнце, ночью холодно, время от времени налетают ураганные ливни. Реки, однако, не наполняются до самой весны, когда их притоки начинают питаться за счет тая­ния снегов в горах Загроса и Тавра. Наступает пора весеннего раз­лива. Менее ста лет назад его считали еще неконтролируемым, и на протяжении всей истории страны он терроризировал обитателей южной равнины. Как это ни парадоксально, разлив происходит с апреля до конца мая — слишком поздно с точки зрения нужд сель­ского хозяйства, так как он уже не может быть использован для орошения основного посева зерновых, урожай которых снимают обычно в апреле — мае.
Особенно трудными в глубокой древности были условия жизни в Нижней Месопотамии. До укрощения рек занятие земледелием было невозможно: в болотистые лагуны и озера приливы Персид­ского залива и муссонные ветры заносили горько-соленую воду, а тростниковые заросли кишели дикими зверями и мириадами кома­ров. «Однако, — пишет И.М. Дьяконов, — когда в результате раз­вития скотоводства и земледелия население Плодородного полуме­сяца начало расти, а земледельческие поселения стали все более выдвигаться в степь, некие, неизвестные нам, племенные группы, может быть теснимые своими соседями-врагами, ушли из таких се­лений в Нижнюю Месопотамию, где им сразу же пришлось приме­нить какой-то ранее накопленный опыт создания каналов, потому что без искусственного орошения полей в этом жестоком климате человек неминуемо бы погиб. Вероятнее всего, первые люди при­были сюда через долину Диялы, а также из соседнего Элама».
«И действительно, — отмечает известный русский историк-востоковед М.В. Никольский, — трудно найти более неприветли­вую страну. Если мы приедем туда осенью или зимою, то увидим голые песчаные пустыни, чередующиеся с обширными болотами... Ни в пустыне, ни на болоте жить нельзя, и бедные деревушки ме­стных арабов расположились в немногих удобных местах жалкими крошечными островками. В песчаных местах нет жизни; там воюет юго-западный ветер, несущий тучи песка из соседней Аравии, на­сыпает холмы и дюны, в которых вязнет нога; на такой почве мо­жет расти только низкий колючий бурьян, по ночам оглашаемый
110
воем голодных шакалов и гиен. Над болотами поднимаются испа­рения, но около них все-таки больше жизни. Вьются стаи птиц, зе­ленеет тростник, а в прилегающих к болотам более или менее ув­лажненных местах растут небольшие рощицы финиковых пальм. Но песка больше, чем болот... Только шесть недель, в ноябре и де­кабре, идут дожди, местами отвоевывая поле у пустыни. Не менее печален вид Синнаара (Шумера, Нижней Месопотамии. — ВТ.) весной и летом, когда начинается пора изнурительной жары. Как осенью и зимой страна представляет собой песчаную пустыню, так весной и летом она является водяной пустыней. В начале марта быстро разливается Тигр; в середине марта начинает медленно разливаться Евфрат... В апреле воды разлившихся рек сливаются, и страна превращается в одно сплошное озеро...»
Это постоянное противоборство природных сил на юге Месопо­тамии не могло не волновать человека уже с глубокой древности, что нашло свое отражение прежде всего в религиозной сфере — в различных мифах и преданиях, например в легенде о сотворении мира в Шумере и Вавилонии. Легенда эта навеяна двумя местными природными явлениями: изменением береговой линии Персидского залива, все дальше выдвигавшейся в море, и ежегодными разлива­ми Тигра и Евфрата. «И то и другое явление, — пишет М.В. Ни­кольский, — казалось шумерам жестокой борьбой воды и суши, причем суша, несмотря на всю ярость моря, неизменно постоянно побеждала. Яростно бьют морские волны о берег, на далекое про­странство заливают его и, кажется, совсем поглощают. Но стихает буря, успокаиваются волны, утихает их рокот, и отходят они от бе­рега, и что же? Суша не только не побеждена морем, но отвоевала себе новые владения у морской стихии: бушующие волны принесли с собой огромные массы песка и ила, поднявшиеся со дна взбала­мученного моря, и отложили их на низменном берегу; потом вода схлынула, а наносы остались, и таким образом суша выдвинулась в
море.
Такая же борьба и с таким же результатом ежегодно повторяется в долине двух великих рек. Шесть недель идут зимние дожди, бо­лота превращаются в озера, каналы и реки переполняются, бурлят и выходят из берегов. Дожди кончаются, выглядывает весеннее солнце, но торжество водной стихии как будто еще только начина­ется. Разливаются Тигр и Евфрат, еще не успевшие войти в берега после зимних дождей, и почти на полгода страна превращается в
111
сплошное море. Кажется, что навеки земля погребена под водою; но лучи солнца делают свое дело, и медленно, но неуклонно вода должна уступить место суше. Обсохшие поля зеленеют, на них ки­пит жизнь, и к концу лета водяная стихия побеждена. Эти явления природы шумеры издревле объясняли действиями богов и борьбой между ними. Кто, как не Энлиль, бог, живущий в горах, бог земной тверди, создает сушу, борется за ее торжество над водной стихией? Водная стихия казалась двойственным началом: с одной стороны, она несет с собой разрушение, грозит человеку и другим живым существам смертью, подкатывается под храмы богов, размывая холмы, на которых они построены, как будто нет злее врага для бо­гов и людей. С другой стороны, водная стихия содержит в себе и нечто творческое: она орошает поля и оплодотворяет их; когда раз­ливаются Тигр и Евфрат, то над ними и среди вод их разлива пышно расцветает и растительная и животная жизнь; густо разрас­таются тростник и осока, вода кишит земноводными и рыбой, а над поверхностью вод кружатся мириады насекомых и летают стаи птиц. Эта грозная и в то же время живительная стихия казалась шумерам также божественной силой; они представляли ее по сути своей грозной и губительной, но вследствие вмешательства Энлиля ее злоба и разрушительность уничтожались, а оставались только благодетельные свойства.
Такие размышления и дали повод к созданию мифа о борьбе Энлиля с морским чудовищем Тиамат перед сотворением мира. Давным-давно, говорилось в этом мифе, когда все было тьмою и водою, а в воде жили необыкновенные чудовища, люди с головами животных, животные с головами людей, звери с телами лошадей и хвостами рыб, змеи и ужасные рыбы. Над всеми этими чудовища­ми царила Тиамат. Тогда пришел Энлиль, разделил ее пополам, из одной половины сделал небо, а из другой — землю, а затем из сво­ей крови сотворил людей и зверей, а также созвездия, солнце, луну и планеты. Так был создан мир, но страшные чудовища, жившие первоначально в морской бездне, не были уничтожены окончатель­но. Каждый год они стараются вновь разрушить созданный Энли­лем мир, каждый год волны затопляют сушу, но великий бог непо­бедим и каждый год вновь торжествует победу над злыми силами».
Совсем иную картину наблюдали мы в Верхней (Северной) Ме­сопотамии, лежащей в субтропической сухой зоне. На севере ее простирается холмистая земля, куда влажные ветры со Средизем-
112
ного моря приносят достаточно обильные зимние дожди для ран­них посевов и где в древности местами росли кустарники. Не­сколько далее к югу лежит второй район — сухие степи, но и здесь вдоль холмов можно сеять хлеб, почти или совсем не пользуясь ис­кусственным орошением, а в степи достаточно растительности для прокорма стад. Водой из рек или колодцев поливают только сады и плантации. Большую часть года ландшафт гол и уныл, но весной степь покрывается цветами и травами.
Наконец, с севера и востока прилегает к этой холмистой равни­не горная страна, которую называют сейчас Иракским Курдиста­ном. Он напоминает по форме полумесяц, один рог которого упи­рается в современный город Ханакин, а другой — в переправу че­рез Тигр, вблизи современного Файш-Хабура, где сходятся грани­цы Сирии и Восточной Турции. Деревни здесь — скопления сло­женных из камня домиков, прилепившихся к горе; пирамидальные тополя, а на горных террасах — плантации винограда и табака. Склоны гор часто покрыты лесами из низкорослого дуба или, реже,
из хвойных деревьев.
Таким образом, несмотря на очевидное природно-географическое единообразие, Ирак — это страна контрастов. Если степь на севере и болотистые низины на юге можно рассматривать как локальные варианты Великой Месопотамской равнины, то ме­жду равнинной и предгорной областями (не говоря уже о горных хребтах Загроса в Иракском Курдистане), между севером и югом существуют поразительные различия в рельефе, климате и расти­тельности. И на протяжении многих тысячелетий можно отчетливо проследить противоборство и соперничество между Севером и Югом Месопотамии, или, если пользоваться историческими тер­минами, — между Шумером (Вавилонией), с одной стороны, и Ак­кадом (Ассирией) — с другой.
Однако, здесь уместно вспомнить о таком важном обстоятельст­ве, как соотношение современных природно-климатических усло­вий с древними (хотя бы с условиями периода IV — II-го тысячеле­тий до н.э.). Большинство ученых считают, что природа и климат современного Ирака были близки древнемесопотамским. Но в этом в целом верном выводе есть два существенных исключения. Во-первых, сейчас твердо установлено, что на протяжении тысячеле­тий русла Тигра и Евфрата, их притоки и магистральные каналы неоднократно меняли свое местоположение, а это, естественно,
113
влекло за собой резкие сдвиги в расселении древних общин. Во-вторых, до сих пор не решен вопрос о северной границе Персид­ского залива в древности. Остановимся подробнее на этих двух проблемах.
ТИГР И ЕВФРАТ
До IV тысячелетия до н.э. Тигр и Евфрат сливались вместе в се­верной части аллювиальной равнины, образуя ряд параллельных русел и протоков. Лишь позднее Тигр «ушел» восточнее, примерно туда, где он течет и сейчас, и принял однорусловую, близкую к со­временной форму, а земли между Тигром и Евфратом по большей части превратились в мертвую пустыню.
«По пути через Ирак, — пишет Сетон Ллойд, — прежде чем дойти до линии Хит — Самарра, реки текут по руслам, которые они сами пробили в твердом известняке и сланце, так что их тече­ние вряд ли изменилось с доисторических времен. Поэтому такие города, как Каркемиш, Ниневия, Нимруд и Ашшур, и сейчас стоят на речных берегах. К югу от той же линии мы наблюдаем совер­шенно иную картину. Здесь реки блуждают по аллювиальной рав­нине, часто меняя русло и разветвляясь на рукава. Кроме того, как все реки со значительным количеством ила и с небольшим укло­ном, они, откладывая ил, постепенно поднимают собственное ложе. В пору разлива, выходя из берегов, они могут образовывать огром­ные озера и болота. Иногда и сама река меняет свое русло. Вот по­чему некоторые великие города Месопотамии, некогда стоявшие на берегах Тигра и Евфрата, сейчас представляют собой гигантские развалины на высохших полях, затерянных в глубине безводной пустыни».
Значительную работу по изучению древних поселений на юге Месопотамии и по реконструкции экологической среды, в которой эти общины существовали, провел в 60—70-х годах известный американский археолог и историк Роберт Мак-Адамc. В книгах «Земли за Багдадом», «Урук и его округа», «Сущность городов», получивших широкое признание, он дал глубокую и всестороннюю характеристику природно-географических условий Ирака, оказы­вавших непосредственное влияние на развитие древних городов-государств. Проанализировал он и различные виды хозяйственной деятельности, в том числе — ирригационное земледелие. С помо­щью топографических карт, аэрофотосъемки и данных своих раз-
114
ведок (по размещению древ них поселений на местности) он с большим искусством воссоздал тот природный фон, на котором возникла и развилась месопотамская цивилизация: Р. Мак-Адамc убедительно доказал, что в древности природные условия на юге Ирака заметно отличались от современных. Русла рек и протоков проходили тогда в иных местах, чем сейчас, а многие удаленные от Тигра и Евфрата районы были связаны с ними ныне исчезнувши­ми магистральными каналами. Правда, большинство природных процессов остались здесь неизменными: засоление почв, динамика изменения объема воды в реках, формирование берегов, регуляр­ность наводнений и паводков, заиление и т. д. Это и позволило ученому с помощью аэрофотосъемок и детальных топографических карт выявить общие закономерности природно-климатических из­менений в районе от Багдада до Персидского залива и реконструи­ровать события отдаленных эпох.
Мы узнали не только о преобладающей роли Евфрата в жизни населения древней Месопотамии, но и получили развернутое и убедительное объяснение, почему было именно так: меньший объ­ем воды в этой реке, малая скорость течения, пологие берега, нали­чие вместо единого русла нескольких параллельных и взаимосвя­занных рукавов. Более могучий и полноводный Тигр стал широко использоваться человеком для искусственного орошения лишь в сравнительно поздний период — в парфянское (1 век до н.э. — III век н.э.) и особенно в сасанидское (III — VII века) время.
Евфрат — отнюдь не самая крупная река в мире. По объему во­ды он в два раза уступает показателям его брата-близнеца — Ти­гра; в три раза меньше Рейна и Нила; в десять раз меньше Дуная и Волги. «Но это, — подчеркивает Р. Мак-Адамс, — не может засло­нить тот факт, что в мире нет других таких рек, которые сыграли бы столь же важную и длительную роль в истории человечества, как Евфрат». Евфрат — это причудливо изогнутая, коричневая, пульсирующая артерия, которая несла и несет дар жизни в безвод­ную южно-месопотамскую пустыню. И без учета этого фактора не­возможно понять загадку происхождения и последующего прогрес­сивного развития первой на Земле городской цивилизации — шу­мерских городов-государств.
Весьма интересны приводимые Р. Мак-Адамсом конкретные данные (на основании современных наблюдений) о количестве зе­мель, орошаемых Евфратом в зимние месяцы, то есть во время со-
115
зревания урожая. Они колеблются от 6—7 до 36 тысяч квадратных километров — в зависимости от объема воды в реке (максимум — в апреле). Средняя цифра искусственно орошаемых земель в Месо­потамии составляла, по Р. Мак-Адамсу, около 8 тысяч квадратных километров. Столько же земли находилось под паром.
Интересно сравнить эти данные со сведениями письменных ис­точников по Лагашу — одному из крупнейших городов-государств Шумера. Это автономное государственное образование занимало, по вычислениям ИМ. Дьяконова, около трех тысяч квадратных километров, из них не менее трети приходилось на искусственно орошаемые земли.
Если учесть, что в первых веках III тысячелетия до н.э. в Шуме­ре существовало около полутора десятков не зависимых друг от друга номов, или городов-государств, и каждый из них, подобно Лагашу, имел не менее тысячи квадратных километров орошаемых земель, то вычисления Р. Мак-Адамса выглядят вполне убедитель­ными.
Вместе с тем он подчеркивает большие издержки месопотамской ирригации, и прежде всего быструю засоляемость почвы. Причи­нами ее он считает небольшую скорость водотока в мелких речных руслах и каналах, значительную испаряемость воды в условиях су­хого и жаркого климата, наличие солей в речной воде и т. д.
Р. Мак-Адамс вопреки традиционным и широко распространен­ным взглядам не считает Месопотамскую аллювиальную равнину сугубо однородной природно-географической областью. Он выде­ляет в ее пределах две природно-хозяйственные зоны. К первой он относит сравнительно узкую полосу зеленой зоны вокруг Евфрата, занятую интенсивным ирригационным земледелием. Там сосредо­точивалась основная масса оседлого населения. Вторая зона зани­мала обширные районы по обе стороны реки с первичными, девст­венными условиями, почти не измененными воздействием человека (регулярно заливаемые во время паводков и посезонно наполнен­ные водой углубления, болота, засушливые участки, степи, трост­никовые заросли). Эти условия благоприятствовали развитию охо­ты, рыбной ловли, скотоводства и т.д. Здесь жили кочевые и полу­кочевые племена, часто находившиеся в тесной связи с жителями городов и селений зеленой зоны.
116
ЗАГАДКА ПЕРСИДСКОГО ЗАЛИВА
Одна из наиболее сложных проблем, связанных с древней эко­логией Месопотамии, — это проблема геологического образования дельты Тигра и Евфрата на юге области. Долгое время ученые бы­ли твердо убеждены в том, что значительную часть современной Месопотамской равнины создали аллювиальные наносы рек, по­степенно отодвигавших северную границу Персидского залива все дальше и дальше к югу. Казалось несомненным и то, что этот про­цесс происходил в очень отдаленную эпоху, поскольку большая часть равнины усеяна целыми россыпями древних теплей, появив­шихся в данном регионе не позднее конца VI тысячелетия до н.э. Однако на самой южной окраине Месопотамской аллювиальной равнины, на широте древнего города Ура (близ современной Наси­рии), находится какая-то невидимая черта, южнее которой теллей больше нет. Между этой чертой и современным побережьем Пер­сидского залива лежит обширный и почти незаселенный район бо­лот и озеро. Тогда и возникла версия о том, что некогда залив про­стирался вплоть до Ура. Это хорошо согласовывалось и с археоло­гическими данными, и со свидетельствами древних клинописных текстов. Шумерский город Эреду, считавшийся его жителями еще в 3-м тысячелетии до н.э. древнейшим в мире, описан в местных до­кументах как «стоящий на берегу моря». Древний Ур, находив­шийся всего в нескольких километрах от Эреду, судя по описаниям шумерских автороз, имел причалы, на которых разгружались мор­ские корабли из дальних заморских стран — Дильмун, Маган и
Мелухха.
Неподалеку от этого города, в Дикдиккахе, археологи нашли че­тыре глиняных конуса с надписями правителя Ур-Намму (конец III тысячелетия до н.э.). В надписях упоминается о каком-то месте ре­гистрации, где правитель задерживал для досмотра корабли, иду­щие из страны Маган, и которое находилось на берегу моря, то есть
Персидского залива.
Но в 1952 году эта общепринятая точка зрения была опроверг­нута двумя английскими геологами — Лизом и Фэлконом, которые после длительных изысканий смогли показать, что береговая линия залива (в том числе и в северной его части) существенно не меня­лась начиная с III тысячелетия до н.э.
Однако, это утверждение подвергается в последнее время все более острой критике как со стороны представителей естественных
117
наук, так и со стороны археологов. При этом приводятся весомые доводы и экологического, и исторического порядка. Персидский залив — это большой, но сравнительно мелководный бассейн. По­этому его северная береговая линия особенно чувствительна ко всем колебаниям уровня Мирового океана, вызванным климатиче­скими изменениями. В заливе нет глубин свыше 100 метров. А еще 15 тысяч лет назад предшественники современных рек Тифа и Ев­фрата впадали прямо в Оманский залив, то есть на 800 километров юго-восточнее современного Шатт-эль-Араба (совместная дельта Тигра и Евфрата). Персидского же залива не было тогда вообще. Действительно, границы залива в разные эпохи, особенно в эпохи, значительно удаленные от нас, установить сейчас нелегко. Поэтому категоричность выводов Лиза и Фэлкона о неизменности этих гра­ниц с глубокой древности нельзя признать обоснованной. В на­стоящее время накапливается все больше данных о том, что в конце плейстоцена имело место заметное расширение пределов залива в северном направлении. С другой стороны, если судить по работам геологов Ларсена и Эванса, то можно предположить, что северная граница Персидского залива в течение последних пяти тысяч лет отступала к югу до тех пор, пока она не достигла своих современ­ных пределов.
Сейчас в научной литературе о Месопотамии преобладает ком­промиссная точка зрения, предложенная историком Т. Якобсеном. Он основывался на одной невзрачной на первый взгляд археологи­ческой находке: в шумерском городе Эреду при раскопках храма бога Энки было обнаружено древнее ритуальное приношение в ви­де груды костей морского окуня, вернее, той его разновидности, ко­торая может жить только в слегка солоноватой воде речной дельты, подверженной регулярному воздействию морских приливов. Не исключено, что обширная и неглубокая выемка, у которой стоит Эреду, была в древности частью целой системы озер, соединенных в свою очередь глубокими протоками с устьем Евфрата и Персид­ским заливом. Точно так же Ур находился на древнем русле Ев­фрата, за которым начиналась вплоть до залива цепь обширных озер и болот. Он был, как и Эреду, речным, а не морским портом, хотя и связанным непосредственно с водами залива.
«В настоящее время, — подчеркивает С. Ллойд, — Двуречье... выглядит совсем иначе... Берег моря отступил далеко на юг. Ев­фрат и Тигр не текут, как в древности, параллельно, а от широты
118
Багдада к югу расходятся в стороны и затем снова сближаются так, что Верхняя и Нижняя Месопотамия образуют как бы «восьмерку», и далее сливаются в одну реку Шатт-эль-Араб, которая и впадает в Персидский залив... Земли между Тигром и Евфратом преврати­лись в мертвую пустыню — отчасти из-за постепенного разруше­ния оросительной системы за время длительного чужеземного вла­дычества, отчасти из-за засоления почвы вследствие нерациональ­ного орошения начиная уже с древних времен».
Таков был тот общий экологический фон, на котором разыгра­лась историческая драма, связанная с рождением первой городской цивилизации нашей планеты.
119
ГЛАВА 6. УР — ПОТЕРЯНЫЙ ГОРОД ШУМЕРОВ
И все ушло...
Там, где вчера вздымалась к небу
Столица гордых королей,
Сегодня первозданный хаос
Из мертвой глины и камней
Застыл в бездонной тишине.
Мору Иосуфу Гива, Нигерия
ЖИВАЯ ЛЕТОПИСЬ ЗЕМЛИ
В мае 1980 года, после окончания последнего полевого сезона в Ярым-тепе, когда мы перед отъездом на родину отдыхали на госте­приимной базе ниневийской археологической экспедиции в Мосу­ле, к нам неожиданно явились гости: Тарих Мадлун — глава по­стоянно действующей иракской экспедиции в Ашшуре и несколько его молодых коллег. Небольшого роста, смуглый и энергичный Та­рих был знаком со многими из нас давно, еще с первых лет нашего пребывания в солнечной Месопотамии. Он постоянно возглавлял крупные археологические проекты Директората древностей Ирак­ской Республики и по праву считался одним из наиболее опытных и квалифицированных археологов страны. Тарих приехал в Мосул за 140 километров только для того, чтобы лично пригласить нас осмотреть древний Ашшур и ведущиеся там раскопки. Предложе­ние было соблазнительным. И, несмотря на усталость и чемоданное настроение перед отъездом в Багдад, мы решили совместить при­ятное с полезным и со всем своим имуществом и машинами дви­нуться в Ашшур, провести там день и уже оттуда выехать в ирак­скую столицу. Древнейший центр Ассирийской державы (город упоминается в клинописных текстах с XIV века до н.э.) — Ашшур живописно раскинулся на крутом правом берегу Тигра. В этом
120
месте широкая и многоводная река делает крутой поворот и, обо­гнув низкий намывной остров посередине, с грозным ревом уст­ремляется дальше на юг, к Персидскому заливу. Гостеприимные хозяева показали нам прежде всего свою капитальную, похожую на крепость экспедиционную базу — массивный каменный двухэтаж­ный дом на самом берегу, с великолепной открытой террасой. Ока­залось, что этот дом построил еще в конце XIX века Вальтер Анд-ре, возглавлявший здесь многолетние исследования немецких ар­хеологов. В годы первой мировой войны здание было разрушено, и лишь в 70-х годах его восстановили и успешно использовали для своих нужд наши иракские коллеги. Достопримечательностей в древнем Ашшуре хватало с избытком. Наши глаза лихорадочно пе­ребегали от одного заслуживающего внимания объекта на другой. Вот раскопанный и прекрасно отреставрированный дворец конца I тысячелетия до н.э. (парфянский период). Вот дом жреца ассирий­ского времени, со школой для будущих священнослужителей, мо­лельней и местом для жертвоприношений, где сохранился даже сток для крови принесенных в жертву животных. Но самое сильное впечатление от встречи с прошлым ждало нас впереди.
На одном из центральных участков городища, близ самого бере­га Тигра, весенние потоки на протяжении многих лет образовали в культурном слое глубокую промоину, нисходящую прямо к речной воде. Высота берега достигает здесь не менее 12 — 15 метров. И почти вся его земляная толща состоит из следов человеческого оби­тания самых разных эпох — от энеолита (Халаф или ранний Убейд — V тысячелетие до н.э.) до мусульманского средневековья. Есте­ственно, археологи не преминули использовать эту игру природ­ных сил для своих собственных нужд. Промоину углубили до са­мого дна, до речного песка, тщательно зачистили обе ее длинные стенки, отстоящие друг от друга по прямой на 25 — 30 метров, и получился идеальный гигантских размеров археологический раз­рез. Говорят, что эту нелегкую работу начал еще Вальтер Андре, а продолжили ее, уже в наши дни, сотрудники иракской экспедиции. Мы осторожно подошли к самому краю искусственного каньо­на. Далеко внизу, в тени берегового откоса, глухо шумели коричне­вые воды Тигра. Я посмотрел на стену каньона внимательнее и ах­нул: передо мной лежала живая летопись страны. Начиная почти от самой поверхности, по вертикальным срезам земли шли и шли вниз бесконечные слои с осязаемые следами эпох и культур, про-
121
шумевших здесь на протяжении тысячелетий. Из желтовато-серого лёсса повсюду торчали куски громадных глиняных хумов — сосу­дов для хранения масла, зерна и пива, печи для обжига керамики, остатки стен каменных и глинобитных зданий, человеческие кости и даже целые захоронения в глиняных гробах. Более впечатляюще­го зрелища я никогда больше не видел: вся бесконечно долгая ис­тория Месопотамии предстала вдруг перед нами. Парфяне, персы, вавилоняне, ассирийцы, шумеры и их безыменные предшественни­ки раннеземледельческой поры — все они побывали в Ашшуре и оставили после себя вполне реальные следы. Жили и умирали це­лые народы, расцветали и гибли города, одна цивилизация сменяла другую, и каждый раз на месте города мертвых вырастал город живых. Стоя на краю этого мрачного провала как никогда ясно осознаешь и быстротечность времени и чудовищную тяжесть веков, формировавших традиции нашей современной культуры.
На последнем выступе земли, перед речной водой, смутно беле­ли кости человеческого скелета и несколько черепков грубой кера­мики. «Это — начало Ашшура, — сказал Тарих Мадлун, — остан­ки человека времен неолита, V или начало IV тысячелетия до н.э.».
Вдали, на плоском острове посреди Тигра, группа местных кре­стьян в длинных белых рубахах кончила собирать вязанки хворо­ста и снопы травы и двинулась к поджидавшей их лодке. Глядя на длинную вереницу согбенных фигур, было легко представить себе нескончаемую цепочку людей предыдущих поколений, пронесших бремя человеческого труда сквозь туман прошлого. Семь тысяч раз сеяли хлеб и семь тысяч раз собирали урожай с тех пор, как первый предок современных иракских феллахов поселился на крутых при­брежных откосах Ашшура.
А первые достижения эпохи цивилизации? Известно, что самую раннюю цивилизацию нашей планеты создали в конце IV тысяче­летия до н.э. шумеры. Но они обитали не дальше широты Багдада. На север с караванами торговцев попадали лишь изделия их ис­кусных мастеров. Значит, даже на этой самой полной исторической схеме, которую мы сейчас рассматриваем, нет и не может быть от­дельного шумерского слоя?
И в этот момент, вдоволь насладившись произведенным эффек­том, Тарих Мадлун ткнул пальцем куда-то в нижнюю треть разреза и сказал: «Там вы видите остатки культуры, соответствующие урукскому периоду на юге, в Шумере». Это и был ответ на мой не-
122
высказанный вопрос: урукский период в истории Месопотамии (середина — конец IV тысячелетия до н.э.) соответствовал как раз появлению первых шумерских городов-государств. В долгом раз­витии общества совершился тогда поистине революционный ска­чок: из пещер, шалашей и глинобитных лачуг жители Южного Ирака переселились в обнесенные стенами благоустроенные горо­да, с их дворцами и храмами, процветающими ремеслами и тор­говлей, письменностью и развитым искусством. В данном регионе этот переход совпал с рождением первых раннеклассовых госу­дарств. Правда, они были еще крайне немногочисленны и напоми­нали собой островки, затерявшиеся в бескрайнем море окружавше­го их первобытного варварства.
СЛОВО О ШУМЕРЕ
«О Шумер, великая земля среди всех земель Вселенной, залитая немеркнущим светом, определяющая божественные законы для всех народов от восхода до заката!» — воскликнул когда-то шумер­ский поэт, отражая в поэтической форме факт бесспорного куль­турного и военного превосходства обитателей Южного Двуречья над их ближайшими соседями.
В действительности Шумер — небольшая страна. Ее площадь — чуть меньше современной Бельгии. Вся жизнь концентрирова­лась здесь вокруг рек и каналов. Поэтому «колыбель цивилизации» представляла собой практически длинную и узкую полосу земли, протянувшуюся от широты Багдада до гнилых болот по берегам Персидского залива. Эту территорию поделили между собой не­сколько городов-государств.
«Вскоре после 3000 года до н.э., — отмечает выдающийся анг­лийский ученый Г. Чайлд, — древнейшие письменные документы дают нам картину социальной и экономической организации Шу­мера и Аккада. Страна была разделена между 15 городами-государствами, каждый из которых был политически автономен, но все они имели общую материальную культуру, религию, язык и все в значительной мере были связаны друг с другом экономически».
Клинописные тексты сообщают, что в начале III тысячелетия до н.э. на территории Шумера, в междуречье Тигра и Евфрата — от Багдада до Басры, существовало около полутора десятков неболь­ших, автономных городов-государств, каждый из которых имел династию правителей.
123
В раннединастический период (с 2750 года до н.э.) источники упоминают о 13 таких городах-государствах, более или менее точ­но привязанных к современной географической карте: Сиппар, Киш, Акшак, Ларак, Ниппур, Адаб, Умма, Лагаш, Бад-Тибира, Урук, Ларса, Ур и Эреду.
Если исходить из шумерских мифов и преданий, то строитель­ство первых городов было делом рук небесных богов. Неудиви­тельно, что первая пятерка таких городских центров, появившихся столь необычным способом ("божьих рук работа"), названа в древ­них текстах святилищами, где отправлялся культ важнейших богов шумерского пантеона.
Когда... царская власть спустилась с небес, Когда возвышенная тиара и царский трон спустились с небес, Он (Бог. — В.Г.) создал обряды и высшие божественные зако­ны...
Он основал пять городов в... священных местах,
Он дал им имена и сделал их главными святилищами...
Имена этих городов: Эреду, Бад-Тибира, Ларак, Сиппар, Шу­руппак.
Самое поразительное в том, что эти пять первых и наиболее по­читаемых городов никогда не были в истории Месопотамии сколь­ко-нибудь крупными и политически-влиятельными центрами.
Несмотря на отсутствие государственного и полного культурно­го единства (наличие местных культов богов, местных мифологи­ческих циклов, локальных черт в скульптуре, глиптике, приклад­ном искусстве, диалектов языка), все города-государства Шумера в целом были культурно близки. Во-первых, у них было одинаковое самоназвание — черноголовые (по-шумерски — сангнигига). Во-вторых, общим для всей Месопотамии культ верховного божества — бога воздуха Энлиля в Ниппуре. В-третьих, общими были архи­тектурные традиции и религиозная символика (цилиндрические печати). В-четвертых, на всей шумерской территории существовала единая система письменности.
Город в Шумере находился в самом центре всей экономической, социальной и культурной жизни.
«Шумерская цивилизация, — пишет известный американский историк и лингвист Сэмюэль Н. Крамер, — была в целом город-
124
ской по характеру, хотя и основывалась скорее на сельскохозяйст­венной, нежели на промышленной базе. В III тысячелетии до н.э. Шумер состоял из дюжины (или около того) городов-государств, а последние в свою очередь имели обычно один большой, обнесен­ный стенами город, который окружали окрестные селения и дере­вушки. Выдающийся чертой каждого города был главный храм, расположенный на высокой террасе, превращающейся постепенно в массивную ступенчатую башню — зиккурат...».
Вместе с тем, следует еще раз подчеркнуть специфический ха­рактер этих ранних городов, так не похожих на современные. «Следует учитывать, — подчеркивает И. М. Дьяконов, — что «го­род» в древности всегда был центром не только и даже не столько ремесла и торговли, сколько сельскохозяйственного производства».
УР ХАЛДЕЕВ
На фоне других шумерских городов звездой первой величины был безусловно, Ур. Не случайно его имя так часто упоминается в эпических поэмах и гимнах того времени:
О город, всем обеспеченный,
Омываемый водами неиссякаемыми,
Незыблемый бык,
Помост изобилия страны, зеленая гора,
Город, чьи судьбы определил Энки,
Святилище Ур, да вознесешься ты до небес!
Начать с того, что он существовал необычайно долго — от пер­вых шумерских царей (начало III тысячелетия до н.э.) до эпохи Да­рия и Александра Македонского. Ни бесчисленные вражеские на­шествия, ни стихийные бедствия не могли заставить его жителей покинуть веками насиженное место. Но то, чего не сумели сделать полчища завоевателей, сделала природа. Евфрат внезапно изменил свое русло и ушел почти на 16 километров к востоку от стен горо­да. Без воды на этой раскаленной равнине нельзя было прожить и дня. И вскоре блистательный Ур превратился в скопление безликих холмов, окрашенных в серо-желтые цвета пустыни.
Со временем были забыты не только многие страницы истории города, но и его местонахождение. Еще совсем недавно наши све-
125
дения об Уре ограничивались лишь несколькими туманными цита­тами из Библии да ассиро-вавилонскими клинописными текстами, созданными много веков спустя после исчезновения государства шумеров. Мы знаем, например, из позднейших надписей, что в XVII веке до н.э. вавилонский царь Хаммурапи подверг восстав­ший город ужасающему разгрому. «Скорбная песня Ура» сообщает нам об этом печальном событии, сравнивая его с бурей, насланной на горожан разгневанным Энлилем:
Буря, вызванная разгневанным Энлилем,
Буря, уничтожившая страну,
Накрыла Ур словно платком, Окутала его словно саваном...
О, отец Нанна, этот город превратился в развалины!
Видимо, именно в эти годы и покинули поверженный Ур Авра­ам и его семья. «И умер Арран при Фарре, отце своем, в земле рож­дения своего, в Уре Халдейском, — сообщает Ветхий завет, — то­гда взял Фарра Авраама, сына своего, и Лота, сына Арранова, вну­ка своего, и вышел с ними из Ура Халдейского, чтобы идти в зем­лю Ханаанскую...» После этого Библия уже не упоминает об Уре.
Город пришлось отыскивать заново уже в XIX столетии. В 1854 году Д.Е. Тейлор — английский консул в Басре — впервые устано­вил, что скопление руин, известное среди местных бедуинов под названием Телль-аль-Муккайир (Смоляной Холм), — это и есть древний Ур, что подтверждали найденные здесь клинописные гли­няные таблички. Однако к широким раскопкам археологи смогли приступить лишь спустя много лет. В 1922 году англичанин Лео­нард Вулли начал свои двенадцатилетние работы в центральной зоне огромного городища. Пышные дворцовые ансамбли, массив­ные стены храмов, ступенчатые башни-зиккураты и, наконец, фан­тастические по богатству царские захоронения появлялись из глу­бин земли. Драгоценные находки исчислялись тысячами. Большая их часть хранится ныне в Иракском музее в Багдаде, в специаль­ном шумерском зале. Мне неоднократно приходилось бывать там. И каждый раз, глядя на сверкающую груду золотых и серебряных изделий, укрытых за стеклами музейных витрин, я не мог отде­латься от мысли, что все это археологическое богатство, вырванное из своего естественного окружения, выглядит как-то уж очень обы­денно и статично. Теперь оставалось лишь гадать, как смотрелась
126
та или иная вещь в сумраке только что вскрытой гробницы, на фо­не многоцветной палитры красок, сопутствующих седой древности: яркой зелени окислившейся меди, охристых пятен полусгнившего дерева, матово-желтых овалов человеческих костей и черепов.
«Лучше один раз увидеть»... — гласит известная поговорка. Нам известны имена шумерских полководцев, царей и жрецов. Но разве звучание диковинных имен может дать представление об их эпохе? Необходимо со всей отчетливостью представить себе то естествен­ное окружение, тот конкретный исторический фон, на котором жи­ли и творили эти полулегендарные герои седой древности. А для этого есть лишь одно средство — посетить древний город, увидеть те внушительные укрепления, пышные храмы и дворцы, о которых так красочно рассказали клинописные тексты Двуречья.
И вот ранним мартовским утром наш видавший виды экспеди­ционный газик, деловито пыхтя, вскарабкался на крутой глини­стый откос за голубой лентой Евфрата, и мы увидели перед собой то, что осталось от древнего Ура.
На голой желтовато-серой равнине смутными тенями маячило несколько групп больших и малых холмов, виднелись какие-то не­понятные впадины и ямы. Здесь не было и намека не некогда гроз­ные городские укрепления—зубчатые глинобитные стены и башни, храмы и дворцы. Бесследно исчезли и массивные купола царских гробниц, раскопанных свыше 50 лет назад Леонардом Вулли.
ЗИККУРАТ УР-НАММУ
И все же сохранился в Уре памятник, способный удовлетворить запросы самого взыскательного ценителя древностей. Над всем ок­ружающим пейзажем, над бесплодной выжженной землей, полу­размытыми холмами, провалами старых археологических раскопов и ям, вырытых грабителями, гигантским утесом высится, как бы паря в звенящем от зноя воздухе, желтая ступенчатая башня. Это и есть знаменитый зиккурат Ур-Намму — массивный постамент для главного храма города, построенного в честь бога Луны Нанна. Раскопанный и тщательно отреставрированный англичанами в 20-е годы, он разительно отличается от других малоприметных руин Ура совершенством пропорций и степенью сохранности.
Зиккурат выстроен из сырцового кирпича и покрыт сверху поч­ти трехметровым «панцирем» из обожженного кирпича, скреплен-
127
ного раствором битума. Его основание — 60 на 45 метров. Прежде он состоял по меньшей мере из трех ярусов, или этажей, но в на­стоящее время уцелел лишь первый этаж и часть второго. Эта вну­шительная глиняная масса создает впечатление легкости и изяще­ства благодаря своим совершенным пропорциям и слегка закруг­ленным линиям. Долгое время считалось, что подобный прием изобрели греки при строительстве знаменитого Парфенона. В дей­ствительности же, как мы видим, это случилось почти на две тыся­чи лет раньше.
На свободной площади ступеней-террас зиккурата когда-то бы­ли посажены деревья. Для этого наверх принесли слой плодород­ной земли и сделали специальные водоотводные сооружения для полива растительности дождевой водой. Зеленая гора зиккурата, высоко вздымавшаяся над зубцами городских стен, была видна из­далека, четко выделяясь на желто-сером фоне унылой Месопотам­ской равнины. Зиккурат Ур-Намму — один из немногих уцелев­ших до наших дней прямых свидетелей далекого прошлого. Все яростные вихри истории оставили на нем свой приметный след. Все правители Ура внесли посильную лепту в его сооружение и от­делку. Чтобы документально увековечить свой строительный пыл, каждый царь спешил замуровать в толще стен ступенчатой башни клинописную табличку или цилиндр с перечнем своих заслуг перед потомками:
«Во славу владыки своего Нанна, славнейшего из сыновей Эн­лиля, могучий муж Ур-Намму, правитель Урука, царь Ура, царь Шумера и Аккада, воздвиг Этеменигуру возлюбленный им храм».
Зиккурат стоял в самом центре древнего города — в теменосе, или священном квартале, который предназначался только для храмов и царских дворцов. Его фундамент уходил в сумрачные глубины земли, а вершина упиралась в небо, отражаясь в плавных водах Евфрата. Он был мудр, как сфинкс, и неподвластен времени, как пирамиды фарао­нов. Вся история Ура, от ее смутных истоков и до драматического фи­нала, прошла на глазах седого исполина. Он мог бы рассказать о кра­соте и богатстве царицы Пуаби, воинских подвигах Мескаламдуга — «Героя Благодатной страны», увенчанного за храбрость золотым шле­мом, о лихорадочном строительстве новых каналов, храмов и дворцов во времена правителей Третьей династии Ура — Ур-Намму и Шульги (конец Ш тысячелетия до н.э.), о росте могущества и богатствах Ур­ского государства. Но постепенно слава города стала меркнуть и кло-
128
ниться к упадку. Ур захватили враги. Может быть, именно у подно­жия зиккурата пал, обливаясь кровью, последний защитник города, сраженный эламитской стрелой:
Когда они (эламиты. — В.Г.) пришли, вокруг все истребляя, Уничтожая все, как яростный поток, За что, за что, Шумер, тебе кара такая? Из храма изгнаны священные владыки, Разрушен город, алтари разбиты,
и всей страной владеют эламиты.
Шумерский гимн
После эламитского погрома в начале II тысячелетия до н.э. го­род прозябал, чуть согреваемый слабыми отблесками былой славы. Его медленная агония затянулась почти на 15 веков. Только после 4 века до н.э. Ур окончательно исчезает из поля зрения древних ле­тописцев и превращается в груду развалин. Но зиккурат, восста­новленный и обновленный незадолго до этого вавилонскими царя­ми Навуходоносором и Набонидом (6 век до н.э.), успешно выдер­жал разрушительное воздействие времени и донес до наших дней спокойную простоту и величие монументального шумерского зод­чества.
ТЕМЕНОС УРА
Мы медленно поднимаемся по широкой лестнице из ста ступе­ней на плоскую вершину зиккурата. Жарко и душно. Ветра почти нет. Нестерпимо печет полуденное солнце. Но зато отсюда, почти с двадцатиметровой высоты, открывается великолепный вид на всю территорию города и его окрестности. Справа, у подножия зикку­рата, хорошо видны фундаменты и стены дворцового комплекса правителя Шульги, жившего в конце III тысячелетия до н.э., непо­далеку — глубокий котлован старого раскопа Леонарда Вулли и район исследованных им же царских гробниц. А дальше, уже за пределами ритуально-административного центра Ура — теменоса, чуть заметной желтой массой выделяются лабиринты жилых квар­талов. Все видимые нами сейчас постройки относятся к разным эпохам: здесь и III, и II тысячелетия до н.э. Но большинство дати­руется концом III тысячелетия до н.э., эпохой наивысшего расцве-
та, или периодом правления Третьей династии Ура.
129
В течение столетия, с 2112 по 2015 год до н.э., Ур стал столицей обширного и могучего государства. Сюда стекались захваченные в войнах богатства, а искусные мастера без устали возводили все но­вые храмы, дворцы и монументы. Правда, честь такого строитель­ства всегда приписывали себе цари, и особенно самый известный из них — Ур-Намму. «Во славу владычицы своей Нингаль, Ур-Намму, могучий муж, царь Ура, царь Шумера и Аккада, воздвиг сей великолепный Гипар», — читаем мы на глиняном конусе кли­нописное посвящение в честь закладки нового храма. Его дело продолжали и другие представители Третьей династии. Поэтому не приходится удивляться, что к концу III тысячелетия до н.э. Ур был буквально заполнен великолепными архитектурными ансамблями. Надписи сообщают, что Ур-Намму воздвиг стены Ура, «подобные желтой горе». В то время город представлял собой в плане непра­вильный овал длиной около километра и шириной до 700 метров. Его окружала стена с крутым внешним откосом из кирпича-сырца. Воды Евфрата омывали стены с запада и севера, а восточную часть защищал глубокий и широкий канал. Таким образом, Ур с трех сторон окружала вода, и подойти к нему по суше можно было лишь с юга.
Центр города занимал огромный священный участок, с храмами и святилищами бога Луны Нанна — покровителя Ура, с жилищами жрецов, складами, мастерскими и дворцами правителей. Вокруг теменоса теснились жилые кварталы. На севере и западе города, близ Евфрата, находились главные торговые пункты Ура — Се­верная и Западная гавани.
Между тем, пока я, рассматривая с высоты руины Ура, преда­вался размышлениям, погода резко изменилась. Юго-западный ве­тер — хамсин — с Аравийского полуострова принес тучи мель­чайшей пыли и песка. Солнце пропало в мутной дымке, но жара и духота от этого лишь усилились. Видимость резко сократилась. Ни о фотографировании, ни о нормальном осмотре древнего города больше не могло быть и речи. Вот уж действительно «буря... на­крыла Ур словно платком, окутала его словно саваном...», — как и писал об этом тысячелетия назад безымянный шумерский поэт.
Внизу, у подножия лестницы зиккурата, слышны призывные крики нашего добровольного экскурсовода — местного сторожа Ахмеда. Он торопится: пока буря не набрала силу, нужно успеть
130
показать нам хотя бы самые главные объекты. Мы, спотыкаясь о куски сухой глины и обломки кирпичей, спешим к местным досто­примечательностям. Ветер больно сечет лицо мелким песком, заби­вает пылью глаза, уши, рот.
На участке дворцов и храмов близ зиккурата видны лишь куцые обрубки низа глинобитных стен, да недавно залитые укрепляющим раствором прямоугольные и квадратные полы бесчисленных ком­нат и помещений. Самые внушительные постройки так же относят­ся ко времени Третьей династии. Здесь были обнаружены апарта­менты царей и жрецов. Отсюда осуществлялось руководство всей жизнью страны, награждались отличившиеся, наказывались ви­новные, принимались решения о войне и мире. И все это во имя великого Нанна и его супруги Нингаль.
ШЕСТВИЕ МЕРТВЕЦОВ
Под завывания набирающей силу бури выходим на восточную часть теменоса, в район царского могильника. Здесь Леонард Вул­ли раскопал 16 гробниц властителей города, правивших во времена Первой (первая половина III тысячелетия до н.э.) и Третьей дина­стий Ура. Эти находки не только прославили имя исследователя, но и навечно внесли сокровища урских царей в анналы мировой археологии. Правда, все найденные в могилах вещи находятся сей­час в музеях Багдада, Лондона и Филадельфии. А на месте, в Уре, уцелело лишь несколько поздних гробниц Третьей династии, со сводчатым перекрытием, сложенных из обожженного кирпича. От более древних погребений остались лишь глубокие ямы. Осторож­но спускаемся по крутым кирпичным ступенькам внутрь одной из гробниц на глубину до 10 метров. В погребальной камере пусто и сыро. Никаких следов былой роскоши и богатства. Но в памяти тут же возникают яркие описания раскопок царского кладбища в Уре из прочитанных прежде научных отчетов и книг.
Наиболее знамениты две гробницы Первой династии: гробница Мескаламдуга и гробница жрицы или царицы, имя которой мы не умеем еще с уверенностью прочитать; если читать его по-семитски, оно, вероятно, звучало бы Пу-аби* ... Пу-аби была погребена в подземном сводчатом склепе, где она лежала... на деревянном ло­же, в плаще из синих лазуритовых бус, в пышном головном уборе
* Прежде это имя ошибочно читалось как Шуб-ад
131
из золотых листьев, венков и заколок в виде цветов. Вокруг склепа было выкопано довольно обширное помещение, в котором с сереб­ряными лентами в волосах и в цветных плащах сидели трупы де­сятков женщин из свиты, музыкантов, видимо, усыпленных или добровольно отравившихся. Тут же найдены поразительной работы арфы; к их резонаторам были приделаны золотые или серебряные головы быков с лазуритовой бородой (образ быка бога Луны Нан­на) или священной коровы богини Нингаль. Найдены также золо­тые туалетные приборы, доски для игры в кости (вроде нардов) и разная драгоценная утварь. В засыпанном землей пологом спуске-коридоре, ведшем с поверхности земли в склеп, были обнаружены повозки, скелеты волов и их погонщиков, а также воинов в шле­мах-шишаках и с копьями, как бы охранявших вход. Все эти люди, сопровождавшие Пу-аби в загробный мир, вряд ли могли быть ра­бами и рабынями... Поскольку шумеры были убеждены в продол­жении жизни и в загробном мире, перспектива остаться там в свите властителя или властительницы едва ли особенно удручала тех, кто обречен был следовать за ними и в смерти». Так описывает это за­хоронение И. М. Дьяконов.
Еще более поразительные находки ждали археологов в могиле Мескаламдуга. «Тело, — вспоминает Л. Вулли, — лежало в обыч­ной позе спящего на правом боку. Широкий серебряный пояс рас­пался; к нему был подвешен золотой кинжал и оселок из лазурита на золотом кольце. На уровне живота лежала целая куча золотых и лазуритовых бусин — их было несколько сот. Между руками по­койного мы нашли золотую чашу, а рядом — еще одну, овальную, тоже золотую, но крупнее. К правому плечу был прислонен двусто­ронний топор из справа золота и серебра... Кости настолько разру­шились, что от скелета осталась лишь коричневая пыль, по которой можно было определить положение тела. На этом фоне еще ярче сверкало золото, такое чистое, словно его сюда только что положи­ли. Но ярче всего горел золотой шлем, который все еще покрывал истлевший череп. Шлем был выкован из золота в форме парика, который глубоко надвигался на голову и хорошо прикрывал лицо щечными пластинами. Завитки волос на нем вычеканены релье­фом, а отдельные волоски изображены тонкими линиями... Локоны на щечных пластинах изображают бакенбарды... Если бы даже от шумерийского искусства ничего больше не осталось, достаточно одного этого шлема, чтобы отвести искусству древнего Шумера по-
132
четное место среди цивилизованных народов».
На двух золотых сосудах и на светильниках из могилы повторя­ется надпись: «Мескаламдуг. Герой Благодатной страны». Исклю­чительное богатство погребения и почетное звание «Героя Благо­датной страны» наводят на мысль, что Мескаламдуг был принцем из царского рода, но никогда не занимал трона.
Одной из самых выдающихся находок при раскопках царского некрополя по праву считается так называемый «штандарт» — две деревянные прямоугольные пластины длиной 55 и шириной 22,5 сантиметра, инкрустированные фигурами из перламутра по синему фону из ляпис-лазури. Фигуры образуют сложные композиции со сценами мирной жизни (пиршество знати) и военных действий (царь на боевой колеснице, запряженной двумя ослами, шествие пленных, бегство неприятеля и т.д.).
Л. Вулли, открывший царские могилы Ура, пишет Э. Церен, по­пытался восстановить похоронную процессию III тысячелетия до н.э. Вот как, по его мнению, это происходило. Когда умирал царь или царица, прежде всего выкапывали прямоугольную яму глуби­ной девять-десять метров. У одной ее стороны сооружали наклон­ный спуск, вход в могилу. На дне, в углу ямы, строили затем усы­пальницу — каменный склеп с крепким кирпичным сводом. В од­ной из более длинных стен оставляли открытым вход.
Потом к могиле подходила траурная процессия с мертвым вла­дыкой и несколькими приближенными, которые занимали места рядом с трупом в каменном склепе. Этих людей, очевидно, отрав­ляли каким-то ядом. После церемонии вход в гробницу замуровы­вали. Начинался второй акт ритуала. Погребальная процессия — придворные, слуги, конюхи, возницы, воины и женщины — под­ходили к яме и опускались в нее по наклонному настилу, усыпан­ному цветами. Женщины были одеты в яркие красные одеяния, на которых сверкали драгоценности. Военачальники шли со всеми знаками отличия, музыканты — с арфами и лирами. За ними въез­жали повозки, запряженные быками, или сани. На повозках сидели пажи или возницы, ездовые вели упряжки под уздцы. В конце кон­цов все занимали заранее отведенные им места; дежурные воины, замыкая процессию, становились на страже у выхода.
У всех мужчин и женщин в руках было по небольшой чаше — единственному предмету, необходимому для завершения обряда. Некоторые жертвы в последние минуты своей земной жизни долж-
133
ны были еще выполнять определенные задания. По крайней мере точно известно, что музыканты до самого конца играли на своих инструментах. И когда через тысячелетия гробница была вскрыта, их руки все еще судорожно сжимали струны арф или лир. В одной из гробниц археологи нашли посередине ямы большой медный горшок, в который, очевидно, был налит яд. По команде люди вы­пивали смертоносное зелье. После этого каждый садился на свое место в ожидании смерти и перехода в иную жизнь вместе с царем или царицей. Затем могильщики убивали жертвенных животных, клали лиры и арфы на тела умерших музыкантов и обрушивали сверху на еще борющихся со смертью людей груды земли, пока вся яма не оказывалась засыпанной.
В ГОСТЯХ У ЭА-НАСИРА
И вновь повелительный голос Ахмеда торопит нас, так как буря усиливается, и сквозь плотную завесу песка и пыли уже трудно что-либо разглядеть. Еще несколько торопливых шагов, и мы ока­зываемся на улочках древнего Ура, в его жилых кварталах. Во многих местах стены глинобитных домов сохранились на высоту до полутора метров. Улицы довольно прямые, но необычайно уз­кие. Я раскидывают руки в стороны и упираюсь ладонями в стены разделенных этой улочкой домов. Ощущение почти фантастиче­ское: словно ты, промчавшись сквозь толщу времени, действитель­но стоишь в живом древнем городе. Вот высокий, тщательно побе­ленный порог; за ним — дверной проем с подпяточным камнем в углу, а дальше — укромный внутренний дворик. В этих вылизан­ных ветрами и дождями руинах еще явственно чувствуется дыха­ние былой жизни.
Но жилые кварталы Ура, лежащие к востоку от теменоса, пред­ставляют для нас особый интерес еще и потому, что это чуть ли не единственный достоверный источник, по которому можно судить о домовой архитектуре древнего месопотамского города.
Во время полевого сезона 1930/31 года Л. Вулли решил вдруг переключиться с храмов и гробниц царей Третьей династии Ура на один из жилых кварталов города. На выбранном им участке рас­копки вскрыли на диво хорошо сохранившиеся дома периода Лар­сы и Исина, предшествовавшего разорению Ура вавилонским ца­рем Хаммурапи в 1780 году до н.э. Работы производились на пло­щади около 8,5 тысячи квадратных метров силами полутора сотен
134
рабочих, так что удалось получить довольно полное представление о характере жилых построек города.
«...Ур застраивался без всякого плана, — пишет Вулли. — Уз­кие немощеные улицы извиваются между домами, неправильное расположение которых определялось прихотью частного владель­ца. Застроенные кварталы настолько обширны и здания стоят столь тесно, что добраться до домов, расположенных в центре квартала, возможно только тупиковыми переулками. Жилые здания в основ­ном однотипны... Внутренний двор, соединенный с улицей коридо­ром, окружен жилыми помещениями с лестницей, ведущей на вто­рой этаж, — таков преобладающий характер построек самой раз­личной величины и достаточно разнообразных форм. Среди жилых домов разбросаны строения меньшего размера, несомненно, лавки. Простейшая из них состоит всего из двух помещений; к улице об­ращено некое подобие торговой палатки, этакий демонстрацион­ный зал, подчас с открытым фасадом, а за ним — длинное склад­ское помещение... Стены всех построек сложены из кирпича; в нижних рядах кладки кирпич обожженный, выше — сырец. Сна­ружи стены оштукатурены и побелены... Улицы не были мощены­ми, их покрывала утрамбованная глина. В дождливую погоду она превращалась в непролазную грязь. Да и ширина улиц была такой, что по ним не смог бы проехать колесный экипаж... В городе грузы переносили люди или вьючные ослы... По сути дела Ур был ти­пичным городом Востока. Правда, нечистоты не выливались здесь прямо на улицы, а вытекали в открытые каналы вдоль дорог, одна­ко сухой мусор из домов выметали и выбрасывали под ноги про­хожим...»
Всего Л. Вулли раскопал здесь около полусотни домов и лавок по обе стороны шести улиц. Принадлежали они, как выяснилось, средним горожанам — писцам, мелким торговцам и т. д. Устано­вить это помогли глиняные таблички с клинописью, обнаруженные почти в каждом доме. В некоторых случаях благодаря табличкам удалось определить имя и род занятий хозяина дома, его судьбу. Тут были и долговые книги ростовщика, и школьные тетради. Но была и деловая переписка торговых партнеров, например в доме Эа-Насира. Этот дом, как и многие другие, стоял в тупике, и его боковые стены служили одновременно стенами соседних домов. Он был средних размеров, как по современным, так и по древним представлениям. Площадь первого этажа — около 140, а верхнего
135
— около 90 квадратных метров. Внутренний двор окружало всего пять помещений. Археологи установили, что прежде дом был больше, но затем два помещения в одном конце отгородили и включили в соседний дом. Видимо, Эа-Насир не слишком преуспе­вал в делах и вынужден был продать часть своих апартаментов со­седям. Имя Эа-Насира упоминается в 18 табличках, большинство из которых найдено в его же доме. Из текстов следует, что хозяин посредничал в торговле медью. Преобладали деловые письма с предложением доставить поименованные количества меди со скла­дов такого-то владельца такому-то. Одни письма выдержаны в су­губо деловом тоне, другие звучат довольно желчно — нашего тор­говца обвиняют в проволочках или в поставке слитков скверного качества. Особенно недоволен некий Нанни: «Ты сказал, придя: «Тимил-Син получит от меня добрые слитки». Это твои слова, но ты поступил иначе, предложил моему посланцу скверные слитки, сказав: «Хочешь бери, не хочешь — не бери». Кто я такой, чтобы обращаться со мной так высокомерно? Разве мы оба не благород­ные люди?..»
И хотя все эти данные относятся к несколько более позднему (начало II тысячелетия до н.э.) периоду, они вполне применимы и к жизни Ура времен господства Третьей династии.
ПО СЛЕДАМ ВСЕМИРНОГО ПОТОПА
Но пришла пора возвращаться. Используем ступенчатую башню зиккурата Ур-Намми в качестве ориентира, хотя и ее едва видно сквозь желтую кисею пыли. По дороге натыкаемся вдруг на какой-то провал в земле, настоящее ущелье глубиной не менее 20 метров. «Это — не естественное углубление, а раскоп Леонарда Вулли, в котором он нашел следы библейского потопа», — говорит уже бы­вавший здесь прежде Николай Яковлевич Мерперт, и мы застыва­ем от неподдельного изумления. Как? Перед нами не игра природы, а творение рук человеческих? Раскоп, похожий на каньон! Теперь понятно, почему за свои двенадцатилетние работы в Уре Вулли по­лучил из рук британской королевы почетный титул сэра.
В 1927 году как раз на этом самом месте он наткнулся на два­дцатиметровой глубине на слой осадочной глины в два с полови­ной метра толщиной. Под слоем и над ним находки встречались в изобилии. Зато его содержимое было абсолютно чистым: в нем от­сутствовали какие-либо следы деятельности человека. Объяснение
136
столь странному на первый взгляд факту могло быть только одно — наводнение, и притом, судя по толщине наносного слоя, катаст­рофическое по масштабам. И здесь Вулли вспомнил известную библейскую притчу о всемирном потопе: «...разверзлись все источ­ники великой бездны, и окна небесные отворились, и лился на зем­лю дождь сорок дней и сорок ночей... вода же усиливалась на земле сто пятьдесят дней».
Обложные ливневые дожди в условиях плоской лёссовой рав­нины Южной Месопотамии всегда несут с собой угрозу внезапного разлива Тигра и Евфрата и затопление обширных территорий. Но здесь, как считают некоторые ученые, было и нечто новое: полуто­рамесячные непрерывные дожди, видимо, совпали с особенно сильным южным ветром, частично повернувшим вспять речные воды от кромки Персидского залива. Результаты такого совпадения были ужасающими. Значительная часть Южно-месопотамской равнины со всеми городами и селениями на время оказалась под водой. Не свидетельствует ли все это о том, что следы потопа, об­наруженного в Уре, были именно тем, что описан в Библии?
Да, совпадений много. Но потоп в Уре происходил, как выясни­лось, в начале IV тысячелетия до н.э., во времена убейдской куль­туры. Не приходится сомневаться, что это стихийное бедствие на­несло убейдским племенам на юге страны тяжелый, хотя и не смертельный удар.
Однако, о каком-то страшном наводнении говорит и шумерский эпос о Гильгамеше (конец IV — начало III тысячелетия до н.э.), причем совпадений в деталях с библейской версией потопа в нем еще больше. Суть рассказа такова. Шумерские боги решили на­слать на людей страшную кару — всемирный потом и погубить весь род человеческий. Лишь один достопочтенный муж, по имени Утнапиштим (Зиусудра), был предупрежден накануне. Он постро­ил большую ладью и спасся в ней со своим добром и домочадцами. Очень достоверно описан в эпосе и сам потоп:
Едва занялось сияние утра, С основанья небес встала черная туча. Адду гремит в ее середине, Шуллат и Ханиш идут перед нею, Идут гонцы горой и равниной. Эрагаль вырывает мачты,
137
Идет Нинурта, гать прорывает,
Подняли факелы Ануннаки,
Чтоб их сиянием зажечь всю землю.
Из-за Адду, цепенеет небо.
Что было светлым, во тьму обратилось,
Вся земля раскололась, как чаша.
Первый день бушует южный ветер,
Быстро налетел, затопляя горы,
Словно войною, людей настигая...
Ходит ветер шесть дней, семь ночей,
Потопом буря покрывает землю...
Как и библейский Ной, уцелевший в своем ковчеге, шумерский праведник Утнапиштим поочередно запускает птиц для поисков суши. Наконец, ворон приносит добрую весть: видна земля и про­исходит быстрый спад воды. Принеся жертву всемогущим богам, Утнапиштим становится прародителем рода человеческого.
Таким образом, ход событий вырисовывается уже сейчас доста­точно отчетливо. В начале IV тысячелетия до н.э. на убейдские племена Южной Месопотамии обрушивается невиданное по силе наводнение, принесшее с собой неисчислимые жертвы и разруше­ния. Память о нем передавалась в виде устных рассказов местного населения до тех пор, пока в конце IV — начале III тысячелетия до н.э. их не записали шумерские жрецы. Через Вавилон и Ассирию это предание дошло в разных вариантах до I тысячелетия до н.э. и было целиком заимствовано при создании известного библейского мифа о всемирном потопе.
Да, история не пощадила подавляющее большинство архитек­турных шедевров древнего Ура. Они погибли под воздействием природных стихий или же были разрушены вражескими армиями. Но и того немногого, что осталось там до наших дней, вполне дос­таточно, чтобы познать красоту и богатство давно погибшей шу­мерской цивилизации.
138
ГЛАВА 7. ВАВИЛОН — «ВОРОТА БОГОВ»
Их было много, нежных и любивших,
И девушек, и юношей, и жен,
Ночей и звезд, прозрачно серебривших
Евфрат и Нил, Мемфис и Вавилон!
И. Бунин
«СЕДЬМОЕ ЧУДО СВЕТА»
За долгие годы работы в Ираке мне не раз доводилось бывать в самом знаменитом городе древней Месопотамии — Вавилоне. Но подробности первой своей поездки в 1971 году я помню так четко и ясно, словно это было вчера. Этот огромный, сказочно богатый го­род — одно из семи чудес древнего мира, город, неоднократно упоминаемый и в Библии, и в трудах крупнейших писателей ан­тичности, — на протяжении многих веков настолько поражал во­ображение современников, что они не уставали говорить о нем снова и снова. Одни — с восхищением и признательностью, другие — с ненавистью и презрением. И, надо сказать, что для столь про­тивоположных суждений имелись самые веские основания.
Геродот, посетивший город в 5 веке до н.э., когда тот находился уже на закате своей славы, утверждает, что «Вавилон был не толь­ко очень большим городом, но и самым красивым из всех городов». Греческий поэт Антипатр Сидонский (2 — 1 века до н.э.), пере­числяя семь чудес света, заявил в одном из своих стихотворений:
Видел я стены твои, Вавилон, на которых просторно И колесницам; видел Зевса в Олимпии я, Чудо висячих садов Вавилона, колосс Гелиоса И пирамиды — дела многих и тяжких трудов...
А библейские мифы и предания, связанные с этим удивитель-
139
ным городом? Знакомые со школьных и студенческих лет легенды о строительстве Вавилонской башни и смешении языков, о роско­ши и богатстве местных правителей, погрязших в грехе и разврате. Нетрудно заметить при этом, что создатели Библии в общем не слишком симпатизируют Вавилону. Больше того, припоминая опустошительные и кровавые нашествия халдейских царей в Пале­стину, библейские пророки обрушиваются на ненавистный город с обвинениями во всех мыслимых и немыслимых пороках и прокли­нают его. Таково, например, мрачное предсказание пророка Исайи, содержащееся в Ветхом завете.
«И Вавилон, — восклицает Исайя, — краса царства, гордость халдеев, будет ниспровергнут богом, как Содом и Гоморра. Не за­селится никогда, и в роды родов не будет жителей в нем. Не раски­нет аравитянин шатра своего, и пастухи со стадами не будут отды­хать там. Но будут обитать в нем звери пустыни и домы наполнят­ся филинами; и страусы поселятся, и косматые будут скакать там. Шакалы будут выть в чертогах их, и гиены — в увеселительных домах. Близко время его, и не замедлят дни его».
Случилось так, что в отличие от Ниневии — столицы ассирий­ской державы, также проклятой в Библии, — Вавилон хотя и ис­пытал на своем веку всевозможные беды и напасти, но жил долго, до первых веков нашей эры. И его медленное угасание никак не вяжется с быстрым и драматическим концом, предрекаемым биб­лейскими пророками. Этот дряхлеющий мудрый гигант, прежде чем окончательно сойти со сцены месопотамской истории, оставил вокруг столько россыпей своей богатейшей культуры, что ее воз­действие ощутили все последующие поколения людей, обосновав­шихся на раскаленных равнинах Южного Двуречья.
О Вавилоне вспоминаешь буквально на каждом шагу, находясь еще в Багдаде. В иракской столице, на одной из центральных улиц — проспекте Саадун, стоит, например, большой кинотеатр «Вави­лон». Росписи на фасаде изображают сцены из древне-вавилонской жизни. Есть здесь и фешенебельный отель с таким же названием. В медном ряду знаменитого багдадского базара искусные ремеслен­ники прямо у вас на глазах отчеканят по меди ставшие для них уже привычными сюжеты на историческую тему: вот в смиренной позе стоит перед богом Солнца — Шамашем царь-законодатель Хамму­рапи — это копия рельефного изображения стелы из Суз; вот изящный двуглавый силуэт ворот Иштар, открывающих парадный
140
въезд в древний Вавилон, а там, на блюде из красной меди, — мо­гучий, грубо вырубленный торс знаменитого вавилонского льва...
В любом книжном магазине Багдада можно купить путеводи­тель по Вавилону, где детально описаны его раскопанные и отрес­таврированные архитектурные памятники, перечислены важней­шие события из многовековой истории города, даны фотографии и планы его построек.
Да и добраться до Вавилона не составляет в наши дни никакого труда. Всего полтора-два часа езды на машине по прекрасному ас­фальтовому шоссе строго на юг от иракской столицы. И вот наш экспедиционный газик бойко мчится в потоке других автомашин по безлесной и плоской, как стол, месопотамской равнине. Похоже, что жизнь в этих местах пустила прочные корни еще со времен шумеров. По обеим сторонам шоссе видны тщательно обработан­ные поля, оросительные каналы, глиняные соты многочисленных селений. Вдоль обочин тянутся вереницы осликов с тяжелой по­клажей, спешат куда-то женщины, закутанные с головы до ног в широкие черные покрывала — абайи, заходятся в лае собаки. В се­лениях много лавок и магазинов с прохладительными напитками и разным товаром для проезжающих. Возле домов часто видны гиб­кие стволы финиковых пальм.
Мы не успели еще устать от дороги, как впереди, справа, поя­вился большой щит с надписью: «Вавилон», а за ним — целое море густой, темной зелени и светлые корпуса нескольких новых зданий. Ставим свою машину на стоянку и дальше идем пешком. Иракские власти создали на территории Вавилона музей-заповедник, а при въезде в него разбит тенистый парк — излюбленное место отдыха окрестных жителей и багдадцев. Если не считать парка, то ничто вокруг не выдает, что мы находимся на территории великого горо­да древности: те же рощи финиковых пальм, глинобитные домиш­ки, какие-то мелкие озерца или пруды среди сильно засоленных участков глинистой почвы.
Пройдя еще немного вперед, мы увидели за купами деревьев изящные двухбашенные ворота, ослепительно сверкающие на солнце ярко-синей майоликовой плиткой. Это верхние ворота бо­гини Иштар, облицованные голубыми изразцами с цветными фи­гурами различных зверей — реальных и фантастических: быков, львов, драконов. Именно здесь начинался в древности торжествен­ный въезд во внутреннюю часть города. Кстати, и само название
141
города — Бабили означает в переводе с аккадского Ворота Богов или Божьи Врата. Считается, что это — простая калька с более раннего шумерского названия Кадингир, имеющего тот же смысл.
Время приближается к полудню. Жарко. Солнце льет расплав­ленное золото своих лучей на головы беспечных туристов, которых тут, на удивление, много — и местных, иракских, и иностранных. К нам подходит гид и делает приглашающий жест рукой. Я стою у ослепительно синих ворот богини Иштар и рассматриваю процес­сии диковинных зверей, шествующих по глазурованным стенам. Особенно внушительно выглядит фантастический дракон с когти­стыми лапами орла и хвостом змеи. Его туловище заковано в пан­цирь из крупной чешуи, небольшая плоская голова увенчана рогом, а из пасти торчит раздвоенный на конце длинный и тонкий язык. Ворота, конечно, замечательные. Но к сожалению, это всего лишь уменьшенная на треть копия подлинных ворот, раскопанных и уве­зенных в начале века немецкой экспедицией в Берлин.
К внутренней части ворот богини Иштар пристроен небольшой музей, где преобладают копии, макеты, схемы и фотографии, рас­сказывающие о тысячелетней истории Месопотамии и о месте Ва­вилона в ней. Имеются и подлинные предметы, найденные при ис­следовании древнего города, — керамика, статуэтки, несколько клинописных табличек.
Выйдя наружу и миновав небольшой подъем, мы увидели сразу две местные достопримечательности. Впереди, внизу, на глубине нескольких метров, начинается знаменитая Дорога Процессий — главная парадная улица древнего города. Она вымощена громад­ными каменными плитами, положенными на основу из обожжен­ного кирпича и скрепленными на стыках битумом. Ширина улицы достигает 26 метров. Ее окружают с обеих сторон высокие кирпич­ные стены и башни, когда-то тоже облицованные снаружи голубы­ми майоликовыми плитками с изображениями зверей. Сейчас на облупленных кирпичных стенах ровного желтого цвета лишь кое-где сиротливо выступают отдельные уцелевшие рельефные фигуры быков, лошадей и единорогов. Горячий ветер гоняет в этом раска­ленном кирпичном мешке тучи песка и пыли, и мы спешим вновь подняться наверх к смотровой площадке у ворот Иштар.
Слева от Дороги Процессий, на территории около 540 тысяч квадратных метров, расположены руины Южного дворца — в прошлом величественного ансамбля кирпичных построек, сгруп-
142
пированных вокруг пяти открытых внутренних дворов. Перед нами лежат жалкие остатки нижней части полуразмытых кирпичных стен, кое-как подправленных и закрепленных усилиями реставра­торов. Тишина и полное запустение. Ни единого намека на былое великолепие. «А вот и висячие сады Семирамиды», — вдруг спо­койно сказал гид и ткнул рукой куда-то в северо-восточный угол дворца, где виднелось несколько голых холмиков с остатками кир­пичной облицовки. Это уже походило на чистое издевательство. Даже мы, профессиональные археологи, всю свою жизнь имеющие дело с полуразрушенными памятниками прошлого, были разочаро­ваны. Что же говорить о впечатлениях рядового туриста!
Увы, жестокая реальность вновь подрезала крылья нашей мечте увидеть хотя бы малую часть того прежнего блестящего Вавилона, о котором писали древние авторы.
Спускаемся и идем дальше по той же Дороге Процессий.
Справа показался небольшой, полностью реставрированный храм богини Нин-Маш. Его площадь всего 52 на 25 метров. Вокруг внутреннего дворика с колодцем посередине расположены святи­лище, кладовые и жилища жрецов. Храм новенький, как только что отчеканенный медный пятак. Все аккуратно подчищено и подмаза­но, да так, что и глазу негде отдохнуть. При взгляде на него сразу становится ясно, что это всего лишь подделка, современная имита­ция древности.
Тем временем центральная магистраль древнего города выводит нас к руинам Главного дворца Навуходоносора II, частично раско­панного в начале этого столетия экспедицией Роберта Колдевея. Именно здесь грозный владыка Вавилона держал свою знаменитую коллекцию древностей и раритетов, собранную со всех концов под­властных ему земель. Большая часть этих сокровищ, как и остатки дворцовой утвари и клинописные глиняные таблички, также попа­ла после раскопок в музеи Берлина. Среди развалин дворца, в ка­кой-то старой яме, была найдена и ныне широко известная скульп­тура вавилонского льва, высеченная из глыбы черного базальта. Но увы, и она представлена здесь только копией: подлинник находится в Лондоне.
Общее негативное впечатление скрашивает лишь античный те­атр времен Александра Македонского — почти точное воспроизве­дение греческого театра в Палестре. Строгие ряды чаши амфитеат­ра и изящная платформа сцены поразительно контрастируют по
143
общему стилю с угловатой и плоской архитектурой зодчих Древне­го Востока.
Раскопанная часть Вавилона на этом кончается. А дальше, на многие километры вокруг, простирается унылая лёссовая равнина с редкими деревушками и неизменными рощами вечнозеленых фи­никовых пальм. Напрасно пытливый взор будет искать здесь ка­кие-нибудь осязаемые следы тех чудес и того великолепия, о кото­рых с восторгом писали античные историки или которые неохотно признавали создатели Библии. Единственное, что видишь вокруг в изобилии, — так это большие и малые холмы, усеянные обломками кирпича и черепками глиняной посуды. По меткому выражению русского ученого-востоковеда MB. Никольского, юти курганы — могильные холмы вавилонской цивилизации». Под каждым из них спрятаны руины некогда роскошных дворцов, пышных храмов, жилищ, лавок и мастерских древних вавилонян. Да, время, пожа­ры, войны и разливы Евфрата уничтожили почти все замечатель­ные творения вавилонских зодчих. И тем не менее у нас есть нема­ло возможностей для того, чтобы воссоздать всю богатую собы­тиями историю Вавилона — от ее смутных истоков и до арабского завоевания. Для этого стоит лишь обратиться к находкам археоло­гов, копающих город уже свыше ста лет, и к многочисленным письменным источникам прошедших эпох — от клинописных таб­личек древней Месопотамии до свидетельств греко-римских авто­ров.
РОБЕРТ КОЛДЕВЕЙ ОТКРЫВАЕТ ВАВИЛОН
В конце 1897 года сразу несколько берлинских музеев предло­жили Роберту Колдевею возглавить экспедицию для раскопок в древнем Вавилоне. Сам Колдевей, согласившись, поставил лишь два условия: работы должны продолжаться не менее пяти лет, а для их ведения необходимо выделить огромную по тем временам сум­му—полмиллиона золотых марок. Оба условия были приняты, и вскоре большая группа немецких ученых во главе с Колдевеем от­правилась в дальний путь.
Раскопки начались весной 1899 года. На территории знаменито­го городища успели побывать к тому моменту многие европейские исследователи, ведь само местонахождение Вавилона было хорошо известно еще с древности, а интерес к нему в ученых кругах благо-
144
даря Библии никогда не затухал. В XVII веке здесь провел несколь­ко дней итальянский путешественник Пьетро делла Балле, описав­ший высокий холм Бабиль, который, по его словам, еще сохранял очертания прямоугольной башни.
Несколько позже, в XVIII столетии, на городище побывал фран­цузский аббат Бошан, который привез в Европу несколько полив­ных вавилонских кирпичей и глиняных табличек.
Первую серьезную попытку изучения и описания руин Вавило­на предпринял в начале XIX века англичанин Рич. В 1852—1854 годах на городище вела исследования французская археологиче­ская экспедиция во главе с Френелем и Оппертом. Но все эти рабо­ты носили весьма фрагментарный характер. Лишь немецкая экспе­диция располагала необходимыми средствами и кадрами для ре­шения самых смелых задач по изучению Вавилона.
Первое, что бросилось в глаза Роберту Колдевею, — это четыре огромных холма, скорее даже горы, из щебня, битого кирпича и земли, возвышавшиеся в центральной части городища. Они были названы местными арабами особыми именами: Джумджума (здесь еще раньше нашли три тысячи клинописных глиняных табличек, попавших в конечном счете в Британский музей), Каср, Бабиль и Амран ибн-Али. После недолгих колебаний Колдевей выбрал в ка­честве главного объекта холм Каср, ведь в переводе с арабского каср означает крепость, замок. И ожидания не обманули ученого. 5 апреля 1899 года он писал своему другу Пухштейну в Берлин:
«Я копаю уже четырнадцать дней, и это предприятие полностью удалось. Ты знаешь, что я предложил раскопать Каср из-за его кирпичных рельефов, и теперь они найдены. Каср состоит из двух круглых башен, северная из них украшена рельефами. Я начал с нее. Она окружена стеной огромных размеров. Внешняя обшивка стены сложена из обожженного кирпича, скрепленного асфальтом, внутри она заполнена речным песком... Наружная кирпичная об­шивка приблизительно семи метров толщиной, песчаное же запол­нение и сейчас примерно десяти метров! Стена была, следователь­но, толщиной свыше шестнадцати метров — ничего подобного до сих пор не случалось раскапывать!»
Немецким археологам явно повезло. Чуть ли не с первой попыт­ки они наткнулись на центральную улицу древнего города, вымо­щенную каменными плитами. На некоторых из них сохранились клинописные надписи царя Навуходоносора II, правившего в 6 ве-
145
ке до н.э. Все найденные тексты недвусмысленно указывали на то, что на свет божий вновь появилась знаменитая Дорога Процессий — улица для торжественных шествий в честь бога Мардука — «божественного Господина Вавилона». Повсюду валялись кирпи­чи, покрытые голубой поливой и украшенные фигурами зверей и чудовищ.
Много неприятностей и страданий причинял археологам мест­ный климат. В наиболее жаркие дни лета температура воздуха в тени достигала 50 градусов. Часто налетали пылевые бури с юга, с Аравийского полуострова. Но работы продолжались с неослабе­вающим упорством.
В своем отчете в Берлин от 18 июля 1900 года Колдевей писал:
«О нашем здоровье прошу не беспокоиться. Режим нашей жизни приспособлен наилучшим образом к здешней жаре и особенностям климата, во всяком случае основательно продуман, и до сих пор не было причин для приостановления раскопок... Рабочие хорошо пе­реносят жару, сменяясь время от времени, они работают ежедневно по одиннадцать часов, и нисколько не хуже, чем зимой. Всего труднее на холме Амран, где приходится работать в глубокой траншее, в сплошной пыли. Когда работы ведутся на большой глу­бине и людям постоянно приходится то спускаться, то поднимать­ся, дело продвигается очень медленно».
Под холмами Каср, Бабиль и Амран ибн-Али археологи обна­ружили также ворота богини Иштар, остатки двух дворцов Наву­ходоносора II и нескольких храмов, важнейшие из которых Э-сагила (храм бога Мардука) и Этеменанки (большая ступенчатая башня — зиккурат).
Успех был полным. И хотя изнурительные раскопки продолжа­лись в городе целых 18 лет, игра стоила свеч. Из глубин земли один за другим появилась целая вереница замечательных памятни­ков древности, многие из которых упоминались в Библии или в трудах античных авторов. Но чем больший размах приобретали исследования ученых, тем очевиднее для них становился один не­преложный факт: они копали только остатки города эпохи Навухо­доносора II (Ново-Вавилонское царство). Конечно, в ходе раскопок время от времени встречались и более ранние слои, в том числе и II тысячелетия до н.э. (эпоха Хаммурапи). Однако доступ к ним сразу же перекрывали неизвестно откуда появлявшиеся грунтовые воды. И археологам пришлось отступить.
146
СМУТНЫЕ ВРЕМЕНА
Если прибегать к общим сравнениям, то эпоха Ново-Вавилонского царства (7 — 6 века до н.э.) — это лишь вершина гигантского айсберга, короткая, хотя и блестящая страница в дли­тельной истории города. По самым скромным подсчетам, в ряде мест толщина напластований, содержащих следы человеческой деятельности, достигает в Вавилоне двух десятков метров. И хотя изучение большей части этих слоев пока невозможно, мы знаем и по отдельным археологическим находкам, и по клинописным тек­стам, что история Вавилона насчитывает свыше двух тысяч лет не­прерывного развития. «Благодаря усилиям нескольких поколений археологов и ассириологов (историков и филологов, работающих с клинописью. — В.Г.), — подчеркивает ассириолог Эвелин Клен­гель-Брандт, — мы можем сегодня совершить наше путешествие в древний Вавилон. Их неустанному труду обязаны мы нашими зна­ниями о жизни и представлениях людей в те давние времена». Так давайте отправимся в это увлекательное путешествие по глубинам тысячелетий, начав его с самых ранних страниц вавилонской исто­рии.
Когда и кем был основан знаменитый город, неизвестно. Но мы знаем из древних текстов, что во времена Саргона Аккадского (XXIV век до н.э.) неподалеку от известной шумерской столицы Киша находился небольшой городок Кадингир (Ворота Богов — шумерск.). Как и в других городах той эпохи, в Кадингире имелся свой правитель, признававший себя вассалом сначала царей Ак­кадской династии, а затем вассалом царей Третьей династии Ура. Ничто, казалось, не предвещало этому городку той блестящей карь­еры, которую готовила ему капризная судьба. Шумеров вскоре вы­теснили аккадцы. И старое название Кадингир уступило место дру­гому — Бабили или Бабилу, что также означает Ворота Богов; от­сюда происходит и всем известное название Вавилон.
Около 2150 года до н.э. город захватили военные отряды племен аморитов, и их вождь Сумуабу становится основателем Первой ди­настии вавилонских царей. Впрочем, это было более чем скромное начало, ведь Вавилон никак не мог еще соперничать со своими ро­довитыми соседями — Сиппаром, Кишем и Ниппуром. Политиче­ская ситуация в стране резко изменилась после эламитского наше-
147
ствия на Шумер. Могущество старых и крупных городов-государств было подорвано войной, а невзрачный городишко Ва­вилон она обошла стороной. Вавилоняне только выиграли от разо­рения своих собратьев. Пользуясь удобным случаем, местные амо­ритские царьки стали постепенно прибирать к рукам земли ослаб­ленных соседей: Киша, Казаллу, Барзи. Готовясь к новым завоева­ниям, они одновременно усиленно отстраивали и укрепляли свою столицу.
ХАММУРАПИ
Уже в XVIII веке до н.э., при шестом правителе Первой вави­лонской династии — знаменитом царе-законодателе Хаммурапи, начинается стремительный расцвет Вавилона. Один за другим сдаются на милость победителя крупнейшие города Южной Месо­потамии: гордый Ур, священный Урук, древний Эриду. Вскоре вся страна, от Аккада до Персидского залива, оказалась во власти это­го энергичного и ловкого властителя. В одной из его клинописных надписей говорится:
«Я, Хаммурапи, царь несравненный. Черноголовыми, которых даровал мне Энлиль и власть над которыми поручил мне Мардук, я не пренебрегал, о них я радел, я искал их блага. С могучим оружи­ем... с премудростью... я истребил врагов на севере и на юге, пре­кратил раздоры, устроил стране благосостояние, дал людям жить в безопасных местах... Великие боги призвали меня; я благодетель­ный пастырь, жезл мой — жезл правды, моя благая сень простерта над моим городом. На груди своей лелею я жителей Шумера и Ак­када».
Но был у Вавилона еще один могущественный враг и за преде­лами страны — грозный царь Элама (государство на территории современного Ирана) — Римсин. С растущим беспокойством сле­дил он за ошеломляющими успехами вавилонского владыки и ис­подволь собирал силы для решающего столкновения. Ожесточен­ная борьба двух гигантов — двух сильнейших государств Древнего Востока того времени — закончилась полной победой Хаммурапи, что и нашло отражение в его триумфальных надписях:
Хаммурапи, царь, могучий воитель,
Сокрушитель своих врагов.
148
Он, как ураган во время битвы,
Он унизил страну своего врага...
Он сокрушил вражеские силы,
Точно глиняные статуи.
Он преодолел препятствия
Непроходимых гор.
Наряду с воинскими доблестями, Хаммурапи вошел в историю и как первый великий законодатель древности. Он лично подгото­вил и обнародовал писаный свод законов, регулирующих основные вопросы жизни вавилонского общества. Для того чтобы убедить своих подданных в божественном характере его законодательства, царь приказал поставить обелиск из черного камня. На нем он изо­бражен стоящим в молитвенной позе перед богом Шамашем, вос­седающем на троне. Шамаш был у вавилонян богом Солнца, но одновременно и божеством правды, истины и правого суда. Бог вручает царю свиток с законами, с тем чтобы Хаммурапи объявил их своим подданным. Ниже упомянутой сцены высечена соответ­ствующая надпись в честь этого незаурядного события:
«...Царь я, вознесшийся среди патеси*. Слова мои горделивы, мудрость моя несравненна. По приказу Шамаша, великого судьи неба и земли, должна настать на земле правда; по завету Мардука, моего господина, мой памятник не испытает разрушения... Ныне, всегда и вечно: всякий, кто будет в стране, должен соблюдать слова правды, которые я написал, не должен менять закона земли, кото­рый я дал, и решений, которые я произнес; моему памятнику не
должен вредить».
По иронии судьбы, уже ближайшие потомки Хаммурапи потер­пели жесточайшее поражение от оправившихся эламитов. Вавилон был взят и разграблен. И торжествующие победители, дабы под­черкнуть особую значимость своего успеха, увезли тяжелый чер­ный обелиск в столицу Элама — город Сузы, где его и нашли уже в наши дни французские археологи.
АССИРИЯ И ВАВИЛОН
С XIII века до н.э. начинается длительное противоборство Ва­вилона с быстро набирающей силу Ассирией. Бесконечные войны
* Патеси — правитель, вождь в городах-государствах Шумера.
149
и столкновения этих двух государств — излюбленная тема клино­писных глиняных табличек, хранившихся в дворцовых архивах ас­сирийских и вавилонских владык той эпохи. Пытаясь одолеть сво­его могущественного противника то силой, то хитростью, вавило­няне вступают в союзы и временные коалиции почти со всеми по­тенциально враждебными ассирийцам племенами и народами Ближнего Востока. Но все тщетно. Армии союзников терпят на по­лях сражений от сынов Ашшура новые и новые неудачи. Однако вплоть до VIII века до н.э. Вавилон фактически не был подчинен Ассирии, Хотя и понес от нее немалые потери. Положение измени­лось спустя несколько десятилетий. Усилившийся натиск полувар­варских племен халдеев, шедших с западного побережья Персид­ского залива на владения вавилонян, заставил последних просить временной помощи у своих вчерашних врагов — ассирийцев. Союз был заключен. Обе стороны получили свои выгоды. Ассирийские цари стали успешно громить халдеев, а в Вавилоне посадили сво­его сановника. Обычно, чтобы не унижать гордых вавилонян, им назначался старший сын царя, то есть фигура весьма значительная и влиятельная.
Но все пошло прахом в годы правления царя Синаххериба, ко­торый не любил Вавилон и который вместо своего сына-царевича послал туда в качестве наместника некоего Белибни — «последнего пса в моем дворце», как он сам его называл. На жителей города об­рушились гонения и кары, и те, недолго думая, взялись за оружие, призвав на этот раз себе на помощь войска халдеев и эламитов. Борьба была, как никогда, упорной. Наконец, в 689 году до н.э. разъяренный Синаххериб захватил мятежный Вавилон и подверг его ужасающему разгрому. В одной из победных надписей он по­хваляется перед потомками своей патологической жестокостью.
«Их телами заполнил я широкие площади города. Шузубу, царя Вавилона, вместе с его семьей и приближенными, я живыми доста­вил в мою страну. Богатство этого города, серебро, золото, драго­ценные камни, все имущество я разделил между моими людьми... Богов, которые жили в городе, забрали руки моих воинов и разби­ли их... Город и его дома от фундамента до стен я разрушил, я опустошил его и предал огню. Стены города и его дома, храмы бо­гов, храмовую башню из кирпича и глины, все, что здесь было, я уничтожил и сбросил в канал Арахту. Посреди города я вырыл ка­налы и дно их наполнил водой. Мои разрушения были страшнее,
150
чем от потопа. Чтобы в будущем никто не вспомнил больше места, где стоял этот город и его храмы и боги, я уничтожил его полно­стью потоками воды, превратив его в луг».
Для того чтобы стереть в памяти последующих поколений само воспоминание о том, где некогда стоял великий Вавилон, ассирий­ский монарх приказал затопить обугленные руины города водами Евфрата. Жестокий приказ был незамедлительно выполнен. И це­лых десять лет на месте некогда цветущего и многолюдного города плескались воды коричневой от ила реки, надежно спрятавшей под своими наносами все следы былой жизни.
Статуи главных богов Вавилона, в том числе Мардука, были увезены победителями в Ашшур.
Но недолго торжествовал и сам Синаххериб. Через несколько лет он стал жертвой дворцового заговора и пал под ударами наем­ных убийц. Его сын, Асархаддон (680 — 669 годы до н.э.), словно устыдившись злодеяний отца на вавилонской земле, решил полно­стью восстановить великий город во всем его блеске. На осушен­ных глинистых берегах Евфрата рабы и солдаты ассирийского ца­ря отстроили по старым планам и чертежам прежние храмы и дворцы, возвели заново высокие крепостные стены, проложили и вымостили кирпичом и камнем улицы. И буквально за несколько лет Вавилон воскрес из небытия. В него вернулись немногие уце­левшие после «синаххерибовского» погрома жители, пришли посе­ленцы из других областей, подданные ассирийской державы, и по­верженный гигант вскоре вновь активно включился в сложный круговорот политической борьбы и торгово-экономических связей крупнейших держав древневосточного мира.
Однако не прошло и нескольких десятилетий, как быстро бога­теющий Вавилон стал тяготиться своей зависимостью от владык Ниневии (ассирийской столицы в тот период). В годы правления Ашшурбанапала вавилоняне опять решили испытать судьбу и дружно восстали против ассирийского ига. Возглавил восстание некий Шамаш-Шум-Укин, сын Асархаддона и вавилонской ари­стократки, бывший в тот момент... наместником ассирийского царя в городе. Восставшие действовали продуманно и энергично. Не на­деясь собственными силами одолеть грозные полки ассирийцев, они призвали на помощь войска Элама. Но и это не помогло. Аш­шурбанапал поочередно разбил на полях сражений и эламитов, и вавилонян. Последние поспешно отступили за крепкие стены сво-
151
его города, надеясь от сидеться там от мести ассирийского власти­теля. Осада действительно длилась долго. Но в конце концов ис­сякли съестные припасы. В многотысячном Вавилоне начался го­лод. Отмечались даже случаи людоедства. Осаждавшие с утроен­ной энергией взялись за дело, и город пал. Суд над восставшими был скорым и жестоким. Шамаш-Шум-Укина заживо сожгли на костре. Казни обрушились и на представителей высшей вавилон­ской знати, и на прочих горожан. Уцелевших обложили тяжкими налогами и отобрали у них все прежние права и вольности.
Но недолго оставалось торжествовать и ассирийцам. Дни Нине­вии были сочтены. Халдейский царь Набопаласар, захвативший наконец почти без борьбы вавилонский трон и основавший Ново-Вавилонскую династию, нашел себе могучего союзника для борьбы с Ассирией — полчища мидян. В 612 году до н.э. объединенные союзные войска штурмом захватили Ниневию и положили конец ассирийскому господству на Ближнем Востоке. Вместе с гибелью ассирийской столицы навсегда исчезает с горизонта мировой исто­рии и сама Ассирия:
И Ассирии вдов слышен плач на весь мир,
И во храме Ваала низвержен кумир,
И народ, не сраженный мечом до конца,
Весь растаял, как снег, перед блеском творца!
Так, в поэтической форме, описал драматический финал одной из крупнейших держав Древнего Востока великий английский поэт Джордж Гордон Байрон.
ПОСЛЕДНИЙ ВЗЛЕТ ВАВИЛОНА
На годы правления сына Набопаласара — Навуходоносора II (605 — 563 годы до н.э.) — приходится пора наивысшего расцвета Вавилона. В состав Ново-Вавилонского царства входили тогда по­мимо Месопотамии вся Сирия, Финикия и Палестина. С подвласт­ных территорий текли в столицу широким потоком награбленные в походах богатства, различные налоги и дани. Город заметно раз­росся и похорошел. В нем бурно развивались ремесла и торговля.
Набопаласар и Навуходоносор II затратили немало сил и средств для того, чтобы привести в порядок и украсить свою сто-
152
лицу после тех разрушений эпохи Синаххериба и Ашшурбанапала. Были восстановлены стены, очищены и углублены каналы, заново отстроены храмовые и дворцовые ансамбли. Сам Навуходоносор II с гордостью писал о возведенных им вокруг Вавилона неприступ­ных укреплениях:
«Чтобы наступающие не могли подойти к Имгур-Бел, стене Ва­вилона, я сделал то, чего не сделал ранее ни один царь. На рас­стоянии 4000 локтей на восток от Вавилона, вдали, чтобы враги не могли приблизиться, я воздвигнул мощную стену, я выкопал ров, я скрепил его с помощью асфальта и кирпича. На краю рва я постро­ил мощную стену высотой подобную горе, я соорудил в ней широ­кие ворота... Дабы враг, замысливший злое, не мог достигнуть стен Вавилона, я окружил его водами, могучими, как морские валы».
Город имел в окружности около 18 километров. Его окружали высокие и толстые глинобитные стены с 250 крепостными башня­ми и восемью воротами, обитыми медными листами. Ворота были названы именами основных вавилонских богов — Адата, Бела (Мардука), Гиша, Ниниба, Шамаша, Замамы. Особой роскошью отделки отличались уже упоминавшиеся ворота богини Иштар.
Река Евфрат разрезает Вавилон на две неравные части: левобе­режную, более древнюю и густонаселенную, с главными архитек­турными ансамблями, и правобережную — с пустырями и огоро­дами, с бедными домами и грязными улицами. Оба речных берега соединялись воедино надежным и широким мостом, построенным из дерева и камня. Его середина, сделанная из бревен, на ночь раз­биралась, так что по реке можно было пройти кораблям даже с очень высокими мачтами.
Описания Вавилона в воспоминаниях современников Навухо­доносора II настолько полны и красочны, что можно без особых усилий представить себе этот древний город в эпоху его расцвета во всем его блеске и великолепии и совершить по нему краткое пу­тешествие. И поможет нам в этом уже упоминавшаяся книга Эве­лин Кленгель Брандт.
«Сразу же за внешней стеной, — пишет она, — прибывший в город видел возвышавшееся на равнине здание, стоявшее на кир­пичном восемнадцатиметровом основании. Это — летняя резиден­ция царя. Правитель Вавилона выбрал себе отличное место для пребывания в жаркое летнее время: близость реки давала прохладу, а находившиеся на берегу пальмовые рощи — тень и свежесть.
153
Сюда не доносился городской шум; большая территория перед сте­нами, окружавшими собственно город, была почти не заселена; здесь пролегали, пересекая ее, лишь каналы и дороги, ведущие в город. Тот, кто следовал вдоль реки, невольно замедлял шаг, любу­ясь возникавшей на возвышении Дорогой Процессий, видя перед собой отливающие синевой изразцовые рельефы и высокие зубцы стен, которые тянулись к воротам города. Робко приближался он к этому месту, предназначенному для проведения новогодних празд­ников, для шествия богов и сопровождавших их толп народа. Ан­бур-шабу — «Врагу не добиться победы» — назвал Навуходоносор эту дорогу, которую он украшал с особой заботой. И это понятно. Ведь здесь в начале каждого года устраивалось пышное празднест­во, имевшее большое значение для жителей Вавилона. В указанный день статуи всех богов и богинь города в торжественной процессии проносились по этой улице в специальное здание — Палату Судеб. Там боги ожидали прибытия главы вавилонского пантеона — бога Мардука и его супруги, богини Сарпанитум. Их доставляли из главного городского храма, Э-сагила, на восьмой день. Перед от­правлением приносили символическую жертву: в чаше с горящими углями сжигали овцу, представлявшую зимнее чудовище Кингу; при этом хор жрецов пел гимны, в которых описывалась и про­славлялась победа Мардука над Кингу. Затем статую Мардука и его супруги ставили на роскошные золотые носилки и несли по Дороге Процессий в Палату Судеб. Шествие сопровождалось пени­ем гимна:
Восстань, изойди, о Бэл, царь ждет тебя!
Восстань, изойди, наша Бэлита (Сарпанитум. — В.Г.),
царь ждет тебя!
Исходит Бэл Вавилона, склоняются перед ним страны;
Исходит Сарпанитум, возжигают благовонные травы;
Вокруг Иштар Вавилона звучат флейты, громко звучат.
На пороге Палаты Судеб изваяние Мардука встречал сам царь. И в его присутствии Мардук, как распорядитель человеческих су­деб, делал прогнозы стране и народу на наступающий год. Деталей этого самого драматического момента всей церемонии мы, к сожа­лению, не знаем. По-видимому, жрецы-прорицатели от имени
154
Мардука объявляли заранее составленные ими пророчества. На одиннадцатый день статуи Мардука и Сарпанитум торжественно относили обратно в храм Э-сагила.
Слева от Дороги Процессий находился так называемый Южный дворец — главная резиденция царя Навуходоносора II. Это был ги­гантский, состоявший из множества зданий архитектурный ком­плекс, разбитый вокруг пяти больших внутренних дворов. Парад­ный вход во дворец рас полагался с восточной стороны, от Дороги процессий. Нужно было сначала пройти охраняемые ворота, чтобы попасть в первый большой двор, ограниченный с севера и юга многими строениями. Тут, как можно думать, находились служеб­ные помещения многочисленных чиновников. Несколько помеще­ний в южной части дворца занимала, по-видимому, мастерская камнереза, изготовлявшего из мелкозернистого алебастра стройные кувшины, которые в большом количестве использовались во двор­це. Чтобы пройти во второй, средний, двор, надо было также мино­вать особые ворота, по обе стороны которых располагались раз­личные канцелярии. Сюда к высшим чиновникам приходили со­общения из всех частей страны, отсюда осуществлялось руково­дство хозяйством, здесь контролировалось поступление налогов. Особенно большое помещение в южной части среднего двора слу­жило, видимо, резиденцией главного чиновника; здесь он и жил... В большом главном дворе, куда попадали через третьи монумен­тальные ворота, стояли величественные здания, в которых жил сам царь. В южной части находился большой тронный зал, имевший 52 метра в длину и 17 метров в ширину, с тремя входами со стороны двора. Против средней двери, в задней стене зала, имелась ниша, к которой вели ступени и где, надо предполагать, стоял трон Наву­ходоносора. Здесь царь сидел во время торжественных церемоний, религиозных праздников ...во время приемов послов и приношения дани».
О пышности и богатстве отделки главных дворцовых зданий с гордостью сообщает нам сам Навуходоносор II:
«В Вавилоне, моем избранном городе, который я люблю, я по­строил дворец, дом, изумляющий людей, узы объединения страны, сияющую постройку, обиталище моей царственности... Я приказал срубить для его крыши могучие кедры, сделать двери из кедрового дерева, обитого медью, пороги и дверные петли из бронзы прислал я к воротам. Серебро, золото, драгоценные камни, все, что велико-
155
лепно и прекрасно, все добро и имущество, украшение величия со­брал я в нем, я сделал его гигантским вместилищем царских сокро­вищ».
Но главной достопримечательностью дворца все же были не его богатства, а зеленое чудо — знаменитые Висячие Сады. Когда в северо-восточном углу дворцового ансамбля археологи наткнулись на странную постройку из 14 сводчатых комнат, окруженных не­обычной толщины стеной, они не знали, что и думать. Ясно было лишь одно: и эти прочные своды, и эта мощная опорная стена предназначались для того, чтобы нести на себе какой-то чудовищ­ной тяжести груз. Затем нашли необычный колодец, устройство ко­торого предполагало наличие здесь в древности сложного гидрав­лического сооружения для непрерывного подъема и подачи наверх воды. Именно эти два факта наряду с восторженными, но слишком общими описаниями античных авторов и позволили уже в наши дни определить то место, где зеленели когда-то кущи знаменитых Висячих Садов. Согласно преданию, Навуходоносор II приказал создать их для своей любимой жены Амайитис — мидийской ца­ревны, грустившей в жаркой и безлесной Месопотамии о своей се­верной родине, где высокие горы и густые леса дарят путнику же­ланную прохладу.
«...Сады, причисленные к семи чудесам света, размещались на широкой четырехъярусной башне. Внутри каждого яруса были сде­ланы крепкие кирпичные своды, опиравшиеся на мощные высокие колонны. Платформы террас были сложены из массивных камен­ных глыб. Сверху они были покрыты слоем камыша и залиты ас­фальтом. Потом шла прокладка из двойного ряда кирпичей, сце­ментированных гипсом. Сверху кирпичи были прикрыты свинцо­выми пластинами, чтобы вода не проникала через почву в нижние этажи сада. На все это сложное сооружение сверху был настлан толстый слой плодородной земли, достаточный для того, чтобы здесь могли расти самые крупные деревья. Ярусы садов поднима­лись уступами, соединяясь между собой широкими лестницами, выложенными гладко отшлифованными плитами белого и розового цвета... Сюда, по приказу царя, были привезены любимые растения царицы, напоминавшие ей далекую родину. Великолепные пальмы поднимались высоко над крепостными стенами ограды дворца. Редкие растения и прекрасные цветы украшали сады... Для полив­ки этих садов, расположенных на искусственной горе, сотни рабов
156
целый день вращали громадное водоподъемное колесо, которое черпало воду кожаными ведрами. Сады были обращены в сторону прохладного ветра, дувшего обычно с северо-запада. Их аромат, тень и прохлада в безлесной плоской Вавилонии казались людям необыкновенным чудом». Так воссоздают на основе описаний ан­тичных историков общую картину Висячих Садов советские авто­ры А.А. Нейхардт и И.А. Шишова в своей книге «Семь чудес древ­него мира». Остается лишь добавить, что к реальной Семирамиде — ассирийской царице, жившей задолго до Навуходоносора II, эти сады не имеют никакого отношения.
Главный, или старый, дворец царей Вавилона, расположенный в конце Дороги Процессий, характеризовался двумя особенностя­ми: мощными укреплениями и наличием в нем музея с коллекцией раритетов более ранних эпох. Вероятно, это была самая первая ар­хеологическая коллекция в мире. Таким образом, вавилонский царь Навуходоносор II стал первым археологом нашей планеты. «Кол­лекция, — пишет Э. Кленгель-Брандт, — возникла, конечно, не столько вследствие интереса царей к произведениям искусства, сколько из престижных соображений. Цари гордились тем, что ценные памятники из различных стран Передней Азии стали тро­феями Вавилона... Самый древний из найденных здесь памятников относится ко времени почти за две тысячи лет до Навуходоносора; он принадлежит шумерскому правителю Шульге. В коллекции бы­ли две большие диоритовые статуи, изображавшие правителей го­рода Мари, разрушенного еще Хаммурапи».
Заслуживает особого упоминания и один из главных храмов го­рода — Э-сагила, посвященный богу Мардуку. Подробное описа­ние его можно найти в «Истории» Геродота, побывавшего в Вави­лоне в 5 веке до н.э. «Есть в священном храмовом участке в Вави­лоне, — вспоминает он, — еще и другое святилище, где находится огромная золотая статуя сидящего Зевса (то есть Мардука. — В.Г.). Рядом же стоит большой золотой стол, скамейка для ног и трон — также золотые. По словам халдеев, на изготовление всех этих ве­щей пошло 800 талантов золота».
Рядом с этим пышным храмом рукотворной глиняной горой возвышался угловатый массив ступенчатой башни — зиккурата Э-теменанки. Эта семиярусная пирамида получила благодаря Библии всеобщую известность под на званием Вавилонской башни. Вот как выглядело это пресловутое библейское чудо в описании чело-
157
века, жившего в 1 веке до н.э.: «В середине этого храмового свя­щенного участка воздвигнута громадная башня длиной и шириной в одну стадию. На этой башне стоит вторая, а на ней — еще... а в общем восемь* башен — одна на другой. Наружная лестница ведет наверх вокруг всех этих башен... На последней башне воздвигнут большой, храм. В этом храме стоит роскошно убранное ложе и ря­дом с ним золотой стол. Никакого изображения божества там, од­нако, нет. Да и ни один человек не проводит здесь ночь, за исклю­чением женщины, которую, по словам халдеев, жрецов этого бога (Мардука. — В.Г.), он выбирает себе из всех местных красавиц».
Вокруг храмов и дворцов стояли жилые дома, бурлила пестрая жизнь гигантского города. В Вавилоне в отличие от многих других городов Древнего Востока путник мог сравнительно легко ориен­тироваться. Длинные прямые улицы шли через всю городскую тер­риторию и делили ее на прямоугольные кварталы. Беднейшая часть населения ютилась в хижинах, построенных из глины и тростника. Люди среднего достатка, богатые торговцы и ремесленники обита­ли в прочных двух-, трех- и даже четырехэтажных домах из обож­женного кирпича. С раннего утра и до позднего вечера кипела жизнь в городских кварталах Вавилона. Приходили и уходили многочисленные торговые караваны, приставали к причалам лодки и корабли, стучали в мастерских молоточки ремесленников, зазы­вали из своих лавок покупателей звонкоголосые торговцы. Только ночь приносила с собой умиротворение и тишину. Закрывались на­глухо медные городские ворота. Скрывались в своих домах люди. Легкий ветерок приносил с Евфрата долгожданную прохладу. На черном бархатном небе зажигались мириады ярких южных звезд. И лишь строгие оклики бодрствующей стражи, да лай неугомон­ных собак нарушали время от времени чуткий сон великого города.
ЗАКАТ ВАВИЛОНА
Но все это видимое спокойствие, богатство и процветание на деле оказались очень зыбкими и недолговечными. Почти сразу же после смерти престарелого Навуходоносора II наступила драмати­ческая развязка. Персидский царь Кир давно уже с вожделением поглядывал на богатую Вавилонию, где начались внутренние усо­бицы между борющимися за власть группировками знати. Дело
* В действительности — семь ярусов-башен.
158
дошло до того, что царь Набонид вместе с частью армии поспешно бежал из собственной столицы, передав бразды правления своему приемному сыну Валтасару. В 539 году до н.э. Кир с огромным войском вступил в пределы Вавилонии и в решающем сражении при Описе без особого труда наголову разбил разношерстные отря­ды наемников, которые наспех сумел собрать Набонид. Но город Вавилон имел мощные укрепления и многочисленный гарнизон. И Валтасар решил отсидеться от нашествия персов за высокими сте­нами столицы. Однако этим надеждам не суждено было сбыться. Однажды ночью Кир отвел воды Евфрата в сторону с помощью специально вырытого канала и по сухому руслу реки внезапно ата­ковал спящий город. Во дворце же в это время шел пир горой. Ни­чего не подозревавший Валтасар беспечно развлекался вместе с многочисленными гостями. Персы ворвались внутрь крепостных стен. Сопротивление гарнизона было быстро сломлено. Валтасар убит. Драматические события, связанные с падением Вавилона, хорошо представлены в поэтически обработанном Джорджем Гор­доном Байроном библейском предании.
Упоен, восхищен,
Царь на троне сидит —
И торжественный трон
И блестит и горит...
Вдруг — неведомый страх
У царя на челе
И унынье в очах,
Обращенных к стене.
Умолкает звук лир
И веселых речей,
И расстроенный пир
Видит (ужас очей!):
Огневая рука
Исполинским перстом
На стене пред царем
Начертала слова...
Мане, фекел, фарес!
Вот слова на стене,
Волю бога с небес
Возвещают оне.
159
Мане значит: монарх,
Кончил царствовать ты!
Град у персов в руках —
Смысл середней черты;
Фарес — третье — гласит:
Ныне будешь убит!
Рек — исчез... Изумлен,
Царь не верит мечте.
Но чертог окружен
И... он мертв на щите!
Дж. Г. Байрон (перевод А. Полежаева)
С падением Вавилона в истории Месопотамии закончилась важнейшая эпоха. Страна впервые полностью утратила свою само­стоятельность и оказалась во власти чужеземцев. Персов сменили греки, греков — парфяне. И на некоторое время река Евфрат в рай­оне Вавилона стала своеобразным рубежом между Востоком и За­падом, где парфянская панцирная конница с переменным успехом вела упорные бои с вымуштрованными римскими легионерами. В 115 году Вавилон захватил на короткий срок император Траян. В 199 году его успех повторил Септимий Север. Надо отметить, что и тогда еще город производил на пришельцев сильное впечатление. Но дни его были уже сочтены. Вавилон постепенно угасал, теряя всякое экономическое и политическое значение. Эта медленная агония продолжалась несколько веков и завершилась лишь в 7 веке — в эпоху арабского завоевания страны.
Наше воображаемое путешествие по древнему Вавилону закон­чилось. Я вновь стою на выщербленных каменных плитах Дороги Процессий. В сознании как-то не сразу укладывается, что этой улице около двух с половиной тысяч лет от роду. Мы с трудом мо­жем представить себе события, отстоящие от нас на сто или двести лет. Что же говорить о тысячелетиях?
И тем не менее, именно тысячи лет назад по этим камням шест­вовали пышные ритуальные процессии, двигались золотые колес­ницы победоносных вавилонских царей, сверкали на солнце ме­таллические шлемы и доспехи вавилонских воинов. Но здесь же проходили и завоеватели — касситские, эламитские, хеттские, ас­сирийские и персидские войска, уводившие с собой пленных горо­жан и уносившие огромную добычу. Вероятно, по той же самой
160
Дороге Процессий провезли в наполненном медом гробу тело скон­чавшегося в Вавилоне в 323 году до н.э. великого полководца древности — Александра Македонского.
«Полный радости, взирай на мои деяния, дабы сотворенное моими руками осталось зримым на все времена!» — гласит строи­тельная надпись вавилонского царя Набопаласара. И я, подчиняясь этому призыву, еще раз окидываю взглядом все то немногое, что осталось зримым на все времена на вавилонской земле, и спешу догнать своих товарищей.
161
ГЛАВА 8. "АССИРИЙСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК": АШШУР, НИМРУД, НИНЕВИЯ
Я исчерпал до дна тебя, земная
слава!
И вот стою один, величьем
упоен,
Я, вождь земных царей и
царь — Ассаргадон.
В.Я. Брюсов
ПРИРОДА И ЛЮДИ АССИРИИ
В солидных научных трудах, да и в популярных работах, по­священных истории Ирака, район вокруг второго по величине и значению города страны — Мосула часто называют "ассирийским треугольником". И это вполне оправданно. Здесь на протяжении многих веков находился центр могучей Ассирийской державы. Здесь последовательно возникали и сменяли друг друга в блеске и могуществе три столицы ассирийцев — Ашшур, Нимруд и Нине­вия. Если взять за отправную точку современный город Мосул, то прямо на его окраине, за широким и мутным Тигром, видны высо­кие глинобитные валы древней Ниневии; в 30 километрах к югу от него, по дороге на Эрбиль, находятся руины Нимруда-Калаха; и, наконец, примерно в 100 километрах на юго-восток, близ совре­менного городка Калата-Шерката (Шургат), до сих пор возвыша­ются на скалистом утесе остатки некогда грозных укреплений Аш­шура — первой и самой почитаемой столицы Ассирии.
Путешествие в названные три города — это одновременно и знакомство с тремя важнейшими этапами в истории Северной Ме­сопотамии, то есть Ассирии.
Около 3000 года до н.э. в Северную Месопотамию, в междуре­чье Тигра и Евфрата, вторглись семитские кочевые племена из за­падной пустыни. Они называли себя сынами Ашшура, по имени
162
своего бога-покровителя. Отсюда и происходит название всего на­рода — ассирийцы (от Ассур, Ашшур). Перейдя вскоре к оседлому образу жизни, они основали небольшое государство с центром в Ашшуре, где находились резиденция царя и храм главного пле­менного бога. Последний долго не был прямо связан ни с одной из природных стихий или явлений. Первоначально он считался по­кровителем охоты — любимого занятия ассирийцев — и изобра­жался чаще всего с луком и стрелами. Позже, с усилением роли войн и завоеваний, Ашшур превратился в бога войны. Иногда, в более позднее время, его называют в гимнах божеством Солнца, но это лишь внешнее подражание культу вавилонского бога Мардука. Тем не менее, как это было принято в древности, все свои победы ассирийские властители приписывали главе местного пантеона — воинственному Ашшуру.
Положение вчерашних кочевников, осевших на холмистых бе­регах Тигра, вплоть до середины II тысячелетия до н.э. оставалось весьма шатким. Они попеременно вынуждены были подчиняться более могущественным соперникам на юге — Саргону Аккадскому, Нарамсину, Хаммурапи и вторгавшимся с запада хеттам. Но эти бесконечные удары судьбы, не прекращавшиеся веками нашествия и войны только закалили характер суровых и неприхотливых пас­тухов, охотников и земледельцев Ассирии, сделав из них в конце концов лучших солдат Древнего Востока. Немалую роль сыграло в этом и своеобразие местной природы.
«Выше города Тикрита, — отмечает С. Ллойд, — в долинах Ти­гра и его восточных притоков, Большого и Малого Заба, за зиму выпадает достаточно дождей, чтобы получить хороший урожай пшеницы без искусственного орошения. Весной трава и цветы... поднимаются выше колен. Виноградная лоза и многие виды фрук­товых деревьев растут без полива. Дуб, тополь и даже сосна дают строевой лес. В то же время всегда доступен и легко добывается в карьерах хороший строительный камень. В этой части страны хо­зяйство в большей степени натуральное, чем на юге, потому что земледелию нужна лишь небольшая помощь в технике, а стада овец и коз, бродящие по поросшим травой холмам, очень редко ис­пытывают нужду а хороших пастбищах».
В древности холмы и предгорья Ассирии были необычайно бо­гаты дичью. Дикие кабаны, олени и серны водились здесь в изоби­лии, которого не могли серьезно нарушить даже опустошительные
163
набеги львов — истинных хозяев животного мира этой части Ме­сопотамии. Иногда львы нападали и на домашний скот. Поэтому ассирийский пастух, проводивший большую часть времени вдали от родного крова со стадами овец и коз, должен был быть и хоро­шим охотником, крепким и закаленным человеком, презирающим опасность. Вступить, защищая свое добро, в смертельную схватку со львом, убить дикого кабана, дикого быка, сбить меткой стрелой зазевавшегося орла, наловить в реке крупной рыбы было привыч­ным, обыденным делом почти для каждого взрослого ассирийца. Не отсюда ли и столь необходимые воину качества, отмечаемые в этом народе, — неприхотливость, умение преодолевать трудности, ловкость, смелость, сила и хорошее владение оружием?
Библейский пророк Исайя нисколько не преувеличивал, когда он с ужасом и одновременно с тайным восхищением глядел на грозные ряды неутомимого ассирийского войска: «Яхве призвал народ с края земли, поспешно и быстро он двигается, нет среди не­го ни усталых, ни спотыкающихся, никто среди него не спит, не развязывается пояс на бедрах его, и не рвется ремень на сандалиях его: стрелы его наточены, и все луки его натянуты, копыта коней его, как кремень, колеса колесниц его, как вихрь, рев его, как рев львицы ...Как молодые львы, хватают они добычу и уносят, и ни­кто не спасет от них».
Первое возвышение Ассирии произошло в XIV веке до н.э. в го­ды правления царей Ададнерари I и Тукулти Нинурты. Главным центром и исходным пунктом ассирийской экспансии в это время был город Ашшур, стоявший на правом, западном берегу Тигра, неподалеку от северных границ месопотамской равнины.
АШШУР — ПЕРВАЯ СТОЛИЦА АССИРИИ
В ста километрах (ниже по реке) от Мосула лежит на широкой излучине Тигра пустыня Калат-Шеркат. Здесь и находится один из самых заманчивых для исследователя памятников древности — руины Ашшура, древнейшей столицы Ассирийского государства. Но это место знаменито не только своей важной ролью в истории Двуречья, но и тем, что здесь практически родилась и прошла свои первые университеты современная месопотамская археология. На крутых откосах Тигра одиннадцать лет, с 1903 по 1914 год, звенели лопаты и кирки местных рабочих-арабов, а усеянную щебнем гли-
164
нистую землю рассекали строгие линии траншей и шурфов.
Немецкий археолог Вальтер Андре учился здесь копать научно. Это был определенно новый этап в развитии науки, сменивший в Месопотамии прежние, по сути своей кладоискательские раскопки, проводившиеся Боттой, Лэйярдом, Рассамом и Сарзеком в про­шлом веке. Сам Андре считал, что раскопать среди древних разва­лин возможно большее число экспонатов, которыми потом в про­хладных залах музеев будут любоваться посетители, — это еще не самое важное. Гораздо важнее пронаблюдать за ходом развития культуры прямо в земле. Он осознавал, что каждое неосторожное движение лопатой может навсегда разрушить что-либо ценное, по­этому раскопки должны производиться с максимальной осторож­ностью. Андре учился читать следы на земле, которые неспециа­лист никогда не смог бы заметить. Результаты этого напряженного труда оказались настолько плодотворными, что их воздействие мы ощущаем и сегодня в практике всех археологических экспедиций, работающих на территории Ирака.
Правда, успех пришел не сразу и достался недешево. Прежде всего, ужасающими для европейца были местные природные усло­вия. «Скопища мух днем и комаров ночью, — жаловался Вальтер Андре, — сразу же отравляют жизнь в этом безлесном краю. Кто хочет здесь жить и работать, тот должен запастись терпением и быть всецело увлеченным своей работой». Он писал: «Боли, жажда, потливость, укусы, лихорадка (чаще всего малярия), воспаление глаз — все это приносит с собой пустыня. Археологи не могут сбе­жать от нее, ибо как раз в пустыне, в мертвом уединении этого лунного края, выполняют они свою основную задачу... Только привыкнув к однообразию пустыни, где нет ни кустика, ни дерев­ца, по-настоящему начинаешь понимать, что такое рай на земле. В пустыне знают цену зелени. И знают, что такое настоящий ветер. В раскаленном мерцающем воздухе по твердой глинистой земле несет он облака пыли из мелкого красного песка пустыни. Этот горячий и сухой ветер, насыщенный пылью, проникает под одежду, в воло­сы, в глаза, нос и рот. Он приносит с собой не только болезни, но и жажду, вечную жажду».
Но зато извлекаемые каждый день из глубины раскопов находки радовали исследователей. Андре обнаружил стены дворцов, обли­цованные алебастровыми плитами и окрашенные в пурпурно-красный цвет с чередующимися черно-белыми полосами по углам.
165
На рельефах дворцовых покоев были изображены крылатые суще­ства с орлиными и человеческими головами.
Потом нашли целую группу подземных помещений с куполооб­разными потолками — гробницы ассирийских царей. Но все каме­ры оказались пустыми. Лишь в одной удалось собрать остатки раз­битого на куски каменного фоба, сделанного из целой глыбы, дли­ной около четырех и шириной до двух метров. Вес этой махины достигал 18 тонн. И тем не менее кто-то ухитрился расколоть и та­кой крепчайший каменный ящик! По предположению ученых, фоб облили нефтью, подожгли, раскалили его докрасна, а потом поли­ли холодной водой. Результат этой хитроумной операции, как го­ворится, налицо. После того как в Берлине обломки фоба бережно расчистили и восстановили, среди них обнаружилась клинописная надпись: «Дворец Ашшурнасирапала, царя Вселенной, царя Аш­шура, сына Ададнерари...» Вероятно, гробница была ограблена в период крушения Ассирийской державы в 614 — 612 годах до н.э. полчищами мидян. Грабители взорвали каменный фоб, сожгли или выбросили в Тиф останки царя, а сокровища унесли с собой.
В Ашшуре, как и в Вавилоне, была своя ступенчатая храмовая башня — зиккурат и своя Дорога Процессий, по которой в день но­вогоднего празднества статуи богов несли из храмов города на пристань, грузили их там на священные ладьи и увозили, чтобы через несколько дней вернуть на место. Самыми почитаемыми го­родскими храмами считались святилища бога Ашшура и богини Иштар. Ашшур стоял на высоком скалистом берегу Тифа и был укреплен, таким образом, самой природой. Но уже с давних пор его обнесли стенами из сырцового кирпича 15 метров высотой и около шести метров толщиной. В основе стены лежал прочный фунда­мент из каменных глыб. По внешней линии стены, через каждые 20 метров, шли квадратные фланкирующие башни. Выяснилось так­же, что первая столица ассирийских царей всегда была довольно благоустроенным городом. Здесь имелся водопровод, существовала система канализации, во многих жилых домах строили ванны.
По мере военных успехов местных владык в город стекались на­грабленные в соседних странах богатства, развивались ремесла, росла торговля. Каждый царь стремился увековечить свое имя строительством новых пышных храмов и дворцов, возведением не­приступных укреплений, благоустройством улиц. Так продолжа­лось вплоть до IX века до н.э.
166
НИМРУД— ГОРОД КРЫЛАТЫХ БЫКОВ
Узкое асфальтовое шоссе выходит наконец из тесноты жилых кварталов на окраине Мосула и, минуя рыжие кручи древних ни­невийских валов, устремляется строго на юг, вдоль левого берега Тигра. Вокруг лежит холмистая плодородная равнина с многочис­ленными глинобитными селениями, стадами овец и тучными ни­вами, отливающими золотым блеском созревающих хлебов. Ог­ненный шар беспощадного иракского солнца лениво ползет вверх по небосклону, заливая все вокруг слепящим белесым светом. По­всюду царят тишина и сонный покой. Трудно поверить, что три тысячи лет назад эта страна составляла сердцевину могуществен­ной и воинственной державы, владения которой простирались от берегов Средиземного моря до гор Элама и от Армении до Персид­ского залива. Ее жители — земледельцы и пастухи, закаленные в борьбе с природой, служили костяком небольшой, но хорошо обу­ченной и вооруженной армии местных правителей, пронесшейся опустошительным ураганом по всему Ближнему Востоку.
Наш путь лежит на юг, туда, где на высоких кручах левобере­жья Тигра, примерно в 30 километрах от Мосула, находятся остат­ки Нимруда — одной из трех столиц Ассирийской державы.
В IX веке до н.э. энергичный правитель Ашшурнасирапал II ре­шил перенести свою столицу из древнего Ашшура в деревушку Ка­лах, расположенную у слияния Тигра и Большого Заба. За считан­ные месяцы на месте старого, давно заброшенного селения тысячи подневольных рабочих возвели огромный город, окруженный вы­сокими глинобитными стенами (периметр их составлял восемь ки­лометров) с многочисленными зубчатыми башнями. Словно из-под земли выросли здесь пышные дворцы и храмы, ступенчатые пира­миды, лавки, казармы, склады, ремесленные мастерские.
Великолепный царский дворец вместе с зиккуратом и главными храмами занимал акрополь — частично естественное, частично ис­кусственное возвышение в северо-западном углу городских стен, образуя как бы крепость в крепости. Отделанный внутри драгоцен­ными породами дерева, медью, золотом и резной слоновой костью, дворец Ашшурнасирапала II был поистине прекрасен. Его кирпич­ные оштукатуренные стены украшали красочные росписи и верти­кально стоящие каменные плиты с рельефными изображениями и надписями. Благодаря одной из них, от 879 года до н.э., мы узнаем,
167
что в многодневном пиршестве по случаю открытия нового дворца принимали участие 69 574 человека. «Счастливый люд всех стран вместе с жителями Калаха, — горделиво восклицает владыка Ас­сирии, — в течение 10 дней я кормил, поил, ублажал и воздал ему честь, а потом отослал всех назад, в их земли, в мире и радости».
Тогда же был проложен специальный канал — Патти-хе-галли (Поток изобилия) — из реки Большой Заб прямо в город, чтобы еще больше укрепить его и напоить водой окружающую равнину. Покровителем Калаха-Нимруда, стал бог-воитель Нинурта, в честь которого строители поспешили построить самый пышный храм.
В Месопотамии стены дворцов и храмов возводились из сырцо­вого (реже — обожженного) кирпича. Камень употреблялся только для фундаментов, для внутренней облицовки стен и для изготовле­ния статуй богов и царей. Точно таким же образом поступил Аш­шурнасирапал II и в Нимруде. Камня привезли с гор на плотах по реке вроде бы немало, но весь он ушел на скульптурные фигуры и барельефы, украшавшие дворец и подходы к нему.
Вокруг этого дворцово-храмового центра, обнесенного высокой глинобитной стеной с башнями и обитыми медью воротами, тес­нились дома горожан. Превращение Калаха из захудалого поселка в пышную столицу привлекло сюда самый разнообразный люд. Город славился своими базарами. Приезжие и местные купцы тор­говали здесь разнообразными товарами и скупали ассирийскую во­енную добычу.
Сын Ашшурнасирапала II — Салманасар III — продолжал ук­реплять и украшать столицу. Неподалеку от старого он выстроил собственный дворец, использовав для этого часть материалов и ук­рашений из обветшавшего отцовского жилища. В VIII — VII веках до н.э. Нимруд постепенно теряет свое главенствующее значение. Столица государства переносится в Ниневию. Но окончательный удар городу наносится вражескими армиями Мидии и Вавилона, разгромившими в 612 году до н.э. все основные центры Ассирии. Не избежал этой участи и Нимруд. Он был ограблен, сожжен дотла и вскоре превратился в беспорядочное нагромождение мусора, зем­ли и кирпича. Жизнь сюда так и не вернулась.
Безликие оплывшие холмы со скудной растительностью на по­верхности скрывали остатки некогда великолепной древней столи­цы вплоть до XIX века. Лишь в 1845 — 1851 годах английский пу­тешественник и дипломат Генри Лэйярд сумел разглядеть за безы-
168
мянными теллями Нимруда их славное прошлое и, смело углубив­шись в один из них, обнаружил часть роскошного дворца Ашшур­насирапала II. Именно Лэйярд впервые познакомил изумленную Европу с сокровищами погибшей ассирийский цивилизации. При этом свои поразительные открытия он сумел описать и донести до широкого читателя в увлекательной литературной форме. Вот лишь один из описанных им эпизодов раскопок.
Однажды утром с раскапываемого холма прибежали взволно­ванные рабочие-арабы. «Поскорее, о бей, поскорее, — кричали они Лэйярду, — нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его! Мы нашли Нимрода, самого Нимрода, мы видели его собственными глазами!..» Англичанин быстрее ветра ринулся к раскопу. И через несколько мгновений увидел исполинских размеров алебастровую человеческую голову на туловище крылатого льва. «Она, — вспо­минает Лэйярд, — удивительно хорошо сохранилась. Выражение лица было спокойным и в то же время величественным; черты пе­реданы так свободно и в то же время с таким пониманием законов искусства, какое с трудом можно было предположить для столь да­лекой от нас эпохи». Лишь гораздо позднее ученым удалось уста­новить, что это была статуя одного из четырех астральных асси­рийских богов: Мардук — в виде крылатого быка, Набу — в виде крылатого человека, Нергал — крылатый лев и Нинурта — челове­ко-орел.
Лэйярд был потрясен и озадачен. Много часов провел он, рас­сматривая и изучая все новые и новые диковинные статуи, извле­каемые из-под земли.
«Целыми часами я рассматривал эти таинственные символиче­ские изображения и размышлял об их назначении и истории. Что более благородное мог бы внести тот или иной народ в храмы сво­их богов? Какие более возвышенные изображения могли быть за­имствованы у природы людьми, которые... пытались найти вопло­щение своим представлениям о мудрости, силе и вездесущности высшего существа? Что могло лучше олицетворять ум и знания, чем голова человека, силу — чем туловище льва, вездесущность — чем крылья птицы!
Эти крылатые человеко-львы не были просто случайным пло­дом, порожденным человеческой фантазией. Их внешний вид вну­шал то, что они должны были символизировать, — благоговение. Они были созданы в назидание поколениям людей, живших за три
169
тысячелетия до нас. Сквозь охраняемые ими порталы несли свои жертвоприношения правители, жрецы и воины задолго до того, как мудрость Востока распространилась на Грецию, обогатив ее мифо­логию издавна известными ассирийцам символическими изобра­жениями. Они были погребены под землей еще до основания Веч­ного города, и об их существовании никто не подозревал. Двадцать пять столетий были они скрыты от взоров людей и вот появились вновь во всем своем величии. Но как все изменилось кругом... Ве­ликолепные храмы и богатые города превратились в руины, едва угадываемые под бесформенными кучами земли. Над теми обшир­ными залами, где некогда стояли эти статуи, плуг провел свою бо­розду и волнами колыхалась тучная нива. Монументы, сохранив­шиеся в Египте, немые свидетели былой мощи и славы его прави­телей, не менее поразительны, но они на протяжении столетий стояли, открытые всем взорам. Те же, с которыми довелось столк­нуться мне, только что появились из небытия, словно специально для того, чтобы подтвердить слова пророка: «Некогда Ашшур был, как кедр ливанский, весь покрыт листвой, раскидистый, высокий, и вершина его высоко возвышалась...»
Но романтика романтикой, а методы действий Лэйярда отнюдь нельзя назвать абсолютно научными. Откопав кое-как в руинах дворца несколько десятков каменных скульптур, он поспешил по­грузить их на плоты и сплавить вниз по Тигру до Басры, а затем отправил на корабле в Англию. Раскопки в Нимруде были забро­шены, и на древний город вновь легла печать забвения.
Археологи появились здесь снова спустя почти столетие. В 1949 году английская экспедиция во главе с профессором М. Мэллоуном приступила к исследованиям центральной части городища. Был целиком раскопан весь комплекс дворца Ашшурнасирапала II и со­ставлен его точный план. Выяснилось, что дворец занимал пло­щадь в 2,4 гектара и делился на три части: административные по­мещения (ряд комнат вокруг большого внутреннего двора); цере­мониальный участок с великолепным приемным залом и тронной комнатой; наконец, жилое крыло, включавшее личные апартамен­ты царя, гарем, кладовые и туалетные комнаты.
К числу наиболее сенсационных находок Мэллоуна относится коллекция тонких резных пластин из слоновой кости с позолотой и инкрустациями, которыми некогда покрывали мебель и украшали колонны и стены царского дворца. Англичане раскопали и часть
170
дворца Салманасара III, где обнаружили остатки кладовых и арсе­нал.
На территории древнего города ведут сейчас интенсивные ис­следовательские и реставрационные работы иракские археологи. Частично реставрирован дворец Ашшурнасирапала II. Обнаружено много новых рельефов, надписей и скульптур крылатых быков и крылатых львов, ванные комнаты со сложной системой водостоков.
Однако случайный человек, вздумавший вдруг посетить сейчас древний Нимруд, при всем своем желании увидел бы здесь не слишком много: высокий конус зиккурата при въезде на городище, небольшой кусок глинобитной стены, беспорядочные кучи земли и обломков, до желтизны выжженные палящим солнцем.
Приятное исключение составляют лишь недавно отреставриро­ванные центральные покои дворца Ашшурнасирапала II. Крылатые гении — ламассу — гигантские каменные статуи человеко-быков и человеко-львов, как и прежде, стерегут главные ворота и внутрен­ние проходы царской резиденции. Их размеры поражают и подав­ляют. Стоя рядом с ними, человек среднего роста едва дотягивается рукой до туловища этих чудовищ. Удивляет и то, что у них не че­тыре, а пять ног. Это делалось древним мастером для того, чтобы зритель, с какой бы стороны он ни смотрел, видел непременно че­тыре ноги. «Если смотреть сбоку, — поясняет MB. Никольский, — то крылатое чудовище идет; если смотреть спереди, то оно стоит».
В прохладном сумраке заново отделанных дворцовых покоев, выстроенных, как и в древности, из сырцового кирпича, полуден­ный зной не страшен. Правда, двускатная шиферная крыша на каркасе из железных, похожих на рельсы, балок явно диссонирует с тенями великого прошлого. Но внутри самого дворца есть что по­смотреть. Под ярким лучом солнца, случайно пробившимся вниз сквозь неплотно уложенные плиты шифера, вдруг оживают на мгновение суровые лики древних правителей и богов, вспыхивают переливами радуги полустертые росписи. Многие изображения на каменных плитах раскрашены: черным цветом показаны изящно завитые в мелкие колечки бороды и кудри, розовым — лица и ру­ки. Тихо и пусто вокруг. И только робкий шелест шагов случайно­го посетителя, да пронзительный свист цикад, укрывшихся в высо­кой сухой траве среди древних развалин, нарушают иногда вековой покой мертвого города.
171
НИНЕВИЯ: ЗАКАТ ВЕЛИКОЙ ИМПЕРИИ
Раннее солнечное утро. Свежий и прохладный ветерок веет от­куда-то с севера, со стороны далеких гор, едва проступающих тем­ной полосой на линии горизонта. Я стою на вершине высокого холма Куюнджик и любуюсь открывшейся великолепной картиной. Воздух в этот утренний час кристально чист, и видимость поэтому просто отличная. Впрочем, нахожусь я сейчас не на каком-то есте­ственном возвышении, а на верхней площадке цитадели бывшей ассирийской столицы — Ниневии. Если обернуться назад, то за зе­ленью садов и полей виден серебристый Тигр, а за ним — беспоря­дочное нагромождение городских построек Мосула, старая турец­кая крепость, острые пики минаретов. Внизу, под крутым откосом желтого крепостного вала, петляет узкой лентой русло крохотной речонки Хоср. Над ее глинистым ложем, едва заполненным мутной водой, неожиданно высоко вознесся крепкий железобетонный мост. С востока и юго-востока к реке вплотную подходят жилые квар­талы быстро растущего современного города. А впереди и слева четкой линией крепостных стен и башен обозначена граница древ­ней Ниневии. Внутри укреплений пусто, видны лишь засеянные и вспаханные поля, да темная шапка зелени вокруг постоянной базы Ниневийской археологической экспедиции Директората древностей Ирака. Многие башни уже заботливо восстановлены, и их зубчатые вершины хорошо заметны на фоне более низких глинистых валов. Иракские реставраторы восстанавливают с южной стороны и внешнюю каменную стену, окружавшую когда-то ассирийскую столицу непрерывным кольцом. Самосвалы с грохотом сваливают тяжелые глыбы белого камня, и два дюжих усатых молодца ручной пилой аккуратно вырезают из них ровные прямоугольные квадра­ты. Другие рабочие кладут эти квадры на фундамент древней сте­ны, вскрытой недавно археологами. Стены в соответствии с асси­рийскими изображениями возводят на высоту трех-четырех метров, регулярно чередуя ровную их линию с выступами каких-то игру­шечных на вид квадратных башенок.
Построено уже немало — километр каменных укреплений. Но на фоне куда более внушительной внутренней ниневийской стены из сырцового кирпича, от которой и остались до наших дней высо­кие крутые валы, стена-новодел выглядит как-то уж очень декора­тивно и несерьезно. Общая протяженность стен древней ассирий-
172
ской столицы составляла 12 километров. В стенах имелось 15 ба­шен-ворот, названных в честь важнейших ассирийских богов: во­рота Машки, Нергала и Адада.
Прямо передо мной — частично вскрытые старыми и новыми раскопками руины дворцов нескольких ниневийских правителей: Юго-Западный дворец Синаххериба, Восточный дворец Синаххе­риба, Дворец Ашшурбанапала, Дворец Ашшурнасирапала и др. Примерно в полутора километрах к юго-востоку от цитадели виден еще один высокий холм, явно искусственного происхождения, сплошь застроенный современными домами. Это — Наби-Юнис, священное место христиан и мусульман. Здесь, по преданию, нахо­дилась когда-то могила библейского пророка Ионы и небольшой христианский храм при ней. Позднее мусульмане построили на том же холме мечеть в честь пророка Ионы (по-арабски — Наби-Юнис) с ребристым куполом и невысоким стройным минаретом. Археоло­гам туда путь закрыт. А между тем, даже по отрывочным сведени­ям, с трудом добытым еще в XIX веке, в глубинах холма ждут сво­его часа сокровища, погребенные в руинах дворцов Асархаддона, Синаххериба и других ассирийских царей.
Даже без недавних широкомасштабных реконструкций Ниневия производит сильное впечатление на любого зрителя. Это подлин­ный и хорошо различимый древний город, с укреплениями и чет­ким внутренним делением (цитадель холма Куюнджик, цитадель холма Наби-Юнис). Повсюду, на откосах валов, в ямах и запади­нах, видны обломки древней глиняной посуды, статуэток. И не нужно большого воображения, чтобы представить себе Ниневию в эпоху ее наивысшего расцвета, когда победоносные ассирийские цари спешили истратить полученную в далеких походах громад­ную военную добычу на украшение и развитие новой столицы.
Название Ниневия встречается в клинописных текстах еще в конце 3-го тысячелетия до н.э. в форме знака «Нина-А» или «Нину-А», означающего селение, окружающее рыбу, так как считалось, что его божество-покровитель — Нина — была богиней рыболов­ства. Есть предположение, что и ассирийское слово нун, что значит рыба, также имеет отношение к происхождению имени города. Многие ученые утверждают даже, что библейская история Ионы во чреве кита есть отражение религиозных концепций, связанных с поклонением богине Нина.
Каково бы ни было истинное название города, ясно одно: он
173
существовал уже на самом раннем этапе развития месопотамской цивилизации. Громадный стратиграфический шурф, пробитый в 1929 году М. Мэллоуном на территории ниневийского городища сквозь всю толщу отложений, вскрыл здесь остатки древних куль­тур от 6000 года до н.э. (Хассуна) и до конца I тысячелетия до н.э. Что касается письменных источников, то уже царь-законодатель Хаммурапи из Вавилона в XVIII веке до нашей эры упоминает о храме богини Иштар, вокруг которого раскинулись жилые кварта­лы города. Но когда Ашшур и Нимруд превратились уже в блестя­щие столицы Ассирийской державы, Ниневия продолжала все еще оставаться захудалым провинциальным городком.
Подлинный расцвет Ниневии связан с годами правления царя Синаххериба (705 — 681 годы до н.э.), который сделал город своей постоянной резиденцией. Прежде всего он заново перепланировал и отстроил весь город, украсив его великолепными зданиями двор­цов и храмов, садами и цветниками. «Ниневия, — провозглашал он в одном из клинописных документов, — благородная крепость, любимый город богини Иштар, откуда издавна мои отцы, цари, правившие до меня, осуществляли власть над Ассирией и управля­ли подданными Энлиля, из года в год постоянно получая доходы в виде дани от князей со всех четырех стран света. Но ни один из них не подумал о том, что дворец, эта царская обитель, стал слиш­ком тесен... Они не думали о том, чтобы улучшить облик города, прокладывая новые улицы и расширяя площади, прорывая каналы и сажая сады...»
Размах строительной деятельности Синаххериба в Ниневии был подстать его необузданному и сильному характеру. Человек, кото­рый без малейших колебаний отдал приказ стереть с лица земли великий Вавилон, теперь терпеливо и заботливо пестовал новую столицу, стараясь придать ей величие и блеск, достойные могуще­ства Ассирийской империи.
Город был окружен двойным кольцом стен — внешней, камен­ной, и внутренней, из сырцового кирпича. Последняя имела до де­сяти метров в ширину и 24 метра в высоту. Про нее говорили с почтением: «Та, которая своим ужасным сиянием отбрасывает вра­гов». Вокруг стены вырыли ров шириной 42 метра, наполнявшийся водой из реки Хоср.
Старые узкие улицы, где ранее не могли разойтись и два нагру­женных вьюками осла, были расширены и спрямлены. Их вымос-
174
тили камнем. Главный проспект города, залитый асфальтом и ук­рашенный статуями богов, — Царская улица — имел 26 метров в ширину (шире, чем Невский проспект в Ленинграде).
Берега норовистого Тигра укрепили дамбами, призванными уберечь растущую столицу от разрушительных весенних паводков.
По обе стороны городской стены Синаххериб заложил тенистые сады и парки. Недовольный грязной водой из Тигра и Хосра, он отыскал у выхода с горных хребтов несколько источников кри­стальной чистоты. Чтобы доставить эту воду в Ниневию, царь при­казал построить мощенный камнем канал длиной свыше 80 кило­метров, а через глубокие провалы и ущелья перебросить белока­менные акведуки. Но конечно, самое пристальное внимание уделил Синаххериб строительству царского дворца. Как и его предки в Нимруде, царь распорядился снести до основания прежние дворцо­вые здания и возвести на их руинах новый просторный ансамбль, достойный его величия и славы. «В один счастливый месяц и в один прекрасный день, — сообщает он, — построил я, по желанию своего сердца, дворец из алебастра и сирийского кедра... Я возоб­новил и закончил этот дворец от самого основания до верхушки».
Дворец занимал территорию около трех гектаров и имел помимо комнат для челяди еще 80 покоев и парадный зал. Входы в цар­скую резиденцию охраняли 27 пар крылатых «гениев» и чудовищ. Стены дворцовых помещений были украшены бесчисленными ка­менными плитами, рельефными картинами, надписями. Древние мастера запечатлели на сером мосульском мраморе самые значи­тельные сцены из жизни ассирийских царей: победоносные походы в соседние страны, охоту на львов, пиры, общение с богами, пере­возку статуи гигантского крылатого быка из горных каменоломен в Ниневию и т.д. «Самая поразительная и характерная черта орна­ментации эпохи Синаххериба, — отмечает Г. Роулинсон, — это яркий реализм... Везде изображены горы, скалы, деревья, дороги, реки, озера, притом с явным старанием придать отличительные черты каждой данной местности настолько правдиво, насколько позволяли искусство художника и материал, над которым он рабо­тал... Указан род деревьев... Сады, нивы, пруды, тростник тща­тельно изображены; попадаются дикие животные, олени, антило­пы, кабаны; птицы летают с дерева на дерево или стоят над гнез­дами и кормят птенцов, которые к ним тянутся; рыбы резвятся в воде: рыбаки занимаются своим промыслом, поселяне — полевыми
175
работами; каждая сцена, так сказать, снята фотографически, во всех подробностях».
Золото, серебро, медь, алебастр, слоновая кость, самшит, кедр, кипарис, сосна, дуб — все нашло свое место при отделке внутрен­них покоев дворца. Сверкали голубой эмалью изящные изразцы, матово белели оштукатуренные потолки, причудливыми складками спускались вниз тонкие занавеси, подвешенные на серебряных крючках.
Вокруг блиставшего великолепием царского дворца, вознесен­ного на высокую площадку цитадели (современный холм Куюнд­жик), был разбит большой тенистый сад, куда были доставлены диковинные кустарники, деревья и цветы из всех подвластных Ас­сирии стран.
Дома горожан строились из глины и кирпича и имели обычно не более двух этажей. Особой заботы хозяев требовал купальный бассейн с дном, покрытым асфальтом. Вместо выгребных ям с ка­ждого двора шли сточные канавы, которые вели в большой, про­ложенный под мостовой канал. Верх зданий обыкновенно пред­ставлял собой террасу с плотно утрамбованной землей. От жары спасались в подвальных помещениях, стены которых поливали во­дой. Ниневия оставалась столицей Ассирии и при последующих царях. Особого расцвета достигла она в годы правления внука Си­наххериба — Ашшурбанапала (668 — 626 годы до н.э.). Он обно­вил и укрепил городские стены и возвел в цитадели, рядом с двор­цом своего деда, несколько новых пышных дворцовых ансамблей. Ашшурбанапал вошел в историю Месопотамии как личность край­не противоречивая. Прежде всего, он прославился на полях много­численных сражений, раздвинул границы своей империи до Сре­диземноморья, Армении и Персидского залива. Вместе с тем вла­дыка Ассирии отличался крайне крутым нравом. Когда очередной раз восстал непокорный Вавилон, Ашшурбанапал взял его после долгой осады и жестоко расправился с горожанами.
«Ни один не ускользнул, — мстительно торжествует победитель, — ни один не был пощажен, все попали в мои руки... Мужам, со­ставлявшим вероломные заговоры против меня и Ашшура, моего господина, я вырвал языки — и затем казнил их...»
Возможно, таковы были общие нравы той далекой эпохи, и, по­падись Ашшурбанапал в руки восставших вавилонян, с ним посту­пили бы не лучшим образом. И все же от упомянутой выше сен-
176
тенции веет каким-то садистским духом. С другой стороны, по все­общему признанию современников, правитель Ниневии был одним из самых образованнейших и культурных людей того времени. Он владел тремя языками, в том числе и древним — шумерским, был знаком с астрологией, изучал геометрию и историю.
«Я, Ашшурбанапал, постиг мудрость Набу, все искусство пис­цов, усвоил знания всех мастеров, сколько их есть, научился стре­лять из лука, ездить на лошади и колеснице, держать вожжи... Я изучил ремесло мудрого Адата, постиг скрытые тайны искусства письма, я читал о небесных и земных постройках и размышлял над ними. Я присутствовал на собраниях царских переписчиков. Я на­блюдал за предзнаменованиями, я толковал явления небес с уче­ными жрецами, я решал сложные задачи с умножением и делени­ем, которые не сразу понятны...
В то же время я изучал и то, что полагается знать господину; и пошел по своему царскому пути...»
Обладал он, по-видимому, и значительными поэтическими спо­собностями. Во всяком случае именно ему приписывается исследо­вателями замечательная элегия, в которой умудренный жизнью че­ловек сетует на свою несчастную судьбу и на неотвратимость гря­дущей смерти:
Богу и людям, живым и мертвым, я делал добро.
Почему же болезнь, сердечная скорбь, бедствия,
погибель привязались ко мне. Не прекращается
в стране война, а в доме раздор.
Смута, злословие постоянно ополчаются на меня.
Дурное настроение и болезнь тела сгибают мою
фигуру. Среди вздохов и стонов я провожу дни.
В день моего городского бога (Ашшура), в день
праздника, я расстроен. Должна прикончить меня
смерть.
Но самой громкой славой он обязан основанием большой биб­лиотеки из клинописных глиняных табличек, которая оказалась ключом ко всей ассиро-вавилонской культуре. Пользуясь неогра­ниченной властью в пределах своей огромной империи, Ашшурба­напал приказал скопировать и доставить в дворцовый архив Нине-
177
вии все известные в Месопотамии древние тексты, начиная с пер­вых шумерских династий (III тысячелетие до н.э.). Как это дела­лось практически? Приведу лишь один пример. Отправляя в Вави­лон своего чиновника Шадану, царь вручил ему подробные и стро­гие указания: «В тот день, когда ты получишь это письмо, возьми с собой Шуму, брата его Бельэтира, Алла и художников из Борсип­пы, которые тебе известны, и собери все таблички, хранящиеся в их домах и в храме Эзида... Драгоценные таблички, копий которых нет в Ассирии, найдите и доставьте мне».
Стоит ли удивляться, что некоторое время спустя на полках дворцовых хранилищ скопилось уже несколько десятков тысяч «глиняных книг» — клинописных табличек, обожженных до кре­пости камня. В итоге Ашшурбанапалу удалось создать уникаль­нейшую библиотеку древности, в которой были представлены вся наука, все знания того времени, религиозные проповеди и гимны, медицинские, философские, астрономические тексты, разработки по математике. Есть там и царские указы, летописи, списки нало­гов и дани. Есть даже чисто литературные произведения — лири­ческие элегии, мифологические поэмы, песни и гимны, и в их чис­ле — знаменитый шумерский эпос о легендарном Гильгамеше. Все это бесценное наследие культур Востока попало в руки ученых, по­сле того как Лэйярд раскопал дворцы ассирийских царей на холме Куюнджик.
Могучие желтые стены Ниневии и ее зубчатые башни величаво отражались в водах широкого Тигра. Незыблемо, как скала, воз­вышалась царская цитадель, откуда повелитель Четырех Стран Света направлял грозные указы во все концы своей необъятной империи. Как и прежде, склонялись перед мощью Ассирии далекие и близкие соседи. И в назидание непокорным у восточных ворот, за дворцом Синаххериба, сидели в железных клетках плененные Аш­шурбанапалом цари и толкли в каменных ступках вырытые из мо­гил кости своих предков. Бесконечные вереницы пленников, под­гоняемых стражей, тянулись с утра на городские базары, чтобы быть там распроданными к вечеру; мужей навсегда разлучали с женами, отцов и матерей — с их детьми. И казалось, что так будет продолжаться вечно.
Но дни Ниневии были сочтены. В 612 году до н.э. к ее стенам подошла объединенная армия индийцев и вавилонян. Мидийский царь Киаксар, командовавший союзниками, быстро сумел свести
178
на нет все преимущества грозных укреплений ассирийской столи­цы. Осаждающие на плотах подтянули под самые ниневийские стены огромные стенобитные машины и поочередно проломили как внешнюю, так и внутреннюю линию обороны. Отряды обезу­мевших от предвкушения богатой добычи воинов ворвались в го­род. Начались повальная резня и грабежи. Последний правитель Ассирии — Синшаришкун, не желая попасть в руки победителей, поджег свой роскошный дворец и бросился в пламя. Очевидец ги­бели Ниневии (видимо, один из пленников, приведенных туда ра­нее ассирийскими солдатами) так описал последние мгновения жизни великого города:
«Горе тебе, город кровавый, исполненный обмана, преступле­ний и грабежей! Всадники мчатся, меч сверкает, секира блестит! Убитых множество, груды трупов! ...Ниневия разрушена! Кто ста­нет жалеть о ней? Все, кто слышат о тебе, радуются судьбе твоей: ибо кто же не испытывал непрестанно на себе злобы твоей?»
Ненависть победителей к павшей столице была столь велика, что они разрушили ее почти до основания. Ниневия так и не возро­дилась вновь. И когда спустя много лет уцелевшие жители верну­лись на пепелище, они не стали там селиться, а основали новый город за рекой, напротив старого, назвав его Меспилой или Мосу­лом.
Так сбылось мрачное предсказание одного иудейского пророка того времени, предрекавшего гибель ненавистного города от гнева божьего:
«Он протянет руку свою на север и уничтожит Ассирию; и сде­лает Ниневию заброшенной и сухой, словно пустыня. И стада бу­дут лежать в центре ее, и все звери; и пеликан и дикобраз будут жить под колоннами; их голоса будут слышны в окнах, одиночест­во будет за порогами... Этот веселый город, который жил беззабот­но и твердил себе, что я есть, а кроме меня, нет ничего, станет пус­тыней, стойлом для животных! Все, кто будут проходить мимо, бу­дут свистеть и махать руками».
Ассирия пала. Ассирийцы смешались с другими племенами и народами, а их язык исчез. В настоящее время их потомками назы­вают лишь одну небольшую народность — айсоров, говорящих на сильно искаженном арамейском языке. Их численность не превы­шает 200 тысяч человек, и 22 тысячи из них живет на территории бывшего СССР.
179
ГЛАВА 9. ХАТРА — СФИНКС ПУСТЫНИ
Миражи бледные встают—
Галлюцинации Пустыни.
И в них мерещатся зубцы
Старинных башен.
Из тумана
Горят цветные изразцы
Дворцов и храмов
Тамерлана.
М. Волошин
ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Темные силуэты полуразрушенных башен возникли перед нами так внезапно, что мы сначала приняли их за мираж. Чего-чего, а миражей здесь хватало: озера, реки, целые моря сверкающей про­зрачной воды то и дело появлялись и исчезали в раскаленном от зноя, белесом воздухе Джезиры. Унылое однообразие нелегкой до­роги через пустыню притупило все чувства, кроме усталости и жа­жды. Нам было отнюдь не до местных красот. Но вот башни при­близились, выросли, заслонив собой добрую половину горизонта, и тогда стало ясно, что это не обманчивая игра природы, а долго­жданная Хатра — удивительный город; то ли по капризу восточно­го деспота, то ли из каких-то стратегических соображений постро­енный в самом сердце холмистой, выжженной солнцем равнины, Отчетливо видны мощные фундаменты некогда грозных стен, опоясывавших город. В центре, где по традиции расположен теме­нос — священный квартал, высится полуразрушенная громада дворца с величественными арками ворот. Рядом теснятся святили­ща наиболее почитаемых богов Хатры. Желтоватые, под цвет ок­ружающей местности, удивительно легкие и изящные колоннады античных храмов словно застыли в вековом сне под палящим солнцем. Время не властно над ними. Благородный мосульский мрамор и твердый хатранский известняк за 17 прошедших веков сохранили на своей поверхности каждую черточку, каждый зави­ток, оставленные резцом древнего мастера. Чинно расселись по карнизам дворцового зала могучие степные орлы. Сидящий орел со сложенными крыльями -- официальный герб города, воплощение его величия и силы. Бесстрастно глядят в туманную даль Джезиры скульптурные головы каких-то полумифических персонажей: не то
180
людей, наделенных чертами богов, не то очеловеченных обитателей Олимпа. Причудливо вьются по округлому изгибу римской арки гроздья диковинных растений и плодов, фигуры лошадей, овец, быков.
Но жизнь давно ушла отсюда. Перед нами — лишь призрак мертвого безлюдного города, застывшие в последнем крике руины. Змеи, ящерицы и скорпионы — их единственные обитатели. Нет, здесь не было медленного угасания, как в Уре. И природа не про­являла в Хатре своего капризного нрава. Это высокие и гордые кровли рухнули не от свирепого натиска ветра хамсина. Эти мра­морные колонны раскололись на куски не от удара случайной мол­нии. Повсюду видны красноречивые следы продуманного и вар­варского разрушения. Город, взятый с боя и распятый врагами на каменистых холмах окружающей пустыни, захлебнулся в крови своих жителей и был задушен смрадным пламенем пожаров. Побе­дители не удовлетворились грабежом вместительных кладовых царского дворца, храмов и домов богатых торговцев. Были разры­ты и опустошены все древние могилы. Тщательно обшарены все улицы и закоулки. Неудивительно, что, несмотря на самые упор­ные поиски археологов, в Хатре до сих пор не удалось найти ни одной золотой монеты, ни одной серебряной безделушки, а ведь ко­гда-то город славился своим богатством.
Основанный во 2—1 веках до н.э. предками арабов, город зани­мал выгодное географическое положение, выступая чуть ли не единственным посредником в торговле между Восточным Среди­земноморьем (Сирия, Ливан) и Месопотамией. Сюда попадали эк­зотические товары даже с рынков далекой Индии.
Под защитой каменных стен Хатры бок о бок жили и трудились люди самых разных народностей и религий: оборотистые греки — потомки воинов Александра Македонского, иранцы-парфяне, ара­бы, халдеи. На улицах и площадях города слышалась разноязычная речь. В многочисленных храмах возносились молитвы богам: шу­меро-аккадскому Нергалу, греческим Гермесу и Афине, арамейской богине Атарат. Над всем этим пестрым божественным сонмом воз­вышался верховный бог Хатры — бог Солнца Шамаш.
Здесь, в непроторённой азиатской глуши, среди холмистой бес­плодной пустыни, провидению угодно было создать прекрасную жемчужину — город космополит, принявший и творчески соеди­нивший на своей почве влияния греко-римской культуры Запада и богатое наследие тысячелетних цивилизаций Востока. Вопреки из­вестному утверждению Р. Киплинга Запад и Восток сошлись в Хатре прочно, на века. И плоды этого необычного культурного
181
симбиоза видны здесь на каждом шагу.
Типично парфянский по архитектуре дворец правителей города с двумя продолговатыми залами — айванами, открытыми во двор, одновременно имеет входы в виде римских арок. Рядом с глухими стенами восточных святилищ вздымаются ввысь стройные колон­ны эллинистических храмов коринфского или аттического ордера. В Иракском музее в Багдаде хранится скульптура Геракла из Хат­ры, изваянная из белоснежного мрамора. Но, странное дело, усы и борода Геракла завиты и подстрижены по парфянской моде. На шее — витая иранская гривна. Глаза героя подведены черной крас­кой, в соответствии с канонами шумерского или ассирийского ис­кусства. Приземистая и коротконогая фигура хатранского Геракла, увы, неизмеримо далека от воплощенного в холодном мраморе жи­вого совершенства скульптур Праксителя. С другой стороны, по странной прихоти древнего мастера, сугубо халдейское божество, Ашшур-Бел, облачается вдруг в костюм римского полководца, со всеми доспехами и знаками различия.
«ЗДЕСЬ БУДЕТ ГОРОД ЗАЛОЖЕН...»
Имя Хатра — арамейского происхождения. Оно встречается среди надписей, найденных в самом городе, а также в трудах рим­ских и арабских летописцев. На местных монетах выбита надпись: «Хатра, город бога Шамаша». Видимо, город был основан предка­ми арабов, пришедшими из Хиджаза где-то во 2 веке до н.э. Над­пись, обнаруженная в 1961 году, называет правителя Хатры — Са­натрука царем арабов, а его отца — именем Наср, великий жрец. Подобно многим другим пограничным городам Восточного Среди­земноморья, Хатра всегда служила разменной монетой в крупной игре наиболее могущественных держав того времени — Парфии и Рима. Почему же Хатру построили в такой глуши, вдали от рек и населенных пунктов? Конечно, основатели города преследовали военные и торгово-экономические цели, но главное, что предопре­делило выбор места древними строителями, — наличие воды. В че­тырех километрах от города находится вади Тартар. На территории самой Хатры имелось множество естественных колодцев и пресно­водное озеро. Кроме того, дождевую воду горожане заботливо со­бирали в специальные искусственные бассейны и цистерны.
Парфяне, под эгидой и при содействии которых возникла Хатра, не пожалели усилий, чтобы превратить ее в неприступную тверды­ню, закованную в каменный панцирь высоких стен и башен. Круг­лый в плане город обнесен двойной стеной. Внешняя стена имела
182
диаметр восемь километров, внутренняя — шесть. Стены разделяло пространство в полкилометра. Кроме того, снаружи город был ок­ружен глубоким рвом. Во внутренней стене было прорезано четве­ро ворот, расположенных строго по странам света. В вековом со­перничестве парфянских царей с Римом Хатра играла важную роль, будучи опорной базой парфянской панцирной конницы в на­бегах на Сирию и надежным укрытием от неприятельских атак. В течение I века н.э. легионы римских императоров Траяна и Септи­мия Севера дважды пытались захватить Хатру, но каждый раз не­удачно.
Причем это объясняется не только прочностью каменных стен города и храбростью его защитников, но и применением хатранца­ми в борьбе с врагами новейших видов оружия. Летописи упоми­нают, например, хатранский огонь — горючую жидкость в глиня­ных сосудах и хитроумный аппарат для одновременной стрельбы большим числом стрел. Сыграла, конечно, здесь свою роль и по­стоянная поддержка со стороны могущественной Парфии, владев­шей в то время большей частью Ближнего Востока. «Они (парфяне.— В.Г.)... — пишет известный античный историк Стра­бон, — овладели таким количеством земли, столькими народами, что могут соперничать с римлянами по размерам своих владе­ний...» К рубежу нашей эры весь известный тогда историкам древ­ности мир был поделен между двумя государствами-гигантами — Парфией и Римом. Главной ареной боевых действий парфянской конницы и римской пехоты стала северо-западная Месопотамия, и прежде всего — Эль-Джезира. Борьба велась с переменным успе­хом. А в 53 году до н.э. парфянами была наголову разбита римская армия во главе с Марком Крассом — победителем Спартака. В этом бою бесславно погиб и сам консул. Впоследствии римляне не раз довольно глубоко вторгались в парфянские владения на терри­тории Месопотамии, но закрепиться там на сколько-нибудь дли­тельный срок так и не смогли. Одной из наиболее решительных попыток подобного рода явился поход римского императора Трая­на в Двуречье. Поначалу дела у римлян шли совсем неплохо, и они продвинулись вглубь парфянских владений. Но вновь камнем пре­ткновения на пути к окончательной победе стала Хатра. Без ее взя­тия нечего было и думать об успешном завершении кампании. Од­нако, несмотря на отчаянные усилия вымуштрованных римских солдат и личное участие в сражении старого императора, Хатра оказалась неприступной. Неудачная попытка штурма крепости оз­начала и крах всего похода. Траяну не оставалось ничего другого, как дать приказ об общем отступлении своих войск из Двуречья.
183
Положение изменилось в III веке. На туманном небосклоне Древнего Востока появилась новая восходящая звезда — Сасани­ды. В 226 году Ардашир Сасанидский разгромил войска последне­го парфянского царя Артабана V и торжественно вступил в Ктеси­фон. И в этот драматический момент цари Хатры, изменив своей традиционной политике, перешли вдруг на сторону римлян. В Хат­ру вошли римские легионы. В битве у Шахразора новоявленные союзники наголову разбили древних иранцев, причем на поле боя погиб и дядя сасанидского царя Шабура I. Узнав о случившемся, Шабур решил наказать непокорный город. Вскоре у ворот Хатры появилась огромная персидская армия. Правда, у ее жителей была еще надежда отсидеться за крепкими каменными стенами. Но эта надежда оказалась тщетной. Согласно легенде, дочь хатранского царя, принцесса Надира (Нусейра), выдала неприятелю все секреты обороны, и персы сумели сравнительно быстро захватить город. Дальнейшие события хорошо известны. После ухода сасанидских полчищ жизнь так и не вернулась в эти опаленные огнем руины. В 363 году римский историк Аммиан Марцеллин, проходя мимо Хатры, не увидел здесь ничего, кроме каменных обломков и щебня. Весьма поучительна и история принцессы-предательницы.
Арабский историк аль-Казвини, живший уже много веков спус­тя после гибели Хатры, приводит назидательный рассказ с описа­нием этих драматических событий: «Дочь царя Дайзана — Нусей­ра поднялась на крышу, увидела Сапора (Шабура. — В.Г.) и влю­билась в него. Она послала к нему гонца с просьбой узнать, что она получит, если укажет царю, как взять город. «Возьму тебя для са­мого себя и возвышу над всеми женщинами», — ответил Сапор. Тогда Нусейра открыла тайну заколдованных стен Хатры... Сапор сделал так, как его научила Нусейра. Стена рухнула, и он вошел в город, где убил десять тысяч человек, в том числе и Дайзана». Фи­нал этой истории весьма красноречив. Шабур сыграл с предатель­ницей пышную свадьбу. Но наутро после первой же брачной ночи приказал вывести супругу на крышу самого высокого здания. «Не обещал ли я, что возвышу тебя над всеми женщинами? — спросил он Нусейре. — Как видишь, я выполнил свое обещание». И, хлоп­нув в ладоши, он вызвал стражу и повелел казнить Нусейру.
АРХЕОЛОГИ В ХАТРЕ
Поразительно, что изучение Хатры археологами началось лишь в 1951 году, когда Директорат древностей Ирака приступил здесь к многолетней программе раскопок и реставрации. Правда, накануне
184
Первой мировой войны на древнем городище несколько раз побы­вали немецкие ученые во главе с Вальтером Андре. Они сфотогра­фировали и описали видимые поверхности руин и составили об­щий план памятника. Со своей стороны иракские специалисты в 1951—1955 годах обнаружили и исследовали около 12 небольших храмов и святилищ, содержавших огромное количество каменных статуй, культовых предметов и надписей. В Хатре в основном ис­пользовалась арамейская письменность, но есть надписи и на ла­тыни. Например, в храме 1 одна статуя была посвящена богу Солн­ца неким Квантом Петронием Квинтианом — военным трибуном первого парфянского легиона. Этот легион был создан императо­ром Септимием Севером только в 197 году н.э.
Среди наиболее значительных находок — скульптуры местных и чужих божеств — Ашшур-Бела, Атар'ат, Нергала, Аллат, Апол­лона, Посейдона, Эроса и Гермеса. Ашшур-Бел изображен в виде бородатого мужчины в римском воинском костюме. В храме V бы­ли обнаружены: изваяние босого жреца по имени Бадда; известня­ковый рельеф с фигурами трех женщин, сидящих на спине льва (посередине изображена, видимо, арабская богиня Аллат, которой придан ряд черт греческой Афины); статуи Сумай — дочери прин­цессы Дошфари — и самой принцессы, которая была дочерью хатранского царя Санатрука II; статуя жрицы по имени Маратиб и многое другое. Найдены также фигурные бронзовые предметы, на­пример голова пожилого римлянина, голова греческого бога вина и веселья Диониса в венке из виноградных листьев.
Прекрасным примером парфянской классической скульптуры 2 века н.э. может служить голова местного правителя Санатрука II, сделанная из сероватого мосульского мрамора. Аккуратно под­стриженная борода и завитые волосы обрамляют красивое, с тон­кими чертами, лицо царя.
«Для статуй, изображающих царей и знатных людей Хатры, в островерхих шапках, в расшитых камзолах, отороченных мехом, и в ниспадающих свободными складками широких шароварах, — пишет О.Г. Герасимов, — характерна одна деталь: правая рука поднята к плечу в знак благословения и мира, а левая — либо ле­жит на рукоятке меча, либо держит жезл — символ царской вла­сти».
В самом центре города находится теменос, вмещающий все свя­тилища важнейших богов (Шамаша — бога Солнца, Аллат, Шахи­ро) и царский дворец. Архитектура этих храмов демонстрирует не­которое западное влияние, но для хатранских архитекторов харак­терна необычайная свобода в сочетании декоративных элементов
185
греческого, римского и парфянского происхождения с традициями планировки и строительства, идущими от Ассирии и Вавилона, что привело к созданию нового стиля — исключительно хатранского по облику.
Однако основная часть города была застроена жилыми домами из сырцового кирпича. Дома стояли вдоль прямых улиц, расхо­дившихся в виде радиальных лучей от теменоса к окраинам. Почти каждый дом имел собственный колодец или искусственный резер­вуар для сбора воды. Кроме жилых и ритуально-административ­ных построек, археологи обнаружили в Хатре ипподром и амфите­атр, а так же погребальные башни — каменные мавзолеи для захо­ронений представителей знатных фамилий города. У каждой такой семьи имелась своя башня. Поразительная коллекция античной скульптуры открылась взору археологов при раскопках эллинисти­ческого храма бога Марана — древнейшего святилища города. Это были преимущественно римские копии II века, сделанные с грече­ских оригиналов, принадлежавших знаменитой школе Лисиппа, придворного скульптора Александра Македонского.
Мне приходилось не один раз бывать в Хатре. Это были и ко­роткие, на час-два, экскурсии проездом, и обстоятельные хождения по руинам, занимавшие добрых пол дня. Но особенно глубоко за­село в памяти воспоминание о моем последнем посещении руин древнего города в 1979 году. Стоял май. Окружающая Хатру рав­нина была еще зеленой. Кое-где среди редких кустиков травы, как огоньки, горели алые маки, мягко желтела сурепка. Черные шатры бедуинов, запах дыма костров, лай собак и шелест копыт овечьих отар придавали всей этой картине что-то незыблемое, библейское, вековое и одно временно призрачно-нереальное, преходящее. Мыс­ленно, еще за несколько километров до подъезда к городу, начина­ешь готовиться к встрече с ним. И все же каждый раз эта встреча происходит как-то неожиданно и до боли пронзает сердце необыч­ностью и новизной. Впрочем, так кажется не только мне одному. «Застывшие одинокие руины этого города, — пишет известный английский археолог Сетон Ллойд, — возвышаются и сегодня сре­ди величавого одиночества пустыни, являясь одним из немногих сохранившихся каменных памятников в Ираке...»
Возможно, именно этим и объясняется эффект необычайно сильного воздействия Хатры на любого зрителя. Вместо обычных для древностей Месопотамии безликих теллей, ям, западин и куч всевозможного мусора здесь вдруг предстают на фоне почти без­людной пустыни стройные колонны античных храмов, арки двор­цов, очертания крепостных стен и башен. Фата-Моргана — город-
186
призрак, город-мечта, город-сказка. Когда бродишь по его камен­ным лабиринтам, всегда оказываешься во власти какого-то наваж­дения. Кажется, что ты абсолютно один в заброшенном, мертвом городе, заснувшем летаргическим сном семнадцать веков назад. Так было со мной и на этот раз. Белесая знойная дымка затянула все небо до горизонта. Солнце клонилось к закату, но жара не спа­дала. И тем не менее, когда обе наши экспедиционные машины были пристроены в саду возле уютного домика местных археологов и все мои товарищи потянулись в спасительную тень, я решил от­правиться на экскурсию по Хатре. Ведь она последняя! Скоро ве­чер, ночлег под южным звездным небом, а завтра — в путь, домой, в Москву!
Борясь с усталостью и зноем, вхожу под массивные своды двор­ца. Тишина. Застывшие в вековом сне каменные руины мертвого города. Все повседневное, суетное исчезает. Ты — наедине с самой историей. Наступает момент истины: в душе звучит таинственный зов веков, ты ощущаешь прямую причастность к вечности.
И вдруг в самый кульминационный момент моего разговора с древней Хатрой я слышу, как за углом, буквально в двух шагах от меня, два восторженных женских голоса повторяют без устали од­но и то же: «О, чарминг!»., «О, бьютифул!» Недовольно выгляды­ваю из своего дворцового «укрытия» и вижу двух пожилых, но крепких англосаксонских дам. Они тщательно причесаны, на ли­цах косметика и ни капельки пота. Им, видимо, даже иракская жа­ра нипочем. Дамы без устали щелкают затворами миниатюрных фотоаппаратов и обмениваются восторженными восклицаниями. Да, это и есть истинные туристы! Здесь нет ни особых удобств, ни природных красот, ни обычных туристских развлечений. Но, не­смотря на это, в Ирак едут туристы со всех концов света. А ока­завшись здесь, не могут отказать себе в удовольствии посмотреть чудесный каменный город, единственный памятник месопотамской древности, который сохранил до наших дней не только свое лицо, но и свое таинственное очарование.
187
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
БАГДАД: В ПОИСКАХ ГОРОДА ХАЛИФОВ
Сколько стен крепостных уничтожил
безжалостный рок,
Сколько воинов он на бесславную гибель
обрек!
Где строители замков, где витязи, где
полководцы?
Улыбаясь, молчат черепа
у обочин дорог.
Абу-аль-Атахия, 748—825 годы
Закончить рассказ об Ираке — стране первых цивилизаций — и не упомянуть при этом о Багдаде — совершенно невозможно. Но с другой стороны, книга посвящена главным образом древним па­мятникам Междуречья, а в иракской столице их вроде бы и нет (или почти нет). Не цитировать же восторженные отзывы средневе­ковых арабских историков о пышности и красоте сказочного горо­да халифов, повторяя в виде рефрена, что в наши дни от этого ве­ликолепия ничего не сохранилось?
Вопрос о существовании реальных следов прошлого в совре­менном Багдаде до сих пор вызывает горячие споры и среди жур­налистов, и среди ученых. Одни видят контуры легендарной сто­лицы халифов чуть ли не в каждой улице современного города, другие столь же решительно отметают всякую материальную связь нынешнего Багдада с эпохой Харуна ар-Рашида. Как ни странно, видимо, правы по-своему и те и другие. Послушаем сначала дово­ды оптимистов. «На багдадских улицах, воплотившись в бронзу и камень, — пишет журналист Ю. Глухов, — живут герои знамени­тых арабских сказок. Звонкие струи Фонтана Кувшинов напоми­нают об истории Али-Бабы и сорока разбойников. На берегу Тигра, под опахалами пальм, можно увидеть красавицу Шахерезаду и ца­ря Шахрияра, созданных талантливым иракским скульптором. Вместе со старыми уголками Багдада, его мечетями и базарами эти
188
сцены напоминают о том, что вы попали в город «Тысячи и одной ночи»...»
Ему вторит американский журналист Уильям Эллис: «Однако и сейчас можно отыскать следы того Багдада, который был когда-то богатейшим городом мира. В лабиринте узких улочек по-прежнему бурлит старый базар — сук. Грохочет уголок базара, где медники выбивают узоры на металле. Здесь продается и ладан, и краски для век, и шафран... Сук пережил модернизацию Багдада, как пережила ее и школа Мустансирийя, построенная еще в XIII веке и широко известная во времена правления халифов династии Аббасидов... Есть и другие свидетельства того, что это все-таки Багдад, а не, скажем, Милуоки».
Столь же решительны в своих выводах и сторонники противо­положного взгляда на иракскую столицу. И самым первым нигили­стом был наш соотечественник -- русский офицер, путешественник и дипломат Е.И. Чириков, посетивший Ирак в 1849 году. «Багдад, — пишет он, — обнесен высокою стеною, которая с восточной сто­роны вся обрушилась со времени наводнения 1831 года. Ни одной замечательной в строительном отношении мечети, ни одного кра­сивого минарета; все они невысокие, тяжелые, безвкусной по­стройки и покрыты весьма обыкновенными изразцами. Бани пло­хие, грязные... Базар старый, хорошей постройки, все проходы под сводами; но лавки снабжены бедно и на всем пыль и грязь; в делах какая-то мертвенность...»
Таким образом, даже в середине XIX века придирчивый взор русского путешественника не смог разглядеть в лабиринтах старого Багдада ни одной архитектурной жемчужины, ни одной достойной упоминания постройки. Что же говорить о современном городе, по которому прошелся уже каток модернизации и реконструкции?! Стоит ли удивляться в этой связи довольно пессимистическим вы­сказываниям некоторых журналистов, посетивших иракскую сто­лицу в 70-х и 80-х годах, когда там начался строительный бум?
«В сегодняшнем Багдаде, — отмечали в 1976 году К. Гейвандов и О. Скалкин, — мало что уцелело от времени Харуна ар-Рашида. Зато иракская столица поражает размахом своего роста и обновле­ния. В этом древнем городе необыкновенно высок процент новых сооружений — жилых домов, мостов, гостиниц, административ­ных зданий. Многие из них выглядят довольно привлекательно, сочетая современную архитектуру и требования комфорта с нацио­нальными мотивами в оформлении. Около трех миллионов ирак­цев — почти четверть населения страны — живет в столице. Растет Багдад, тесня пустыню. В его меняющемся облике находят отраже-
189
ние происходящие в стране перемены».
Точно так же считает и Владимир Иорданский, побывавший в Ираке, в 1986 году, уже в разгар ирано-иракской войны. «Халиф Абу Джафар ал-Мансур, — пишет он, — основал Багдад в 762 го­ду. Сто тысяч рабочих строили город, обносили его крепостной стеной. От той далекой эпохи немногое сохранилось до наших дней. Когда 15 лет назад я впервые побывал в иракской столице, в пыльном, широко раскинувшемся городе мало что напоминало о былом величии религиозного и политического центра всего му­сульманского мира».
Так кто же в конце концов прав — пессимисты или оптимисты? И есть ли в современном Багдаде архитектурные памятники, адек­ватно отражающие самую блестящую страницу средневековой эпо­хи в истории Ирака — эпоху правления халифов династии Абба­сидов (8—13 века)?
Должен честно признаться, что не считаю себя ни специалистом по Арабскому Востоку, ни знатоком средневековой мусульманской архитектуры. Да и времени для познавательных экскурсий по иракской столице у меня было не так уж и много: считанные дни в каждый наш приезд в страну. И тем не менее окончательному мо­ему превращению из пессимиста в оптимиста помог один случай.
В 1985 году, уже по возвращении нашей экспедиции в Багдад, мы познакомились там с очень милыми людьми, соотечественни­ками, работниками нашего торгпредства. И вот как-то у нас с ними зашел разговор о достопримечательностях Багдада. Естественно, сразу же обозначились и обе описанные выше позиции по поводу наследия халифов в современной иракской столице. Тогда в каче­стве арбитра в общий спор вмешался наш главный восточный экс­перт — Олег Большаков. Времени до отъезда домой у нас еще ос­тавалось достаточно, и он предложил в ближайший выходной день провести всех желающих по всем средневековым памятникам Ба­гдада. Предложение было принято с энтузиазмом. Торгпредская сторона охотно предоставляла в распоряжение будущих экскурсан­тов необходимые средства передвижения — два комфортабельных лимузина, а наша — обширные научные познания доктора Боль­шакова. Это мини-путешествие, занявшее в общей сложности чуть более половины дня, оказалось для всех нас подлинным откровени­ем. И если раньше, случайно встречая на своем пути в багдадской сутолоке средневековые постройки, я тут же о них забывал, то те­перь все эти яркие осколки былых эпох сложились вдруг в общую стройную картину. Нет, Багдад «Тысячи и одной ночи» не умер, и тени властолюбивых халифов еще бродят по его улицам и площа-
190
дям. История Багдада неразрывно связана с историей арабского за­воевания Месопотамии, с превращением ее в важную составную часть мусульманского мира. Но еще задолго до покорения Ирака арабами, в I-м тысячелетии до н.э., в его южные и юго-западные области постоянно проникали с соседнего Аравийского полуостро­ва довольно значительные группы арабского населения. В 3—6 ве­ках н.э. на Нижнем Евфрате появилось даже небольшое арабское государство Лахмидов. Общая арабизация страны неизмеримо воз­росла после исламского завоевания, когда в Месопотамию пересе­лилось большое число арабов-кочевников. Наступила эпоха Араб­ского халифата, центр которого находился первоначально в Дама­ске. Однако, в 750 году ситуация неожиданно изменилась: на смену сирийской династии халифов Омейядов пришла династия Аббаси­дов, главной опорной территорией которых стал Ирак. Начались поиски места для строительства новой столицы халифата. И вскоре такое место было найдено в районе Среднего Тигра, там, где он ближе всего подходит к Евфрату.
В 762 году второй аббасидский халиф — Абу Джафар ал-Мансур основал новую столицу халифата, назвав ее Мединат ас-Салям, что означает город мира. Но простой люд предпочитал на­зывать город Багдадом, по близлежащей старинной деревушке. Происхождение этого слова остается до сих пор неясным. Одни ученые полагают, что Багдад означает Богом данный. По мнению других, Багдад следует переводить как Сад Дада, где Дад — имя собственное. Как бы то ни было, в народе со временем прижилось и прочно утвердилось именно второе имя, сохраняющееся за ирак­ской столицей и по сей день.
Надо сказать, что место для возведения столицы было выбрано на редкость удачно — в центре плодороднейшей области и на пере­сечении важнейших торговых путей средневековой Евразии. Впро­чем, это хорошо понимал и сам ал-Мансур. По словам арабского историка ат-Табари, халиф обосновывал свое решение следующим образом: «Оно (это место. — В.Г.) прекрасно как военный лагерь. Кроме того, здесь Тигр, который свяжет нас с дальними странами вплоть до Китая. Он доставит нам все, что дают моря, а также про­довольствие из Двуречья, Армении и соседних районов. Затем здесь же и Евфрат, который принесет нам все, что могут предло­жить Сирия... и прилегающие к ней земли». Большую роль Багдада в транзитной торговле стран Востока подчеркивал и известный арабский географ IX века Ибн Хордадбех в своем трактате «Книга путей и государств»: «Купцы с побережья западного (Средиземно­го. — В.Г.) моря отправляются от устья Оронта до Антиохии. В те-
191
чение трех дней они достигают берегов Евфрата и прибывают в Ба­гдад. Там они грузятся и по Тигру спускаются к Оболла, а оттуда в Оман, на Зондские острова, в Индию и Китай». Этот же автор со­общает нам, что «русские из племени славян вывозят меха бобров и черно-бурых лисиц из самых отдаленных краев славянской земли Иногда случается, что они везут свои товары из Джур-джана (Кас­пийское море. — В.Г.) через Итиль (Волгу. — В.Г.) в Багдад».
Новый город, заложенный на правом берегу Тигра, имел форму правильного круга диаметром 2638 метров. Снаружи его защищали стена из сырцового кирпича высотой 18 метров и глубокий ров. На удалении 30 метров от первой стены возвышалась вторая, меньшей величины, из того же материала, с четырьмя воротами. В центре столицы, на широкой площади, стояли дворец самого халифа, дома его сыновей, главная мечеть и здания важнейших правительствен­ных учреждений.
По словам очевидцев, приближавшиеся к городу караваны уже издали видели зеленый купол халифской резиденции, поднимаю­щийся на высоту около 43 метров, и фигуру-флюгер в виде всадни­ка с копьем, который всегда поворачивался, по преданию, в ту сто­рону, откуда стране угрожало вторжение неприятеля. Ну как тут не вспомнить пушкинскую сказку о золотом петушке и царе Додоне! Во дворец вели Золотые Ворота — позолоченные резные двери, вывезенные из города Васита. Багдаду прислали в дар свои ворота и другие известные города халифата — Дамаск и Куфа. Строитель­ство длилось четыре года и обошлось ал-Мансуру в девять мил­лионов динаров (или около 39 тонн чистого золота). Но зато новая столица быстро превратилась в богатый и красивый город. Наи­высшего расцвета достиг Багдад в годы правления халифа Харуна ар-Рашида, внука ал-Мансура и главного героя знаменитых сказок «Тысяча и одна ночь».
Льстивые придворные летописцы с упоением описывали блеск, роскошь и богатство багдадского халифа. Они подсчитали, что в его дворце имелось 22 тысячи ковров и 38 тысяч занавесей. Особое впечатление производил на гостей халифа Зал Дерева, в котором посреди круглого бассейна с водой стояло диковинное дерево, сде­ланное из золота и серебра. В его ветвях и листьях были спрятаны механические птицы, способные благодаря специальному устрой­ству не только двигаться, но и петь.
«О роскоши, в которой жили Аббасиды, — отмечают россий­ские востоковеды О. Ковтунович и С. Ходжаш, — говорит, напри­мер, то, что Зубайда (жена Харуна ар-Рашида. — В.Г.) первая вве­ла в моду ношение туфель, расшитых драгоценными камнями. Ку-
192
шанья при ней подавались только на золотых и серебряных блю­дах. Свадьба халифа ал-Мамуна (сына Харуна ар-Рашида. — В.Г.) оставалась незабываемым событием в памяти многих поколений. На новобрачных, сидевших на золотом ковре, украшенном жемчу­гом и сапфирами, были высыпаны с подноса тысячи огромных жемчужин. Среди сановных гостей разбрасывались шарики из мускуса, в каждом из которых была закатана записка с наименова­нием подарка: раба, земельного надела или чего-либо подобного».
Надо сказать, что Харун ар-Рашид, изображенный в сказках «Тысячи и одной ночи» как мудрый, добрый и щедрый правитель, отнюдь не заслужил своей славы. В действительности это был жес­токий и вероломный восточный деспот, который по малейшему по­дозрению без колебаний отдавал под топор палача любого из своих подданных, в том числе и самых высоких вельмож. Достаточно на­помнить о казни визиря Бурана, верно служившего халифу 17 лет, да к тому же бывшего его прямым родственником: на дочери визи­ря был женат сын Харуна ар-Рашида — ал-Мамун.
В годы правления ал-Мамуна (он умер в 833 году), всемерно по­кровительствовавшего развитию науки и искусства, в столице ха­лифата собираются крупнейшие ученые, поэты, врачи, музыканты и певцы мусульманского мира. «Через три четверти века после ос­нования Багдада, — отмечают О. Ковтунович и С. Ходжаш, — чи­тающий по-арабски мир обладал основными философскими рабо­тами Аристотеля..., большинством медицинских работ Галена, а также трудами ученых Персии и Индии. За короткий срок народы стран халифата усвоили знания, накопленные греками в течение многих веков, и обогатили их, выработав свою богатейшую куль­туру, роль которой в подготовке и созревании европейского Возро­ждения трудно переоценить. Многие трактаты древнегреческих ученых и мыслителей дошли до нас только в их арабских перево­дах...»
В VIII—IX веках, когда Европа пребывала еще в полу варвар­ском и дремотном состоянии, в Багдаде открылись уже первые на­стоящие аптеки, было налажено широкое производство бумаги для книг и открыт (при ал-Мамуне) Бейт ал-Хикма — Дом Мудрости — своеобразная академия средневекового Востока.
После смерти ал-Мамуна между его преемниками начались бес­конечные раздоры. Сменявшие друг друга на троне халифы часто становились жертвами дворцовых интриг, погибали от яда или кинжала. Замученный непосильными налогами и поборами, народ не раз брался за оружие, поднимаясь против произвола верховных властей. Усиливались и сепаратистские настроения. Уже к концу X
193
столетия от гигантского государства Аббасидов отделились Египет, Марокко, Алжир, Тунис и Иран. В 1055 году Багдад захватили и разрушили турки-сельджуки. Спустя два столетия, в 1258 году, полчища татаро-монголов во главе с ханом Хулагу подвергли сто­лицу халифата страшному опустошению: все, что могло гореть, было сожжено, а река Тигр на многие километры стала белой от рукописей из разграбленных библиотек. По приказу Хулагу был казнен и последний аббасидский халиф — ал-Мустасим. В конце XIV века город захватил и в очередной раз сровнял с землей жесто­кий Тамерлан, а впоследствии, в XV—XVI веках, Багдад стал объ­ектом бесчисленных нападений со стороны набирающих силу ту­рок-османов и соседней персидской державы.
Город халифа ал-Мансура находился, по сведениям летописцев, на западном берегу Тигра. На восточном же берегу несколько позднее возник многолюдный торгово-ремесленный район — Рус­тафа. Однако время, периодические разливы Тигра и опустоши­тельные вторжения чужеземных завоевателей привели к тому, что первоначальный Багдад — Мединат ас-Салям — ныне полностью исчез с лица земли. И мы даже не знаем точно, где проходили его границы. Но зато на восточном берегу Тигра, в старом районе Рус­тафа, уцелело немало архитектурных памятников, относящихся к более позднему периоду эпохи Аббасидов — к XI—XIII векам.
Самым ранним из сохранившихся сооружений этого рода по праву считаются крепостные ворота Баб-ал-Вастани, построенные халифом ал-Мустаршидом в 1119 году. Ворота находятся в восточ­ной части города, за районом Шейх-Омар. Когда-то они были важ­ной частью мощных оборонительных укреплений, в настоящее время полностью исчезнувших. До наших дней уцелел лишь мас­сивный мост, сложенный из обожженного кирпича. «Этот мост, — указывают О. Ковтунович и С. Ходжаш, — шел от крепостной башни через широкий ров и заканчивался сохранившейся до наше­го времени круглой башней на другом берегу рва. В эту башню-ворота под косым углом вела широкая, постепенно поднимавшаяся примерно на три метра... дорога, выложенная плоским четырех­угольным кирпичом... По обеим сторонам входа в башню — стили­зованные рельефные изображения львов. Стены выступающей по­лукругом башни имеют две линии узких бойниц. Под кромкой башни вьется вязь арабской, плохо сохранившейся надписи... Пре­дельная простота и лаконичность форм, строгость конструктивного решения, почти полное отсутствие орнаментики придают этому памятнику средневековой арабской архитектуры суровый и стро­гий вид».
194
В северо-восточной части Багдада, довольно далеко от центра города, находится мечеть Абу Ханифа (ал-Аазамия). Сама мечеть — многократно перестраивавшаяся и дошедшая до нас в довольно поздней форме — интереса не представляет. Но в ней расположена гробница имама Абу Ханифа — современника ал-Мансура и ак­тивного участника первоначального строительства Багдада.
Сохранилась в Багдаде и могила современника халифа Харуна ар-Рашида — шейха Маруфа ал-Кархи. Гробница шейха находится на старинном кладбище, расположенном на западном берегу Ти­гра, внутри мечети, возведенной в 1215 году, но с тех пор много раз менявшей свой облик. Сейчас мы видим неказистое, приземи­стое сооружение с двумя куполами — большим и малым. Но ощу­щение того, что стоишь перед прахом современника знаменитого халифа из «Тысячи и одной ночи», и общее очарование окружаю­щего пейзажа (каменные темные надгробия бесчисленных могил с вязью арабских надписей, зелень пальм и многоцветье майолико­вых облицовок мечети) производят сильное впечатление.
В центре города, на восточном берегу Тигра, на фоне маловыра­зительных современных зданий резко выделяется обширный ан­самбль так называемого Аббасидского дворца, построенного в на­чале XIII века. Впрочем, дворцом это здание можно назвать лишь условно, поскольку точное его назначение неизвестно. Есть даже мнение, что здесь находилось какое-то средневековое учебное заве­дение. Во всяком случае дворец сохранил все черты, типичные для позднеаббаеидекой архитектуры. «Все помещения... — пишут О. Ковтунович и С. Ходжаш, — выходят в большой прямоугольный внутренний двор... Центральный и боковой фасады... членятся на два этажа. Нижний составляют галереи, на столбы которых опира­ется внешняя стена второго этажа с резко выделяющимися на ее фоне глубокими нишами, образованными стрельчатыми арками. Посреди восточного фасада расположен большой айван... Арки нижнего этажа обрамляют входы во внутренние помещения... Ка­ждая арка оформлена выложенной из кирпича прямоугольной ра­мой. Треугольники, образованные стрельчатой аркой и прямо­угольной рамой, заполнены резным орнаментом в виде шести­угольников или треугольников. Орнамент выполнен из светло-коричневой глины и напоминает цветом и тонкостью исполнения резьбу по дереву».
В самой сутолоке современного багдадского базара находится еще один архитектурный шедевр эпохи Аббасидов — школа (мед­ресе) ал-Мустансирия, построенная в первой половине XIII века тридцать шестым халифом — ал-Мустансиром. Этот правитель,
195
всемерно покровительствовавший развитию науки и искусства в стране, по свидетельству современников, не пожалел для строи­тельства школы огромной по тем временам суммы — 700 тысяч зо­лотых динаров. Арабские исследователи наших дней с полным правом рассматривают ал-Мустансирию как первый в мире уни­верситет, так как там кроме различных направлений ислама изуча­ли и светские дисциплины — филологию, философию, граммати­ку, арифметику, алгебру, механику и медицину. Количество учени­ков школы в период ее расцвета доходило до 150 человек. А в хра­нилищах ее библиотеки насчитывалось свыше восьми тысяч руко­писных книг. Даже монголы, захватившие и разграбившие Багдад в 1258 году, пощадили это знаменитое учебное заведение. Упадок ал-Мустансирии начался с разгрома ее Тамерланом в конце XIV века и вскоре завершился полным ее закрытием и разрушением.
То, что мы видим сейчас на пыльном берегу Тигра, — результат нескольких реставраций. Первая из них была произведена при ос­манском султане Абдель-Азизе в 1825 году. Однако окончательно привели здание школы в порядок лишь в 1962 году, к 1200-летнему юбилею со дня основания Багдада.
Вход в ал-Мустансирию находится на узкой и тесной улочке ал-Харадж — составной части сука — и представляет собой глубокую нишу на глухом кирпичном фасаде. Ниша украшена тонким рез­ным орнаментом, и узорной арабской надписью) под которой едва видны небольшие ворота. Само здание школы прекрасно описано О.Г. Герасимовым: «Внутри, за высокой оградой, находится не­большой дворик с бассейном. На каждой стороне прямоугольного здания встроена высокая стрельчатая ниша (айван) с роскошным сталактитовым сводом и фасадом в форме ломаной в центре арки, украшенной геометрическим орнаментом. Этот архитектурный тип четырехайванной мечети, классическим образцом которого счита­ется школа ал-Мустансирия, сложился на основе традиций ирано-сасанидского зодчества. По обе стороны от каждого айвана на уровне первого и второго этажей расположены кельи студентов. На верхнем этаже они выходят в коридор, протянувшийся вокруг все­го здания, а внизу — прямо во дворик или в узкие проходы с высо­кими стрельчатыми потолками... Все орнаменты выполнены на алебастровой штукатурке и производят впечатление замысловатого узора».
Можно добавить, что ранее посередине внутреннего двора шко­лы находился фонтан, вода в который подавалась из Тигра с по­мощью огромного водоподъемного колеса, а на внешнем фасаде здания, над входом, были установлены часы, сделанные багдад-
196
ским мастером Hyp ад-Дином. И хотя далеко не все части ал-Мустансирии полностью сохранились до наших дней, она и поны­не имеет около ста комнат и залов разной величины. В целом архи­тектура и оформление школы поразительно близки расположенно­му неподалеку Аббасидскому дворцу.
К XIII веку относится и гробница Зумурруд Хатун — жены ха­лифа ан-Насира. Гробница расположена на западном берегу Тигра, на старинном кладбище, вблизи полотна железной дороги Берлин — Багдад — Басра. Самое поразительное, что народная молва до сих пор называет этот мавзолей гробницей госпожи Зубайды, то есть жены Харуна ар Рашида, умершей за четыре столетия до Зу­мурруд Хатун. «Среди множества скромных, похожих друг на дру­га как капля воды кирпичных могил мавзолей Зумурруд Хатун вы­деляется своими размерами и формой. Он представляет собой восьмигранное здание из обожженного кирпича, расчлененное на два яруса. Нижний украшен неглубокими нишами. Мастера-каменщики, используя кирпичи разных размеров и помещая их под разными углами, украсили стены мавзолея; особенно в верхнем ярусе, искусным геометрическим орнаментом. Фигурная кладка этих стен сочетается во многих местах с лепными украшениями из терракоты. Над этим зданием возвышается высокий продолговатый купол, напоминающий по своей форме гроздь сот. Каждая такая сота имеет в верхней части отверстие, через которое внутрь гроб­ницы проникает свет, освещающий... мраморное надгробие».
Этими словами, взятыми из книги О. Ковтуновича и С. Ход­жаш, мне и хотелось бы закончить описание архитектурных па­мятников аббасидского времени, уцелевших в Багдаде до наших дней.
Однако мой рассказ о путешествии в далекое прошлое иракской столицы будет неполным, если не упомянуть о знаменитой Золотой мечети ал-Казимейн, расположенной в северо-западном пригороде Багдада. Она окружена со всех сторон лабиринтом плотно застро­енных узких и грязных улиц, базарных рядов и пыльных площа­дей. И на этом унылом и сером фоне мечеть действительно кажется каким-то фантастическим, неземным видением, сказочным рай­ским дворцом. Ее здание увенчано двумя близко расположенными тяжелыми золотыми куполами, а по краям мечети вздымаются ввысь тонкие стройные силуэты четырех минаретов со сверкаю­щими на солнце золотыми башенками. Стены выложены голубыми изразцами, соперничающими по глубине красок с синим южным небом. Мечеть ал-Казимейн — один из наиболее почитаемых рели­гиозных памятников мусульман-шиитов. Здесь погребены два ду-
197
ховных вождя шиитов — имам Муса и его внук, имам Казим ал-Джавад. Мечеть над этими священными гробницами была возве­дена лишь в XVI веке и с тех пор многократно перестраивалась, пока не приняла настоящий вид. Особенно большие изменения бы­ли произведены в 1813 году, когда позолотили оба купола и часть минаретов, а потолок гробницы покрыли золотом, эмалью, цвет­ным стеклом и кусочками зеркал; деревянные двери заменили се­ребряными. В 1906 году над могилами имамов был воздвигнут массивный серебряный саркофаг. Пройти внутрь и посмотреть на все это великолепие не мусульманину практически невозможно. Поэтому мы довольствовались лишь внешним осмотром здания мечети, обойдя ее кругом.
Весной 1985 года в столице Ирака часто бушевали сильные вет­ры и песчаные бури. В такие дни, бродя по улицам города, окутан­ным облаками слепящей желтой пыли, можно легко представить себе и общий облик Багдада эпохи халифов, и наиболее величест­венные из его архитектурных сооружений — дворцы, мечети, бани, базары, школы и мосты. Но когда ветер внезапно стихает, а воздух вновь становится прозрачен и свеж, миражи прошлого быстро ис­чезают, и перед вами вместо призраков Али-Бабы и Синдбада-морехода возникает панорама современного города-гиганта, широ­ко раскинувшегося по обоим берегам полноводного Тигра.
Багдад сверкает огнями новых роскошных гостиниц, фешене­бельных ресторанов и жилых домов. Великолепные автодороги, эс­такады, туннели и раз вязки опоясали весь город. Построен новый, ультрасовременный аэропорт. Возведены многочисленные прави­тельственные здания, банки, учреждения. Вместо прежних шести уже двенадцать мостов соединяют теперь речные берега. Но следы прошлого еще хорошо видны здесь буквально на каждом шагу. На­лицо живая связь времени преемственность поколений. Так было раньше, так будет и впредь. Вечный город всеми своими помысла­ми устремлен теперь в будущее. Но когда глубокой ночью гаснут на улицах огни фонарей и реклам и Багдад засыпает, утомленный заботами прошедшего дня, он видит чудесные сны о блестящих ха­лифах и мудрых визирях, томных красавицах и пронырливых куп­цах, храбрых воинах и отважных путешественниках, воспетых в бессмертных сказках «Тысячи и одной ночи».
Иллюстрации
Археологическая карта Месопотамии

Хозяйственный «толос» с прямоугольными помещениями-пристройками. Халафская культура. 5 тыс. до н.э. Ярым-тепе 2

Группа российских и иракских археологов в Нимруде. Слева направо: Ясин (инспектор Иракского директората древностей), Хазим (директор археологического музея в г. Мосул), Н.О.Бадер, Р.М.Мунчаев, А.В.Куза, О.Г.Большаков, В.А.Башилов и И.Г. Нариманов

Автор книги - В.И.Гуляев в Ярым-тепе

Миша (Муса Умарович Юнисов) — шофер экспедиции

Фигурный расписной флакон с изображением богини плодородия. 5 тыс. до н.э.

Бригадир иракских рабочих Ха­лаф Джасим с найденной им «вели­кой богиней» (фигурным флаконом). Ярым-тепе 2

Старик езид в типичной одежде (слева)

Джебель Синджар. Руины круглой башни римской крепости

Нимруд. Вход во дворец Ашшурбанапала II, охраняемый статуями «кры­латых гениев». VIII в. до н.э.

Нимруд. Часть каменной облицовки стен дворца с изображением про­цессии богов. VIII в. до н.э.

Ниневия. Башня городских во­рот (вид после современной рекон­струкции). VII в. до н.э.

Арка входа царского дворца в Хатре. I в. до н.э. - III в. до н.э.

Хатра. Вид на главную площадь и эллинистический храм Юпитера

Хатра. Фигура эллинистическо­го божества на стенах каменной постройки

Одна из современных мечетей центре Багдада

СОДЕРЖАНИЕ
Введение. Дороги странствий, или тернистая тропа археолога.................................5
Часть I. Российские археологи в Ираке
Глава 1 Так начиналась экспедиция.................................................................14
Глава 2 Археологи за работой........................................................................38
Глава 3 Ярым-тепе: поиски и открытия.............................................................59
Глава 4 У истоков цивилизации......................................................................79
Часть II По городам древней Месопотамии
Глава 5 Экология первых цивилизаций..........................................................104
Глава 6 Ур - потерянный город Шумера.........................................................119
Глава 7 Вавилон - ворота богов....................................................................138
Глава 8 "Ассирийский треугольник": Ашшур, Нимруд, Ниневия...........................161
Глава 9 Хатра - сфинкс пустыни...................................................................179
Вместо послесловия. Багдад: в поисках города халифов......................................187
Список иллюстраций..................................................................................198
Summary...................................................................................................199
SUMMARY
This book is dedicated to the remote past of Iraq - ancient Mesopotamia, where, according to the modem historians, was a cradle of human culture and civilization.
From the years of 1969 to the 1980, at the North-West of this arabic country, in the Sinjar Valley, the Russian archaeologycal expedition of the Institute of Archaeology (Russian Acad­emy of Sciences) carried out the intensive explorations of some early sites VIII - IV th mil­lenium B.C. Exactly these nameless early agriculturists and cattle-breeders, called by archae­ologists with conditional names - hassunians, halafians and ubeidians (through the names of the first excavated sites of these cultures - Hassuna, Halaf, Ubeid) have laid the heavy stones to the foundation of the Sumerian civilization - the first one of our planet.
The first part of the book contains an information about the works of Russian archaeolo­gists in the Sinjar Valley - at Yarim-tepe (with sites of Hassunian and Halafian periods), Tell-Sotto (pre-Hassunian time, VII - VI mill. B.C.), and Tell-Magzalia (VIII - VII mill. B.C.)
The author shows not only some professional aspects of archaeological excavations in Mesopotamia, but speaks also about the peculiarities of local life, tells of meetings with some colleagues from other expeditions - english, german, japan, iraquian; a special story is about the frantic nature of Mesopotamia.
The second part is dedicated to the first-hand account after the visits of some world-known ancient sites and monuments in Iraq: Ur, Babylon, Nimrud, Nineveh and Hatra.
The final chapter is a tale of the relics of medieval Baghdad inside of a modem city. The book is written in a vivid and popular manner and will be interesting for the most wide audi­ence.
CONTENTS
Introduction. The roads of wanderings..................................................5
Part I. The Russian archaeologists in Iraq
Chapter 1. So expeditions begin.........................................................14
Chapter 2. Archaeologists in work......................................................38
Chapter 3. Yarim-tepe: search and discoveries........................................59
Chapter 4. On the threshold of a civilization..........................................79
Part П. Along the cities of Ancient Mesopotamia
Chapter 5 Ecology of first civilizations..................................................104
Chapter 6. Ur - the lost city of Sumer...................................................119
Chapter 7. Babylon -"gate of the gods"................................................138
Chapter 8. The Assirian triangle: Assur, Nimrud, Nineveh..........................161
Chapter 9. Hatra -the sphynx of a desert...............................................179
Conclusion. Baghdad: in the searching of a mediaeval city..........................187
Illustrations..................................................................................198
Summary.....................................................................................199
Contents.......................................................................................200

Валерий Иванович ГУЛЯЕВ В стране первых цивилизаций
Художник: Е.Л. Матюненко
Технический редактор Л.В. Жигульская
Компьютерная верстка В. В. Гераскин, Е.В. Гераскина
Формат 60x90 1/16. Гарнитура Таймс. Печ. л 13,0. Тираж 500 экземпляров
Сканирование и форматирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@lenta.ru || yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru || Icq# 75088656 || Библиотека: http://yanko.lib.ru/gum.html ||
Выражаю свою искреннюю благодарность Максиму Мошкову за бескорыстно предоставленное место на своем сервере для отсканированных мной книг в течение многих лет.
update 05.12.03




СОДЕРЖАНИЕ