стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Российская Академия Наук
Институт философии
КРИЗИСНЫЙ СОЦИУМ.
НАШЕ ОБЩЕСТВО
В ТРЕХ ИЗМЕРЕНИЯХ
Москва
1994

ББК 15.5
К-82
В авторской редакции
член-корреспондент РАН Н.И.Лапин,
канд.филос.наук Л.А.Беляева
Рецензенты:
доктора филос. наук: А.Г.Здравомыслов, В.Г.Федотова
К-82 Кризисный социум. Наше общество в трех
измерениях. - М., 1994. - 245 с.
В книге анализируются актуальные проблемы развития современной России, переживающей глубокий экономический, политический, социокультурный кризис. Рассмотрены место России в общецивилизационном пространстве, динамика ценностных ориентаций населения, проблемы изменения социальной структуры общества в переходный период.
ISBN 5-201-01861-0 ИФРАН, 1994


CОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ. КРИЗИСНЫЙ СОЦИУМ И МНОГОМЕРНОСТЬ ИСТОРИИ... 3
РАЗДЕЛ I. ГДЕ МЫ НАХОДИМСЯ? НА ПУТЯХ МОДЕРНИЗАЦИИ.. 12
Глава 1. Цивилизационный контекст:от традиционного к современному обществу.. 12
1.1. Цивилизационный подход. 13
1.2. Рынок как универсальный способ интеграции общества. 14
1.3. Отличия современного общества от традиционного. 17
Глава 2. Россия - СССР - Россия: модернизация вдогонку. 20
2.1. Россия - СССР. Раскрестьянивание через коллективизацию и огосударствление.. 20
2.2. СССР: военно-государственная индустриализация 24
2.3. Модернизация и социальная структура 30
2.4. Рынок и государство как механизмы модернизации. 37
Глава 3. Модернизация и глубинный конфликт ценностей в России.. 40
3.1. От "морально-политического единства" к конфликту ценностей.. 40
3.2. Конфликт ценностей - проблема развития... 44
3.3. Социокультурный подход к изучению конфликта ценностей. 48
3.4. Ценностное содержание динамики российского общества. 53
РАЗДЕЛ II. ЧТО С НАМИ ПРОИСХОДИТ? ПАТОЛОГИЧЕСКИЙ СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ КРИЗИС58
Глава 4. Кризис отчужденного бытия.. 59
4.1. Превращенная реальность 60
4.2. Тотальное отчуждение.. 63
4.3. Патологический социокультурный кризис.. 69
Глава 5. Динамика кризиса и ценности... 74
5.1. Эмпирические характеристики кризиса, его динамика. 74
5.2. Ценности и ценностные суждения. 90
5.3. Ценностные позиции. 99
5.4. Ценности как компоненты социокультурной эволюции 105
Глава 6. Кризисные этносы.. 132
6.1. Типология малочисленных народов и проблемы их социокультурного развития133
6.2. Народы Севера: проблемы выживания в условиях кризиса... 147
Глава 7. Феномен катастрофы. 157
7.1. Предчувствия и образы... 158
7.2. Поиск понятия, опыт типологии 160
7.3. Экзистенциальный риск.. 167
7.4. Патология помощи... 170
7.5. Стрессовые решения 173
РАЗДЕЛ III. К ЧЕМУ МЫ ДВИЖЕМСЯ? СУБЪЕКТЫ И ТЕНДЕНЦИИ ИЗМЕНЕНИЙ... 176
Глава 8. Новый облик субъектов социальной активности 176
8.1. Субъекты социальной активности и социальная структура кризисного общества176
8.2. Идеально-типический подход к проблеме.. 183
8.3. Построение квадранта социально-исторических типов.. 185
8.4. Экономические и политические ориентиры: типология и оценка настоящего 187
8.5. Исторические ориентиры: типология и оценка прошлого. 188
8.6. Социально-исторические типы и ценностные макропозиции.. 189
8.7. Методологическое значение социальной типологии.. 191
8.8. Социальные типы и цивилизационный процесс... 193
Глава 9. Формирование среднего слоя. Российская специфика. 200
9.1. Средний слой - новый элемент социальной структуры российского общества... 200
9.2. Проблемы, социальная база формированиясреднего слоя в России.. 213
9.3. Рыночная экономика и средний слой.. 225
9.4. В ожидании рынка 228
ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ИЗ КРИЗИСА - К СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ РЕФОРМАЦИИ?.. 236

введение
кризисный социум и многомерность истории
Вновь тяжкие годы выпали на долю России. Но если прежде внутренние смуты сопряжены были с внешними военными нашествиями, то ныне нет видимых силовых влияний извне, что, конечно, не исключает влияний политических, экономических и культурных. Российский исторический процесс натолкнулся на некий внутренний барьер, ставший пределом его движения в прежнем направлении. Перед этим пределом поднялась своего рода историческая волна, со спадом которой обрушивается прежний порядок и пока не ясны очертания нового.
"Рухнула империя", - говорят одни со страхом и горечью, другие с радостью и надеждой, третьи в растерянности. Да, более тысячи лет история России была историей колонизации, обживания и собирания обширных территорий славянами, преимущественно русскими. Последние, впрочем, не вытесняли и не уничтожали прежнее население этих территорий, как нередко происходило в мировой истории, а взаимодействовали с ним, образуя многоэтнический симбиоз, из которого росла своеобразная цивилизация, связующая Запад с Востоком. В.О.Ключевский в Курсе русской истории выделил четыре периода такой колонизации, обозначив их по территориям, в которых сосредоточивалась в разные времена главная масса русского народонаселения: 1) Русь Днепровская, городовая, торговая (с VIII до XIII в.); 2) Русь Верхневолжская, удельно-княжеская, вольно-земледельческая ( с XIII до середины XV в.); 3) Русь Великая (включая Донскую и Средневолжскую), Московская, царско-боярская, военно-земледельческая - период великорусский (с половины XV до начала XVII в.); период всероссийский (вся Восточно-европейская равнина и далеко от нее на юг и восток - за Кавказ, Каспий и Урал, до Тихого океана), императорско-дворянский, крепостного хозяйства, земледельческого и фабрично-заводского (с начала XVII до половины XIX в.).
За такую периодизацию упрекали В.О.Ключевского в эклектизме, но вернее было бы адресовать этот упрек самой истории России. А ее историк, по сути дела, оставил место для еще одного, пятого по счету, но не названного им по содержанию периода: с половины XIX до ...(?). К пониманию смысла этого периода историк шел от факта ненормального соотношения между величием достигнутого Россией международного положения и слабым внутренним ее ростом, низким уровнем духовных и материальных средств, которыми обладал ее народ. Из этого несоответствия следовало, что русскому и другим народам России предстоит теперь "напряженно работать над самим собой, развивать свои умственные и нравственные силы, с особенной заботливостью устанавливать свои общественные отношения" (В.О.Ключевский, 1987). Сегодня мы бы добавили - предстоит сформировать гражданское общество.
Движение в этом направлении началось с отмены в 1861г. крепостного права и провозглашения в 1884 г. земской реформы. Трудно, преодолевая сопротивление реакционных помещиков и чиновников, возникало общество свободных граждан, несущих равные по закону государственные и общественные повинности. Пошел в рост отечественный и иностранный капитал - торговый, промышленный, финансовый. В полный голос стали говорить российские судьи и адвокаты, цивилизованное правосознание запало в душу народа. Набирала практический опыт и влияние в общественном сознании экономическая и социальная наука, общечеловеческую соборность обосновывала русская философия. Блистательных высот достигли русская литература и искусство. Так длилось полвека.
Начало XX в. открыло новый этап в борьбе империй за передел мира. Российский император Николай II и его правительство оказались не на высоте основного требования того периода российской истории: отказываясь от внешней агрессии, сосредоточить внимание на прогрессе внутренней жизни страны. Вместо этого Россия втянулась в войну с Японией и проиграла ее. Затем наступила первая мировая война, в ходе которой рухнула сама династия Романовых.
Неокрепшие внутренние силы страны стали предпосылкой внешних ее поражений. А эти поражения, наложившись на внутренние слабости, сделали Россию самым уязвимым звеном в исторической эволюции западной цивилизации, которая и прервалась на этом огромном социокультурном пространстве в октябре 1917 г. Приход к власти большевиков означал разрыв с основными традициями России и впервые после татаро-монгольского нашествия поставил ее перед крахом.
Если война с Японией положила предел процессу российской колонизации на востоке, то война с Германией продолжила тот же процесс с другого конца - деколонизацию части российских территорий, идущей с запада. Октябрьская революция сделала этот процесс историческим фактом: сначала от России отпали Финляндия, Польша и прибалтийские территории, а затем, в ходе гражданской войны, стало распадаться обширное всероссийское пространство (отделялись азиатские и кавказские территории, даже исторически более укорененные пространства России - Украина, Сибирь, Дальний Восток). Возник исторический прецедент сужения границ России до Великороссии и даже Верхневолжской Руси.
Ценой невероятного истощения внутренних сил народа советская власть в итоге гражданской войны почти полностью восстановила былое всероссийское пространство. Этот процесс получил продолжение перед второй мировой войной и по ее итогам: в состав СССР были включены западные части Украины и Белоруссии, балтийские республики, южная часть Сахалина и северные Курильские острова. После войны Советский Союз стал одной из двух сверхдержав мира.
Однако, подспудно нарастали кризисные процессы. В 70-х годах они приняли форму "застоя", а к середине 80-х годов стал очевиден всеобщий кризис великой державы. В 1991 г. кризис завершился социально-политической катастрофой мирового значения: СССР не стало. На его руинах возникли 15 суверенных государств, а Российская Федерация - лишь одно из них. Правда, и в новом качестве она остается самым большим государственным образованием, по периферии которого располагаются остальные 14. Но налицо обвальный процесс деколонизации значительной части всероссийских территорий. Этот процесс проникает и внутрь Великороссии, угрожая дальнейшим ее разложением на "суверенные национальные территории".
Ныне Российская Федерация, как историческая преемница России всех периодов ее бытия, обретает новую возможность сосредоточить силы на развитии внутренних способностей русского и других образующих ее народов. Она пытается вырваться из пут прошлого, чтобы обустроить иное будущее. Но у субъектов нынешних общественных изменений нет четкого понимания сути ее недавнего прошлого и настоящего.
Дело не просто в субъективных качествах нынешних российских лидеров. Ситуация, в которой оказалось наше общество, во многом сродни той ситуации, которую во второй половине XIX в. пережили многие страны Запада и начала переживать послереформенная Россия. Эмиль Дюркгейм обозначил ее как смену механической солидарности, характеризовавшей общества сегментарного типа, где индивид поглощен группой, часть - целым, органической солидарностью обществ, основанных на разделении труда, где индивиды самостоятельны и группируются в соответствии со спецификой своей деятельности.
В "Заключении" книги "О разделении общественного труда", вышедшей в свет 100 лет назад (в 1893 г.), Дюркгейм так резюмировал эту ситуацию: "За небольшой промежуток времени в структуре наших обществ произошли глубокие изменения; они освободились от сегментарного типа со скоростью и в масштабах, подобных которым нельзя найти в истории. Поэтому нравственность, соответствующая этому типу, испытала регресс, но другая не развилась достаточно быстро, чтобы заполнить пустоту, оставленную прежней нравственностью в наших сознаниях. Наша вера поколеблена; традиция потеряла свою власть; индивидуальное суждение освободилось от коллективного. Но, с другой стороны, у функций, разъединившихся в ходе переворота, еще не было времени для взаимного приспособления, новая жизнь, как бы сразу вырвавшаяся наружу, еще не смогла полностью организоваться, причем организоваться прежде всего так, чтобы удовлетворить потребность в справедливости, овладевшую нашими сердцами"1.
В современной России общественный переворот, в ходе которого утверждается новое положение индивида по отношению к государству и другим институтам, совершается еще быстрее. Поэтому у функций, разъединившихся в ходе этого переворота, совсем не было времени для их взаимного приспособления. Наше время предстает, по преимуществу, как время вопросов, большинство из которых остается без ответов. Тем нужнее поиск этих ответов, чему и посвящена данная книга.
Многие согласны, что наше общество - переходного типа. Но от чего, к чему и как осуществляется переход? Размышляя об этом, мы с удивлением обнаруживаем, что наша жизнь бедна ясными, понятными каждому и разделяемыми большинством ориентирами. Зато она изобилует такими социальными связями, которые в XIX в. Карл Маркс называл "превращенными формами", а Мераб Мамардашвили совсем недавно расшифровал их как особого рода детерминизмы - "превращенности действия". Дело в том, что на определенных уровнях сложной социальной системы ее внутренние отношения так превращаются, что их подлинное содержание оказывается скрыто от наблюдателя. За три четверти века в советском обществе возникло столько социальных превращений, что оно оказалось трудно проницаемым для наблюдения как извне, так и изнутри. Сложилась тотально превращенная, замкнутая в себе реальность, своего рода социальный черный ящик. Вот почему это общество получило разноречивые оценки, а задача "просветления" этого черного ящика остается весьма актуальной.
Исходным при решении данной задачи является факт всеобъемлющего кризиса советского, а ныне и нашего российского общества. Исследование глубинных оснований кризиса привело к обнаружению факта тотального отчуждения, сама возможность которого после ликвидации частной собственности на средства производства исключалась доминирующей марксистской теорией и идеологией. Именно на основе отчуждения человека стало неизбежным самоотчуждение общества от развития, обусловившее всеобщий его кризис. В конце 80-х годов он рос лавинообразно, так что к 1991 г. не осталось ни одной сферы общественной жизни, в которой не наблюдалось бы его разрушительное действие.
Но дело не только в масштабах кризиса, а в его характере. Различные попытки разрешить кризис или выйти из него обнаружили высокую его устойчивость, наличие скрытого внутри него механизма самовосстановления и самовоспроизводства. На каждое действие по его преодолению возникало нейтрализующее противодействие, создававшее очередную тупиковую ситуацию. Переживаемый нашим обществом кризис как бы заключает в себе порок заколдованного круга. По отношению к нормальному саморазвитию большинства общественных кризисов он выступает как патологический.
Основания такого кризиса лежат весьма глубоко под превращенными формами общественных связей. Они заключаются и в характере социальных отношений, и в специфике культуры, и в своеобразии взаимодействия социальных отношений и культуры. Как показывают содержащиеся в книге результаты исследований, наше общество оказалось в состоянии патологического социокультурного кризиса.
Это и есть кризисный социум. Он служит формой для разложения определенного типа социальных отношений, достигшего завершающей стадии своего развития. Одновременно это и первоначальная, еще не адекватная форма возникновения качественно иной социальной системы.
Патологичность кризиса вовсе не означает безысходности происходящих в обществе процессов, однозначной заданности его настоящего и будущего. Социальный мир, как и природный, многомерен. Специфическую предпосылку его многомерности составляет природа человека - универсально многомерного существа, воплощающего в себе противоречивое единство биологического, культурного и социального. Благодаря этому человек становится мерой всех вещей и в своей универсальности выступает как высшая цель и смысл истории. В то же время человек - внутренне противоречивое существо, в котором постоянно противоборствуют различные начала (например, рациональное и иррациональное). Глубоко противоречиво и его положение в обществе: стремление каждого индивида к независимости (свободе) наталкивается на противоположную тенденцию усиления взаимной зависимости, отчуждения множеств индивидов. Личная зависимость или независимость индивидов - исторически исходный и одновременно высший, гуманистический критерий типологии различных форм общества. А движение от отчуждения к свободе человека - один из главных ориентиров исторических процессов.
Ныне мы стремимся преодолеть одномерность в самих себе и в нашем обществе, но первые же шаги в этом направлении вызвали растерянность в связи с обнаружившейся неясностью местоположения российского общества в современном историческом пространстве. Предстоит определить это место, уяснить реальную сложность нашего состояния и движения в контексте человеческой цивилизации, не впадая при этом в панику из-за постигающих нас разочарований.
Решению этих задач препятствует укоренившееся в советском обществе сведение сущности человека к социально-экономическим отношениям, что давно уже позволило оппонентам марксизма бросать обвинения в игнорировании личности. Столь же укоренилось и сведение содержания культуры к функциям духовной надстройки над материальным базисом. Глубинное основание этой двойной редукции составляет догматическое отношение к марксовой теории общественно-исторической формации. Оно препятствует адекватному восприятию результатов социально-философских исследований, полученных в XX столетии в области культуры и философской антропологии. Эти результаты побуждают полнее представить основания исторического процесса, в равной мере учитывать не только социально-экономическое, но и иные основания измерения истории.
Что считать такими основаниями? Речь идет об атрибутивных качествах человеческого мира, его истории: подобно тому, как размерность природного мира определяется через характеристики пространства и времени, выступающих в качестве форм и способов его бытия, так и размерность человеческого мира следует определять через характеристики соответствующих форм и способов бытия индивидов, социальных групп, обществ, всего человечества.
На наш взгляд, можно выделить три специфические формы (способа) человеческого бытия: положение индивида в обществе как целостной системе - свободное или же зависимое, отчужденное его положение; качество деятельности человека, характер культуры как совокупности способов и результатов деятельности - репродуктивная, рутинная или же продуктивная, инновационная деятельность (соответственно - традиционная или же модернистская культура); тип социальности, социально-экономических отношений между людьми в процессах их трудовой деятельности - известная пятичленка от первобытно-общинных до социалистических отношений. В совокупности они образуют трехмерное человеческое пространство.
Кроме того, очевидны два социоприродных измерения бытия человека: социоэкологическое пространство или социально нагруженное пространство природы как среда жизнедеятельности, предпосылка, результат и граница развития человека и всего человечества; социальное время, т.е. продолжительность и специфические ритмы индивидуальной и коллективной жизни людей, соотнесенные с природными и космическими ритмами и пронизывающие все формы социального пространства.
Эти пять измерений истории в совокупности и каждое из них в отдельности охватывают материальные и духовные компоненты соответствующих форм и способов бытия индивидов и человеческих общностей. Внутри каждой из форм человеческого бытия прослеживается детерминация, направленная от материальных компонентов к духовным, а также обратное воздействие последних на первые. Что касается связей между самими формами бытия, то они имеют иной характер: это связи взаимодействия, а не однонаправленной детерминации. Ни одно из выделенных измерений истории не выводится из какого-либо другого и не сводится к нему; в противном случае выделение его в качестве самостоятельного было бы необоснованным.
Введение нескольких измерений, взаимосвязанных в целостную систему, позволяет выявить новые грани материалистического монизма в истории. Прежде всего - имманентную его историчность. Ведь исторична сама взаимосвязь форм (измерений) человеческого бытия: удельный вес, место и функция каждой из них в их совокупности меняются от одного исторического этапа к другому. На одном этапе в жизни народа, всего человечества могут выступать в качестве наиболее влиятельных одни формы бытия (например, социально-экономическое измерение истории), а на другом - иные (например, деятельностно-культурное измерение).
Многомерный подход позволяет преодолеть линейно-формационное изображение истории, вернуть ей реалистическое многоцветье. Правда, становится труднее обнаружить закономерную повторяемость в истории. Но это нормальное затруднение в процессе познания.
Человека волнует не только прошлое и настоящее. Всех нас мучает вопрос: "Что дальше?" Беда российской общественной мысли, до сих пор непреодоленная, состоит в склонности к утопическим представлениям о будущем. Попустительствуя этому, наши государственные чиновники с гораздо большей готовностью предоставляют средства на конструирование очередных прогнозов, нежели на исследование реальных тенденций жизни общества. Хотя именно уяснение этих тенденций и позволяет прикоснуться к будущему, не отдаляясь от действительности.
Есть два способа изучения таких тенденций. Один из них состоит в том, чтобы понять, к чему сегодня стремятся реальные субъекты социальных действий, каковы их ценностные ориентации. Другой способ - выявление внутренней логики социальных процессов, влияющих на действия субъектов, диагноз возможных позитивных и негативных их последствий для широких слоев населения. Сочетание результатов, полученных двумя способами, дает максимум реалистичной информации для суждений о ближайшем будущем.
В соответствии со всем сказанным выше, в трех разделах данной книги обсуждаются три основные группы вопросов:
1. Где мы находимся? Иными словами, каково место нашего общества в многомерном пространстве, на его путях и перепутьях.
2. Что с нами происходит? Речь идет о больных проблемах современного этапа нашей жизни, характеризуемого как патологический социокультурный кризис.
3. К чему мы движемся? Здесь рассматриваются проблемы становления новых социальных субъектов.
Конечно, каждая из этих групп вопросов заслуживает специальной книги, и не одной. Авторы не претендуют на полноту их разработки, а лишь стремятся к взаимосвязанной их постановке. По сути дела, речь идет о трех измерениях нашего общества - глобальном, страновом, субъектном, - жизненно значимых для каждого человека в трех его ипостасях: как члена мирового сообщества, гражданина своей страны, духовно и предметно активной личности.
Надеемся, такая постановка проблем будет интересна нашим читателям, найдет отклик в их умах и сердцах.
***
Книгу написали следующие авторы: введение, главы 4 и 5 (кроме параграфа 5.2), заключение - член-корреспондент РАН Н.И.Лапин; главу 1 - кандидаты философских наук В.И.Антонюк, А.А.Игнатьев, В.Г.Погорецкий; главу 2 - кандидат философских наук Э.М.Коржева; главу 3 - кандидат философских наук С.Я.Матвеева; параграф 5.2 - кандидат социологических наук В.Ю.Копылова; главу 6 - кандидат философских наук В.Г.Бабаков; главу 7 - доктор философских наук А.И.Пригожин; главу 8 - кандидат философских наук В.В.Колбановский; главу 9 - кандидат философских наук Л.А.Беляева.
Замысел книги принадлежит Н.И.Лапину, который и осуществил ее составление. Общее редактирование книги выполнили Л.А.Беляева и Н.А.Лапин.
Авторы и редакторы благодарят рецензентов - докторов философских наук А.Г.Здравомыслова и В.Г.Федотову - за ценные замечания, которые помогли усовершенствовать ряд глав и книгу в целом. Мы признательны младшему научному сотруднику Института философии РАН И.Е.Ахваткиной за выполненную ею научно-вспомогательную работу по подготовке книги.
Издание книги осуществлено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, осуществляемой в рамках проекта "Динамика ценностей населения реформируемой России".

раздел I
где мы находимся?
на путях модернизации
Глава 1. Цивилизационный контекст:
от традиционного к современному обществу
Люди не могут существовать без психологических, социальных, экономических связей, без объединения в социокультурные общности. Но формы общности меняются, а масштабы их возрастают.
Человечество - постоянно становящаяся общность, которая переходит от состояния "суммарного" единства, географической разобщенности, слабых торговых связей, основанных на различии природных условий, к общности более сложной, с более сильными и прочными связями. В наше время человечество является общностью нового типа: существует мировая экономика, основанная на мировом разделении труда, новых интеграционных связях; научно-техническая революция стала в той или иной мере достоянием всех стран; складываются политические союзы и политические организации мирового значения (например, ООН); современные средства транспорта и связи создали информационное единство мира и сделали различные части мира досягаемыми для значительной части его населения. Симптомом становления человечества как современной глобальной общности стали и глобальные проблемы, названные так потому, что свойственны практически всем странам мира и могут быть решены лишь совместными усилиями всего человечества.
1.1. Цивилизационный подход
Исследование процессов и механизмов, связывающих отдельные общества в сложно организованную глобальную систему, является одним из наиболее актуальных направлений современной социальной мысли. Предпосылки этого направления формировались давно, но лишь за последние два-три десятилетия они трансформировались в исследовательский подход, оказавшийся весьма продуктивным при изучении самых различных феноменов: от тенденций экономического развития, характерных для так называемых "периферийных" обществ, до разнообразных линейных и циклических структур, определяющих развитие глобальной системы как целого. Этот подход может быть охарактеризован как цивилизационный. Он концентрирует внимание на переходе обществ из традиционной цивилизации в современную. Под современной цивилизацией понимается глобальная система на нынешнем этапе ее развития, в единстве всех ее сторон и уровней, как социокультурная целостность. Ее специфику можно лучше понять в противопоставлении с цивилизацией другого типа, называемой "традиционным обществом".
В 80-х годах XIX в. несколько мыслителей почти одновременно высказали близкие идеи, касающиеся макроформационных типов обществ. К.Маркс высказал эту идею в связи с анализом "азиатского способа производства" и перспектив русской общины, тем самым выделив формы, имеющие устойчивый характер и существующие на протяжении тысячелетий. Ф.Теннис различил в истории два типа социальных связей и форм социальной организации: "общность" ("община") и "общество". Э.Дюркгейм дифференцировал "механическую" и "органическую" солидарность в зависимости от состояния общественного разделения труда.
Такая близость типологий не случайна. Она объясняется сделанными в то время открытиями в области этнографии, культурной и социальной антропологии, истории первобытных ("примитивных") народов. Эти открытия помогли увидеть гигантскую разницу в типах взаимоотношений людей древней и современной истории, что и получило закрепление в терминах "традиционного" и "современного" обществ. Первый тип общества функционирует на основе норм традиции: он воспроизводит прежние свои структуры, отторгает радикальные инновации, дает успех тем индивидам, которые следуют устоявшимся традициям и поддерживают их сохранение. Второй, современный тип общества функционирует на основе иного, рыночного социального механизма, который обусловливает постоянное изменение способов и результатов деятельности, форм социальной организации, сулит успех тем индивидам, которые проявляют инициативу, становятся субъектами модернизации общества.
Рассмотрим различия между этими типами обществ в одном методологическом аспекте: с точки зрения используемых ими механизмов регулирования социального поведения. Главное противопоставление современного и традиционного обществ проходит по линии рынок - традиция, ритуал.
1.2. Рынок как универсальный способ интеграции общества
Что касается обществ современного типа, то здесь основным пространством, где индивид или группа людей могут преследовать свои частные интересы, является рынок. Он ориентирует субъекта на выполнение единой для всех функции и тем подчиняет его поведение некоторым императивам. Сегодня у нас понятие рынка связывают лишь с чисто экономическими отношениями. Однако для его виднейшего теоретика Адама Смита рынок является универсальным интегративным механизмом, ориентирующим не только производство и распределение материальных благ, но и любые социальные роли: динамика предложения и спроса, удачи и неудачи в преследовании частных интересов служили эффективной, доступной непосредственному переживанию и рефлексии моделью повседневного поведения. В обществе, функционирование которого определяется подобного рода механизмами, могут с одинаковым успехом практиковаться любые виды деятельности - от чернокнижия до сексуальных услуг, не говоря уже о науке, - лишь бы их субъект, личность или общность, следовали "законам рынка" - чисто стохастическим, стихийно складывающимся моделям дискурса, объединяющим разрозненные частные интересы в целостную систему. Само понятие рынка Адам Смит связывал не столько с формами хозяйственного обмена, сколько с особого рода субъектом - "экономическим человеком". Для такого субъекта динамика предложения и спроса или ее обобщенное выражение в этических, теологических и философских доктринах, представляющих мир как поприще для достижения частных интересов, является универсальным и безусловным императивом повседневного поведения в хозяйстве, политической и духовной сферах жизни, благодаря которому западное общество вообще возможно. Поэтому его специфические императивы переживаются личностью или общностью в качестве естественных и само собой разумеющихся целей, с которыми заведомо должны быть согласованы любые частные интересы.
Иначе обстоит дело в традиционных, или восточных, обществах, где преобладающие структуры дискурса в первую очередь определяет традиция, некий универсальный образ действий, разделяемых личностью или общностью в качестве естественного и само собой разумеющегося пути к достижению каких угодно частных целей. Подобно рынку, традиция является не просто бытовым или хозяйственным институтом, но универсальным интегративным механизмом, организующим любые социальные роли в соответствии с определенными императивами поведения, все равно - идет ли речь о взаимодействии с реальностью, отношениях себе подобными или внутренней рациональности самого субъекта. В обществе, которое интегрировано подобного рода механизмами, любая проблемная ситуация переживается либо как прямое повторение прецедента, с которым ранее уже сталкивались другие носители традиции, либо как заведомо разрешимая при заданных традицией ограничениях на средства и стратегию действий. Если традиция продуктивна, т.е. предполагает достаточно широкие возможности для реализации частных интересов, то наперед заданный ею господствующий образ действий как бы уже воплощает любую возможную рациональность, которая сохраняет значение сакральной ценности даже в тех случаях, когда частные интересы субъекта, вообще говоря, могли бы предполагать инакомыслие. В классическом "восточном" обществе традиция определяет ту единственную и само собой разумеющуюся форму, в которой личность или общность может выразить свои частные интересы, а это делает невозможным (и даже немыслимым) их переживание в качестве рациональной цели, предмета внутренней рефлексии или же внешнего принуждения.
Человек традиционного общества вовсе не лишен частных интересов, однако возможности их выражения здесь ограничены всеобщим сакральным порядком, который устанавливает традиция: непосредственно, путем регламентации поведения конкретными предписаниями и запретами, или косвенным образом, устанавливая некие стандартные формы личностной идентичности и объединения с себе подобными (социальные роли, предписанные модели действия или общепринятые когнитивные клише). Можно сказать, что человек традиционного общества, какие бы частные интересы он ни преследовал, прежде всего занят поддержанием всеобщего сакрального порядка - это определяет и непосредственные цели, и конечный смысл его действий, вследствие чего обусловливает перспективу его повседневного житейского успеха, становится исходной и универсальной предпосылкой для достижения устойчивой личностной идентичности признанного социального статуса.
В отличие от этого, человек современного "западного" общества занят совсем другим - непосредственные цели и конечный смысл его действий определяют успех или неудача на рынке, поэтому исходной и универсальной предпосылкой для достижения личностной идентичности или социального признания в данном случае оказывается рациональное действие, направленное на согласование частных интересов с динамикой спроса и предложения. Строго говоря, никаких других императивов поведения в обществе "западного" типа нет, оно не предполагает ни конкретных предписаний и запретов (что создает достаточно устойчивые предпосылки для эрозии норм морали и права), ни каких-либо стандартных форм личностной идентичности и социальной интеграции (которые здесь всегда остаются проблемой), поэтому и многообразие частных интересов здесь ограничено только одним - наличием или отсутствием возможности реализовать свои частные интересы на рынке.
В обоих случаях действующие императивы поведения так или иначе обеспечивают перспективу житейского успеха. Однако успех достигается на существенно разных условиях, что влечет за собой и существенные различия в структурах сознания, моделях повседневного или специализированного дискурса. Дискурс традиционного общества прежде всего акцентирует путь, ведущий к цели, т.е. способ действий, его средства, ресурсы или форму, которые здесь даже могут приобретать характер сакральной ценности; отсюда многообразные повседневные максимы типа "не высовывайся", "будь как все" или "веди себя как положено". Напротив, дискурс современного общества в первую очередь акцентирует сами цели действия, т.е. ту функцию, на осуществление которой оно направлено, или те эффекты, которых оно реально достигает; отсюда повседневные максимы типа "делать дело", "оставить след" или "быть полезным членом общества", также легко соотносимые с ценностями сакрального плана. Это, разумеется, только идеализированные модели, которые в реальности так или иначе объединены, однако они выражают некоторые фундаментальные различия между императивами поведения в традиционном и современном обществах, хорошо подтверждаемые этнографическими данными.
На практике различия между дискурсом традиционного и современного общества можно проследить и в языке, исследуя его категориальные структуры, однако наиболее полно и отчетливо его воплощают повседневные, массовые конфессиональные конфликты. В традиционном обществе самой эффективной конфессиональной гарантией личностной идентичности или социального признания является ритуал, некий стандартный способ поведения, который и рассматривается как предмет откровения, сакральная ценность. Напротив, в современном "западном" обществе наиболее эффективной гарантией личностной идентичности и социального статуса становится призвание, т.е. некое рациональное знание, которое также переживается как сакральная ценность, предмет трансцедентального откровения. По этой причине наиболее распространенные конфессиональные конфликты традиционного общества в основном связаны с проблемой благочестия, тогда как в современном они преимущественно касаются свободы воли.
1.3. Отличия современного общества от традиционного
К основным характеристикам традиционных обществ относится прежде всего высокая степень социальной однородности. Она связана с тем, что члены традиционного общества заняты "одним и тем же", ибо общественного разделения труда не существует или оно очень слабо. Поэтому и социальная структура очень проста: общество представляет собой множество автономных индивидов или семей, своего рода "биологических ячеек", живущих на одной территории. Это классический вариант патриархального, или крестьянского общества, где каждое хозяйство кормит само себя, а то, что связывает их в обществе, непосредственно не вытекает из условий их повседневной жизни, носит внеэкономический характер. Такая интеграция осуществляется преимущественно государством. Сильные имперские государства, опирающиеся на бюрократические структуры, довольно типичны для традиционных обществ, особенно восточного типа.
Традиционное крестьянское хозяйство базируется, так сказать, на геоприродных алгоритмах. Оно действует как своеобразное автоматизированное производство, в котором человек - действительно элемент природного механизма. Из поколения в поколение он включен в некоторый природный цикл, не будучи ни творцом, ни конструктором, ни "промотором" этого цикла. Отсюда постоянное воспроизводство одной и той же рутины.
Традиционное общество, поскольку оно выступает как единое целое, содержит некие культурные алгоритмы, унифицированные формы сознания, фиксированные и отчужденные от индивидуального сознания и индивидуальных действий. Самая простая форма фиксации - это всеохватывающий ритуал. Есть племена, где тотальный ритуал охватывает буквально всю жизнь: хозяйственную, социальную, интимную. Он обычно существует в виде священных тестов, знаний старейшин, жрецов.
Социальная однородность атомизированных индивидов и кодифицированная традиция в дальнейшем приобретают более дифференцированные и сложные формы. Они могут воспроизводиться не только на почве крестьянского труда и крестьянской семьи, но и на базе других форм производительного труда и социального существования, в том числе городских. С этой точки зрения, то, что называется бюрократией, есть трансформированная структура традиционного общества: тот же атомизированный и унифицированный субъект, с одной стороны, и универсальный алгоритм - с другой.
Традиционное общество в принципе обладает феноменальной устойчивостью, это самое прочное образование, которое когда-либо создавал человек. К тому же, это единственная до сих пор форма человеческого общества, которая была реализована в полной мере.
В Западной Европе традиционное общество продолжало существовать до начала нового времени. Позднее средневековье - это все еще традиционное общество, хотя и видоизмененное. Здесь уже нет явного тотального ритуала, социальная структура более дифференцирована, чем прежде. Продолжают существовать унифицированные алгоритмы поведения. Правящая элита немногочисленна, король остается наместником бога на земле, хотя авторитет его и ослаблен. Постепенно происходит отделение церковного авторитета от государственной власти, хотя религия и церковь как наиболее яркое воплощение ритуализации общества еще долго сохраняет свою роль в обществе.
С XIIвека в Западной Европе начинает формироваться новое, рыночное общество, которое затем и было названо "современным". Рыночное общество характеризуется следующими чертами. Прежде всего - очень высокой степенью социальной неоднородности. В противоположность традиционному обществу, где все одинаковы и потому заменимы, в развитом рыночном обществе - все незаменимы, потому что каждый индивид или каждая социальная группа выполняют уникальные профессиональные и социальные функции благодаря общественному разделению труда. Далее, рыночное общество фиксирует цели поведения или даже его функции, оставляя свободными формы поведения. Рынок стимулирует поведение инновативное, где каждый индивид, чтобы социально выжить, должен каждый день изобретать что-то новое, предлагать на рынок новый товар, новую стратегию, новые ценности. Чем более инновативен человек, тем сильнее отклоняется он от среднего стандарта, тем лучше вписывается в систему социального разделения труда как носитель чего-то необходимого, что есть только у него.
Рыночное общество стало основой современной западной цивилизации. Рынок усложнил общественное разделение труда и соответствующую ему социальную структуру. Адекватной ему политической формой является демократия. Рынок способствует преодолению ритуализации и мифологизации, открывает дорогу секуляризации, хотя и не требует преодоления религии. Одним из следствий и проявлений создаваемой рынком инновативной культуры и непрерывно ускоряемого темпа социальной жизни, равно как и фактором этого динамизма, стало бурное развитие науки, особенно наук о природе, технических наук, технологий производства, что также характерно для современного общества. Таким образом, с рынком меняются социальные институты, социальные структуры, системы ценностей, типы личностей.
Естественно, столь радикальные преобразования общества одного типа в общество другого типа занимают исторически значительное время. Становление капитализма и прохождение его ранних фаз заняло в Западной Европе и Америке 200-300 лет.
Однако эти страны, несмотря на их роль авангарда в становлении "современного" общества, составляют лишь небольшую часть человечества. Именно этим объясняется актуальность проблемы "традиционное - современное общество", которая состоит в том, что для человечества этот переход далеко не завершен, и разные страны находятся на разных стадиях, ступенях такого перехода. Современный мир находится в состоянии растянутого во времени и глобального по масштабу перерастания общества традиционного типа в общество современного типа. Каждая страна может быть вписана в этот фон, "глобальный контекст", и таким образом может быть определено ее место в данном процессе, а ее внутреннее состояние - описано в категориях такого перехода.
Глава 2. Россия - СССР - Россия: модернизация вдогонку
Если попытаться определить тип общества, которое существовало в СССР, то следовало бы, на наш взгляд, сказать следующее: СССР представлял собой индустриальное общество, возникшее в результате вторичной модернизации, которая обладает рядом особенностей. Она осуществляется главным образом под давлением внешних факторов и имеет слабо выраженные эндогенные стимулы и источники развития. Она насаждается государством, использующим авторитарные и тоталитарные методы, которые в принципе не соответствуют задачам непрерывной модернизации1.
2.1. Россия - СССР. Раскрестьянивание через коллективизацию и огосударствление
Традиционную цивилизацию называют также "крестьянской", потому что крестьяне не только абсолютно преобладают в обществе, но и определяют тип ведения хозяйства, образ жизни, быт, социальную психологию, культуру общества.
В конце прошлого века Россия была крестьянской страной. Крестьяне составляли 85% населения, сельское хозяйство было главной отраслью экономики, главным источником доходов как внутренних, так и внешних (давало треть доходов от экспорта).
К концу века распад этого общества уже набрал силу. Его первой вехой стала реформа 1861 года, отмена крепостного права. Однако, крестьяне фактически еще долго оставались в крепостной зависимости. Государство выкупило на 80% землю у помещиков, и теперь крестьянин отбывал повинности уже перед государством, "отрабатывая" полученную землю. С другой стороны, земля была частично передана "миру", и за нее деньги помещикам платила уже община, которая внимательно следила за тем, чтобы каждый крестьянин, не уклоняясь, нес свое "тягло". Понадобилась еще одна реформа - столыпинская, которая стала следующей вехой на пути преобразования крестьянской цивилизации в России2.
Согласно серии царских указов, подготовленных П.А.Столыпиным, отменялись все выкупные платежи, и земельный надел, которым крестьянин пользовался, поступал в его частную собственность. Одновременно крестьянин получил свободу передвижения и поступления на работу. Чтобы ослабить зависимость от "мира", общины (последняя все же сохранялась), поощрялось хуторское поселение крестьян. Были приняты и другие меры по развитию независимого крестьянского хозяйства, например, переселение крестьян в Сибирь на свободные земли.
Столыпин сделал ставку на семейно-трудовое крестьянское хозяйство как естественную основу и столбовую дорогу сельскохозяйственной деятельности. (Позднее эту простую мысль пришлось специально доказывать3). Но поскольку множество хозяйств были слабыми, выжил только крепкий мужик, а многие крестьяне разорились.
Столыпинская реформа сопровождалась некоторыми издержками, но в целом была удачной и придала динамизм крестьянскому хозяйству. Результат незамедлил сказаться: уровень сельскохозяйственного производства, достигнутый в 1913 году, был так высок, что вновь был достигнут лишь в 1926 году и долго еще служил точкой отсчета.
Таким образом, реформа Столыпина может рассматриваться как важнейший этап модернизации российского общества, где экономические и социальные преобразования должны были открыть путь техническому обновлению.
Следующий этап преобразования сельского, крестьянского хозяйства наступил после революции. Он был трагичен для крестьянства и страны в целом и на этапе военного коммунизма и продразверстки, и затем, после небольшой передышки, связанной с введением нэпа, на этапе коллективизации. Именно коллективизация, прошедшая под знаком раскулачивания крепких крестьянских хозяйств, массовые репрессии против крестьян, осуществлявшиеся посредством насильственного образования колхозов с нарушением всех принципов нормальной кооперации, не зря получила сегодня название "раскрестьянивания". Речь идет уже не о модернизации, а о ее противоположности.
Этот этап напоминал английский вариант раскрестьянивания: так называемое "огораживание", т.е. насильственный сгон крестьян с земли с последующей насильственной урбанизацией и пролетаризацией крестьянства. В СССР "огораживание" заменили ссылками и лагерями. Последствия такой модернизации известны: стране был нанесен огромный демографический ущерб. По некоторым расчетам, 14,5 млн. крестьян умерли в результате голода и репрессий4. Об экономическом ущербе говорят такие данные: поголовье крупного рогатого скота сократилось с 1928 по 1933-1934 гг. почти вдвое; среднегодовые темпы прироста сельскохозяйственного производства составляли за период с 1929 по 1938 год 1%; только в 50-е годы был достигнут уровень 1913 года производства сельскохозяйственной продукции на душу населения, и только со второй половины 50-х годов уровень 1913 года стал превышаться устойчиво по основным показателям (валовой сбор зерна, поголовье скота, производство мяса)5.
Серьезно о технической модернизации сельского хозяйства можно говорить лишь применительно к послевоенному периоду. При значительном насыщении сельского хозяйства современной техникой в нем все же сохранялся тяжелый ручной труд (до 70%) из-за некомплектности и плохого использования техники. Результат - низкая производительность труда в целом. В СССР в 1990 году было занято в сельском хозяйстве 22 млн. чел. (20% общей занятости). Это больше, чем во всех странах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), включающей США, Канаду, Австралию. Но произведено продукции было в 5 раз меньше, чем в этих странах. Соответственно, производительность труда в советском сельском хозяйстве составляла 20% от среднего уровня стран ОЭСР и 10% от уровня США6. Все это означает, что даже в техническом отношении сельское хозяйство в СССР далеко не стало хозяйством современного типа. А сегодня, когда Россия находится в состоянии кризиса и увеличивать продукцию сельского хозяйства необходимо буквально любой ценой, тенденция к натуральному крестьянскому хозяйству может усилиться. Крупные товарные фермерские хозяйства, которые могли бы стать конкурентами колхозам и совхозам, насчитываются единицами. Изменения позитивного плана коснулись, главным образом, личных подсобных хозяйств, где в последние годы возросли поголовье скота и производство овощей, несколько компенсировавшие падение производства в общественных хозяйствах. Но ЛПХ способны прокормить, в лучшем случае, своих владельцев и их городских родственников. Горожане и сами вынуждены превращаться в "крестьян по воскресеньям", что не способствует развитию общественного разделения труда и связанного с ним рынка.
Социальная сущность коллективизации как модернизации должна быть переосмыслена. Если отмена крепостного права и столыпинская реформа расширяли действие института частной собственности - на землю, орудия труда, произведенный продукт, - втягивая крестьянство в рыночные отношения, то национализация земли после Октябрьской революции вновь изымала землю из рыночного оборота. Долгое время в государственной собственности находились и основные средства производства - машинно-тракторные станции. Позднее техника была выкуплена колхозами, что не всегда и теперь радует крестьян из-за ножниц между низкими ценами на сельскохозяйственную продукцию и высокими - на сельхозтехнику. Даже произведенная продукция не всегда становится собственностью производителя, как индивидуального, так и коллективного, чему свидетельство - продразверстка, плановые поставки государству, высокое налогообложение. Все это дает основание заключить, что в социальном плане коллективизация была возвращением к традиционному обществу. Экономическое бесправие крестьянства закреплялось паспортной системой, лишавшей крестьян свободы перемещения и переселения. Последнее допускалось лишь как организованный государством набор рабочей силы. Теперь стали общеизвестными факты насилия над крестьянами, "рукотворного" голода, факты восстаний и других форм сопротивления коллективизации. Крестьяне мучительно приспосабливались к коллективным формам хозяйствования, даже не смотря на глубокие корни общинности. Однако фактом является то, что сегодня крестьяне (а не только председатели колхозов) в значительной своей части против разрушения колхозов и совхозов, к которым за полвека они адаптировались. Причины этого и экономические (отсутствие подворий, техники и т.п.), и социально-психологические: страх перед общим разрушением хозяйства; нежелание ломать привычное равновесие между работой в общественном и личном хозяйстве; отношение к государству как гаранту социальных благ (детсады, клубы, жилищное строительство на селе, социальная помощь) и т.д. Рынок же, особенно купля-продажа земли, страшат своей непредсказуемостью, стихией, социальными катаклизмами ("черный передел"), угрозой потерять и то, что имеешь.
История социально-экономических отношений в нашей стране подтверждает мысль о том, что модернизация вдогонку усиливает роль государства, которое на время оказывается заменой рынку, берет на себя его регулятивные функции.
2.2. СССР: военно-государственная индустриализация
Расставание с крестьянской цивилизацией, ее разрушение - только часть процесса становления общества современного типа. Не менее важна и конструктивная его часть - процесс индустриализации.
Обычно индустриализацией у нас называли политику советской власти 20 - 30-х годов, направленную на осуществление перехода от аграрной и аграрно-индустриальной структуры экономики к экономике индустриального типа по показателям роли промышленности в создании валового национального продукта и национального дохода, доле занятых в промышленности, работающих с использованием машин и механизмов и т.д. Но все эти процессы начались раньше. Следует напомнить, что Россия конца XIX - начала XX веков уже вступила на этот путь и продвигалась по нему довольно успешно. Об этом свидетельствует, в частности, увеличение протяженности железных дорог с 1890 по 1913 год в полтора раза7. Еще важнее, что этот показатель с учетом численности населения оказался в России очень близким соответствующему показателю для Европы, где на 388 млн. жителей приходилось 204 тыс.км. железных дорог, а в России - на 131 млн. населения 63 тыс.км. железных дорог. Таким образом, на каждую тысячу населения в Европе приходилось 0,52 км, в России - 0,48 км8.
Если темпы индустриализации России были неплохими, то стартовые позиции все же более низкими по сравнению с Западной Европой и тем более с Северной Америкой: например, добыча угля в России составляла 16 млн. тонн, а в США - 245 млн. тонн на начало века. Так возникла проблема "догона" и вторичной модернизации. Но вряд ли тогда она воспринималась в общественном сознании как потеря престижа, уничижение национального достоинства или отказ от самобытного развития. Не следует драматизировать: вторичную модернизацию совершает абсолютное большинство стран и только единицы из них - лидеры технического прогресса - осуществляют первичную модернизацию.
Этап вторичной модернизации был в дореволюционной России относительно успешным, но кратковременным. Он был прерван первой мировой войной, революциями и гражданской войной и возобновлен лишь во второй половине 20-х годов. Предвоенный уровень производства удалось восстановить лишь 1928 году.
Индустриализация, которая развернулась в СССР в 20 - 30-е годы, также носила вторичный характер. И дело не только в отставании как таковом. Добавились новые политико-идеологические факторы. Считалось, что страна строит социализм и, как новый общественный строй, он "опережает" капитализм. Это усиливает конфликт между ними. Социализм должен доказать и реализовать свои преимущества в условиях враждебного окружения и угрозы войны. "Догон" ассоциировался с выживанием, и это наложило отпечаток на характер индустриализации. Она носила вынужденный характер, совершалась под внешним давлением, с преобладанием экзогенных факторов. Когда надежды на мировую революцию не оправдались, возникла идея враждебного капиталистического окружения, которая во многом способствовала форсированной индустриализации с применением любых средств накопления капитала: "первоначального социалистического накопления" за счет крестьянства, принудительного труда в системе ГУЛАГа и др. И сейчас историки спорят о том, была ли угроза войны в 20 - 30-е годы реальной для СССР или идеологический пресс нужен был преимущественно для достижения внутренних целей. Так или иначе, модернизация пошла по пути преимущественного развития военной промышленности, которая ассоциировалась с тяжелой промышленностью. В дальнейшем военная угроза стала реальной и вылилась в войну, но и после второй мировой войны индустриализация, которая вошла в зрелую стадию, продолжала осуществляться в милитаризованном варианте, что создавало дополнительные экономические трудности для страны с низким уровнем жизни населения. И сегодня мы страдаем от того, что производство средств потребления остается неразвитым, а конверсия военного производства, в свою очередь, требует новых крупных затрат. Таким образом, фактор внешнего давления, реального или мифического, со временем из мобилизующего стал тормозящим.
Другой чертой индустриализации в СССР стал ее тотально государственный, этатистский характер. В 20-30-е годы страна переживала раннеиндустриальную стадию развития. Для нее характерны ручной труд, в лучшем случае при машинах и механизмах, и низкая квалификация работника, практически не имеющего предварительной подготовки. За таким работником требуется жесткий внешний контроль. Это стало предпосылкой возникновения такой социотехнической системы, прежде всего на уровне отдельного предприятия, в которой все работают как "винтики" одного механизма, принимаемые решения носят директивный характер, отклонения от них не допускаются. К тому же жесткая производственная дисциплина дополнялась усиленной идеологической обработкой.
Как социотехническая эта система свойственна определенному этапу развития ряда стран (отсюда тэйлоризм). Но в СССР она в стрессовой социальной ситуации была перенесена на общество в целом и стала одной из предпосылок бюрократического типа хозяйственного управления, получившего в последнее время название "административно-командной системы". Такая система почти не пользуется экономическими рычагами, индивид в ней практически перестает быть субъектом экономической деятельности, поскольку не принимает никаких решений. Субъектом становится государство в целом. Постоянно по всякому поводу поступают директивы с самого высокого уровня, а работник из инициативного превращается в конформного исполнителя.
Таким образом, индустриализация в СССР приобрела характер милитарной и этатистской, диктуемой государством. Эти особенности усиливали установку на "догон", и без того свойственную странам, переживающим вторичную модернизацию. В отдельные периоды идея "догона" приобретала статус государственной политики. Так, по настоянию Н.С.Хрущева, показатели экономического развития США фактически были положены в основу Программы КПСС и соответствующих пятилетних планов в качестве ориентира для достижения. Когда же Программа оказалась невыполненной, идея догона также была дискредитирована и снята как лозунг, но не могла исчезнуть по существу. Более того, падение "железного занавеса", постепенное расширение доступа к зарубежной информации, поездки все большего числа советских людей за границу закрепили за развитыми странами роль эталонов развития.
Модернизация вдогонку в нашей стране затянулась и превратилась в ставшее хроническим "догоняние". Впрочем, в разные периоды дело обстояло по-разному. Так, проведенные в США в конце 50-х годов исследования советской экономики привели их авторов к выводам, что "Россия переживает чрезвычайно быстрый экономический рост на протяжении последнего десятилетия" и что "советский экономический вызов реален и опасен..."9. Первая половина 60-х годов была успешной и привела к росту уровня жизни, о чем люди старшего поколения знают по собственному опыту. Затем усилилось отставание, превратившееся в жесткий кризис. Система административного управления исчерпала свой "срок годности", но не была своевременно заменена эффективными социально-экономическими и политическими механизмами, соответствующим потребностям интенсивной модернизации. В результате сегодня серьезной угрозой для страны стал "феномен слаборазвитости", т.е. усиления отставания, несмотря на прилагаемые усилия догнать развитые страны.
Возникает вопрос, можно ли более детально, качественно и количественно, оценить наше отставание? Разумеется, соответствующие анализы и расчеты делались неоднократно. Согласно некоторым из них, СССР занимал в 1985 г. 68-е место по показателю валового внутреннего продукта на душу населения, что составляло 39,9% от уровня США10. Существует и более содержательный способ соотнесения с мировым развитием, основанный на концепции длинных волн Н.Д.Кондратьева11.
Н.Д.Кондратьев назвал открытые им 50-летние волны экономического развития циклами экономической конъюнктуры. Теперь они получили более широкую интерпретацию и рассматриваются как длинные волны научно-технического прогресса. Считается, что, начиная с первой промышленной революции, современные индустриальные страны прошли уже четыре волны, и страны-лидеры открывают пятую. Каждая волна имеет свои ключевые технологии, на развитие которых расходуются основные средства и которые формируют в конечном счете структуру отраслей экономики. Так, первая волна характеризовалась механизацией ткачества, вторая - дешевым углем и паровым двигателем на транспорте, третья - развитием металлургии и машиностроения. Четвертая волна, которую сегодня переживает большинство стран мира, основана на дешевой нефти и электроемких материалах, характеризуется нефтепереработкой, развитием химической промышленности, развитым автомобилестроением. Ей соответствует определенная организация производства: конвейер, специализированная рабочая сила средней квалификации и т.д.
Для пятой волны ключевым является развитие микроэлектроники, новых информационных средств и соответствующих производств и инфраструктуры, характерна потребность в высококвалифицированной рабочей силе, а также отказ от универсального и массового производства в пользу разнообразия и гибкости. Пятая волна - это информатизация общества. В эту фазу вступили США, Япония, Германия и другие развитые страны.
В 70 - 80-е годы в СССР наиболее быстрыми темпами развивались такие отрасли, как нефтедобыча, прокат черных металлов, автомобилестроение, химическая промышленность, т.е. типичные для четвертой волны научно-технического прогресса. Но развитые страны тогда переживали глубокий структурный кризис, который ознаменовал перестройку экономики при входе в пятую волну. Следовательно, отставание СССР от развитых стран составляло полуволну, или 20-25 лет. При этом надо учитывать содержательные различия между волнами. Так, считается, что пятая волна знаменует собой "постиндустриальное" общество, где не столько промышленность, сколько наука и информация определяют основные стороны жизни общества, а это уже новое "качество".
Догон как таковой вряд ли возможен, поскольку динамизм каждой следующей фазы развития выше предыдущей. В итоге он оборачивается феноменом слаборазвитости. Надо заново, по-иному поставить проблему. "Догон" в современном смысле коррелирует с "открытостью" систем, зон, границ, культуры. Не повторение пройденного пути, а вхождение в современную цивилизацию здесь и сегодня, по разным направлениям.
Непрерывная техническая модернизация внутренне и органично связана с проблемой рынка как принципиально инновативного механизма, который ускоряет обновление производства через прямую заинтересованность работника в результатах труда и конкуренцию производителей на рынках сбыта. Однако здесь не может быть гарантий успеха, ведь рынок порождает и механизмы блокировки конкурентов, монополизм, на нем происходит жестокая борьба. Можно привести примеры индустриализации в условиях господства рыночных отношений, которая, тем не менее, была малоуспешной, затяжной и не привела к догону, и другие примеры - успешной модернизации вдогонку, проходящей в условиях авторитарных режимов, ограничивающих свободу рынка (Южная Корея, Чили).
Выше говорилось об этатистском характере советской индустриализации. В ней мотивация строилась как довольно сложное образование, включающее прямые и косвенные, материальные и "моральные" (духовные, идеологические) стимулы. Прямое материальное стимулирование было довольно ограниченным, в результате зарплата - а с нею и производительность - имели "потолок", а рабочая сила была очень дешева. Систему материального стимулирования, которая постоянно оказывалась малоэффективной, дополняла развитая сеть общественных (государственных) фондов, через которые шло удовлетворение значительной части потребностей населения (бюджетное финансирование образования, медицины, культуры и т.д.). Как заметил однажды Е.Т.Гайдар, для страны среднего уровня экономического развития мы имели весьма развитую социальную сферу, что являлось нашим немалым достижением, которое следует сохранить. Надо сказать, что на известной стадии (экономический подъем 60-х годов) развитые капиталистические страны воспользовались нашим опытом и встали на путь создания разнообразных социальных программ. И сегодня, когда основная масса населения России, как показал апрельский ( 1993 г. ) референдум, поддерживает курс на развитие рыночной экономики, существуют значительные слои, которые высоко оценивают гуманистический смысл распределения благ через общегосударственные фонды.
Таким образом, индустриализация, как и другие модернизационные процессы, может осуществляться в рамках абсолютного господства государственной собственности и соответствующих ей распределительных отношений, следовательно, в условиях отсутствия свободного рынка. Но нельзя не признать, что, имея значительные научно-технические достижения в отдельных областях, особенно военных, страна не смогла решить в целом проблему догона. Она была и остается в лучшем случае среднеразвитой страной, а в настоящее время находится перед реальной угрозой нисхождения в состав "третьего мира". Отсюда и стремление удержаться в "цивилизованном" мире (или войти в него?) с помощью использования механизмов рынка, на которых этот мир основан.
2.3. Модернизация и социальная структура
Каждый этап развития общества имеет свою социальную структуру: специфический состав социальных групп и соотношение между ними. Так, на смену крестьянству, абсолютно преобладающему в традиционном обществе, приходят предприниматели и рабочие в индустриальном обществе, а с развитием научно-индустриального производства, сфер услуг и культуры резко возрастает численность специалистов и их роль. Для переходного общества характерна гетерогенная структура с элементами технических укладов от до- и раннеиндустриального до научно-индустриального. Это особенно относится к тем подструктурам, которые непосредственно детерминируются научно-техническим развитием - отраслевой и квалификационно-должностной.
Приведем некоторые данные.
Структура ВНП в США и СССР формировалась в 1989 г. по вкладу, который вносили в него различные отрасли и занятые в них, следующим образом (в процентах):12
Таблица 1.
США СССР
ВНП Занятость ВНП Занятость
Промышленность 24 22,0 34 29,2
Сельское хозяйство 2 2,9 18 18,5
Строительство 5 6,6 10 9,1
Транспорт и связь 6 6,4 6 9,2
Торговля 16 20,8 12 7,9
Сфера услуг 47 40,7 20 24,1
Как показывает таблица 1, отраслевая структура занятости в СССР не представляется особенно отсталой и соответствует мировым тенденциям развития (в динамике это более очевидно). Одновременно видна и стадия развития СССР - индустриальная, в то время как в США - постиндустриальная.
Но и индустриальная фаза в СССР была не вполне завершена. Это видно, если обратиться к показателям характера труда рабочих промышленности. По степени механизации их труда они делились на группы:13
Таблица 2.
% к итогу
1979 1985 1989
всего рабочих, в том числе: 100 100 100
работающих при помощи машин и
механизмов, а также по наблюдению
за работой автоматов 46 50 52
вручную при машинах и механизмах и
не при машинах и механизмах 41 36 34
по ремонту и наладке машин и механизмов 13 14 14
Состояние этого показателя удручающее: треть ручного труда в промышленности и низкие темпы его преодоления говорят сами за себя.
Группа специалистов привлекает особое внимание как та, с которой связаны перспективы научно-технического прогресса. Численность специалистов с высшим и средним специальным образованием в расчете на 1000 занятых в промышленности, на транспорте и в связи составляла соответственно в СССР 179, 107, 138 человек против 250, 228, 336 человек в США (начало 80-х годов)14. Эта характеристика должна быть интерпретирована в том же плане: как проявление закономерностей индустриального развития, но и известного отставания, о чем уже шла речь.
Социально-профессиональная, профессионально-квалификационная и отраслевая подструктуры советского общества детально изучались социологами на протяжении длительного времени15, и по крайней мере, часть авторов приходила к трезвым и критическим выводам относительно состояния страны, в том числе переходного и проблем ее социальной структуры. Понятно, что более важным срезом социальной структуры является анализ социальной дифференциации и социальной иерархии, обусловленных отношениями собственности и власти. Именно в интерпретации этих проблем было больше всего идеологических запретов раньше и формируется более всего новых подходов теперь.
Пожалуй, важнейшим теоретическим положением, носившим характер идеологической догмы, было утверждение, что наше общество движется к достижению социальной однородности, а значит и стиранию классовых различий, построению бесклассового общества. Поскольку речь идет не о мечте, а о реальности, то уместно задать вопрос - так ли это было? А если так, то "хорошо" ли это? Но прежде чем перейти к анализу данных, напомним, что социальная структура с высокой степенью социальной однородности низших групп присуща именно традиционному обществу, как характерна для него и закрытость социальной структуры, низкий динамизм: социальные перемещения не исключаются, но крайне затруднены, поскольку юридически закрепляются "перегородки" между группами, превращая их в касты, сословия. Напротив, современное, индустриальное и постиндустриальное рыночное общество характеризуется, хотя и довольно высокой дифференциацией, но большой открытостью, высокой мобильностью, в том числе и вертикальной, что обеспечивается наличием разного рода "лифтов" с высокой степенью доступности.
Высшие классы всегда относительно малочисленны, пройти всю социальную лестницу за одну жизнь могут лишь единицы, остальная же масса активных людей, которые стремятся реализовать свой потенциал и получить дополнительные блага, продвигается на более короткие дистанции. Эдесь и формируются средние слои, социальной функцией которых является поддержание динамизма социальной структуры, придание ей, с одной стороны, открытости, с другой - устойчивости.
Вертикальные потоки направляются не только вверх, но и вниз, и здесь средние слои вновь оказываются стабилизаторами: они спасают от чрезмерной маргинализации, деклассирования, образования многочисленного социального низа, склонного к экстремизму и асоциальному поведению. Средние слои, таким образом, выполняют важные позитивные функции. Рост уровня и качества жизни массовых средних слоев стал формой исторического прогресса. Одним из первых это заметил Ортега-и-Гассет.
Какое же место между социальными структурами, одна из которых символизирует "прошлое", а другая - "будущее", заняла наша страна? Видимо, тезис о существовавшем движении в направлении к социальной однородности должен быть, если не оспорен, то по меньшей мере переосмыслен, в том числе и в связи с описанием перехода от общества традиционного типа к современному обществу, как должно быть пересмотрено и отношение к средним слоям.
Нельзя сказать, что движения к "однородности" не было вовсе: по некоторым критериям "стирание различий" действительно происходило. Например, равное отношение к собственности на средства производства имело место для большинства населения, но оборачивалось отчуждением от собственности всех трудящихся классов, что сказывалось на производительности, дисциплине труда, приводило к ослаблению стимулов деятельности, а тем самым к деклассированию групп, маргинализации и в конечном счете разрушению социальной структуры16.
Несомненно, происходило также сближение в оплате труда массовых социальных групп, например, инженеров и рабочих, что рассматривалось как признак "социальной однородности". Если принять зарплату рабочих за 100%, то зарплата инженеров менялась по отношению к первой следующим образом: 1940 г. - 215%; 1965 г. - 146%; 1980 г. - 115%17 (во Франции в это время соотношение было 1 : 3,2). В результате такой однородности в СССР возникли проблемы инженерного труда, которых не знал Запад: недоиспользование инженеров на производстве в их прямых функциях при перегрузке неспецифическими функциями, плохая организация и низкая отдача инженерного труда и, как следствие, падение престижа инженерного труда, отлив молодежи из соответствующих вузов, ухудшение подготовки инженеров. Такие проблемы инженерного корпуса вряд ли могли способствовать успеху модернизации производства.
То же можно сказать о зарплате в сфере образования, медицины и других областях.
Стремление к социальной однородности в силу политических и идеологических установок приводило к ликвидации всех более или менее элитарных групп: рабочей аристократии в среде рабочих, интеллектуальной элиты как "буржуазной" прослойки в среде интеллигенции. В результате ухудшались социальные качества этих групп, уменьшалась профессионально-квалификационная, должностная и прочая дифференциация между этими группами. Структура оказалась слишком плоской, чтобы создавать стимулы к труду и продвижению. Это наносило ущерб социальному динамизму общества. Одним из последствий этого процесса стало усиление самовоспроизводства, т.е. "закрытости" ряда социальных групп, например, интеллигенции, как защитная реакция на их размывание. Обобщая все эти процессы, Т.И.Заславская и Р.В.Рывкина прямо ставят на одну социальную ступень специалистов, служащих, квалифицированных и неквалифицированных рабочих, называя это "горизонтальным срезом" профессионально-должностной подструктуры18.
Социальная однородность низших, или основных классов общества уживалась с немалой, но малоизвестной, тщательно скрываемой дифференциацией по уровню и качеству жизни расположенных по вертикали социальных групп ("вертикальный срез").
О "номенклатуре" как "новом классе" советского общества впервые заговорили на Западе в 50 - 60-е годы19. Но эта группа была так "засекречена", что сказать что-либо достоверное о ней в СССР стало возможно лишь в последние годы. Но и сегодня номенклатура сохраняет свою кастовость и закрытость, все больше становится как бы "теневой структурой".
Главный источник существования и силы номенклатуры - не собственность, но власть. Последняя давала номенклатуре права и возможности неконтролируемого распоряжения государственной и партийной собственностью и пользования ею в форме привилегий.
Известен состав номенклатуры: это работники органов государственного управления высшего ранга, т.е. собственно бюрократический слой; высшие руководители производства, НИИ, КБ, или "технократия", призванная играть в процессах модернизации решающую роль; наконец, партийные и советские работники, группа, которая сегодня оценивается как "особая система элитарно-иерархической власти, существовавшая наряду с государственной властью или даже вместо нее"20.
Номенклатура - в принципе "закрытая" группа. Она пополнялась под жестким контролем за соблюдением определеных критериев. Главными из них были социальное происхождение, партийная принадлежность, тип карьеры. Так, свыше 80% секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, председателей Советов министров, краевых и областных исполкомов и около 70% министров и председателей Госкомитетов СССР начинали свою деятельность рабочими и крестьянами21. Членство в партии было для номенклатуры обязательно. Занятие партийных должностей - главный лифт для формирования этого слоя.
Какова же была дифференциация между группами, расположенными по горизонтали и по вертикали? Это и сейчас сказать трудно, т.к. обнародована лишь незначительная часть информации. Поэтому для обыденного сознания вопрос сводится к привилегиям, а последние - к "дачам". Некоторые расчеты, похожие на "раскопки", произведенные, например, А.С.Зайченко, показывают, что дифференциация по доходам между номенклатурой и горизонтальными группами в СССР мало отличалась от разницы в доходах между 10% высших и 10% низших групп по доходам в США22.
Но главная проблема состояла в том, что высший класс страны, который в идеале состоит из менеджеров высокого ранга и крупных политических деятелей, крупных ученых-администраторов и необходим обществу как одна из мощных модернизационных сил, по способу формирования и функционирования превратился в паразитический слой общества и имел тенденцию превратиться в наследственную элиту. Беда нашего общества - в неэффективности и безответственности его высшего класса.
Описанная социальная структура - плоская, "однородная" по горизонтали система групп и малодоступная, расположенная по вертикали управленческая элита - напоминают структуру традиционного или раннеиндустриального общества, разумеется в новых условиях. Не так ли?
Выше говорилось, что "средние классы" - примета современного общества и его социальной структуры. Были ли они в СССР?
Если средние классы отрицались нашей социологией применительно к западному обществу, то тем более считалось, что их у нас нет. И не без основания. Конечно, всегда можно рассчитать средние места по шкале профессий, уровню образования и зарплате, но это номинальные группы. Реальными они становятся тогда, когда превращаются в субъектов социального действия, осознают свои специфические интересы, создают свой способ организации, выполняют определенные функции по отношению к индивиду, группам, обществу в целом. И все же, согласно А.Зайченко и другим ученым, средние слои у нас зарождались. Их величину перед перестройкой оценивают в 11-13%. Их признаки - наличие автомобиля, кооперативной квартиры, дачи и престижной домашней техники длительного использования. Зайченко утверждает, что половина среднеобеспеченных слоев паразитировала на дефиците, т.е. имела отношение к теневой экономике. В то же время описываемый этими признаками средний класс составлял в Венгрии 40-50%, а в ГДР - 50-70%.
Перестройка способствовала разрушению старых структур и формированию новых. Она создала новые социальные "лифты", усилила доступнось существовавших ранее, создала новые восходящие, как, впрочем, и нисходящие потоки. Неудивительно, что при этом усилилась дифференциация по доходам и уровню жизни, но и социальная лестница стала намного более многоступенчатой.
Логично было бы предположить, что решающим фактором в этом процессе усложнения социальной структуры и образования новых социальных слоев и новой дифференциации станет провозглашенный плюрализм форм собственности и соответствующие законы, т.е. становление рыночных отношений. Но статистика распределения занятости по формам собственности - от занятости на госпредприятиях до занятых в сфере частного и индивидуального предпринимательства (фермеры, ЛПХ, ИТД, работающие по договору) - показывает, что все новые формы за вычетом государственной и колхозно-кооперативной собственности вобрали в себя лишь 7,7% занятых в 1990 году и 14,1% в 1991 году23. Это очень немного, на наш взгляд, чтобы вызвать серьезные сдвиги. Однако есть еще теневая экономика, которая рассчитывается экспертно. Занятость в ней оценивается на конец 80-х годов в 30 млн.чел., т.е. 25% от общей занятости бывшего СССР24.
Таким образом, процесс формирования новых структур начался, но кризисное, нестабильное состояние общества, пережитки тоталитаризма в виде бюрократизации (старой и новой), историческое отставание на пути превращения в современное постиндустриальное общество накладывают на него печать так называемых "нецивилизованных", а на самом деле раннекапиталистических форм. "Переход" продолжается.
2.4. Рынок и государство как механизмы модернизации
Модернизационные процессы, описанные выше, получили новые стимулы к развитию в процессе перестройки. Оказалось невозможным просто ускорить научно-технический прогресс при сохранении старых механизмов планово-государственного управления. Модернизация пошла вглубь. Ее логика привела к необходимости восстановления механизмов рыночной экономики как наиболее адекватных процессам непрерывной модернизации. Государство не могло больше оставаться тоталитарным. Изменения в соотношении этих двух механизмов регулирования - рынка и государства - стало одной из главных причин экономического спада и обострения политической борьбы. Хотели лишь "вписаться" в современную цивилизацию, быть "не хуже других", а оказались перед лицом рынка, универсального механизма с его законами, большими экономическими возможностями, но и с не меньшими социальными опасностями.
При всех различиях рыночного и государственного регулирования хозяйства, оба эти механизма регулирования не находятся в соотношении "или-или", более того, они всегда сосуществуют. Возможны следующие наиболее типичные их сочетания и взаимодействия. Первый случай: "рынок без берегов", господство экономической стихии, размеры государства минимальны. Второй случай, тоже крайний: государство целиком берет на себя регулирование экономических связей и делает это административными, внеэкономическими методами. Между крайними случаями возможны различные сочетания рыночного регулирования и государственного управления.
Это не только "идеальные типы". Они имеют исторические аналоги. Так, на ранних стадиях капитализма господствовал известный принцип "laisser faire, laisser passer", т.е. принцип экономической, ничем не ограниченной, индивидуалистически понятой свободы действий собственников. В капитализме XX века сложились формы так называемого "регулируемого рынка", т.е. в той или иной форме удачно сочетающие рыночное саморегулирование с умеренным и ограниченным государственным вмешательством в экономику. XX век дал также достаточное количество примеров авторитарных и даже тоталитарных режимов, которые являются воплощением второго варианта - административного управления экономикой.
В общей форме можно сказать, что все отстававшие в своем развитии страны, начиная с Советской России 20-х годов, возлагали надежды на социализм. Последний ассоциировался с всемерным огосударствлением экономики, с приматом государственного распределения и перераспределения благ и, более того, с отказом от товарно-денежных отношений, ограничением или даже уничтожением рынка, взамен которого вводилось централизованное планирование.
Практика такого государственного хозяйствования при установке на всемерное свертывание рынка к настоящему времени уже, видимо, окончательно ответила на вопрос о возможностях государства заменить рынок. Планирование из центра, тем более директивное, жесткое планирование по натуральным показателям, просто невозможно в современной сложной и масштабной экономике, ибо невозможно проследить судьбу 25 млн. показателей, связаных между собой миллионами прямых и косвенных зависимостей. Возникающие диспропорции носят характер не случайных отклонений в результате ошибок, они - закономерность. Рынка же, который смог бы их сбалансировать с помощью механизмов спроса и предложения, не только нет, но с ним борются. В результате "год от года диспропорции нарастают и влекут за собой такие потери, которых не знает ни одна рыночная экономика даже в период самых глубоких кризисов"25. Рано или поздно складывается парадоксальная ситуация: сверхцентрализованное планирование приводит к тому, что экономика развивается не только стихийно, но и анархично, становится неуправляемой.
Эта ситуация низкой эффективности государственной собственности повсеместна и этим пренебречь уже нельзя. В развитых странах на государственных предприятиях отмечают снижение качества продукции, мотивации к инновациям, риску, падение производительности труда. Часть стран третьего мира также надеялась войти в современную индустриальную цивилизацию с помощью социализма, более близкого им по традициям общинности и коллективизма и способного, как ожидалось, смягчить социальную цену и ускорить ликвидацию слаборазвитости. Применялась классическая схема государственного управления экономикой: обобществление сельского хозяйства, национализация промышленности, уничтожение или ограничение рынка, введение всеобъемлющей плановой централизованной системы т.д. Однако нынешнее разочарование связано именно с тем, что гораздо быстрее экономический рост происходит в странах, втянутых в процесс капиталистического развития.
Последние используют плюрализм форм собственности для того, чтобы своевременно корректировать, особенно в периоды кризисов, управление и давать преимущества то частному сектору с его экономической эффективностью, то государственному - с его социальными программами. Именно на этот путь совмещения различных форм собственности и максимального использования возможностей каждой из них сегодняшняя Россия и пытается перейти. Но путь этот, естественно, мучительный, т.к. требует не только радикальных экономических, но и всех прочих - правовых, культурных и т.д. - преобразований, включая изменение мировоззрения, идеологии, систем ценностей, психологических установок, мотивации и т.д.
Таким образом, модернизация не может быть понята чисто сциентически - как научно-технический прогресс. В лучшем случае таковым она является в странах непрерывной, "первичной" модернизации, когда остальные сферы жизнедеятельности общества также модернизируются стихийно, постоянно, непрерывно. В условиях "модернизации вдогонку" такие перемены носят взрывной, революционный характер, вызывают кризис, что мы и испытываем на себе.
Сохраняется ли возможность для выбора пути? Говорят, альтернативы развития сохраняются всегда. Это не совсем верно, т.к. в истории чередуются "открытые" и "закрытые" периоды развития, т.е. периоды, действительно открывающие возможности выбора альтернатив, вариантов развития и другие периоды, когда выбор сделан и начинается процесс реализации избранного. Конечно, и здесь "варианты" путей сохраняются, но, видимо, на другом уровне - на уровне выбора конкретных форм преобразований, последовательности решений, жесткости или мягкости курса и т.д.
Представляется, что выбор пути в России уже сделан. Модернизация вдогонку началась в России давно - по крайней мере, в конце прошлого века, и проходила разные этапы. Сегодняшний - один из самых радикальных.
Глава 3. Модернизация и глубинный конфликт ценностей в России
Среди множества проблем, стоящих перед нашим обществом и соответственно перед наукой, едва ли не наиболее важная - проблема неких скрытых "пороков" развития. Пока модернизация в России как один из видов "догоняющего" развития слишком часто обращается в неорганический процесс, порождающий перманентную дезорганизацию. Это происходит потому, что ее обычно сводят к освоению готовых культурных образцов, преимущественно к заимствованию технических новшеств. Однако модернизация - прежде всего социальный и культурный процесс, включающий упорную работу по созданию новых ценностей и смыслов, новой системы ценностей.
3.1. От "морально-политического единства" к конфликту ценностей
Отринутая ныне идеология содержала в качестве своего важнейшего представления идею "морально-политического единства" общества, чем пыталась обеспечить у большинства его членов ценностный консенсус относительно важнейших вопросов общественного бытия, системность мировоззрения как элемент стабильности сознания, устойчивости "социально-психологического самочувствия". Отказавшись от этой официальной доктрины, общество тем самым открыло для себя существующее и существовавшее всегда разнообразие ценностей.
Разнообразие ценностей - естественное состояние человеческих сообществ. Как и остальные базовые элементы человеческого существования, разнообразие ценностей принципиально амбивалентно и потенциально содержит возможность позитивных и негативных интерпретаций и процессов. Особым случаем ценностного разнообразия является наличие в современных обществах традиционных ценностей и структур, сложившихся на доиндустриальной стадии их развития, иногда совершенно архаичных по своему содержанию. В принципе, сосуществование (даже в современных обществах, например, в США) традиционных и модернизированных форм и элементов - обычное дело1. Тем более обычной такая ситуация является для развивающихся обществ, где массив традиционных ценностей значительно больше, вплоть до того, что модернизированные элементы иногда существуют как "анклавы" - вкрапления среди моря традиционных структур. Некоторым развивающимся обществам удалось использовать культурную "архаику" как ресурс для модернизации, "встроить", вписать ценностные комплексы, сложившиеся в условиях докапиталистического развития, в модернизационные процессы и контексты. Факт утилизации древнего культурного опыта постоянно будоражит наше сознание, в чем одна из причин удивления достижениями недавно еще отсталых новых индустриальных стран Азии, не говоря уже о вырвавшейся вперед Японии. В общем-то, как это ни странно, иногда для целей развития может быть использован неопределенно широкий диапазон привлекаемых культурных элементов, иными словами, в определенных условиях все, что имеется в наличии, как будто, может быть превращено в ресурс, в "строительный материал" для достижения поставленной цели. В одних случаях в качестве такого ресурса пытаются использовать сохранившиеся обычаи, традиции, привычки, в других - сырье, материальное богатство, в третьих - людей, превращаемых в средство осуществления "исторической задачи", в четвертых - "мотором" модернизации предстают самоэксплуатация, самосовершенствование, самодисциплина, конкурентные отношения и т.д. В конечном итоге используется то, чего, как кажется, достаточно, что есть в избытке. Однако цель, как всегда, отнють не безразлична к средствам ее достижения. Для успешной модернизации общества необходима определенная иерархия базовых ценностей. Фундаментальные ценности должны не только свидетельствовать о готовности общества к переменам, которые несет с собой модернизация, стремлении достаточного числа социальных групп взять на себя задачу выступить субъектами изменений, но также достаточно реалистическое представление о цели движения, о способах ее достижения. Теоретики модернизации показали, что изменение в процессе модернизации совершается только тогда, когда на каждой из предшествовавших стадий создается определенная комбинация факторов, подобно тому как на производстве возможно получить конечный продукт лишь соблюдая последовательность технологических операций2. Т.Парсонс, специально исследовавший проблему эволюционных универсалий, сумел выделить определенный порядок развития, включающий десять подобных универсалий, соответствующих примитивным, переходным и модернизированным обществам3. Особенно важным является то, что теоретические конструкции Парсонса оказалось возможным эмпирически обосновать, что было сделано американскими социологами Г.Баком и Э.Джекобсоном. Последние изучили 50 обществ, показав, что "социальное изменение имеет определенную структуру или последовательность... эволюционных стадий, через которую проходит большинство общества"4. Таким образом, определяющим является соотношение традиционных элементов и ростков модернизированных структур, ценностное содержание процессов их взаимодействия, последовательность в накоплении новых качеств, позволяющая в конце концов достичь меньших напряжений в процессе развития, большей органичности социальных изменений, не утерять системное качество на пути модернизации. Столь же важным может считаться само представление о модернизации как осознанной цели, учитывая, что вполне возможны достаточно серьезные социальные изменения, включающие элементы модернизации, где последняя выступает как неотрефлексированный результат массовых социальных процессов. Модернизация как осознанная цель общественного развития зависима от сложившихся в обществе представлений о ценности личности.
Чем более сильны в обществе традиционные элементы, тем сильнее тенденция направить модернизационные процессы на достижение целей, лежащих вне конкретного реального человека. Всю историю Советской России человек использовался как средство для неких более высоких целей. И индустриализация, ради которой был перебит хребет крестьянству, и декларированные цели построения социализма и коммунизма, содержали ту антигуманистическую ориентацию, которая более свидетельствовала о сохранении традиционной для доиндустриальных обществ иерархии базовых ценностей, чем о действительной модернизации.
Извращенным оказалось в нашем обществе и второе важнейшее отношение, определяющее развитие - отношение в обществе к реальному факту общественного расслоения. Как показал в упомянутой работе Т.Парсонс, последовательное накопление эволюционных универсалий на этапе перехода от примитивных к переходным обществам включает обязательную культурную легитимизацию социальной стратификации. Без такой легитимизации обществу постоянно угрожают уравнительные тенденции и процессы, которые не только противоречат задачам модернизации, но и в конечном счете способны сокрушить даже сословность, никакого отношения к модернизации не имеющую.
Крах российской государственности в 1917 году, архаизировавший общество, сопровождался однако выдвижением на общесоциальный уровень культурных ценностей глубочайшего прошлого. До сих пор основная масса населения не нашла в себе сил для признания культурной ценности торговли, в результате чего деятельность в этой сфере остается нравственно необеспеченной, постоянно вновь и вновь извращаемой. На общесоциальном уровне пока еще господствует распределительная экономика, а идеальный культурный образ народного хозяйства до 1985 г. сохранял черты крестьянского двора во главе с хозяином-патриархом. Массовое сознание постоянно давало себя успокаивать комфортным представлением о бесклассовом обществе, где все согласны трудиться "в общий котел" и передавать распределительные функции власти. При этом массовое сознание закрывало глаза на неизбежность возникновения групп, выполняющих роль неких распределяющих псевдосословий. Однако эти реальные агенты распределительной системы допускались лишь в той степени, пока не замечались массовым сознанием, т.е. опять-таки они не получили санкции общества. И сегодняшнее возмущение общества новыми псевдосословиями, их привилегиями амбивалентно. Остается надеяться, что уж на этот раз оно предпочтет признать необходимость социальной стратификации, отвечающей реальностям современных развитых обществ. Ключевым в этом процессе, естественно, является культурная легитимация предпринимателей, новых для нашего общества форм деятельности, утверждающих ценности свободы экономического творчества, самостоятельности и ответственности.
Все это свидетельствует о том, что российское общество, согласившись на плюрализм как условие гласности и продвигаясь все далее к полноценной свободе слова, еще далеко от той толерантности к разнообразию ценностей, которая позволит укрепиться нормам демократического общежития в повседневной жизни. Дав возможность разнообразию проявить себя во всех сферах общества, тайному стать явным, шепоту - обратиться в крик, оно стоит перед опасностью превращения этого разнообразия в битву монологов, где каждый лучше всех слышит именно себя самого и пытается утвердить свой монолог над всеми остальными. Вырвавшееся на просторы публичности ранее подавленное, скрытое ценностное разнообразие нашей жизни в этих условиях все еще грозит превратиться в поляризованный мир, где из-за релятивизации ценностей нарастает социальная напряженность, накапливается дисбаланс между ценностями, поддерживаемыми значительным большинством членов общества, и реальными социальными процессами, в нем разворачивающимися. Подобная ситуация чревата столкновением ценностей, их конфликтом.
3.2. Конфликт ценностей - проблема развития
Конфликт ценностей, как показывает анализ социокультурной ситуации последних лет, - одна из ключевых проблем переходного периода. Позитивные возможности культурного разнонообразия реализуют себя в условиях стабильного демократического общества, где давно уже установились "общие правила игры", консенсус относительно основных ценностей. Конфликт ценностей в переходных ситуациях, напротив, приобретает чаще всего негативный смысл прежде всего из-за отсутствия такого консенсуса. Ценностная многоголосица демократического общества "закована" в достаточно жесткую структуру законов, демократических правил и институтов, повседневно тщательно поддерживаемых в общественной жизни на всех ее уровнях. Именно поэтому она может превращаться в ресурс, используемый на благо общества. Такая структурированная многоголосица - дозированное многообразие - свободна лишь в добровольно принимаемых или навязываемых ей рамках стабильной экономической, политической и культурной жизни. В иных условиях начинают доминировать деструктивные свойства ценностного разнообразия, тем более опасные, что в условиях слабой структурированности общества сохраняется возможность выплескивания на верхние этажи общественной иерархии случайных элементов этого разнообразия. Отсюда угроза его превращения в значимый дестабилизирующий фактор, постоянно потрясающий общество, усиливающийся в условиях нелигитимности социальной стратификации, несформированности классовых интересов, анархичности политической жизни, дезориентации управляющих структур. Все эти моменты присутствуют в нашем обществе. Тем самым конфликт ценностей означает для нас возможность социальных потрясений, политической нестабильности, кризиса культурных оснований общества.
Многое зависит от представления о естественности или искусственности модернизации как процесса общественного развития. С одной стороны, оценка модернизации как искусственного, навязанного, "насильного" развития постоянно сопровождает у нас процессы модернизации. Так происходит, начиная от Петра I, навязывавшего предпринимателям собственность, до нынешнего поколения потенциальных собственников, например, колхозников, которые пока не имеют условий для свободного труда, независимости и риска. Навязанная модернизация оборачивается прежде всего своей негативной стороной - извращением сложившихся структур и разрушением, деградацией. С другой стороны, где граница естественного и искусственного? В некотором смысле культура вообще есть нечто искусственное, противостоящее "естественной" природе, о чем было известно уже античным софистам. Модернизация вполне может представать как процесс, лишенный катастрофизма и апокалиптических ожиданий.
Выход за рамки локальных деревенских миров сотен миллионов крестьян, включение в мировое хозяйство десятков развивающихся стран Азии, Латинской Америки, Африки давным-давно проблематизировали эту ситуацию. Долгий исторический путь пролег от того времени, когда человечество осознало потрясающее разнообразие культур и цивилизаций, до сегодняшнего дня, когда это разнообразие предстает уже не как момент симпатий или антипатий, этнографического интереса, эстетического любования, но как необходимость взаимной работы представителей различных культур над общими проблемами, как совместный труд на одних и тех же предприятиях, как оптимизация экономических и политических связей, наконец, как единая задача сохранения планеты в условиях нарастания глобальных проблем.
В западной науке эта ситуация исследуется начиная со второй половины XIX века как проблема классической социологии и, в частности, разрабатываемой ею теории модернизации, осмысляющей трансформацию традиционных ценностей, структур, отношений в модернизированные, "современные". За прошлый и нынешний века она успела сложиться в развитое направление, включающее множество концепций, имеющих методологическое, теоретическое и прикладное значение. Проблемы модернизации разрабатывали такие крупнейшие ученые, как М.Вебер, Э.Дюркгейм, К.Маркс, Р.Парк, Ф.Теннис, Г.Беккер, М.Леви, Т.Парсонс, У.Ростоу, Дж.Грегор, Р.Рэдфилд, С.Эйзенштадт, Д.Ношемейер, Г.Алмонд, А.Гершенкрон, Б.Мур и многие другие. В их концепциях накоплен огромный теоретический опыт анализа процессов перехода от традиционного к индустриальному обществу, выявлены различные возможности, возникающие на этом пути, общие закономерности и особенности, связанные со спецификой общества и страны, переживающей модернизацию.
По крайней мере с конца 60-х гг. теория модернизации подвергается ожесточенной леворадикальной, в том числе марксистской и неомарксистской критике. Несмотря на это она в целом устояла. Концептуальное углубление теории модернизации, обогащение ее новым опытом, особенно успешной модернизации социальных институтов, политической культуры, социальных отношений, эволюция нравственности в сторону ценностей гражданского общества, правового государства, либеральных свобод способны придать новое дыхание идеям модернизации. Их противопоставление концепциям зависимого развития, слаборазвитости, миросиcтемному подходу не абсолютное. Сама идея модернизации, т.е. постоянного обновления, не прерываемой ни на миг динамики традиций и инноваций, где преобладает ценностная ориентация на продвижение по пути качественного совершенствования, на реформы и прогрессивное развитие отнюдь не утеряла своей привлекательности. Либеральные ценности, которыми вдохновляется теория модернизации, по-прежнему живы, как и направленность обществ на ненасильственные изменения эволюционного типа.
О том, что теория модернизации претендует на роль общей теории общественного развития, свидетельствует ее применимость для обществ различного типа, начиная от анализа трансформаций доиндустриальных структур в Англии, до многочисленных объяснений катастрофического пути к политической модернизации в Германии и Италии и бесчисленных исследований, посвященных модернизации стран "третьего мира".
Обращение отечественной общественной науки к концепциям модернизации при изучении процессов социальных и культурных изменений в России до последнего времени либо не осуществлялось, либо осуществлялось в неявной форме. Вместе с тем имеет несомненный смысл обсудить возможности этой теории для анализа современных проблем России, в том числе конфликта ценностей. Это представляется тем более уместным, что основной пласт зарубежной исторической и политологической литературы прямо или косвенно связан с использованием идей теории модернизации. Историки, изучающие роль государства, бюрократии, взаимоотношения различных ведомств и инcтитутов, сословий, социальных слоев в России главное внимание уделяют проблеме реформ, попыткам модернизации - экономической, социальной, политической, обсуждению возможностей правящей элиты в России XIX - начала XX вв. избежать революции путем направленной гибкой системы постепенных изменений. В работах зарубежных специалистов большое внимание уделено судьбе самодержавия, проанализированы значительные пласты исторических документов, материалов, позволяющие сделать множество ценных выводов и наблюдений, сформировать ряд общих взглядов на недостатки управления, способствовавшие взрыву 1917 г., на историческую вину бюрократии, дворянства, интеллигенции, тех или иных политических деятелей, не сумевших достаточно гибко и маневренно обойти многочисленные рифы, ставшие на пути модернизации в России5.
Вместе с тем эти ценные работы остаются в большинстве своем все-таки взглядом извне. В целом им недостает опоры на "большую теорию", ибо при всей значимости используемых этими учеными концепций модернизации последние методологически и понятийно не были достаточно заглублены в специфику российских проблем. Европейский взгляд на проблемы отечественного общественного развития поневоле расставляет иные акценты, выделяет подчас не самое главное. И оценка эта обусловлена вовсе не стремлением отгородиться от мировой науки, созданных в ее рамках социологических и политологических теорий, но скорее необходимостью дальнейшего углубления научного знания, учитывающего оригинальный опыт различного типа обществ, в том числе российского. Недостаточны для объяснения отечественных проблем не только "западнические" работы, в которых можно при желании обнаружить специфически европоцентристскую интерпретацию проблем модернизации. Недостаточны для понимания проблем модернизации России и те многочисленные конкретно-страновые разработки теории модернизации, которые возникли как вывод из изучения конкретных регионов и обществ "третьего мира". Собственно, можно сказать и иначе. И теоретические работы, возникшие как обобщение социального развития западных обществ, и востоковедческие работы, осмысляющие процессы "догоняющего" развития в "третьем мире", до известного предела чрезвычайно важны и полезны. Их значение прежде всего в том, что они позволяют осмыслить антропологические параметры общественного развития, его общие закономерности, те характеристики, которые могут быть определены как универсалии. Большой смысл этих работ также в том, что они дают возможность обсудить цивилизационные, стадиально-типологические черты, объединяющие общества в группы со сходным набором характеристик. Однако эти работы не могут ответить на те вопросы, что связаны с культурно-самобытными, уникальными чертами российского общества. В то же время вне осмысления этих черт анализ проблем общественного развития России всегда будет представать переводом "чужого" текста, может быть интересным, ярким, но всегда неточным. Поэтому освоение концептуального содержания, накопленного в работах по теории модернизации, не освобождает нас от попыток углубления методологического инструментария, основанного на изучении специфики российского общества, от выявления тех ключевых проблем, которые показывают свою первостепенность именно в связи с изучением общественного развития России. Возможно, в конечном итоге к теориям, разрабатываемым западной социальной наукой, будут добавлены лишь некоторые оттенки, создана лишь некая новая версия теории модернизации (если мы, конечно, не поставим себе задачи, требующие отказа от научного способа осмысления мира). Эта новая версия теории модернизации должна будет обладать лишь тем дополнительным качеством, которое связано с направленностью на собственный объект - российское общество.
3.3. Социокультурный подход к изучению конфликта ценностей
Важное достоинство теорий модернизации эаключается в том, что они направлены на поиск внутренних движущих сил модернизации в конкретном обществе. Эта задача во всей ее полноте стоит перед исследованием проблем модернизации в России. На фоне драматического опыта развития страны эта проблема приобретает эдесь особенно сложный характер. Важнейшую движущую силу модернизации в России, как и в других странах, следует искать в постоянно возникающих в обществе противоречиях, конфликтах, в том числе конфликте ценностей.
Тема конфликта ценностей до последнего времени не была интересна отечественному обществознанию. Теоретическое содержание этой проблемы мистифицировалось и в таком виде выносилось вовне, во "враждебный" капиталистический мир. Собственно теория классовой борьбы, антагонистических противоречий, противостоящих друг другу мировых систем и была той иллюзорной формой представлений о конфликте, частным случаем которой был и конфликт ценностей. Кроме того, теория классовой борьбы собственно не оставляла места изучению конфликта ценностей, так как апеллировала к понятию интереса, чем вульгаризировала проблему, низводя проблему ценностей к грубо-утилитарным ссылкам на выгоду, чисто материальный экономический интерес. Отказ от подобного упрощенного подхода, естественно, не означает автоматического избавления от мистифицирования проблемы, хотя и на другой лад.
Остается опасность прямого приложения к анализу конфликта ценностей в России западных понятий социологической науки, сложившихся в условиях общества, не знающего той формы этого конфликта, которая сложилась у нас (не случаен, например, структурный функционализм; в частности, Т.Парсонс а также М.Вебер, В.Петерс, Э.Дюркгейм считали, что социальная система складывается на базе общих для всех ее членов ценностей и норм). Кроме того, применяя понятия, возникшие на базе изучения социальных явлений общества, находящегося на более поздней стадии развития, к обществу, где подобных явлений еще попросту нет, мы несомненно "вчитываем" в эти процессы содержание, которое там отсутствует. Объясняем, например, доэкономические отношения через категории развитых товарно-денежных отношений; с помощью понятий, сложившихся в элитарной культуре, пытаемся объяснить массовые процессы, хотя обыденное сознание пользуется совсем другими понятиями и не знает элитарных интерпретаций и т.д. К счастью, при осмыслении проблемы конфликта ценностей имеется возможность опереться на отечественную философскую традицию, которая всегда считала эту проблему ключевой для общественного развития России и выработала понятие, "схватывающее" отечественную специфику.
Речь идет об интерпретациях раскола в русской культуре, отмечаемого многими мыслителями. Раскол можно рассматривать как особую специфическую форму конфликта. Масштабы и значение раскола таковы, что его существование ставит под вопрос западное представление о наличии в обществе единой системы ценностей, лежащих в основе социальной системы.
Тема расколов в российском обществе, поляризации культур, разрыва между основными субкультурами общества звучала у И.Киреевского, Бердяева, Федотова; об этом писали В.О. Ключевский, Г.Фроловский, А.Белый и другие. Поляризация ценностей, вплоть до взаимного непонимания, разрыва коммуникаций внутри общества, образования в нем "двух цивилизаций" отмечалась А.М.Панченко, Г.М.Прохоровым, Б.А.Успенским, Н.С.Эйдельманом, А.С.Ахиезером, Ю.С.Пивоваровым. Этот фундаментальный факт должен быть положен в основание анализа проблем общественного развития страны, что в результате приводит к совершенно своеобразной теоретической интерпретации особенностей ее исторической динамики.
Конфликт ценностей как одно из проявлений раскола может быть описан как некий эмпирический факт. Часто такие описания касаются того исторического момента развития общества, который связан с петровскими реформами6. Вместе с тем раскол может быть представлен как понятие теоретическое, как некоторое методологическое основание особого подхода, формирующегося на опыте осмысления специфики общества в России.
Речь идет о складывающимся у нас в стране социокультурном подходе к обществу, к общественным процессам, к их движущим силам. Этот подход в своей основе дает объяснение процессов в обществе, которое может рассматриваться как методологическое основание для анализа процессов любого уровня конкретности. Раскол, согласно этой теории, есть "патологическое состояние социальной системы, большого общества, характеризуемое острым застойным противоречием между культурой и социальными отношениями, распадом всеобщности, культурного основания общественного воспроизводства". Он выступает как "постоянно угрожающий интеграции общества конфликт по крайней мере двух субкультур", которые "вызывают друг у друга дискомфортное состояние и характеризуется отсутствием в обществе массового нравственного идеала, который мог бы реально обеспечить нравственное и организационное единство"7. Господство раскола - следствие недостаточной способности общества обеспечить единство культуры и социальных отношений, необходимое для эффективного общественного воспроизводства. В свою очередь, механизм их согласования связан со способностью общества осваивать новшества, перерабатывать их, отвечая таким образом на постоянный "вызов", постоянные возмущения, идущие из среды. Недостаточная способность осваивать новшества может оторвать одну часть общества от другой, нарушив коммуникацию между ними. А.С.Хомяков писал, что "общее просвещение, проявляемое только в постоянном круговращении мысли (подобно кровообращению в человеческом теле), становится невозможным при раздвоении в мысленном строении общества". Неадекватные интерпретации новой информации приводят к возникновению нефункциональных социальных отношений, институтов (например, если царь интерпретируется как батюшка, то перед нами случай неадекватной экстраполяции на государственность семейных отношений, результатом чего не может не быть извращение государства как социального института, базирующегося на иллюзорной основе). Постепенно развиваясь как историческое явление, некая "болезнь" общества, за века своего существования расколу удалось овладеть социальным организмом до всей его глубины, пронизать все поры общества. Многие мучительные колебания, "пульсация" общества, метания из одной крайности в другую, "замкнутые круги", бросающие Россию от попыток ускорения модернизации в глубокий застой и вновь по тому же пути, попытки искоренить зло, отсечь "виновную" часть общества связаны с неспособностью избавиться от раскола. Общество вынуждено приспосабливаться к нему, что вызывает рост дезорганизации, формирование неэффективных социальных отношений и типов организаций (например индустриализацию, проводимую путем активизации традиционных элементов культуры, причем преодоление подобного положения возможно лишь при условии гармонизации взаимосвязи между культурой и реальностями социальной жизни, т.е. достижения соответствия между символическими культурными интерпретациями и организацией, между ценностями и структурами, формами, в которых находят реальное воплощение идеальные культурные проекты. Иными словами, должно быть достигнуто соответствие между сложным современным индустриальным обществом с множеством специализированных ролей, мощной дифференциацией и ментальными структурами. Пока общественное сознание остается подвержено мифам, фобиям, иррациональным всплескам, ценностям, идущим из архаических глубин истории, вся организация современного индустриального, должного опираться на разум и науку общества остается под угрозой. Древние ценности должны получать современные интерпретации, необходимые для осуществления большого уровня единства, глубинного консенсуса, более ясного осознания рациональных основ социальной жизни. В ином случае существование общества обеспечивается колоссальными напряжениями всего населения, массовыми жертвами, усилиями отдельных групп, привлечением дополнительных ресурсов то ли в виде выкачивания из страны ее богатства и их растранжиривания, то ли помощи извне, импорта не нами созданной технологии, то ли террором, после которого следует крайнее изнеможение всех социальных и нравственных сил. Именно раскол, глубокое расхождение в понимании самой природы общества и социального действия, роли и места человека в мире, личности в обществе, целей общественного развития смог породить удивительный тип советского витка модернизации, объединивший модернизаторскую энергию бюрократии с социальной мощью крестьянской утопии.
Социокультурный подход, складывающийся сейчас в отечественной философии, нацелен на изучение социокультурной динамики в российском обществе. В рамках этого подхода осмысливается специфика конфликта ценностей в России, его роль в российской модернизации. Рассматривая ценностное содержание культуры как феномен духовной жизни, такой подход требует соотнесения ценностей с реальным общественным субъектом на всех его основных уровнях: общесоциальном, групповом и личностном. Краеугольное требование социокультурного подхода - сосредоточение на анализе массовых социальных процессов как основном объекте изучения, понимаемом как источник и почва всех видов групповых и личностных форм социальных процессов.
Этот подход требует безусловного помещения рассматриваемых тенденций в целостные контексты, т.е. постоянного учета их места в массовых социальных процессах, их общераспространенности либо уникальности. Вместе с тем этот подход не обязывает приводить количественные характеристики, статистические данные и т.д. и в этом смысле отличается от социологического. Социокультурный подход ориентирован прежде всего на качественный анализ. Его задача - сформировать идеальный образ, обобщенный "портрет" социального явления, однако, естественно, сохраняя верность всех количественных масштабов и пропорций. Кроме того социакультурный подход требует помещения изучаемого явления во временную шкалу, однако он отличается от исторического тем, что не достигает конкретности исторических описаний. Важнейшее требование такого подхода - постоянное выстраивание иерархии уровней, направленных на достижение конкретности получаемых результатов, их доведения до уровня характеристик реального субъекта социального действия. В отличие от культурологического анализа такой подход нацелен на осмысление противоречия между культурой и социальными отношениями, т.е. изучает не собственно характеристики того или иного типа сознания, но момент столкновения последнего с социальной реальностью, воплощения культурного проекта, иными словами, переход человеческих представлений в реальную организацию жизни общества. В отличие от политологии социокультурный подход меньше направлен на изучение действий политических лидеров, элит, меньше интересуется политическими решениями и не склонен преувеличивать возможности властвующего субъекта. Он отрицает способность политических решений определяющим образом влиять на социальные процессы. Политическая же культура, с позиций этого подхода, - это прежде всего массовые представления о власти, ее субъектах, нормах, нравах и обычаях, определяющих политическое поведение.
3.4. Ценностное содержание динамики российского общества
На основании изложенных методологических предпосылок появляется возможность интерпретации динамики ценностей, обусловливающей массовые социальные процессы. Согласно этому подходу, традиционные ценности, в 1917 году "выплеснувшиеся" вверх из-за крушения российской государственности, удерживались на общесоциальном уровне до 1985 года, несмотря на неадекватность современным условиям. Социокультурный подход позволяет видеть в этом результат инерции прошлого культурного опыта, глубокую стадиально-типологическую обусловленность общественной динамики. Согласно подобной интерпретации Россия принадлежит к промежуточному, переходному типу общества, где значительные пласты традиционной, статического типа культуры по крайней мере со времен петровских реформ сталкивались с ростками динамичной ранне-индустриальной. Потревоженный, разрушенный в 1861 г. традиционализм нес ценности сохранения устойчивости, защищенности, комфортности жизни в рамках локальных миров - крестьянских натуральных и полунатуральных хозяйств и содержал древние ориентации на адаптацию к внешней среде - природной и социальной, упования на неограниченную сакральную монархическую власть. Традиционалистский ценностный комплекс пронизывался и постепенно размывался также идущим из народной почвы утилитаризмом. Этот процесс был и остается нацеленным в будущее, он в потенции содержал возможность модернизации в ее органическом варианте, т.е. модернизации как процесса развития. Ранний неразвитый утилитаризм включал постоянно возрастающие требования, обращенные к государству как источнику потребительских благ и ресурсов, но обеспечивал также и развитие производительных форм деятельности, включал в культуру ценности товарно-денежных отношений.
Внутренние импульсы к развитию, обеспечиваемые идущим из народной почвы утилитаризмом, однако, не были достаточны для целей модернизации, особенно ускоренной. После 1917 года она приобрела уродливые формы, фактически обратилась против самих модернизирующих слоев, против ростков буржуазной культуры, товарно-денежных отношений, высших форм научного и художественного творчества и оказалась во власти традиционалистских ценностей, активизировавшихся в обществе в результате усиленных и неоднократных попыток их искоренить. Это вызвало взаиморазрушение как конструктивных инноваций в культуре, образе жизни, организации производства, так и сложившихся традиционных социально-культурных укладов, форм производства и образов жизни.
Социальный катаклизм 1917 года произошел на этапе, когда особенно обострились противоречия, вызванные быстрыми и неравномерными сдвигами в хозяйственных укладах и социально-экономических формах жизни. Упадок высших слоев традиционного общества в России, слабость буржуазии, ее подчиненность государству обескровили общество. Оборотная сторона его недостаточной модернизированности проявилась в конфликтности и одновременно слабости интеллигенции, выдвинувшей конкурирующие и подчас исключающие друг друга идейные, мировоззренческие, социально-политические концепции, где, однако, господствовала идея радикальных социальных изменений. Недостаточность предпринимательства, обмена, экономической инициативы в обществе, неспособность правящей элиты последовательно провести в жизнь требования модернизации сильно усложнили ситуацию8. Не смогли гармонизировать эти процессы и новые социальные слои, выступившие на арену политической жизни после 1917 года. Развязанная, освобожденная от пресса государственности социальная энергия миллионов не "канализировалась" в сторону поддержания и развития ценностей самостоятельной, саморазвивающейся, ответственной личности. Модернизация развертывалась согласно логике, продуцируемой массовыми ценностями, сформировавшимися к этому периоду.
Типичный носитель массовых ценностей к тому времени сохранил часть черт, идущих от традиционализма, хотя и частично разрушенного послереформенными процессами XIX -начала XX в., и часть черт почвенного утилитаризма, недостаточных для утверждения в стране господства рыночных отношений. В условиях "обесструктуривания" общества (бурный миграционный процесс вынес из села в город за 1917 - 1982 гг. 142,6 млн. человек!)9 подобное сочетание ценностей способствовало быстрому усвоению новых форм жизни, т.е. достигнутого к тому времени уровня производства, внешних элементов городского образа жизни. Это свидетельствовало о значительной способности миллионов к творческой культурной работе по освоению новых для них культурных образцов. Вместе с тем этот массовый процесс освоения культуры имел определенные рамки, за которые могли выйти только отдельные выдающиеся люди. В целом же он препятствовал развитию более сложных форм труда, деятельности, творчества. Более того, в результате конфликтного взаимодействия, "сшибки" ценностей, произошло упрощение культуры и социальных отношений, усилилась враждебность к носителям более сложных форм труда. Иными словами, освоение на массовом уровне отдельных элементов индустриальной культуры и городского образа жизни сопровождалось уничтожением модернизированных выше этого уровня культурных форм. Высшей целью модернизации, как известно, стало сильное государство, что в общем согласовывалось с давно утвердившейся в России традицией. Однако дело не ограничивается имперскими амбициями и соображениями политиков. Главной причиной выдвижения сильного государства как высшей ценности модернизации в России был социально-психологический механизм отождествления личности с государством как воплощением собственной силы этой личности. В конечном итоге утверждение государственной собственности на все богатства страны, ее отождествление с общенародной было результатом отождествления всех и каждого с государством, дававшего иллюзию могущества и защищенности человека, растворившегося в соборном целом. Отчасти это, видимо, было компенсацией, заменой потерянного чувства разрушенной традиционной общности, утраты естественной связи, соединявшей людей в их локальных мирах. Подобная замена оказалась необходимой из-за недостаточной готовности личности к существованию вне этих связей и была, несомненно, свидетельством незрелости, невыработанности личности, ее страха перед автономным существованием в новых условиях модернизирующегося общества.
Согласно развиваемым нами представлениям, конфликт ценностей в нашем обществе - выражение его промежуточного, переходного состояния: между статичным и динамичным социальным воспроизводством, между архаичной личностью и личностью, склонной к прогрессу, развитию, к поддержке системы ценностей, утвердившей себя в модернизированных обществах. Это приводит к выводу о принадлежности России к особому типу промежуточной цивилизации, что говорит о качественном своеобразии, самобытности социального целого, недостаточности сведения особенности развивающихся здесь процессов к некоторому из описанных случаев модернизации, например, "частичной". Своеобразие промежуточной цивилизации обусловлено типами личностной культуры и субкультур, сложившихся в обществе, соотношением массовых постиндустриальных, развитых индустриальных и раннеиндустриальных, а то и просто архаичных ценностей, которые до сих пор бросали российское общество в путь по "замкнутому кругу" и сейчас еще угрожают срывом прогрессивных реформ, препятствуя переходу России к интенсивному динамичному общественному воспроизводству.
Таким образом, модернизация в России имеет глубокую специфику, связанную, в частности, с тем, что общество "раскололось", поляризовалось, а ценностное разнообразие обратилось не только в конфликт ценностей, но в конфликтное столкновение цивилизационных типов. Эти процессы глубоко раскололи личность и, фактически, основной проблемой модернизации является "расколотый" человек современного российского общества. Человек, который до сих пор хотел жить в современном обществе, исповедуя архаичные ценности, сочетая ответственность на уровне своего рабочего места и собственной квартиры с желанием пользоваться новейшей техникой и технологией. Этот человек по-прежнему сомневается в ценности личности и уповает на силу архаичного, почти племенного "Мы", на силу авторитета. Вместе с тем, если традиционных общностей в их первозданном виде уже давно не существует, то сейчас рухнул последний оплот традиционалистского авторитарного сознания - сильное авторитарное государство, воплощение силы этой личности. Поэтому, если тема конфликта культур, столкновения ценностей - это тема встречи архаичной личности с современной, тема противоречивости господствующего до последних лет в России типа личности, застрявшей на пороге в современность, то сейчас мы попадаем в новую ситуацию, ситуацию решительного сдвига в сторону ценностей модернизированных обществ. Возможности достижения более органичной модернизации, а следовательно и более безболезненного развития - в способности человека сегодня гармонизировать свой внутренний мир, продвинуться вместе с обществом по пути к "нормальной" культуре, к ее основным ценностям.

раздел II
Что с нами происходит?
ПАТОЛОГИЧЕСКИЙ социокультурный кризис
В первом разделе показано, что российское общество, рассматриваемое в цивилизационном контексте, находится на путях модернизации, переходя от традиционного общества к современному, рыночному и демократическому. Суть перехода состоит, во-первых, в формировании рыночных отношений, понимаемых в широком смысле: не только экономических, но социальных и политических. Они включают становление индивида, обладающего экономической и политической самостоятельностью по отношению к государству, т.е. члена гражданского общества. Это предполагает, во-вторых, формирование правового государства, ограниченного в своих действиях по отношению к индивидам демократическими законами, нормами общественного договора между самими индивидами.
Это сложный переход, занимающий длительное время. По своей природе он является социокультурным: захватывает всю сферу социальности, понимаемой как совокупность экономических, социально-групповых, политических, идеологических и иных отношений между людьми в их разнообразной деятельности, а также культуру как совокупность способов и результатов их деятельности. Такого рода переход означает кризис прежней социальности и вызревание новых отношений между индивидами. Нередко он оказывается сопряжен с кризисом культуры и тогда протекает весьма драматично, затрагивает сами основы бытия этносов.
В современной России наблюдается весь спектр кризисных процессов: социальных, культурных, этнических. Сплетаясь, они образуют патологический социокультурный кризис, который рождает грозный феномен катастрофы.
В предыдущей главе дана характеристика одного из вариантов социокультурного подхода, согласно которому в России сложилась промежуточная цивилизация, осложненная расколом. "Раскол не позволяет обществу как перейти к либеральной цивилизации, так и вернуться к традиционной. Отсюда постоянные мучительные пароксизмы общества...", шараханья от ценностей одной цивилизации к ценностям другой1. За кажущейся хаотичностью метаний обнаруживается определенная логика, принимающая форму глобальных инверсионных циклов истории российского общества. Эти циклы держат под постоянной угрозой краха интеграцию общества, государственность страны.
Однако раскол культуры - не единственное основание такой угрозы, не универсальный ключ к тайнам российской истории. Существуют и иные, социально-исторические основания. Как уже отмечено во введении, по В.О.Ключевскому, более тысячи лет история России была историей колонизации, обживания и собирания обширных территорий славянами, преимущественно русскими. Но от достигнутого Россией величия международного положения отставал, "не шел в уровень" внутренний рост русского и других ее народов: "Мы еще не начинали жить в полную меру своих народных сил, чувствуемых, но еще не вполне развернувшихся"2.
Во второй половине XIX века начался активный рост внутренних сил российского народа. Но в XX веке он вновь был сдержан имперскими амбициями властей: царских, ввязавшихся в две непосильные войны (с Японией и Германией), а затем и большевистских, осуществивших ради сохранения своей диктатуры тотальное отчуждение человека. Последнее длительное время было далеко не очевидным, но вышло наружу по мере развития кризиса отчужденного бытия и соответствовавших ему форм сознания.
Глава 4. Кризис отчужденного бытия
Сформировавшаяся после 1917 г. общественная система была достаточно сложной, выполняла различные функции и имела многоуровневую структуру. На определенных ее уровнях произошли вытеснения, замещения одних элементов другими, подчас противоположными по значению. Эти уровни "являются" наблюдателю в превращенной форме. Но это не просто форма, а особого рода детерминизмы - превращенности действия3.
За три четверти века сформировалось так много подобных превращений, что советское общество в целом стало напоминать своего рода черный ящик, содержание которого не поддавалось наблюдению ни извне, ни изнутри.
4.1. Превращенная реальность
Гласность, утвердившаяся в СССР во второй половине 80-х годов, смыла пропагандистские румяна и другую идеологическую косметику с фасада советского общества, обнажила его поведенческие изъяны, за которыми стали проступать и сущностные его пороки. Советские люди (и не только они) были потрясены обнародованными фактами, переворачивавшими сложившиеся представления о своей стране, все мировосприятие.
"Все во имя человека, ради его блага" - эта и подобные ей установки "реального социализма" были впечатаны в сознание миллионов советских людей. Они утверждались не только благодаря повседневной деятельности всеохватывающей пропагандистской машины. За ними стояли определенные реальности: почти гарантированное рабочее место (вспомним многочисленные объявления "требуются..., требуются...", поражавшие наблюдателей из стран рыночной экономики) и зарплата, позволяющая быть сытым, обутым и одетым; бесплатное образование и медицинское обслуживание, а для многих горожан - и жилье. Разве это не забота о человеке, внушающая гордость за социалистическую Отчизну?
Каково же было после этого узнать, что правоохранительные органы, призванные охранять главное право человека - право на жизнь, заместились карательными органами, вплоть до 1953 года осуществлявшими под руководством партийно-государственной номенклатуры массовое истребление сограждан. Жертвы красного террора и гражданской войны, продразверсток и коллективизации, процессов над "врагами народа" и внепроцессуальных самосудов "троек" и иных "чрезвычаек", репрессии целых народов по подозрению в пособничестве внешнему врагу - это не десятки случайных ошибок, а миллионы преднамеренно погубленных и десятки миллионов исковерканных человеческих жизней. Все до единого процессы над "врагами народа" были фальсифицированы, а действительными, без кавычек, врагами нашего народа оказались прежде высокочтимые, высокостоящие организаторы этих процессов. Гуманные декларации оказались иллюзорными декорациями, а мифы об оборотнях стали реальностью.
Такой же была судьба красивых слов "Человек проходит как хозяин необъятной родины своей" из популярной песни, которую по праздникам люди пели в семейном кругу, а не только на демонстрациях. Да, оборудование и средства труда на государственных предприятиях не только были объявлены, но считались многими действительно общественной, общенародной собственностью, высшим достижением социального прогресса, преддверием коммунистического обобществления. Экономисты обосновывали "хозяйственные отношения" между работниками этих предприятий, а социологи демонстрировали возрастающую роль интереса работников к содержанию труда. И это было так в самой действительности.
Но на более глубоких ее уровнях шли иные процессы. Формировалось отчуждение человека от труда и его результатов. До нецивилизованного уровня опустилась доля заработной платы в создаваемой работником прибыли. Распространилось отношение к средствам труда как к ничейным, которые "плохо лежат" и поэтому их можно унести домой; другой аргумент "несунов": "Если я хозяин или сохозяин на производстве, то почему бы не взять то, что мне нужно". За впечатляющими цифрами о росте затрат на мероприятия по технике безопасности скрывался еще больший рост производственного травматизма и профессиональных заболеваний, высокая катастрофичность, аварийность и антиэкологичность всего производства в стране. Челябинская и чернобыльская катастрофы атомных установок, гибель устья Волги и усыхание Арала, столкновения и другие аварии поездов, пароходов, автомобилей и самолетов, взрывы горючих веществ, случайные и сознательные сбросы вредных отходов в атмосферу, реки и озера, пожары и просто разрушения библиотек, музеев и других хранилищ духовных ценностей нашего народа и всего человечества - все это давно стало нашей повседневностью. Как и хроническая авария всего нашего сельского хозяйства - нехватка продовольствия при ежегодных массовых потерях его в поле, на дороге и "базах хранения", ставших, по сути, базами утраты - грубыми символами нашей превращенной реальности.
Конституция (Основной закон) СССР декларировала советское общество как общество подлинной демократии, где вся власть принадлежит народу, который осуществляет свою власть через Советы народных депутатов как политическую основу СССР. При этом КПСС определялась как руководящая и направляющая сила советского общества, ядро его политической системы, государственных и общественных организаций (статья 6).
По сути лишь последнее положение соответствовало действительности. Формально Верховный Совет СССР был высшим органом государственной власти в стране. Но фактически он стал инструментом проведения в жизнь решений Политбюро ЦК КПСС. Так же обстояло дело и в республиках, а особенно приниженным было положение Верховного Совета РСФСР. Стремясь держать все процессы в обществе под своим непосредственным контролем, партийные органы в центре и на местах подменяли советские и хозяйственные органы. Исполнительский аппарат партийных органов, особенно центральный, чрезвычайно разросся, а методы его работы оказались засекречены не только от населения, но и от большинства членов партии, кроме работников партаппарата. Под его непосредственным воздействием в Советах исполнительский аппарат фактически командовал законодательными органами; в сознании населения Исполком воспринимался как более высокая власть, нежели Совет (не случайно на вывесках у входа крупными буквами писалось слово "ИСПОЛКОМ", а мелкими "совета депутатов трудящихся"). Следственный аппарат слился с прокурорским надзором и диктовал решения судьям. Извращены оказались и нормы права: дозволено лишь то, что разрешено законом; признание обвиняемого признавалось как достаточное доказательство его вины.
Словом, во всех структурах власти их форма демонстрировала нормальное, исконное их предназначение, содержание же их деятельности и складывавшихся внутри их отношений оказывалось превращенным - замещенным или перевернутым. Рядовые члены общества, превозносимые в речах и на плакатах, на деле оказались отчуждены от участия в политическом и хозяйственном управлении. Вместо того, чтобы возноситься до положения субъектов управления, они довольствовались ролью пассивных объектов управленческих процессов.
Подытоживая, можно заключить, что в 70 - 80-е годы советское общество представало взору наблюдателей как тотально превращенное. Одни принимали эту видимость за подлинность, другие констатировали его закрытость, лишь немногие догадывались, из чего же состоит этот социальный черный ящик. Перестройка стимулировала процессы самопознания населением подлинного содержания своего бытия и сознания. Просветление черного ящика стало важнейшей задачей социальных наук в стране.
4.2. Тотальное отчуждение
Социальное исследование стремится проникать в глубины общественных событий и процессов, в их сущность, не утрачивая при этом их специфики. Своеобразие исторических субъектов заключается в их двуединой, субъект-объектной природе. Если же при объяснении происходящих в них процессов ограничиваться лишь причинами чисто объективного характера, без учета субъективных факторов, то это объяснение окажется за пределами специфической сущности исторических процессов.
Постигать их специфическую сущность - значит раскрывать противоречия в этой сущности, или сущностные противоречия. Особенность этого типа противоречий состоит в неуничтожимости ни одной из сторон такого противоречия, в несводимости их друг к другу. Такие противоречия Кант величал антиномиями. Следовательно, сущностные противоречия, по природе своей, антиномичны.
Как свидетельствует история мировой философской мысли, одно из фундаментальных противоречий человеческой истории состоит в противоречии между отчуждением и свободой человека. Отчуждение есть такая общественная, социокультурная связь между индивидами, которая вышла из-под их контроля и стала самостоятельной, господствующей над ними силой. Это инобытие свободы, ее противоположность. Свобода - высшая ценность человеческой жизни; она воплощает такие общественные, социокультурные отношения между индивидами, которые открывают простор способностям индивидов преодолевать отчужденные формы их деятельности и иные ограниченности существующей культуры и социальных отношений, творить новое, участвовать в инновационных процессах.
Своей деятельностью человек стремится преодолеть ограничивающее его отчуждение и достичь более высокого уровня свободы. При этом он нередко сам порождает отчуждение своих отношений или же попадает под влияние существующих форм отчуждения. Тем не менее, в целом в истории наблюдается прогресс в движении человека от отчуждения к свободе, поскольку степени свободы человека растут быстрее: как в сфере социальных отношений, при переходе от одной формы общества к другой, более прогрессивной, так и в сфере культуры, при переходе от одного типа культуры к другому.
Но это не непрерывный и не линейный прогресс. В нем немало перерывов и различных циклов, включающих возвратные процессы, лавинообразные нарастания отчуждения, подминающие под себя свободу. Один из таких сложных витков истории и выпал на долю нашего многострадального народа после 1917 г.
Изначально Октябрьская революция была нацелена на небывалый, скачкообразный рост свободы большинства населения - трудящихся России. Но очень скоро этот девятый вал свободы покатился в обратном направлении: большевистские методы осуществления диктатуры пролетариата и естественное сопротивление свергнутых классов утвердили новое, поистине всеобъемлющее, тотальное отчуждение человека. Отчуждение заменило свободу, вытеснив ее в область формы. Сначала отчуждение возникало как превращенная форма свободы, а затем стало сутью отношений, свобода же - превращенной их формой. Произошло двойное превращение, распознать которое весьма непросто.
Анализ исторического опыта СССР позволяет выделить семь уровней отчуждения, последовательно возникавших, наслаивавшихся друг на друга и наконец замкнувшихся в тотальный комплекс. Исходным стало отчуждение подавляющего большинства населения от участия в управлении страной, от власти. В условиях централизованной политической и хозяйственной системы возник новый, специфический слой бюрократии, получивший впоследствии внешне безобидное, как бы специфически научное название - "номенклатура". Он составил не весь управленческий персонал, не всю бюрократию, а только ту ее часть, которая заняла ключевые посты в партийном, государственном и хозяйственном аппарате. Ее, по сути дела, не выбирали, да и не выбирают снизу, а назначают сверху - единолично или узким кругом лиц. Именно она породила волю центра, оставаясь неподотчетной массам. И в ней было сосредоточено ядро административно-командной системы.
Номенклатура - не иерархическая пирамида, а корпоративно организованная социальная общность. Она включает представителей различных классов, предполагает разнонаправленные перемещения ее членов в рамках определенных должностей, имеет четко фиксируемые ценности и "правила игры". Кстати, их нарушение жестоко карается. Напротив, следование им ощутимо поощряется - морально и материально. Разумеется, внутри номенклатуры с течением времени возникают свои сферы влияния, силы давления и поддержки.
Как известно, Ленин призывал к борьбе с советской бюрократией традиционного, чиновничьего типа. Однако бюрократия росла, а при Сталине ее часть даже приобрела новое качество, сложилась в новый тип - "сановную" номенклатуру. Возникновение "нового слоя" камуфлировалось разрастанием чиновничьей российской бюрократии, высмеянной еще Салтыковым-Щедриным. Огонь критики сосредоточился на ней, оставляя в тени подлинных властителей, ставших субъектом управления в стране, где была уничтожена частная собственность на основные средства производства.
Вот тогда-то и произошло отчуждение населения от власти. Оно обеспечивалось двойным запасом прочности: на первом уровне, отсекая от себя народ, действовали чиновники из "аппарата"; на втором, отфильтровывая самих чиновников, функционировала номенклатурная бюрократия. Она прилагала все усилия, чтобы сохранить и упрочить монопольное владение ключевыми должностями в структуре власти, отделявшими ее от остального населения. При этом активно укреплялась однопартийная политическая система, не менявшаяся со времен гражданской войны, военного коммунизма, и обстановка возрастающего доминирования производителей над потребителями.
Отчуждение народа от власти долго не просуществовало бы, не будь создан второй уровень - отчуждение работающих за зарплату от результатов своего труда. Он тоже был с двойным запасом прочности. Прежде всего его введению способствовали директивно устанавливаемые цены ("цены трестов") на большинство товаров - как правило, некоммерчески низкие. Власть, устанавливающая такие цены, превращалась в глазах простых людей в некую сверхсилу, окруженную ореолом защиты интересов бедных. Но в действительности, как уже в 1926 г. показал научный анализ4, некоммерчески низкие цены служили причиной хронического дефицита, от которого больше всего выигрывали те, кто ближе стоял к источникам перераспределения материальных ценностей. Причем речь идет не только о спекулянтах, но и о номенклатурной бюрократии, обеспечившей себе через систему спецраспределителей беспрепятственный доступ к любым товарам. Напротив, большая часть работающих за зарплату и члены их семей вынуждены были выстаивать длинные очереди в магазинах или переплачивать за предметы первой необходимости на рынках. Иными словами, директивное отчуждение цен от стоимости товаров обернулось отчуждением от товаров большинства работающих за зарплату.
Неестественно низким ценам соответствовала произвольно навязанная сверху мизерная заработная плата подавляющего большинства трудящихся. Разумеется, ее размер был фиксирован не однозначно, а в виде "вилки", создававшей видимость дифференциации, оплаты по труду. Но в тенденции она лишь немного поднималась над прожиточным минимумом, который и составлял основу уравнительности в заработке. Эта уравнительность опять-таки декларировалась как проявление заботы о народе, хотя на деле труд становился все менее оплачиваемым и, соответственно, все менее качественным. Доля национального дохода, изъятого из потребления и направляемого на накопление, за несколько лет увеличилась с 10% до 35-50%, а материальный быт трудящихся ухудшился5. Так произошло отчуждение труда, создающего стоимость, от его оценки, выражаемой в плате за труд. Утратив характер эквивалента вложенного труда, зарплата потеряла способность стимулировать его качество.
Двойное отчуждение населения - от власти и от результатов труда работающих за зарплату - укрепляло личную власть вождя. Но полному ее упрочению мешали достаточно независимые слои населения: крестьяне, ремесленники, торговая и мелкая промышленная буржуазия, доходы которых трудно было полностью контролировать. Сталин и его окружение как бы надстроили еще и третий уровень, проведя тотальное раскрестьянивание. Всеобщая принудительная коллективизация означала, во-первых, отчуждение от земли; во-вторых, лишение крестьян исконного права на самоорганизацию труда на земле и замену его трудом, организуемым сверху; в-третьих, отделение крестьянина от производимого им продукта (труд за "палочки").
Все эти процессы стали предпосылкой для возникновения четвертого, наиболее глубинного феномена - отчуждения производства от потребностей населения. Уже первая пятилетка свидетельствовала об отказе от привычного баланса народного хозяйства в пользу сверхиндустриализации, означавшей максимальное развитие средств производства для решения задачи военно-технической революции6. В результате промышленность была переориентирована с удовлетворения потребностей населения на режим расширенного самовоспроизводства. Ускоренное развитие группы "А" стало обеспечиваться за счет такого ущемления группы "Б", что машиностроение не обеспечивало даже своевременную замену физически изношенного оборудования в легкой и пищевой промышленности. Эффективность нараставших инвестиций была низкой, поскольку значительная их часть оказывалась замороженной в недостроенных или плохо функционировавших объектах. Чтобы наращивать производство средств производства, цены на продовольствие были волюнтаристски занижены, а на промышленные товары увеличены в несколько раз. При этом заработная плата стремительно росла в отраслях, не создающих потребительские товары, особенно в оборонных, и надолго замораживалась в сфере группы "Б". Эти деформации экономического роста обрели устойчивость, окончательно разведя в разные стороны производство и потребности населения.
Одновременно был создан еще один, пятый уровень - отчуждение людей от правдивой информации. Естественно складывающееся историческое самосознание народа (точнее, народов СССР) было замещено отчужденно-фетишистскими его формами, фокус которых составляли обожествление вождя и персонификация врага. Монополия на высшие должности в государстве переросла в нетерпящее возражений притязание на абсолютную истину, ввергшее общественные науки в догматизм и апологетику властей. В сознании каждого человека с детства укоренялся "внутренний цензор", ибо говорить и писать можно было далеко не все, что думаешь, а только то, что дозволено официальной идеологией. Так утвердилась бездуховность народного сознания, науки и личности.
Пять уровней отчуждения в их совокупности создали предпосылки для возникновения шестого, означавшего тотальную утрату гражданами личной безопасности. Правда, наружу выплескивались прежде всего сведения о репрессиях против сановной элиты. Низы воспринимали зто самоедство номенклатурной бюрократии как расплату за причастность к незаслуженно получаемым ею благам. Но теперь мы знаем, что на самом деле репрессиям подвергались миллионы людей - рядовых крестьян, интеллигентов, рабочих, целых этносов. Их судьба зависела от доносов сверху или снизу, из идейных или корыстных соображений, просто от принадлежности к определенным социальным или этническим категориям7. Машина тотального уничтожения народа работала с наводящей ужас ритмичностью, не щадя и "обслуживающий" ее персонал.
В итоге возникла реальная историческая сила, которая присвоила себе не только руководство обществом, но и право распоряжаться судьбами множества людей, вплоть до их физического истребления. Объективно это означало возникновение новой исторической формы социального отчуждения огромных масс народа от труда, его средств и результатов, от власти и участия в управлении, от культуры и свободы, от многообразия качеств личности и даже от самой жизни человека как высшей ценности.
Историческая и теоретическая неожиданность этого феномена заключалась в том, что он возник в тот самый момент, когда упразднялись обнаруженные теорией прежние, классические формы отчуждения, обусловленные частной собственностью на средства производства, и казалось, что тем самым вообще отчуждение устраняется. Однако под покровом этой иллюзии, в условиях общей культурной отсталости, нецивилизованности населения вызревали новые, неклассические формы отчуждения. К тому же они были сильно отягощены деформациями конкретно-исторического происхождения - перерождением административно-командной системы управления в тоталитарную. Как показала история, новые формы отчуждения во всех сферах жизни общества и человека оказались более пагубными и разрушительными, чем прежние8.
Переплетающиеся друг с другом шесть слоев или уровней отчуждения, каждый из которых обладал двойной и тройной надежностью, образовали собой небывалую в истории "ловушку", в которую попало наше общество. Начался период автаркии, развитие остановилось, если позволительно сказать, произошло самоотчуждение общества от способности к развитию.
Стержнем всех слоев отчуждения, их истоком и латентной целью была административно-командная система. Созданная во время сталинизма, она обрела необычайную силу и устойчивость благодаря тому, что сумела адаптировать к своим целям и задачам все важнейшие структуры и элементы общества: коммунистическую партию, государство, промышленность, сельское хозяйство, образование, духовное производство, во многом даже семью. Она сумела вывернуть наизнанку их изначальное содержание, хотя внешне они оставались как бы социалистическими.
Обманчивая их видимость была столь убедительной, что даже прозвучавшие на XX съезде КПСС разоблачения преступных действий Сталина оказались недостаточными. За узкой характеристикой "культа личности" совершенно не просматривался фундаментальный факт социального отчуждения. Реабилитация чести репрессированных граждан и некоторое ограничение сферы действия органов КГБ и МВД казались вполне достаточными мерами по преодолению последствий культа. В действительности же они лишь смягчили пятый слой отчуждения (наступила идеологическая "оттепель") и ослабили наиболее одиозный - шестой.
Стоило репрессивной машине сузить масштабы своих действий, как начался процесс самоорганизации гражданского общества, возникли независимые от официальных органов производственные ячейки, которые самоорганизовались в специфическую сеть. Но это противоречило действующему законодательству и приобрело характер "теневой экономики". Ее агенты неизбежно вступили в альянс с поддержавшими их группами из партийно-хозяйственной номенклатуры. В итоге сформировался седьмой слой отчуждения, имеющий мафиозно-коррумпированый характер: самоотчуждение возрастающей части общественного труда от законных структур жизни общества, или, что то же самое - самоотчуждение этих структур от реальных экономических процессов.
Последний круг отчуждения сомкнулся с первым (отчуждением от власти). Наступил застой, затем предкризисное соcтояние советского общества и, в конце концов, общий его кризис. Возник, стал быстро расти и обстряться редкий в истории процесс - патологический социокультурный кризис.
4.3. Патологический социокультурный кризис
Кризис - одно из состояний живого организма. Еще в Древней Греции под кризисом понималось завершение или перелом в ходе некоторого процесса, имеющего характер борьбы. В самом общем виде кризис есть нарушение равновесия и в то же время процесс перехода к некоторому новому равновесию9.
В социологии принято различать стабильное и кризисное состояния общества. Первое означает устойчиво воспроизводящийся социальный порядок. Второе выражает нарушение стабильности, служит острой формой проявления социального конфликта, способом движения социальной системы от прежнего ее состояния, через дезинтеграцию и конфликт, к новому состоянию. В ходе своей эволюции любое общество неоднократно проходит динамический цикл "стабильность - кризис - новая стабильность".
Кризисы в обществе бывают частичные и общие. К частичным относятся локальные кризисы, ограниченные частью территории данного общества (страны), и сферные или институциональные, поражающие конкретную сферу или институт общественной жизни (экономику, политику, образование и т.п.). Общие кризисы охватывают данное общество (страну) в целом, их можно поэтому именовать социетальными (от французского слова societe - общество). В свою очередь, среди социетальных кризисов необходимо различать: социальный, развивающийся в отношениях между людьми, складывающихся и воспроизводящихся в разнообразных процессах человеческой деятельности; культурный, поражающий сами способы деятельности человека, типы воспроизводственной деятельности общества; социокультурный или универсальный, объемлющий как совокупность социальных (общественных) отношений, так и культуру (способы) деятельности человека, взаимодействие социальных отношений и культуры.
По характеру своей внутренней динамики кризисы общества можно разделить на два противоположных типа: саморазрешаемые - их большинство, они вписываются в естественную логику саморазвития общества и поэтому могут быть названы нормальными; патовые, заключающие в себе порок заколдованного круга и потому выступающие по отношению к естественному саморазвитию как патологические.
Особый, редкий в истории случай представляет собой патологический социокультурный кризис. В наиболее чистом виде, в качестве веберовского "идеального типа" такой кризис характеризуется, во-первых, общим кризисом социальных отношений, эволюция определенного типа которых достигла завершающей стадии; во-вторых, расколом культуры, инверсионная логика которой формирует заколдованный круг вариантов предкатастрофического состояния; в-третьих, препятствиями, которые инверсионная логика расколотой культуры возводит на пути саморазрешения кризиса социальных отношений, гоняя общество из одной кризисной ситуации в другую и направляя его, в конечном счете, к катастрофе.
Общество, переживающее патологический социокультурный кризис, есть кризисный социум. Это специфическое, довольно редко встречающееся в истории состояние общества, характеризующееся уникальным сочетанием параметров социального и культурного развития. Именно такое состояние возникло в советском обществе на основе сложившегося после 1917 года тотального отчуждения человека, о генезисе и структуре которого речь шла выше.
Восприняв вульгарные представления о социализме, тотально-политическая система провела огромную работу по усечению исторической многомерности человека и адаптации его к собственной одномерности. Необычайно разросшись, она сплющила социальную структуру, раздавила гражданское общество и подчинила экономику критериям политической целесообразности, превратив большую часть материального производства в самопожирание богатейших природных и трудовых ресурсов страны.
Социокультурный кризис советского общества охватил все основные сферы его социального бытия:
- политическую, где произошла потеря управляемости на всех уровнях и во всех звеньях функционирования государcтва, развились острые политические конфликты (межнациональные, корпоративные и иные), вплоть до вооруженных столкновений;
- экономическую, где сложился тотальный дефицит товаров и услуг, гиперинфляция доходов населения, огромный и быстро растущий государственный долг - внутренний и внешний;
- структурно-производственную, где обнажился дефицит природных и трудовых ресурсов огромной страны, занимающей шестую часть суши всей планеты, - дефицит, обусловленный ресурсопоглощающей, "самоедской" структурой милитаризованного производства;
- собственно социальную (в социологическом смысле понятия "социальное"), где произошла стремительная дезинтеграция социальных групп и институтов, утрата идентификации личности с прежними структурами, ценностями, нормами.
Все это означает общий кризис социальных отношений. Но социальный кризис - только одна часть социокультурного кризиса советского общества. Другая, не менее значимая его составляющая - кризис культуры, т.е. кризис самих способов деятельности человека, типов воспроизводственной жизнедеятельности общества. Реальность этого кризиса подтверждается тем, что он охватил такие сферы общественной жизни:
- духовно-нравственную, где обнажилось разложение общественных нравов в условиях тотального дефицита товаров и услуг, бесперспективности решения людьми все большего числа своих жизненных проблем;
- трудовую, где мотивы содержательного труда уступили ведущее место мотиву низкой интенсивности труда, трудовая пассивность стала принципиальной позицией большинства, а инновационная деятельность на производстве лишилась престижа и поддержки;
- этническую, где подрыв условий развития национальной самобытности многих этносов, особенно малочисленных, привел к угрозе самому их существованию, особенно вследствие хищнической политики ведомств;
- экологическую, где угроза уничтожения биологических условий жизни нависла над уже большим и все увеличивающимся пространством, а нормальное для жизни пространство сжимается, как шагреневая кожа.
Два кризиса - социальный и культурный - сложились в одном обществе и действовали в нем одновременно. Точнее, они взаимодействовали, но весьма специфически, воплощая своеобразие советского общества как социокультурной реальности.
Возникло патологическое состояние общества, характеризуемое разладом между культурой и социальными отношениями, распадом всеобщности, культурного основания общественного воспроизводства. Это состояние в полной мере проявило себя в СССР во второй половине 80-х - начале 90-х годов XX столетия. Социокультурный кризис открывал несколько возможностей дальнейшего развития социальных отношений в стране: 1) через регулируемые государством рыночные отношения к гуманному социализму; 2) через шоковое самоутверждение рыночных отношений к капитализму; 3) через сочетание шоковых и регулируемых методов становления рыночных отношений к смешанной (многоукладной, многосекторной) экономике. Первая возможность сочеталась преимущественно с демократизацией общественной жизни; вторая и третья возможности предполагают глубокую социокультурную реформацию всего общества.
С середины 80-х годов, в течение нескольких перестроечных лет, основные социально-политические силы страны стремились к тому, чтобы реализовать первую возможность. Перестройка представляла собой попытку вывести страну из социального кризиса, преодолеть тотальное отчуждение человека, не меняя радикально отношений собственности, типа общества. Начав с позднейших исторических пластов отчуждения, она стала вскрывать и снимать следующие, более глубокие его пласты, освобождать массовое сознание и социальное бытие от отчужденно-превращенных их форм.
Новые законы, либерализовавшие хозяйственную инициативу, позволили легализовать многие области теневой экономики Началось утверждение правового государства, защищающего права человека. Утвердилась гласность, восстановлены ключевые звенья исторической правды, хотя до полной правды еще далеко. Иными словами, неплохо перепаханы седьмой, шестой и пятый слои отчуждения.
Но перестройка забуксовала, а затем и вовсе заглохла перед четвертым, фундаментальным пластом - отчуждением производства от потребностей населения. Лишь начальные шаги были сделаны в зонах третьего, второго и первого слоев отчуждения (раскрестьянивание, право наемных работников на цивилизованную долю дохода, преодоление самовластия номенклатуры).
Это означает, что движение по первому, социально наиболее простому пути преодоления кризиса было остановлено менее чем на полпути. Произошло это в соответствии с механизмом инверсионной логики: активизация демократических сил возбудила противодействие правоцентристского блока и парализовала движение.
В конце 80-х годов произошли изменения в структуре демократических сил страны. Усилилась их ориентация на осуществление второй и третьей из приведенных выше возможностей: через утверждение рыночных отношений к капитализму или к смешаной экономике. Были разработаны и на высоком государственном уровне одобрены несколько программ соответствующего перехода. Но еще более активизировали противодействие правые силы, овладевшие центром. Вновь возникла патовая ситуация: ни одна из программ не стала руководством к действию. Патологический кризис продолжался.
Глава 5. Динамика кризиса и ценности
Факт социокультурного кризиса становился все более очевидным, но оставался не измерен эмпирически и не осмыслен теоретически. Возникла настоятельная потребность определить стадии развертывания кризиса, конкретные его социальные и духовные параметры, механизмы, на основе которых формируются возможные варианты его разрешения. Иными словами - потребность в комплексе исследований совершающегося на наших глазах процесса, исследований экономических, социологических, политологических, социально-психологических, исторических.
5.1. Эмпирические характеристики кризиса, его динамика
В 1989 - 1991 гг. было проведено первое всероссийское исследование кризиса "Наши ценности сегодня"1. Основная его цель заключалась в том, чтобы через изучение актуализировавшихся ценностей выявить существенные социальные характеристики кризисного этапа развития российского общества, предложить вариантный прогноз динамики этого этапа. Программа исследования дана в конце главы в приложении 1. Здесь мы сразу перейдем к характеристике некоторых его результатов. Их анализ содержится также в главах 8 и 9 настоящей книги.
Мы исходили из того, что в динамике кризиса различаются три новые стадии: 1) дестабилизация социального порядка; 2) острый конфликт; 3) разрешение кризиса. Исследование было нацелено на то, чтобы фиксировать, как минимум, первые две стадии кризиса, наблюдавшиеся одновременно, но в разных масштабах: дестабилизационную стадию, характерную в целом для российского общества середины 1990 г. и поэтому представленную основным массивом данных, репрезентативным для всей России; остро-конфликтную стадию, представленную данными из "горячих точек" социальной напряженности (массовые забастовки, столкновения с органами власти). Это позволило провести эмпирическое сопоставление двух стадий кризиса и дать прогноз характера перехода к третьей, разрешающей его стадии. Последнее особенно важно для понимания нынешней фазы кризиса нашего общества.
Социальный портрет респондентов основного массива (973 человека) характеризовался следующими данными. Женщин оказалось около 51%, мужчин - 49%. Молодежь (16-29 лет) составила более 23%, первый (30-44 года) и второй (45-59 лет) зрелые возрасты - соответственно около 34% и 27%, лица пожилого возраста (60 лет и старше) - 16%. К коренной нации региона, в котором они проживают, отнесли себя 81,3% респондентов, к некоренной нации - 12,9%; остальные (5,8%) уклонились от ответа на такой вопрос. 28% живут в деревнях и селах, 13% - в рабочих поселках, примерно по 17% - в малых и средних городах, около 25% - в крупных городах. Из них около 40% считают себя коренными горожанами и свыше 30% - коренными селянами. Около 80% имеют родственников в том же населенном пункте, но у 20% нет здесь ни родственников, ни друзей.
Преобладают лица семейные: их почти 73%, включая 10% состоящих в браке не первый раз. Свыше 13% - разведенные и вдовцы, столько же никогда не состоявших в браке. У 47% среди родственников есть убитые и раненые в различных войнах за годы советской власти. Каждый пятый непосредственно сталкивался с репрессиями: был репрессирован сам или кто-то из его родственников. Двое из каждых трех опрошенных не считают себя религиозными людьми. При этом 50,4% респондентов положительно относятся к верующим (им нравятся такие люди), 8,9% - отрицательно, 37,4% колеблются в своем отношении к данной группе.
К рабочим отнесли себя 48% опрошенных, из них 2/3 - к потомственным рабочим, а треть - к рабочим в первом поколении. Около четверти респондентов - крестьяне, но среди них лишь 1,2% (12 человек) - крестьяне в первом поколении (предварительно отметим, что по своим ценностным ориентирам они существенно радикальнее, современнее потомственных крестьян). Немногим более 20% - интеллигенты, в том числе 8% считают себя потомственными интеллигентами. Около 6% респондентов не идентифицировали себя с какой-либо макросоциальной группой.
Средний месячный заработок на основной работе, включая премии и надбавки, составлял в 1990 г. у 15% респондентов менее 100 руб., т.е. на грани и за чертой нищеты (в ценах 1990 г.). Половина опрошенных зарабатывала от 100 до 200 рублей, или существовали на грани прожиточного минимума. От 200 до 300 рублей, или ниже уровня, необходимого тогда для обеспечения достаточного стандарта жизни, зарабатывали еще почти 20%. В пределах этого стандарта и выше его находились заработки немногим более 10% респондентов: 9% - от 300 до 500 рублей и 1,5% - свыше 500 рублей. Около 5% респондентов не дали ответа на вопрос о заработке на основной работе. Для подавляющего большинства этот заработок был единственным, лишь 11% имели приработки на дополнительной работе от 60 до 150 рублей, редко выше этой суммы. Еще около 9% имели мелкие приработки (менее 60 рублей).
Социальный портрет респондентов из "горячих точек" (Красноярск, Новокузнецк, Норильск - всего 445 человек) близок к портрету основного массива. Но имеются различия, обусловленные характером выборки. Здесь преобладают жители крупных городов, из них две трети - коренные горожане. Рабочие составляют около 54%, из них 4/5 - потомственные рабочие. Это в большинстве шахтеры, у которых зарплата выше среднероссийской; поэтому в "горячих точках" средняя зарплата от 300 до 500 рублей - у 18% респондентов, свыше 500 рублей - у 18,3%.
Какие жизненные проблемы, касающиеся лично каждого человека и членов его семьи, наиболее беспокоили респондентов основного массива в середине 1990 г.? В таблице 3 приводится список из 14 проблем, ранжированных в соответствии с числом ответов (в %) по признакам "очень беспокоят" (ранг № 1) и "совсем не беспокоят" (ранг № 2).
В таблице опущены графы "Не могу сказать точно" и "Не дали ответа", в силу чего сумма процентов в строках меньше 100.
Таблица 3.
Вопрос: Насколько Вас беспокоят следующие проблемы

Ранг № 1
очень беспо-коят
беспо-коят
не очень беспо-коят
совсем не бес-покоят
Ранг № 2
Загрязнение окружающей среды
1
63,9
22,9
9,0
3,3
13
Недостаток продуктов питания
2
52,0
31,5
12,2
3,6
12
Недостаток предметов первой необходимости
3
48,1
34,4
13,0
3,6
11
Недостаток товаров длительного потребления
4
47,1
38,4
10,9
2,4
14
Рост преступности
5
43,8
30,5
10,9
12,8
8
Угроза СПИДа
6
35,7
23,3
12,7
24,0
6
Качество школьного образования
7
35,1
34,0
11,1
12,6
9
Алкоголизм
8
33,6
23,7
21,2
18,8
7
Межнациональные конфликты
9
28,9
22,7
12,0
35,9
4
Наркомания
10
24,7
20,2
17,3
32,5
2
Проституция
11
21,9
15,7
20,2
35,9
1
Безработица
12
19,6
25,0
22,1
28,5
5
Транспортные проблемы
13
19,4
39,5
25,6
12,5
10
Антисемитизм
14
12,9
13,3
18,0
31,0
3
Структура проблем в "горячих точках" близка к приведенной. Здесь также на первом месте проблема загрязнения окружающей среды. Но на втором и третьем местах оказались иные проблемы: рост преступности и качество школьного образования. Ранги остальных проблем отличались всего на один-два пункта. И здесь список завершает проблема антисемитизма. В структуре проблем по рангу № 2 вообще нет различий более чем на два пункта.
Следовательно, по структуре очень беспокоящих людей проблем нет резких различий между первой и второй стадиями кризиса: в этом отношении дестабилизационная стадия плавно превращается в остро-конфликтную. Вроде бы в структуре проблем не произошло существенных изменений - почти все, как и вчера, а тем не менее сегодня на улицах уже массовые демонcтрации, столкновения граждан между собой и с правоохранительными органами, вплоть до кровопролития.
Но это так только на первый, самый общий взгляд. Грозным симптомом кризиса уже на дестабилизационной стадии стало выдвижение в первый эшелон целой батареи грубых, зримых материальных проблем: загрязнение среды, недостаток продуктов и товаров - как первой необходимости, так и длительного пользования. Подчеркнем, что самой беспокоящей, с отрывом от остальных более чем на 10 пунктов, оказалась экологическая проблема (очень беспокоит 63,9%, а всего - почти 87% опрошенных). Это и Чернобыль, и множество других фактов повседневного отравления среды обитания человека, ставших известными россиянам благодаря гласности. 83,5% респондентов полагали, что повторение Чернобыля возможно и в других местах России, а еще большее число (87,3%) - что загрязнение окружающей среды угрожает самому существованию нашей страны. Около 70% опрошенных отдали бы часть своих сбережений на охрану окружающей среды, если были бы уверены, что эти средства будут использованы по назначению.
Проблема недостатка продуктов и товаров в 1990 г. - прежде всего проблема почти тотального их дефицита в государственной торговле. Это вело к значительным тратам времени населения в очередях. 44-50% опрошенных вынуждены были часто приобретать многие продукты и товары на черном рынке, из-под прилавка, по знакомству и иными способами, переплачивая при этом немалые деньги. Половина респондентов считала, что в 1990 г. они и их семьи стали жить хуже, чем год назад, а свыше трети ожидали, что в следующем году будут жить еще хуже, в том числе 14% - значительно хуже. Этому соответствует высокая неудовлетворенность россиян доступностью качественных потребительских товаров и обслуживанием потребителей (80-85% в основном массиве, на 5-7% выше в "горячих точках").
Приведенные данные характеризуют тенденции первой, дестабилизационной стадии кризиса. Одним из индикаторов перерастания кризиса в следующую, остро-конфликтную стадию можно считать отмеченное выше выдвижение в регионах "горячих точек" из второго эшелона в первый двух весьма разнородных проблем: телесно-кровавой (рост преступности) и духовной (качество школьного образования). Если в основном массиве незащищенными от организованной преступности и хулиганских групп чувствовали себя 55-58% респондентов, то в "горячих точках" это чувство распространилось уже на 75-76%, т.е. увеличилось более чем на треть. Соответственно усилилась и неудовлетворенность защитой от преступности (с 62% до 80%). Менее ясно, какой конкретный смысл заключает в себе проблема "качества школьного образования". К сожалению, на эту тему в нашем интервью больше не было вопросов. Можно лишь предположить, что суть проблемы связана не столько с уровнем знаний, сколько с выходом из-под контроля школы вопросов воспитания подростков, все сильнее попадающих под влияние улицы с ее криминогенными группами. Тогда становится понятно, почему проблема качества школьного образования оказалась в тандеме с ростом преступности и служит одним из индикаторов остро-конфликтной части кризиса.
За счет этого тандема в "горячих точках" понизился на один-два пункта ранг большинства проблем из приведенного выше списка. Кроме транспортных: их ранг, напротив, повысился на два пункта. Это еще один индикатор, указывающий на быстрый рост мобильности населения и снижение возможностей транспортного обслуживания при перерастании кризиса в более острую стадию: если в основном массиве эти проблемы очень беспокоили около 20% опрошенных (а всего - около 60%), то в "горячих точках" - около 28% (всего - около 70%).
Уже на первой стадии кризиса широко распространились ощущения различных угроз и незащищенности индивидов. Несмотря на достижения перестройки в области гласности и прав человека, у немалой части россиян сохранилось чувство незащищенности от преследований за политические убеждения (15%) и по национальному признаку (12%). Четверть населения испытывала чувства одиночества и заброшенности, страдала от ощущения, что жизнь зашла в тупик. Около 30% испытывали незащищенность от бедности и бездомности, от различных опасностей в сфере труда, а около 40% - на территории проживания. Наименее защищенными люди ощущали себя от организованной преступности и хулиганских групп (55-58%), а особенно - от экологической угрозы (71%). В "горячих точках" чувства незащищенности почти по всем позициям распространены среди населения больше на 10-20%.
Картина усугублялась тем, что люди не видели реальной заботы о себе со стороны властей, прежде всего от местных. "Властям все равно, что будет с нами", - считали свыше 50% респондентов (в "горячих точках" 64%), а "такие люди, как я, не могут влиять на деятельность властей" (65%). Поэтому 68% опрошенных (в "горячих точках" 72%) никогда не обращались в местные органы власти или к влиятельным лицам за решением возникавших вопросов, хотя надобность в этом была, и 82% не участвовали в работе общественных групп, создававшихся для решения тех или иных проблем. Такова мера самоотчуждения человека от власти.
Отчуждение от власти выражалось в недоверии граждан важнейшим ее институтам: КПСС, правительству СССР, милиции и судам, профсоюзам и комсомолу (недоверие выразили от 40 до 60% респондентов, в "горячих точках" - 64-75%). Центр этого недоверия составляло монопольное положение КПСС в структуре власти: против такой монополии, за многопартийность высказывались около 50% опрошенных, а в "горячих точках" около 65%. В этой монополии большинство респондентов видели нарушение принципов демократии, причину существования номенклатуры, неподотчетной низам, что приносит больше вреда, чем пользы (лишь 5% усматривали в наличии номенклатуры больше пользы). Общее падение авторитета властей и доверия к ним отметили 56% респондентов, а в "горячих точках" - 70%.
Относительным доверием населения пользовались в 1990г. два общественных института: вооруженные силы (56%) и церковь (60%). Однако в "горячих точках" доверие к армии оказалось ниже почти на треть (37%), а к церкви - на 7%. Своеобразным символом политического доверия населения России тогда служило отношение к Б.Н.Ельцину: 73% респондентов основного массива определенно доверяли ему как политическому лидеру, являвшемуся тогда Председателем Верховного Совета РСФСР. Но в "горячих точках" это доверие оказалось немного ниже (70%). Это свидетельствовало о достигнутом к середине 1990 г. максимуме доверия, полученного Б.Н.Ельциным благодаря четким позициям-обещаниям. Дальнейшая судьба этого кредита доверия зависела от того, в какой мере за обещаниями следовали дела, практические решения политических и экономических задач, жизненно значимых для населения России.
В целом к 1990 г. интерес к политике возрос у 62% респондентов, в том числе значительно возрос у трети (в "горячих точках" соответственно у 75% и 44%). Прежде всего у этой трети сформировалось убеждение, что следует объединяться с единомышленниками, искать свое широкое движение, свою политическую партию (в "горячих точках" число таких респондентов достигало 40%). Произошла политизация значительной части общества, престиж политических деятелей, в том числе парламентариев, поднялся весьма высоко.
В исследовании "Наши ценности сегодня" зафиксирована высокая степень осознания респондентами уже в 1990 г. факта кризиса экономики и всего общества (в основном массиве 58%, в "горячих точках" - 69%), а также кризиса, остановки, попятного хода перестройки (соответственно 50% и 57%). Интегральным показателем универсальности и глубины кризиса на индивидуальном уровне может служить тот факт, что жизнью в целом были неудовлетворены 54.6% респондентов, в том числе "совсем неудовлетворены" 8,6%. В "горячих точках" эти показатели еще выше: соответственно, 68,6% и 13,3%. Экзистенциальный характер кризиса еще резче характеризует такой показатель, как неудовлетворенность качеством медицинского обслуживания: 66% в основном массиве и 80% в "горячих точках".
Респонденты основного массива повсеместно отметили такие индикаторы первой, дестабилизационной стадии кризиса, как метания органов властей из крайности в крайность. Вместе с тем, они подтвердили быстрое нарастание конфликтов, что соответствовало наблюдаемому увеличению числа массовых забастовок, митингов в различных регионах страны. Эти и другие данные, частично приведенные выше, позволили заключить, что в 1990 г. кризис перерастал из первой стадии во вторую - остро-конфликтную. Те 10-20%, на которые постоянно отличается ситуация в "горячих точках" от основного массива, составляют как бы "точку кипения", где кризис превращается из одного состояния в другое.
Еще лишь предстоявшую тогда третью, разрешающую стадию кризиса мы представили при разработке программы исследования как перекресток двух кризисных дорог, или "осей": (1) вертикальная ось "Y" обозначает альтернативу социально-политических целей - утверждение демократического социального порядка или восстановление тоталитаризма а той или иной его форме; (2) горизонтальная ось "X" обозначает альтернативу нормативно-правовых средств, способов достижения целей - конституционно-правовые, законные действия или "политически-целесообразная" вседозволенность. В качестве наиболее вероятных вариантов разрешения кризиса мы заложили в инструментарий исследования следующие четыре:
а) конфликты в обществе будут и впредь, но примут конституционный характер и будут решаться только на основе закона (интитуционализируются), ради утверждения демократического социального порядка;
б) на основе правовых норм, через диалог партий и движений непосредственно достигается согласие (консенсус) политических сил ради утверждения демократического социального порядка;
в) возобладает вседозволенность, в условиях которой конфликты становятся неуправляемыми и перерастают в социальную катастрофу;
г) незаконным путем осуществляется "откат назад", к тоталитарным порядкам, которые в итоге тоже оказываются дорогой к социальной катастрофе.
Схематически эти варианты представлены на рис. 1.

Рис 1. Перекресток кризисных дорог.
Цифры без скобок на этом рисунке означают оценку вероятности каждого варианта, которую дали респонденты исследования "Наши ценности сегодня" летом 1990 г.: вариант "а" - 29%, вариант "б" - 34%, вариант "в" - 31%, вариант "г" -4% и 7%. Характерно, что в данном случае оценки респондентов основного массива и "горячих точек" практически совпали: они идентичны или отличаются на один пункт, за исключением варианта "г" (основной массив - 4%, "горячие точки" - 7%). Цифры в скобках - наша оценка, сделанная осенью 1990 г.2 Как видно, эти оценки не совпадают. Исследователь вообще не может не относиться критически к получаемым им эмпирическим данным. В рассматриваемом случае наибольшее различие заключается в оценке возможности "отката назад" (вариант "г"): респонденты не исключали возможности возврата к авторитарному режиму, но не ощущали реальной его опасности. У населения тогда еще не возник антитоталитарный иммунитет, это как раз и повышало вероятность осуществления авторитарного варианта. Но максимальной все же оставалась вероятность движения по пути институционализации конфликтов (вариант "б").
Августовский путч 1991 г. означал вступление кризиса советского общества (в масштабах СССР) в третью, завершающую стадию. Программа ГКЧП ориентирована на возврат общества к тоталитаризму, т.е. представляла собой попытку разрешить кризис в соответствии с авторитарным вариантом. Объявление чрезвычайного положения в Москве, Ленинграде и некоторых других "местностях" угрожало перерастанием локальных конфликтов в гражданскую войну. Однако сопротивление путчистам, оказанное революционно-демократическими силами России, в особенности при защите Белого дома в Москве, привело к их быстрому поражению.
Тем не менее, потрясение, вызванное путчем, оказалось достаточным для того, чтобы столкнуть СССР к политической, а затем и общей катастрофе. Разрешающая стадия кризиса приняла характер кризиса интеграции страны. Лавинообразно нарастая, политическая ее дезинтеграция завершилась в декабре 1991 г. самоутверждением России и других 14 союзных республик в качестве независимых государств. Затем пошла эскалация экономической, социальной и культурной дезинтеграции. Вскоре свершилось невероятное: могучая, но неспособная к интенсивному изменению моносистема перестала существовать.
Итак, патологический социокультурный кризис СССР завершился катастрофой той социальной системы, в недрах которой он возник. Конституировавшие себя суверенные государства представляют собой качественно иные образования, чем прежние советские республики. Но социокультурный кризис распавшегося СССР остался с ними, в них: в каждой по-своему, сообразно ее особенностям. В этом смысле он продолжается, обретя свое инобытие в постсоюзных государствах. Его завершение в масштабах СССР стало началом целой системы кризисов - более локальных, но не менее грозных для каждой отдельной страны и для их совокупности. Подобную опасность наглядно продемонстрировали последствия распада Югославии.
Российская Федерация - Россия, по-видимому, наиболее полно унаследовала от Союза ССР его универсальный кризис. Вместе с тем, переживаемый российским обществом кризис имеет две существенные особенности, отличающие его от прежнего, общесоюзного кризиса.
Первая из них, более явная, состоит в следующем: в отличие от социокультурного кризиса СССР, сопровождавшегося лишь идеологическими и ограниченными политическими реформами (границей последних оказалась монополия КПСС на власть), кризис в современной России сопряжен с попытками действительно радикальных реформ всего общества, прежде всего - демократизации политической жизни и создания рыночной экономики. Иными словами, современное российское общество есть одновременно и кризисное, и реформируемое - кризисно-реформируемое общество. Реформы воздействуют на кризис, но не так, как ожидалось: они пока что способствуют его расширению и обострению, а не разрешению. Со своей стороны, кризис негативно влияет на реформы, вызывает непредвиденные их последствия. Словом, взаимодействуя, кризис и реформы искажают динамику друг друга, формируют неожиданные результаты. Это свидетельствует о том, что пока еще не возник механизм саморазрешения кризиса, т.е. кризис и в постсоюзной России сохраняет патологический характер.
Подобное состояние общества можно достаточно корректно описать с позиций синергетики. По И.Пригожину, если система уходит далеко от равновесия и переступает порог устойчивости, она оказывается в хаотической области, для которой характерны множество точек бифуркации и сильные последствия слабых случайных флуктуаций3. В интерпретации российских синергетиков это означает развитие системы через неустойчивость "в режиме обострения", т.е. сверхбыстрого (асимптотического) нарастания процессов на основе нелинейной положительной обратной связи. При этом обнаруживается, что "неизбежный распад сложных быстроразвивающихся структур - одна из закономерностей мироустройства"4. Именно это и произошло с СССР на последнем этапе его универсального кризиса. Российское кризисно-реформируемое общество также находится в хаотической области и развивается через неустойчивость в режиме обострения... к чему? К распаду, вслед за СССР? Или же к переструктурированию в более желательное индивидам социо-культурное состояние? Или какие бы то ни было прогнозы относительно будущего системы, находящейся в хаотичной области, вообще невозможны?
Согласно И.Пригожину, вблизи бифуркаций основную роль играют флуктуации или случайные элементы, а наличие множества точек бифуркаций в области хаоса не позволяет прослеживать отдельную траекторию системы и предсказывать детали ее развития во времени, - возможно только статистическое описание. С.П.Курдюмов и его коллеги развивают идею иного рода: число ветвящихся дорог ограничено; да, случайность работает, и имеют место "блуждания по полю путей развития". Но "не какие угодно, а в рамках вполне определенного, детерминированного поля возможностей"5.
Конкретный, социально-политический и экономический (математики сказали бы "физический") смысл нелинейностей, описываемых синергетикой, того поля возможностей, в котором оказалось российское кризисно-реформируемое общество, можно представить, как и союзный кризис, в виде перекрестка постсоюзных дорог. На российской почве он превращается в социальную перепутицу, где разные пути-дороги спутываются, превращаются в сопряженные круги блужданий постсоюзной России по полю возможных путей своего изменения. Их сопряжение образует хаотическую область, правый верхний круг - область социальной реформации, а левый нижний круг - область социальной реставрации или деградации (см. рис. 2).

Рис. 2. Сопряженные циклы эволюции,
или "восьмерка блужданий" постсоюзной России.
Обозначения: а) согласие (консенсус) политических сил;
б) институционализация конфликтов;
в) социальная катастрофа.
Левый нижний цикл эволюции российское общество впервые совершило с 1989 до конца 1991 г.; августовский путч, означавший попытку отката к одной из форм тоталитаризма, привел к катастрофе союзной моносистемы. В 1992 г. началось новое движение к демократии и законности; однако в 1993 г. наше общество вновь оказалось в эпицентре хаотической области, среди множества бифуркаций, перед новым выбором, который и был сделан в сентябре-октябре опять-таки в пользу "политически-целесообразной" вседозволенности. Едва возникнув, демократическая система рухнула. Но, к счастью, не совсем, а тут же начала пересоздаваться в новую. С принятием новой Конституции и выборами Федерального Собрания (декабрь 1993 г.) начался третий цикл эволюции. Российское общество вновь оказалось перед выбором: или перейти на орбиту правого верхнего цикла и двигаться дальше по пути демократии, через институционализацию конфликтов и относительный консенсус политических сил к торжеству законности, - или вновь свалиться на орбиту левого нижнего цикла и воссоздать некую форму тоталитаризма с его циничной вседозволенностью. Время этого цикла определено Конституцией: до новых выборов Государственной Думы и Президента России, т.е. не позднее середины 1996 г. (вновь два - два с половиной года).
Такова первая особенность нынешнего кризиса российcкого общества. Вторая его особенность связана с тем, что распад СССР предстает по отношению к исторической ретроспективе России как обвальная "деколонизация", перечеркивающая тысячелетнюю историю колонизации. Численность населения России в одночасье сократилось вдвое, а жизненно важные части ее геополитического пространства на западе и юге оказались "ближним зарубежьем". Там остались миллионы русских и иных "русскоязычных", близких россиянам по культуре. А внутри сузившегося российского пространства крепнет националистический, номенклатурный, мафиозный и иной местный сепаратизм, стремящийся выйти из-под государственной юрисдикции России. Он усугубляется разрывом большого числа хозяйственно-экономических связей, вплоть до первичных, дезинтеграцией социальных структур и институтов. Углубляется десоциализация личности, рушатся прежде надежные социальные ориентиры жизни индивидов.
Для миллионов людей, живущих в России, возник вопрос: а что такое сегодня Россия? Есть ли у меня большая Родина как нечто целое, как стабильная большая социальная общность, а не дырявое и постоянно сужающееся "пространство"? Кризис интеграции, унаследованный от последней стадии союзного кризиса, перерос в кризис идентичности России и ее граждан как нравственных и политических субъектов.
Эта вторая особенность кризиса российского общества изображена на рис. 2 в виде перекрестка из двух пунктирных осей. Ось "Бета" означает альтернативу идентичности страны как исторической цели: целостность России, идентичность ее граждан с этим целым, или территориальная ее раздробленность, утрата гражданской идентичности. Ось "Альфа" означает альтернативу политических средств решения проблемы исторической идентичности: федерализация территориально-государственного устройства, в различных ее формах, или суверенизация территорий по национальному или иным признакам.
Вторая особенность кризиса взаимодействует с первой, накладывается на нее. Обе они имеют тенденцию усиливать друг друга, а вместе - расширять и углублять социокультурный кризис. Это консервирует его патологический характер: не обретая механизма саморазрешения, он получил дополнительный механизм самоподдержания и обострения.
Но нет предзаданности путей эволюции России. Напротив, есть хаотическая область этой эволюции со множеством точек бифуркации. Эначит, есть множество возможностей выбора того или иного пути. Высока вероятность того, что действительностью станут очередные социальные превращения, а не действия граждан ради собственных интересов. Поэтому глубинный выбор, перед которым находится Россия, отнюдь не является только политическим или только экономическим. Этот выбор имеет универсальный, общецивилизационный стратегический смысл: принимает ли Россия в качестве главного, определяющего человеческое измерение своего развития или же она по-прежнему будет подчинять его измерение иным, безлично-институциональным параметрам?
Что определяет стратегический, социокультурный выбор, делаемый рядовыми гражданами и теми, кто находится у власти? Очевиден общий ответ на этот вопрос, если следовать традиционной для нашего менталитета схеме: выбор путей развития общества определяют политические и экономические решения парламента и правительства, воплощающиеся ныне в радикальных реформах в России. Нет, мол, ясности лишь в том, какие именно решения, реформы следует принимать и осуществлять: из-за этого и скрещивают шпаги политические мушкетеры, находящиеся у власти и добивающиеся ее.
Допустим, что это так. Тогда почему парламентские законы, президентские и правительственные указы, постановления, программы реформ не реализуются, а если и осуществляются, то не так и совсем с другими результатами? Говорят, дело в том, что в них отсутствует механизм реализации. Допустим, но почему не делается столь элементарное? К тому же, немало постановлений и программ включает разделы с описанием механизма их реализации, но это не помогает делу.
Значит, дело в чем-то ином. Не в самих по себе решениях властей по ключевым проблемам, а в нетрадиционных для нас корнях совершающихся "здесь и теперь" процессов. В тех "корешках", которые мы до сих пор считаем "вершками" общественной жизни. Чтобы нащупать эти "корешки", следует поглубже вникнуть в общую структуру мотивов человеческих действий.
Вслед за Вебером, будем различать четыре вида таких мотивов: традиции, аффекты (эмоции), цели, ценности6. Они мотивируют поведение людей не только сами по себе, но, с одной стороны, на основе совокупностей потребностей, которые направляют действия людей на соответствующие объекты, и, с другой стороны, через разнообразные нормы (правила, образцы, стереотипы) поведения. Интересы, при всем их значении, непосредственно определяют преимущественно целе-рациональные действия. Ценности же не только мотивируют ценностно-ориентированные действия, но одновременно служат фундаментальными нормами любых видов действий.
Итак, глубинными регуляторами человеческих действий являются, в конечном счете, потребности и ценности. Их роль особенно значительна в условиях социокультурного кризиса, когда общество оказалось в хаотической области своей динамики. Согласно синергетическому мировоззрению, хаос на микроуровне служит необходимым элементом саморазвития системы, поскольку выводит ее на аттрактор, то есть на такую структуру, которая как бы притягивает систему к ее будущему, формирует его из наличного ее состояния7. На наш взгляд, роль таких структур - аттракторов - выполняют в обществе прежде всего ценности. Точнее, новые их структуры, формирующиеся в условиях кризиса.
Обратимся к их анализу, опираясь на результаты исследования "Наши ценности сегодня". Будем при этом двигаться от эмпирических фактов и структур к обобщенным теоретическим выводам.
5.2. Ценности и ценностные суждения
Мир человеческих ценностей, затронутый бурными переменами, стал очень изменчив и противоречив. Кризис системы ценностей означает не их тотальное уничтожение, а изменение их внутренних структур. "Ценности культуры не погибли, - отметил в сходной ситуации Ортега-и-Гассет, - однако они стали другими по своему рангу. В любой перспективе появление нового элемента влечет за собой перетасовку всех остальных элементов иерархии"8.
Ценности - это обобщенные цели и средства их достижения, выполняющие роль фундаментальных норм, которые обеспечивают интеграцию общества, помогая индивидам осуществлять социально одобряемый выбор своего поведения в жизненно значимых ситуациях, в том числе выбор между конкретными целями рациональных действий. Ценности служат социальными индикаторами качества жизни, а система ценностей образует внутренний стержень культуры, духовную квинтэссенцию потребностей и интересов индивидов и социальных общностей; она, в свою очередь, оказывает обратное влияние на социальные интересы и потребности, выступая одним из важнейших стимулов социального действия, поведения индивидов9.
Ценности различают по их предметному содержанию (духовные и материальные; экономические, социальные, политические и т.п.), по роли в жизнедеятельности индивида (терминальные и инструментальные), по функциям в конкретной ситуации общества (интегрирующие и дифференцирующие) и по иным основаниям. Чем универсальнее ценность, тем выше интегрирующая функция стимулируемых ею массовых действий, а обособляющая, партикуляристская ценность вызывает углубление социальной дифференциации в обществе. Но одна и та же ценность выполняет разные функции на различных стадиях развития общества, в различных социальных ситуациях.
В исследовании "Наши ценности сегодня" мы исходили из того, что каждая ценность имеет двуединое основание: в индивиде как самоценном субъекте и в обществе как социокультурной системе. Соответственно, состав изучаемых ценностей мы формировали по обоим основаниям. С одной стороны, их совокупность должна представить основные жизненные потребности индивидов - витальные, интеракционистские, социализационные, смысложизненные; она должна также представить оба типа ценностей, дифференцируемых по их значению для личности: терминальные ("дальние", целевые) и инструментальные ("ближние", служащие средствами по отношению к первым) ценности10. С другой стороны, эта же совокупность должна помочь выяснить социокультурную двойственность сознания россиян: общее раздвоение ценностей индивидов в условиях перехода от традиционной цивилизации к современной и специфически значимое для кризисного социума деление ценностей на преимущественно интегрирующие и дифференцирующие.
Сформировать компактную совокупность ценностей, отвечающую всем этим требованиям - весьма сложная задача. Участники исследования посвятили много времени разработке и обсуждению различных вариантов ее решения. Вначале был проведен анализ зарубежной и отечественной литературы, обобщен имеющийся опыт. Далее, из всего многообразия ценностей были выделены те, которые в большей мере влияют на поведение индивида в кризисном обществе. Решению этой задачи помогло свободное интервью с 50 студентами, которым предлагалось в произвольной форме высказать наиболее значимые для каждого ценности. Обобщив полученные данные, участники проекта сформировали список ценностей, который оказался слишком большим. В связи с этим были сокращены синонимичные и идеологические понятия, сохранены только те ценности, которые соответствуют задачам исследования.
Поскольку исследование ориентировано на выявление поведенческо-мотиворующих ценностей, большое значение приобретало разделение терминальных и инструментальных ценностей. Терминальные ценности - это отдаленные идеализированные цели или идеалы. Инструментальные же ценности обобщенно выражают способы достижения этих целей и идеалов; эти ценности можно также считать поведенческими.
В итоге, были отобраны 7 терминальных и 7 инструментальных ценностей:
терминальные ценности:
1. жизнь человека как самоценность;
2. свобода, в современном значении этого термина как "свободы для...";
3. нравственность как качество поведения человека в соответствии с моральными и этическими нормами;
4. общение в семье, с друзьями и другими людьми, взаимопомощь;
5. семья, личное счастье, продолжение рода;
6. работа как самоценность и как средство заработка;
7. благополучие, доходы, комфорт, в их соотношении с некоторыми "постматериалистическими ценностями";
инструментальные ценности:
8. инициативность, предприимчивость, способность выразить себя, выделиться;
9. традиционность, исполнительность, зависимость от обстоятельств;
10. независимость, способность быть индивидуальностью, руководствоваться собственными критериями, противостоять внешним обстоятельствам;
11. самопожертвование как готовность помогать другим, действовать в ущерб себе;
12. авторитетность как способность оказывать влияние на других, осуществлять власть над ними, конкурировать и добиваться успеха, победы;
13. законность как установленный государством порядок, который обеспечивает безопасность индивида, равноправность его отношений с другими;
14. вольность как архаичная "свобода от..." ограничений волеизъявлению индивида, тяготеющая к вседозволенности, но не тождественная ей.
Чтобы повысить надежность эмпирических данных, было решено операционализировать ценностные понятия в виде ценностных суждений, с помощью которых можно зафиксировать конкретные аспекты ценностного сознания в его поведенческом бытии. При этом одно суждение может заключать в себе аспекты разных ценностей. Так, суждения заботы о детях и стариках содержат аспекты ценности жизни человека и ценности семьи.
В процедуру операционализации ценностей был заложен ряд методичесих принципов:
1. Принцип необходимой полноты: основные аспекты ценностей должны быть представлены в соответствующих ценностных суждениях, раскрывающих сущностное содержание ценностей;
2. Принцип бытийности: суждения должны выражать формы реального бытия ценностей, каждое должно входить в одну из четырех подсистем потребностей индивидов: витальную, интеракционистскую, социализационную, смысложизненную;
3. Принцип социокультурной альтернативности: каждый аспект ценностей должен быть представлен в виде альтернативной пары ценностных суждений, одно из которых выражает преимущественно интегрирующую, а другое - преимущественно дифференцирующую функцию на данной стадии кризиса; при этом оба суждения каждой пары следовало сформулировать в позитивной форме, поскольку речь идет о том, что люди ценят;
4. Принцип дополнительности: поскольку суждение может выражать один аспект, входящий в содержание различных ценностей, то оно может характеризовать не одну, а несколько ценностей; следовательно, суждения могут работать как источники информации о ценностях не только изолированно, а дополняя друг друга.
В результате тщательной, трудоемкой работы по операционализации ценностей в ценностные суждения авторский коллектив исследования сформулировал 22 альтернативные пары суждений. Они образовали четыре подсистемы: витальную, интеракционистскую, социализационную и смысложизненную (приложение II).
Первая, витальная, является исходной для всех подсистем. В нее вошли суждения, выражающие ценностные аспекты, без которых человечество не смогло бы поддержать свое существование: забота о своем здоровье, о самовыражении, о личной безопасности, о детях и стариках, о бедных и нищих.
В интеракционистской подсистеме ценностных суждений нашли отражение коммуникативные потребности личности, без которых невозможны передача и обмен информацией, взаимоотношения между людьми. Это суждения относительно власти и спокойной совести, равенства возможностей и условий жизни, путей разрешения спорных вопросов.
В социализационной подсистеме представлены такие ценностные суждения, которые характеризуют предприимчивость, индивидуальность, соотнесение личной жизни с жизнью поколения, выбор страны проживания и др.
Четвертую, смысложизненную подсистему образовали суждения с ключевыми словами, выражающими ценность жизни, доброты, красоты, свободы и работы.
Переходя к анализу полученных эмпирических данных, прежде всего рассмотрим распространенность ценностных суждений среди двух совокупностей респондентов (основной массив и "горячие точки"). (См. Приложение III).
Распространенность - это процент респондентов, одобривших данное суждение. В качестве критерия степени распространенности было принято деление 100%-й шкалы на равные 4 интервала. Ценностные суждения, соответствующие первому интервалу распространенности (1 - 25%), назовем суждениями явного "меньшинства". Второму интервалу (26 - 50%) соответствуют суждения влиятельной "оппозиции". Далее следуют "доминирующие" суждения (51 - 75%), характерные для большинства респондентов. Наконец, четвертый интервал (76 -100%) образуют "общепринятые" суждения. "Оппозиционные" суждения неустойчивы и способны стать либо доминирующими, либо суждениями меньшинства.
Различным стадиям кризиса соответствуют различия в распространенности ценностных суждений. На дестабилизационном этапе, непосредственно следующим за стабильным состоянием общества, "общепринятыми" являются такие ценностные суждения как спокойная совесть, гарантия личной безопасности, забота о стариках и детях. На второй стадии, остро-конфликтной по общественной напряженности, число "общепринятых" суждений увеличивается: кроме отмеченных, к ним добавляются значимость жизни и свободы, интересная работа, диалог. Это смысложизненные и интеракционистские аспекты ценностей.
В числе "доминирующих" находятся суждения из всех личностных подсистем, они выражают аспекты как целевых, так и инструментальных ценностей.
На первой стадии "доминируют" ценностные суждения с ключевыми словами: жизнь, добро, правда, красота, свобода, интересная работа, продолжение рода. Большинство доминирующих суждений относятся к смысложизненной подсистеме. При нарастании напряженности значимость хороших отношений снижается. Доминирующими становятся равенство возможностей для проявления способностей, предприимчивость, оценка жизни по собственным критериям. "Общепринятые" и "доминирующие" суждения относятся преимущественно к интегрирующим.
Из исследуемых 44 ценностных суждений 9 составляют "оппозиционные". Их количество почти не изменяется с обострением обстановки, но видоизменяется качественный состав. На обеих стадиях среди оппозиционных представлены такие суждения: соотнесение своей жизни с жизнью поколения, следование традициям и обычаям, ложь во спасение, отсутствие веры в действенность красоты. Вместе с тем, изменяется статус ряда ценностных аспектов. Возможность лишить человека жизни в зависимости от обстоятельств теперь признают уже не 23,4%, а 35,5% респондентов. Любая работа ради заработка получает меньше поддержки (снижается с 35,4% до 27,2%). Равенство возможностей для проявления способностей становится "доминирующим" (возрастает с 37% до 57%). Это свидетельствует о том, что в кризисных ситуациях каждый человек вынужден в большей мере полагаться на самого себя. Возрастает стремление индивида утвердиться: переходят в число "доминирующих" суждения инициативы, предприимчивости (с 50% до 56,8%), желания оценивать личную жизнь по своим критериям (с 44,9% до 61,6%).
"Оппозиционные" ценностные суждения по определению являются преимущественно дифференцирующими. Среди них преобладают социализационные суждения, в которых получают отражение инструментальные ценности. С нарастанием напряженности повышается дифференцирующая роль ценностных аспектов, операционализированных в суждениях, где ключевыми словами являются: лишение жизни по своей воле, ложь во спасение, красота не поможет. Будучи дифференцирующими по отношению к большинству населения, эти ценностные аспекты образуют ядро смысложизненных аспектов, свойственных влиятельному меньшинству - оппозиции.
В число суждений "меньшинства" (одобряют 1 - 25%) респондентов) вошли аспекты эгоизма и индивидуализма. С переходом кризиса во вторую стадию число таких суждений сокращается, но многие из них повышают свое влияние, становятся "оппозиционными". Одинаковой на двух стадиях является распространенность суждений с ключевыми словами: человек по природе зол; благополучие, а не свобода; жить для себя, а не для потомков; успех; власть; состязательность; борьба до победы в разрешении спорных вопросов, а не диалог; равенство положения; жить как все. Если распределить суждения меньшинства по подсистемам потребностей и по социальным функциям, то на первой стадии мы обнаруживаем 4 смысложизненных суждения, 2 витальных, 5 интеракционистских, 2 социализационных; причем все они, за исключением двух, - дифференцирующие. На второй стадии: 3 смысложизненных, 5 интеракционистских и 1 социализационное; из них лишь одно интегрирующее (по определению). Дифференцирующие ценностные суждения в категории меньшинства являются специфическим интеграционным ядром, объединяющим субъектов меньшинства, их поведение и деятельность.
Следующим шагом нашего анализа стало выявление качественного отношения респондентов к ценностным суждениям - одобрения или отрицания тех или иных суждений. Есть суждения, которые принимаются почти единодушно, но существуют и отрицаемые большинством, значимые для явного меньшинства. По результатам исследования суждения были разделены на две категории: "одобряемые" и "отрицаемые" (См.Приложение III). Использованная при анализе полученных данных 11-ти бальная шкала была преобразована в 3-х бальную. В категорию "одобряемых" были отнесены суждения, по которым имеется не менее чем 5%-ый перевес числа респондентов, определенно выразивших согласие с суждением (с 9 по 11 градацию шкалы), по сравнению с выразившими несогласие (с 1 по 3 градацию). Соответственно, в категорию четко "отрицаемых" вошли суждения, относительно которых "против" высказалось большее количество респондентов, чем "за" (число отметивших с 1-ой по 3-тью градации превышает на 5% число отметивших с 9-ой по 11-ю градации). Что касается средних значений шкалы (с 4 по 8), то они выражают недостаточно определенную позицию; поэтому в данном анализе они не рассматриваются.
Из исследовавшихся 44 ценностных суждений одобряются в основном массиве 72,7%, в "горячих точках" - 70,5%; отрицаются соответственно 27,3% и 29,5%. На первой стадии кризиса (дестабилизационная стадия, представленная основным массивом респондентов) в группу одобряемых попали суждения с ключевыми словами: значимость жизни, свободы, заботы о ближних и слабых, обладание спокойной совестью, решение спорных вопросов путем диалога, взаимопомощь, - всего 32 ценностных суждения, охватывающие все 4 подсистемы (Приложение IV). Преобладающее число одобряемых суждений являются по своим социальным функциям интегрирующими.
В группу отрицаемых на первой стадии кризиса попали суждения из смысложизненной подсистемы с ключевыми словами: лишение жизни по обстоятельствам; зло; благополучие, а не свобода; жить для себя, а не для потомков. В витальной подсистеме отрицаются эгоистические суждения заботы только о своем здоровье и благополучии; поиска и самовыражения даже в ущерб своему здоровью; комфорта лишь для себя. Значимость власти, трудовой состязательности, борьбы до победы, равенства положения, входящие в интеракционистскую подсистему, также отрицаются. Социализационное суждение "жить как все" также не принимается большинством опрошенных. На второй, остро-конфликтной стадии ("горячие точки") отрицаемыми суждениями пополняются смысложизненная (работа ради заработка) и интеракционистская (добиваться общественного признания и успеха) подсистемы. Витальная, наоборот, дополняется одобряемыми; здесь по-прежнему отвергается первенство заботы о своем здоровье и благополучии.
О высокой динамичности и противоречивости суждений в кризисном обществе свидетельствует наличие слоя суждений, почти в равной мере "отрицаемых" и "одобряемых" (различия не превышают 5%). Причем с нарастанием напряженности в обществе количество таких суждений уменьшается, но при этом меняется их качественный состав, что, возможно, является фактором повышения осознания кризисности, ресоциализации.
Деление ценностных суждений на "одобряемые" и "отрицаемые" можно соотнести с типологией по критерию распространенности. В результате получим представления о наполняемости первого типа суждениями второго. Эта соотнесенность представлена в таблице 4.
По определению, все "общепринятые" и "доминирующие" суждения одобряются. "Оппозиционные" суждения принимаются на первой стадии кризиса, с переходом кризиса в остро-конфликтную фазу три из них переходят в "отрицаемые". Суждения "меньшинства" составляют основную категорию отрицаемых ценностных аспектов. Но как быть с тем фактом, что в разряд "одобряемых" попадают суждения, санкционирующие лишение человека жизни? Полученные данные свидетельствуют о кризисе ценности жизни. Нелогичным является и вхождение в одну и ту же категорию ряда суждений, которые по своему содержанию исключают друг друга. На поведенческом уровне выбор полярных по смыслу суждений ведет к противоположным ценностным ориентациям, что, вероятно, и соответствует кризисному сознанию.
Таблица 4.
Распространенность и одобряемость ценностных суждений.

распространенность
одобря-емость
"мень-шинст-ва"
"оппо-зицион-ные"
"доми-нирую-щие"
"обще-приня-тые"

Всего

одобряемые
2/-
13/10
12/12
5/9
31/31

отрицаемые
12/10
-/3
-/-
-/-
12/13

всего
14/10
13/13
12/17
5/9
44/44

(1-ая цифра - первая стадия кризиса,
2-ая - вторая стадия кризиса)
Ценности обладают возможностью интегрировать индивидов, объединяя их по типу деятельности, а также дифференцировать, способствуя расслоению общества. В этом заключается альтернативный характер социальных функций ценностей в конкретных исторических условиях. На дестабилизационной стадии самую значимую альтернативную пару представляют суждения: спокойная совесть и обладание властью. В сознании людей власть несовместима со спокойной совестью. На второй стадии особую контрастность приобретает пара: обеспечение личной безопасности законом и забота самого индивида о своей жизни. С переходом в остро-конфликтную стадию возрастает альтернативность восприятия суждений. В результате начинает прослеживаться противоположность суждений интересной работы и работы ради заработка: большой заработок начинает отрицаться. Обнаруживается и альтернативность между ценностными суждениями: заботиться о своем здоровье и быть индивидуальностью даже в ущерб своему здоровью. На первой стадии оба эти суждения отрицаются, с переходом кризиса во вторую стадию повышается интерес к своему здоровью, тем самым проявляется антонимичный смысл ценностей. Что касается разделения ценностных суждений на "одобряемые" и "отрицаемые", трудность для анализа исследователей состоит в том, что оба значения одной и той же альтернативной пары одобряются.
Итак, наблюдается переход от прежней моносистемы ценностей к иной, плюральной системе естественных человеческих ценностей. Аспекты различных ценностей, представленные в предложенных респондентам суждениях, сильно переплетаются в сознании индивидов, предстают в дробном виде. Дробность выступает как одна из характеристик ценностного сознания. Этим обусловлены его неустойчивость, переходы из одной крайности в другую, функциональная нечеткость. Наряду с этим, повышение альтернативности суждений на остро-конфликтной стадии свидетельствует об осознании кризиса и начале формирования значимых для каждого ориентиров. Это является фактором ресоциализации индивидов, выработки ими конкретных установок своего поведения. Наряду с дроблением кризисного сознания между элементарными ценностными позициями постепенно формируются более устойчивые ценностные макропозиции.
5.3. Ценностные позиции
Будем понимать под ценностной позицией совокупность взаимосвязанных ценностей и их аспектов, имеющую поведенчески-мотивирующий и (или) социально-функциональный смысл. При этом целесообразно различать элементарные позиции и макропозиции.
Элементарная ценностная позиция - это несколько взаимосвязанных ценностных аспектов, совокупность которых определенным образом мотивирует поведение индивидов. Факторный анализ степени согласия - несогласия респондентов с предложенными им суждениями (всего их 44) обнаружил значительную дробность кризисного сознания, его разделенность между многими элементарными позициями: в основном массиве респондентов это 11 факторов - позиций (См. Приложение IV), в "горячих точках" - 13; кроме одного фактора, все они предcтавляют именно элементарные ценностные позиции. Охарактеризуем наиболее значимые из них: второй, третий и четвертый. Первый же фактор рассмотрим ниже, в контексте макропозиций.
Второй по влиянию фактор на дестабилизационной стадии кризиса (основной массив) можно квалифицировать как позицию "потребительского эгалитаризма": здесь максимально полно представлена ценность "благополучие для себя". На конфликтной стадии ("горячие точки") этот фактор столь же весом, центральное место в нем занимает та же ценность личного благополучия, но без эгалитаристского аспекта (равенство доходов), что позволяет определить ее как "потребительский эгоизм". Ключевая для обеих позиций ценность благополучия является преимущественно отрицаемой (с тремя из четырех ее аспектов больше респондентов не согласны, чем согласны).
В третьем факторе на дестабилизационной стадии достаточно полно представлена ценность следования традициям в сочетании с убеждением, что человек должен жить в той стране, где родился, - позиция "патриотичного конформизма". На конфликтной стадии в третьем факторе традиционализм оказывается в сочетании с эгалитаризмом, что позволило охарактеризовать его как позицию "эгалитарного конформизма".
В четвертом факторе на дестабилизационной стадии сочетаются предприимчивость и такие цивилизационные ценностные аспекты, как готовность помочь бедным, вести равноправный диалог с оппонентом - это "цивилизованная предприимчивость" В конфликтной же ситуации нравственная предприимчивость оказывается менее значимой (эдесь это фактор 7), а четвертый фактор заключает в себе существенно иную позицию - "достижительный индивидуализм".
Кроме того, на дестабилизационной стадии выявлены такие позиции: прагматичный псевдогуманизм, экстравертный максимализм, властолюбивая достижительность, криминогенный негативизм и др. На конфликтной стадии обнаруживаются сходные позиции, но с более выраженным энергетическим оттенком: агрессивная конформность, агрессивное правдолюбие, стоический индивидуализм и т.п.
Вводя такого рода наименования, необходимо учитывать, что тем самым каждая элементарная позиция характеризуется лишь как некое идеальное качество, к которому отнюдь не сводится реальная позиция конкретных социальных субъектов. Фактически в сознании последних представлены многообразные комбинации различных ценностных качеств, или элементарных позиций. Такого рода плюральность или, возможно, дробность ценностного сознания наблюдается и в стабильные периоды развития общества, но особенно характерна она для кризисного его состояния. Чтобы понять динамику этого состояния, важно знать: происходит ли лишь дробление сознания субъектов между элементарными позициями или же, наряду с этим, подспудно осуществляется интеграция этого сознания, формируются макропозиции, которые упорядочивают сознание субъектов, консолидируют их в группы сознания, инициируют регенерацию общества, выход его из кризиса.
Ценностная макропозиция - это совокупность взаимосвязанных ценностей, имеющая прежде всего макросоциальный смысл: функциональный или дисфункциональный, интегрирующий или дифференцирующий. Путем структурно-корреляционного анализа одобряемых и отрицаемых суждений удалось выявить11 четыре макропозиции, обобщенно представленные на рис. 3. Сопоставимые структуры обнаружены и в "горячих точках".
Три из четырех макропозиций - одобряемые, т.е. существуют на основе одобряемых ценностных аспектов (суждений), одна - отрицаемая. Среди одобряемых макропозиций одна (МП-1) является по своей социальной функции интегрирующей, а две другие (МП-2 и МП-3) - дифференцирующими: они разделяют население на группы сознания, ни одна из которых не составляет абсолютного большинства. Отрицаемая макропозиция (МП-4) является резко дифференцирующей. С нее мы и начнем более подробную характеристику макропозиций.

Рис. 3. Ценностные макропозиции (МП): основной массив респондентов.
Обозначения:
1 - жизнь человека; 2 - свобода; 3 - нравственность;
4 - общение; 5 - семья; 6 - работа;
7 - благополучие; 8 - инициативность;
9 - традиционность; 10 -независимость;
11 - самопожертвование;
12 - авторитетность; 13 -законность; 14 - вольность.
Основное ее содержание образуют две переплетающиеся друг с другом инструментальные ценности: "авторитетность" и "вольность", сочетающиеся с терминальной ценностью "благополучие для себя". Ключевыми здесь служат такие слова оцениваемых суждений: "оказывать влияние на других, иметь власть", "бороться до победы", "добиваться максимального комфорта для себя", "можно самому посягнуть на жизнь другого". Все это позволило определить данную макропозицию как "властолюбивый эгоизм". Можно сказать, что это характерная для прежней России позиция: упование на авторитарную личность, принципом деятельности которой является вседозволенность. Но, вопреки расхожим представлениям, ныне это отнюдь не одобряемая, а четко отрицаемая позиция: составляющие ее аспекты отрицают 33 - 39% респондентов, одобряют лишь 18 - 23%. Правда, по ряду аспектов еще больше тех, кто занял промежуточную позицию, которая в зависимости от обстоятельств может повернуться как в одну, так и в другую сторону. В "горячих точках" в пользу различных аспектов ценности "вольность" высказались уже 32% респондентов. Реалии общественно-политической жизни России после 1990 г., когда были получены анализируемые эмпирические данные, позволяют заключить, что вирус эгоистического властолюбия с тех пор еще шире проник в политически активные слои россиян. Что же противостоит ему в ценностном сознании населения?
Прежде всего две одобряемые, но тоже дифференцирующие макропозиции: "потребительский конформизм" (МП-3) и "предприимчивый нонконформизм" (МП-2). Входящие в них ценности одобряют в основном массиве 41-42% респондентов; в "горячих точках" сохранилось такое же одобрение ценностей МП-3, а ценностей МП-2 - повысилось до 50-51%.
Макропозиция потребительского конформизма "заквашена" на инструментальной ценности следования традициям ("жить как все") в сочетании с предпочтением хорошего заработка перед содержанием труда и готовностью принять "ложь во спасение". Ключевое суждение здесь: "Таким, какой я есть, меня сделали обстоятельства жизни". Эта макропозиция интегрирует три элементарных позиции: потребительский эгалитаризм, патриотический конформизм и ложный нонконформизм. Свыше половины составляющих ее аспектов получили больше промежуточных оценок, чем четких одобрений, хотя одобрений больше, чем отрицаний. По-видимому, это вообще промежуточная макропозиция: она служит резервом роста властолюбивого эгоизма, но может быть резервом и для иных позиций. Все зависит от динамики этих позиций, выступающих для конформистов как обстоятельства жизни, влияющие на их собственную позицию.
Явной противоположностью ей выступает макропозиция предприимчивого нонконформизма. Ядро этой позиции образуют три ценности: независимость, инициативность, нравственность. Ключевой характер имеют суждения: "я сам сделал себя", "главное - инициатива, предприимчивость", "быть готовым к равноправному диалогу с оппонентами". В основном массиве респондентов корневой для данной макропозиции служит элементарная позиция цивилизованной предприимчивости. Кроме того, она вкраплена еще в семь элементарных позиций. В "горячих точках" она интегрирует аспекты десяти элементарных позиций: нравственная предприимчивость, самодостаточный нонконформизм и др. Широкая элементная база предприимчивого нонконформизма свидетельствует о высоком интеграционном потенциале этой макропозиции. Если на дестабилизационной стадии кризиса она выполняет по преимуществу дифференцирующую функцию (распространенность ее ценностей составляла в среднем 45%), то на конфликтной стадии ее функции становятся в равной мере дифференцирующими и интегрирующими (распространенность ее ценностей повышается до 50-51%).
Безусловно интегрирующей на обеих стадиях кризиса является МП-1 - "повседневный гуманизм". Основу этой макропозиции составляют 4 ценности, весьма полно представленные и тесно связанные друг с другом: законность, семья, нравственность, жизнь человека. Этот их состав и порядок (по убыванию их распространенности) сохраняется на обеих стадиях кризиса. В среднем их одобряют на первой стадии 56%, на второй - 63,5% респондентов. Самой распространенной является инструментальная ценность законности (65% на первой стадии, 80% на второй). Три другие ценности являются терминальными; их каркас образуют суждения с ключевыми словами: "спокойная совесть", "хорошие отношения", "забота о детях и стариках", "добро", "правда", "красота". Еще 6 ценностей представлены в данной макропозиции в виде отдельных аспектов: терминальные - свобода, общение, работа; инструментальные - традиционность, независимость, самопожертвование. Узел связи между большинством суждений образует суждение с ключевыми словами "спокойная совесть".
Макропозиция повседневного гуманизма составляет нравственную основу жизнестойкости всех народов России (различия между коренными и некоренными нациями находилось в 1990 г. в пределах 5-8%), предпосылку сохранения российского общества как целого. Ее интегрирующий потенциал огромен. Он образуется прежде всего за счет самого весомого фактора 1, который имеет, по сути, статус макропозиции и потому также назван повседневным гуманизмом. Кроме того, МП-1 вкраплена в 5 факторов основного массива и в 7 факторов "горячих точек". Вместе с фактором 1 их совокупная доля в общей дисперсии составляет в первом случае около 35%, а во втором - свыше 45%. Но эти цифры не должны рождать иллюзию, будто кризисное российское общество - самое гуманное в мире. Речь идет о некоторой глубинной предпосылке, общем ценностном фоне, который может активно влиять на другие макропозиции, но может и оставаться втуне. Многое зависит от общей динамики ценностей как компонентов социокультурной эволюции.
5.4. Ценности как компоненты социокультурной эволюции
Приведенные выше результаты анализа эмпирических данных позволяют сформировать обобщенные представления о месте исследуемых ценностей в социокультурной эволюции российского общества. Соответствующая информация по двум массивам респондентов приведена в таблицах 5 и 6.
Как видим, в сознании респондентов обоих массивов терминальные (целевые, дальние) ценности занимают верхнюю часть рангового ряда распространенности, следовательно, более высокое положение в общей иерархии ценностей, чем инструментальные. Это соответствует природе данных типов ценностей. Однако наблюдаются два исключения: инструментальная ценность законности потеснила всех и заняла лидирующую позицию (ранг № 1), а терминальная ценность благополучия оказалась в аутсайдерах (ранг № 13). О смысле этих исключений скажем немного ниже, а сейчас попытаемся вникнуть в общую конфигурацию ценностей по их цивилизационной принадлежности (генезису).
Из всего списка обследованных ценностей к собственно традиционным, генетически связанным с обществами традиционного типа, на наш взгляд, можно отнести следующие три ценности: традиционность, самопожертвование, вольность. Первые две выражают включенность индивида в социальную общность, подчиненность ей; третья же, напротив, протест индивида против такой зависимости, выражаемый в форме архаичной "свободы от" ограничений любым его волеизъявлениям, тяготеющей к вседозволенности, вольнице. Напротив, свобода как "свобода для" представляет собой ценность современной цивилизации; к той же группе относятся ценности: жизнь человека, независимость и инициативность индивида, законность социального порядка и действий всех субъектов. Наряду с этим, почти половину обследуемых ценностей можно считать универсальными, характерными для любой цивилизации и культуры: общение, семья, нравственность, работа, благополучие, авторитетность.
Современные ценности занимают верхнее и среднее положение в иерархии распространенности ценностей в российском обществе. Универсальные ценности расположены в верхней и нижней частях рангового ряда. А ценности, принадлежащие традиционной цивилизации, находятся в нижней его половине, но не на самом низу. Такой характер конфигурации ценностей побуждает соотнести ее с теми системными образами структуры ценностей, которые возникли в нашей социологической литературе еще в 70-х и 80-х годах.
Одним из результатов исследования диспозиционной структуры личности, проведенного в 70-х годах В.А.Ядовым и его коллегами, стало обоснование представления о разделении терминальных ценностей на достаточно стабильное "ядро", образуемое ценностями высокого ранга, и менее устойчивую "периферию". В "ядро" тогда вошли такие ценности: мир и хорошая обстановка в стране (абсолютно доминирующее положение в ценностной иерархии), семья, работа, здоровье, жизнь, полная удовольствий. На "периферии" оказались: жизненная мудрость, красота, любовь, свобода, творчество и др.12
Опираясь на этот подход, Н.Ф.Наумова по результатам своих исследований, выполненных с 1968 по 1982 гг., увидела в "ядре" приоритетные ценности, используемые предпочтительнее (чаще) других. В контексте труда (работы) человека это оказались: доброжелательное отношение, независимость, творчество, надежное будущее, хороший заработок. Около ядра располагается периферия, составляющая резерв ценностей, к которым индивид обращается реже, чем к первым: уважение людей, польза обществу, долг перед ним, не слишком тяжелый труд, профессиональное совершенствование.
Наконец, "хвост" реже всего используемыхценностей - ценностный резерв второго эшелона, или, по другой авторской гипотезе - те ценности, которые никогда не попадут в ядро: организаторские способности, чистая, спокойная, самостоятельная работа, не требующая большого умственного напряжения13.
Образы ядра и окружающей его периферии были достаточны для характеристики системы ценностей стабильного советского общества 70-х и начала 80-х годов. Движение общественных процессов тогда имело попреимуществу характер циркулирования, воспроизводства существующих структур. Современное кризисно-реформируемое российское общество переживает распад прежнего круговорота и возникновение аттракторов, ориентирующих социум на движение к новому состоянию. В сфере сознания наблюдается, как свидетельствуют почти две трети респондентов, утрата прежних, идеологизированных общих целей, рост пессимизма, озлобленности и других негативных настроений. А что сохраняется в глубинных его слоях? Что образует терминальное, целеориентирующее ядро нынешнего кризисного сознания?
Как видно из таблицы 3, на дестабилизационной стадии кризиса преобладают те терминальные ценности, которые одновременно являются универсальными, общечеловеческими, принадлежат разным типам цивилизаций. Это ценности общения, семьи, нравственности. А чуть впереди них - современная инструментальная ценность законности: не в абсолютно-правовом, а в конкретно-экзистенциальном ее смысле - как установленный государством порядок, который обеспечивает безопасность индивида, равноправность его отношений с другими (напомним, что и в 70-х годах "хорошая обстановка в стране", т.е. экзистенциально значимый порядок, занимала доминирующее положение в иерархии ценностей). Преобладание этих ценностей выражается в том, что их одобряют свыше половины респондентов, хотя и не более двух третей. Это означает также, что все эти ценности выполняют интегрирующую социальную функцию. В целом их можно охарактеризовать как интегрирующе-терминальное ядро ценностей на первой стадии кризиса общества.
Резервом этого ядра служат такие терминальные ценности как жизнь человека, свобода, работа. Они выполняют на данной стадии двойственные функции: преимущественно интегрирующие, но
Социокультурные параметры ценностей
Ценности,
Распростр., ранги
Типы ценностей
исходные номера
обобщ.
спец.
% одоб.
термин.
инстр.
Законность (13)
доми-
1
65,3

+
Общение (4)
ниру-
2
65,1
+

Семья (5)
ющие
3
61
+

Нравственность (3)

4
51
+

Работа (6)

5
50
+

Жизнь человека (1)

6
47
+

Свобода (2)
оппо-
7
46
+

Самопожертвование (11)
зици-
8
44

+
Традиционность (9)
онные
9
41

+
Независимость (10)

10
40

+
Инициативность (8)

11
34

+
Вольность (14)
мень-
12
23,3

+
Благополучие (7)
шин.
13
23,1
+

Авторитетность (12)

14
18

+

Итого:
7
7
Обозначения:
Ранги (распространенность) ценностей: обобщ. - обобщенные для групп ценностей; спец.- специальные для каждой ценности; % одоб - % респондентов, одобряющих данные ценности.
Типы ценностей: термин. - терминальные; инстр. - инструментальные.Цивилизационная принадлежность ценностей: традиц. - традиционные; универ. - универсальные; соврем. - современные.
Таблица 5.
( основной массив респондентов )
цивилизац. принадл.
соц. функции ценностей
место ценностей в
традиц.
универ.
совр.
диффер.
двойст.
интегр.
соц. - культ. эволюции


+


+
Интегрир.-

+



+
термин.

+



+
ядро

+



+


+


+

Термин.


+

+

резерв


+

+


+



+

Инструм.
+


+


дифференц,.


+
+





+
+



+


+


Традиц.

+

+


"хвост"

+

+



3
6
5
6
4
4

Социальные функции ценностей: диффер. - дифференцирующие;
двойст. - двойственные;. интегр. - интегрирующие;
Интегр.-термин. ядро - интегрирующе - терминальное ядро.
Термин. резерв - терминальный резерв.
Традиц."хвост" - традиционалистский "хвост".
Меньшин. - ценности меньшинства.
Социокультурные параметры ценностей
Ценности,
Распростр., ранги
Типы ценностей
исходные номера
обобщ.
спец.
% одоб.
термин.
инстр.
Законность (13)
обще-
прин.
1
80

+
Общение (4)

2
67
+

Семья (5)
доми-
3
65
+

Свобода (2)
ниру-
4
58
+

Нравственность (3)
ющие
5
57
+

Жизнь человека (1)

6
52
+

Независимость (10)

7
51

+
Работа (6)
оппо-
8
49
+

Инициативность (8)
зици-
9
45

+
Самопожертвование (11)
онные
10
44

+
Традиционность (9)

11
40

+
Вольность (14)
мень-
12
32

+
Благополучие (7)
шин.
13
23
+

Авторитетность (12)

14
20

+

Итого:
7
7
Обозначения:
Ранги (распространенность) ценностей: обобщ. - обобщенные для групп ценностей; спец.- специальные для каждой ценности; % одоб - % респондентов, одобряющих данные ценности.
Типы ценностей: термин. - терминальные; инстр. - инструментальные.Цивилизационная принадлежность ценностей: традиц. - традиционные; универ. - универсальные; соврем. - современные.
Таблица 6.
( горячие точки )
цивилизац. принадл.
соц. функции ценностей
место ценностей в
традиц.
универ.
совр.
диффер.
двойст.
интегр.
соц. - культ. эволюции


+


+


+



+
Интегрир.-

+



+
термин.


+


+
ядро

+



+



+


+



+

+



+


+

Инструм.


+

+

дифференц,.
+



+


+


+



+


+


Традиц.

+

+


"хвост"

+

+



3
6
5
4
4
6

Социальные функции ценностей: диффер. - дифференцирующие;
двойст. - двойственные;. интегр. - интегрирующие;
Интегр.-термин. ядро - интегрирующе - терминальное ядро.
Термин. резерв - терминальный резерв.
Традиц. "хвост" - традиционалистский "хвост".
Меньшин. - ценности меньшинства.
в ряде существенных аспектов - дифференцирующие. Соответственно такой двойственности, эти ценности получают одобрение около половины респондентов. Поскольку две из них являются современными, а третья - универсальной, они имеют возможность перешагнуть 50-ти процентный рубеж поддержки, избавиться от двойственности и стать однозначно интегрирующими.
Это и наблюдается на второй, конфликтной стадии кризиса: почти все терминальные ценности повышают свой уровень распространенности и становятся интегрирующими. В состав ядра входят ценности свободы и жизни человека. Одновременно резко поднимается статус экзистенциальной законности, которая теперь становится безусловно доминирующей в иерархии ценностей, общепринятой (80% одобрения). Резерв слился с ядром, но не целиком: в ближайшем резерве осталась работа, ее статус даже немного понизился.
Итак, на конфликтной стадии происходит расширение интегрирующе-терминального ядра ценностей. Хотя, казалось бы, следовало ожидать обратного - дифференциации этого ядра, поскольку в "горячих точках" наблюдается более высокий уровень социальной напряженности, чем в основном массиве. Все дело, однако, в характере напряженности в этих "точках": это шахтерские районы, охваченные забастовками как способом давления на правительство в центре. Понятно, что такая напряженность сопровождается ростом интеграции населения в данных регионах, что и проявляется в расширении интегрирующего ядра терминальных ценностей.
Что касается инструментальных ценностей, то все они (кроме законности) на обеих стадиях кризиса подразделяются на две устойчивые по составу группы. Первую из них можно назвать инструментальным дифференциалом ценностей. Она включает две пары ценностей: традиционные (самопожертвование и традиционность) и современные (независимость и инициативность). На первой стадии кризиса они выполняют преимущественно дифференцирующую социальную функцию (их одобряют 34-44% респондентов). Но направленность этой дифференциации у каждой пары своя: традиционалистская пара ценностей группирует вокруг себя тех, кто не одобряет современные ценности, оказывается в оппозиции к ним. Напротив, модернистская пара оппонирует традиционалистским ценностям: как тем, которые расположены выше ее в иерархии распространенности (одобряемости), так и тем, которые находятся ниже ее. На второй стадии кризиса модернистская пара существенно поднимает свой статус в этой иерархии и оказывается выше традиционалистской пары, одной ногой перешагивает 50-ти процентный рубеж одобрения. Это сопровождается изменением ее социальной функции: из строго дифференцирующей она становится двойственной, включает интегрирующие аспекты.
Вторая группа инструментальных ценностей представлена также парой: традиционалистская вольность и универсальная авторитетность. На обеих стадиях кризиса их социальная функция однозначно дифференцирующая, их отрицают больше респондентов, чем одобряют (это отрицаемые ценности). Их можно обозначить как традиционалистский хвост ценностной иерархии. Временами он может усиливаться (на второй стадии кризиса число одобривших вольность возросло с 23% до 32%), но в целом ему суждена роль обратного вектора, указывающего исходный пункт социокультурной эволюции, более того - роль тормоза этой эволюции.
Неожиданно в этом хвосте оказалась и терминальная ценность благополучия. Как объяснить, что эта универсальная ценность, имеющая жизненное значение для каждого человека, на обеих стадиях кризиса получила одобрение лишь 23% респондентов? Следует учитывать, что все четыре суждения, с помощью которых получена информация по данной ценности, требовали от респондентов осуществить весьма сложный выбор между альтернативами ("Добиваться максимального комфорта для себя, а другие пусть заботятся о себе сами"; "Нужно благополучие, а свобода - это второй вопрос для человека" и т.п.). Многие респонденты заняли промежуточную позицию на грани между "согласен" и "не согласен"; в основном массиве таких респондентов оказалось по всем суждениям данной ценности больше, чем высказавшихся определенно "за" или "против". Следовательно, можно полагать, что низкий процент одобрения данной ценности связан с предложенным пониманием ее как "благополучия для себя", с нежеланием делать выбор между благополучием и свободой и т.п. Это - низкое одобрение благополучия как эгоистически-материалистической ценности, а не вообще благоприятных условий жизни (последнее было бы весьма странным).
Таким образом, анализ динамики ценностей по социокультурным параметрам (цивилизационная принадлежность и социальные функции) позволяет заключить: ныне российское общество находится отнюдь не в начале, а примерно в середине своего движения к современной (модернистской) системе ценностей или уже во второй половине этого пути. Универсальным и современным вектором движения служит интегрирующе-терминальное ядро ценностей, подкрепляемое терминальным резервом и модернистским инструментальным дифференциалом. Движению в этом направлении оппонируют традиционалистские инструментальные ценности, особенно их хвост, который еще пытается управлять ядром и его резервом, находящимися в голове движения.


Приложение I.
Программа всероссийского исследования
"Наши ценности сегодня"
Из основной цели исследования - через изучение ценностей выявить характеристики кризиса - вытекали следующие задачи:
(1). Зафиксировать наиболее значимые в настоящее время поведенчески-мотивирующие ценности населения России14, их структуру и объективные функции на современном этапе социального развития России. Гипотезы: ценности поляризованы и осознаются как таковые; значительному числу людей свойственны настроения пессимизма, тупиковости дальнейшего движения, что соответствует кризисному этапу развития общества.
(2). Обнаружить реальных носителей этих ценностей путем сопоставления, с одной стороны, социально-профессиональных групп, а с другой - социально-исторических групп15. Гипотеза: в настоящее время актуализировались, более значимы социально-исторические группы как субъекты поведенческо-мотивирующих ценностей.
(3). Предложить вариантный прогноз динамики нынешней структуры ценностей. Гипотеза: или эскалация социальных напряженностей, вызываемых полярностью ценностей, ведущая к углублению общего кризиса советского общества; или усвоение культуры диалога между социальными группами, отстаивающими полярные ценности, и формирование на этой основе новых ценностей, открывающих путь к новому ценностному консенсусу народа.
Этот замысел конкретизировался в виде концептуальной блок-схемы исследования, включающей два типа исследуемых параметров: а)эмпирически фиксируемые характеристики объекта - виды объектов, структура тотального отчуждения, типы ценностей, социальных групп и деятельности; б) аналитико-прогнозируемые характеристики объекта (см. таблицу 7).
После обсуждения на семинарах авторского коллектива исследователей этот замысел был развернут в концептуально-методическую схему исследования, где в качестве исходных независимых переменных принималась совокупность видов и состояний тотального отчуждения человека, обусловившая отчуждение советского общества от развития и вызвавшая его общий кризис. Была определена следующая структура вопросника (бланка интервью), с помощию которого должны быть получены основные эмпирические данные:
Блок № 1: "Объективка". Он включает стандарные вопросы о социально-демографическом составе респондентов, их социально-профессиональном составе и актуальных видах их занятий (трудовых и общественно-политических). Нестандартную его часть составляют индикаторы потенциальных социально-исторических групп (специальный подблок).
Блок № 2: "Виды и состояния отчуждения". В качестве базовых принимаются 7 видов отчуждения, зафиксированных ранее в "Концептуальной блок-схеме исследования". Каждый из них желательно отобразить в трех измерениях: а) конкретные эмпирические проявления; б) динамика этих состояний за последние два-три года (стало лучше или хуже); в) оценки возможностей субъекта преодолеть эти проявления (фиксация состояний отчуждения).
Таблица 7.
Концептуальная блок-схема исследования
А. Эмпирически фиксируемые характеристики
ОБЪЕКТЫ

Все типы поселений ( в т.ч. деревни ), с учетом степени социальной напряженности в них. Случайная районированная выборка.
ОТЧУЖДЕНИЕ ОТ:
1.власти
2.результатов труда
3.самоорганизации труда
4.структуры производства от потребностей населения
5.самосознания
6.личной безопасности
7.части производства от законных структур
Итог: отчуждение общества от развития
ЦЕННОСТИ

интегрирующие (универсальные) дифференцирую-щие (партикуля-ристские)

СОЦ. ГРУППЫ
( субъекты ценностей и деятельности ) социально-демографические социально-профессиональные социально-исторические
ТИПЫ ДЕЯТ-ТИ

( поля приложения сил ), желаемые субъектами: гос. предприятия,
респ. предприятия, местные предпри-ятия, кооперативы, индивидуальное совместительство,"левая" работа, общественные организации ( тра-диционные ), неформальные организации, региональные организации, другие
Б. Аналитически прогнозируемые характеристики
I.ДИАЛОГ
как способ понимания, взаимодействия или
II.КОНФЛИКТ (забастовки и др.):
а) регулируемый
б) стихийный
НОВЫЕ ЦЕННОСТИ
Свобода как ценность и реальное условие активности

Демократия как тип отношений (общения), соответствующий
принципам свободы
Блок № 3: "Состояния кризисного сознания". Необходимо зафиксировать эмпирические проявления состояний сознания по трем основным стадиям развития кризиса как социального процесса: 1) дестабилизация, предконфликтное состояние (распространяются ощущения безысходности, тупиковости жизни на всех уровнях - от индивида до общества); 2) остро-конфликтное состояние (каждая сторона сформировала свой "образ врага" и знает, что следует делать для нанесения ущерба противоборствующей стороне); 3) разрешения, исходы кризиса: а) неуправляемое движение к катастрофе; б) стабилизация через институционализацию конфликтов как способа управляемого развития; в) нормализация путем диалога и достижения нового консенсуса; г) "откат" назад, к исходному, докризисному состоянию.
Блок № 4: "Альтернативные ценности". Следует в позитивно-альтернативной форме зафиксировать два наиболее значимых для целей исследования типа ценностей: преимущественно интегрирующие и преимущественно дифференцирующие. Их дихотомия пронизывает четыре основные группы ценностей: смысложизненные, витальные, интеракционные, социализационные.
Блок № 5: "Предпочитаемые типы занятий". Это заключительный блок вопросника. В нем речь идет о том, какие виды занятий предпочитают респонденты не вообще, а в конкретной нынешней исторической ситуации, в условиях новых возможностей, открываемых перестройкой (но именно в той мере, в какой эти возможности действительно открываются). Необходимо зафиксировать предпочтения относительно занятий в четырех областях: 1) труде; 2) общественно-политической деятельности, в том числе в связи с выборами в республиканские и местные Советы; 3) рекреации; 4) другие.
Структура получаемых эмпирических данных представлена в таблице 8.
Кроме того, были сформулированы Указания к получению необходимых статистических данных и к последовательности аналитической работы со всеми эмпирическими данными, т.е. сформулирован эскиз программы их теоретического анализа. Эта программа включала несколько стадий описания реальности
(реконструируюий анализ) и прогноза вариантов ее ближайших изменений (прогностический анализ).
Эта подготовительная работа была завершена в декабре 1989 г. Затем, в январе - мае 1990 г., велась методическая работа по созданию самого вопросника (бланка интервью).
Первоначальный замысел предполагал разработку компактного вопросника: 25-30 вопросов, не считая "объективки". Но это оказалось нереальным. Изложенная выше структура бланка интервью потребовала свыше 200 вопросов - на грани возможного для такого жанра опроса как интервью.
Центральным и наиболее сложным при подготовке бланка интервью стал блок № 4 "Альтернативные ценности" - та специфическая призма, сквозь которую авторы как раз и намеревались выявить социально-духовные грани кризиса советского общества. Для этой цели недостаточны существующие, известные в литературе перечни ценностей и их типологии: их построение по сферам общественной жизни или областям интересов людей (экономика, политика, наука и т.д.); их деление на терминальные (целевые) и
инструментальные и др. Поскольку речь идет об общем кризисе, сущность которого составляет тотальное отчуждение человека, то сам набор ценностей представлялось формировать с учетом таких универсальных оснований поведения человека, связанных с его потребностями, как витальные, интеракционистские, социализационные, смысложизненные ценности. Для понимания социетальных аспектов кризиса весьма значимо деление ценностей на интегрирующие (универсальные) и дифференцирующие (партикуляристские) поведение людей в обществе. Очень существенно также выяснить, какие ценности одобряются, какие преимущественно отрицаются, а какие оказываются промежуточными (маргинальными) в кризисном социуме, на разных стадиях кризиса. Для этого недостаточно ориентироваться на чисто эмпирическое распределение ответов ("согласен", "не согласен", "колеблюсь"), необходимо ввести теоретически обоснованные альтернативные пары ценностных суждений, при этом каждое суждение должно иметь позитивную формулировку.
Эти и другие вопросы построения ценностного блока детально и неоднократно обсуждались авторским коллективом. Поэтому сформулированный список альтернативных ценностных суждений (см. Приложение II) является результатом творчества всего коллектива. Наиболее значительный вклад в создание этого блока вопросов внесли: Г.М.Денисовский, П.М.Козырева (выдвижение альтер
Структура получаемых эмпирических данных
Р Е А Л Ь Н О С Т И
Территориаль-ные общности, их социальные состояния
Социальные группы как субъекты деятельности
Актуальные социально-организаци-онные типы деятельности
Виды и состояния отчуждения человека
1
2
3
4
А.
Село (деревня). Районный центр (поселок). Малый город. Средний город. Большой город.
Б.
Стабильное. Дестабили-зация. Острый конфликт. Разрешение кризиса: катастрофа, консенсус, институциона-лизация конф-ликтов, откат к тоталитаризму
А.
Традиционные:Соц. - демогр.
Соц. - профес.
Соц. - квалиф.
Б.
Новые
Социально -исторические
А.
Трудовые:
госпредпри-ятие, арендное, акционерн., колхоз, кооператив, бюджетная организация, крестьян. хоз-во, индивид. трудовая деятельность, "левая" работа (теневая экономика)
Б.
Обществ. -политические: правящая, оппозиция, другие.

от власти, от результатов труда, от самооргани-зации труда, от историчес-кого само-сознания, от личной безопасности, между двумя экономиками, структуры производства от потребностей населения.
Таблица 8.
( Приложение к концептуально-методической схеме )
Р Е А Л Ь Н О С Т И
В О З М О Ж Н О С Т И
Состояния кризисного сознания
Альтер-нативные ценности
Желаемые типы соци-ально-орга-низацион-ной деят-ти
Ожидаемые состояния социальных групп
Ожидаемые состояния территори-альных общностей
5
6
7
8
9

Стабильное; дестабили-зация; острый конфликт; разрешение кризиса: катастрофа, консенсус, институцио-нализация конфликтов, откат к тоталита-ризму






I.
Интегри-рующие




II.
Диффе-ренци-рующие-
А.
Трудовые (см. графу 3)


Б.
Общест-венно-поли-тические (см. графу 3)

По типам и видам социальных групп (см.графу 2)

По типам социальн. общностей (см.графу1)
нативных суждений для многих пар, окончательная формулировка всех суждений, определение порядка их предложения респондентам в бланке интервью - не в альтернативной форме, и не по группам), А.Г.Здравомыслов (теоретико-методологические критерии отбора ценностей), В.Ю.Копылова (выдвижение ряда ценностных суждений, пилотажная их апробация), Н.И.Лапин (структурирование ценностей как интегрирующих и дифференцирующих, основания их деления на четыре группы), М.А.Макаревич (выдвижение ряда ценностных суждений), Н.Ф.Наумова (альтернативный принцип построения, выдвижение ряда ценностных суждений).
Не останавливаясь на каждом из других блоков вопросника, отметим, что по инициативе Г.М.Денисовского, П.М.Козыревой и В.В.Колбановского в них были включены свыше 30 вопросов из вопросников, подготовленных Институтом социологии АН СССР при проведении сравнительных международных исследований. Это повысило значимость исследования ценностей в кризисном социуме, позволив органически сопоставлять его результаты с результатами других исследований16.
Методологическая "доводка" всего текста вопросника, его представление в соответствии с требованиями машинной обработки данных выполнены Г.М.Денисовским и П.М.Козыревой. Они же, вместе с другими специалистами ИСАН, предложили репрезентативную для РСФСР выборку, включающую все виды населенных пунктов, вплоть до глухих деревень. Согласно этой выборке, достаточно опросить 1000 респондентов из 12 регионов. Кроме того, были добавлены 3 "горячие точки" - около 450 респондентов (см. Таблицу 9).
Трудоемкая работа по организации и проведению полевых исследований была выполнена сотрудниками, аспирантами и студентами-старшекурсниками социологического факультета МГУ (организаторы - С.В.Туманов, Б.Г.Григорьев). Во второй половине июня - первой половине июля 1990 г. были получены личные интервью по месту жительства от 1418 респондентов (973 чел. - основная выборка, 445 чел. - "горячие точки"). Несмотря на большой объем каждого интервью качество ответов на вопросы в целом оказалось удовлетворительным, процент "нулевых ответов" в норме; однако, при ответах на последнюю треть вопросов ценностного блока и в конце всего интервью у части респондентов наблюдалась усталость. По большинству параметров (пол, возраст, национальность и др.) массив опрошенных соответствует статистическим данным17. Лишь удельный вес интеллигенции оказался существенно выше статистического; чтобы достичь соответствия, была проведена процедура "перевзвешивания" массива.
Таблица 9.
Выборка регионов РСФСР
Номер Регионы Количество интервью
1 Амурская область 119
2 Белгородская область 136
3 Кабардино-Балкарская АССР 36
4 Карельская АССР 24
5 Костромская область 83
6 Санкт-Петербург 32
7 Москва 62
8 Новосибирская область 166
9 Пермская область 88
10 Саратовская область 76
11 Татарская АССР 56
12 Тульская область 120
ИТОГО: 1000
Номер Регионы Количество интервью
1 Новокузнецк 150
2 Норильск 150
3 Красноярск 150
ИТОГО: 350
Математическая обработка полученных данных на ЭВМ была проведена в вычислительном центре Института социологии АН СССР (А.О.Крыштановский, И.Я.Миндлин). Наиболее сложным оказался анализ 22-х пар альтернативных ценностных суждений - самих по себе и во взаимосвязи с другими переменными: были применены методы факторного анализа, исследованы парные корреляции таблицы размерностью 44х44, осуществлен структурно-корреляционный анализ взаимосвязей внутри каждой из двух групп ценностных суждений (одобряемых и отрицаемых). Эта работа, во многом нестандартная, потребовала значительного времени: она проводилась с осени 1990 г. до середины 1991 г.
Результаты исследования "Наши ценности сегодня" доложены и обсуждены на заседании Бюро Отделения философии, социологии, психологии и права РАН, на I съезде Российского общества социологов, на научных семинарах в Институте философии, Институте психологии, Институте экономики, Институте народохозяйственного прогнозирования РАН, на международной конференции по теории систем в Вене. Они частично опубликованы в ротапринтном сборнике "Ценности социальных групп и кризис общества" (М., ИФАН, 1991) и в журнальных статьях.


Приложение II.
Таблица 10.
Список альтернативных ценностных суждений
Интегрирующие Дифференцирующие Q
1. Витальные ценности
1) Главное в жизни - забота- 2) Главное в жизни - найти 0,09
о своем здоровье и благопо- и выразить себя, даже
лучии. в ущерб своему здоровью и
благополучию.

3) Личная безопасность чело- 4) О своей безопасности 0,81
века должна обеспечиваться человеку приходится забо-
законом и правоохранитель- титься самому, действуя в
ными органами. соответствии с собственным
чувством справедливости.

5) Люди и государство должны 6) Люди и государство 0,09
больше всего заботиться о должны заботиться о ста-
детях. риках не меньше, чем о
детях.

7) Нравственный, совестливый 8) Человек должен стремиться 0,88
человек должен помогать бед- жить и добиваться
ным и слабым, даже если ему максимального комфорта
приходится жертвовать своим для себя и свой семьи, а
комфортом и отрывать что-то другие пусть о себе за-
от себя. ботятся сами.
2. Интеракционистские ценности
9) В жизни максимальное вни- 10) В жизни максимальное 0,95
мание надо уделять тому, внимание надо уделять
чтобы установить хорошие тому, чтобы добиться
семейные и дружеские взаимо- общественного признания и
отношения. успеха.

11) В своей жизни человек 12) В своей жизни человек 0,98
должен стремиться к тому, должен стремиться к тому,
чтобы у него в первую оче- чтобы у него в первую
редь была спокойная совесть очередь была возможность
и душевная гармония. оказывать влияние на
других, была власть.
13) Взаимопомощь 14) Трудовая состязатель- 0.91
и поддержка в труде ность, борьба способнос-
важнее трудовой состяза- тей важнее взаимопомощи и
тязательности и борьбы спо- поддержки в труде.
собностей.

15) В нашей жизни очень важ- 16) В нашей жизни очень 0,83
но быть готовым к равноправ- важно бороться до победы
ному диалогу с теми, кто над политическими оппоне-
придерживается иных полити- нтами, соперниками.
ческих взглядов, ориентиров.

17) Равенство возможностей 18) Равенство положения, 0,85
для проявления способностей доходов, условий жизни
каждого важнее, чем равен- важнее, чем равенство
ство положения, доходов и возможностей для проявле-
условий жизни. ния способностей.
3. Социализационные ценности
19) Жить как все лучше, чем 20) Выделяться среди дру- 0,21
выделяться среди других и гих и быть яркой индиви-
быть яркой индивидуально- дуальностью лучше, чем
стью. жить как все.

21) Главное - это уважение 22) Главное - это инициа- 0,30
к сложившимся традициям, тива, предприимчивость,
обычаям, следовать привыч- поиск нового в работе и
ному, принятому большинст- жизни, готовность к риску
вом оказаться в меньшинстве.

23) Для человека прежде 24) Для человека прежде 0,35
всего важно соотнесение всего важна оценка своей
своей личности с жизнью сво- личной жизни по своим
его поколения и его местом собственным, индивидуаль-
в истории страны. ным критериям.

25) Родина у человека одна, 26) Человек волен жить в 0,15
и не хорошо покидать ее по той стране, где ему
своему усмотрению. больше нравится.

27) Я стал таким, какой я 28) Таким, какой я есть, 0,16
есть, главным образом, бла- меня сделали обстоятель-
годаря самому себе ("сам ства жизни.
сделал себя").
4. Смысложизненные ценности
29) Жизнь человека - высшая 30) Бывают обстоятель- 0,79
ценность, только закон может ства, когда человек сам,
посягнуть на нее. по своей воле может по-
сягнуть на жизнь другого
человека.

31) Самое ценное на свете - 32) Человеческая жизнь - 0,17
это человеческая жизнь и самое ценное, что есть на
никто не вправе лишать чело- свете, но бывают обстоя-
века жизни (независимо ни от тельства, когда человека
каких обстоятельств). приходится лишать жизни.

33) Человеку свойственно 34) Природа человека та- 0.93
разное, но все-таки он по кова, что эло в нем неис-
своей природе добр. коренимо и в конце концов
оно в нем преобладает.

35) К правде нужно стремить- 36) Не всегда нужно стре- 0,68
ся всегда, независимо от миться к правде, иногда
обстоятельств. нужна ложь во спасение.

37) В любых условиях красо- 38) Бывают такие условия, 0,33
та делает человека лучше и что никакая красота не
чище. может сделать человека
лучше и чище.

39) Свобода человека - то, 40) Нужно благополучие, 0,88
без чего его жизнь теряет а свобода - это второй
смысл. вопрос для человека.

41) Только содержательная, 42) Сколько угодно можно 0,89
интересная работа заслужи- заниматься любой работой,
вает того, чтобы заниматься которая дает хороший
ею значительную часть своей заработок.
жизни.

43) Смысл жизни человека не 44) Смысл жизни человека 0,95
в том, чтобы улучшать свою в том, чтобы сделать свою
собственную жизнь, а в том, собственную жизнь как
чтобы обеспечить достойное можно лучше, и совсем не
продолжение своего рода. обязательно оставлять
потомков.
Приложение III.
Таблица 11.
Распространенность и одобряемость ценностных суждений
Основной массив ( n = 973 ) Горячие точки ( n = 445 )


% согл.
Распр.
Одобр.
Q
% согл.
Распр.
Одобр.
Q

I. Витальные ценности

1
25,3
4
2
-0,05
31,1

стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>