<<

стр. 4
(всего 14)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

В пути автобус постепенно наполнялся. На следующей остановке вошла шумная
компания - четыре или пять молодых и плечистых парней. Они сели по другую
сторону прохода рядом с нами. Парни смеялись, шутили, не обращая на нас
внимания, и только изредка поглядывали на нас. Может быть, они за нами
следили, а может быть и нет.
Мысли у меня были самые неутешительные. Я видел, как огромная тупая
безликая сила всей своей мощью обрушивается на великого физика, великого
гражданина, великого человека и украшение человечества. То, что
происходило, создавало впечатление полнейшей безнадежности. Восхищение,
которое внушал Андрей Дмитриевич, смешивалось с чувством боли за него и
ощущением, что в будущем легче не будет.
Мои товарищи, которые раньше ездили к Андрею Дмитриевичу, рассказывали
мне, что уезжали от Сахарова потрясенные и подавленные. В Горьком живет и
работает прекрасный физик и прекрасный человек Михаил Адольфович Миллер.
Многие сотрудники нашего отдела - его друзья. Так вот те из них, кто ездил
к Сахарову, вечером, распрощавшись с Андреем Дмитриевичем, по дороге на
вокзал шли в гости к Мише Миллеру, предварительно купив бутылку водки.
Посидеть с хорошим человеком, выпить и погоревать вместе - это приносило
некоторое облегчение. Мы тоже собирались перед отъездом зайти к Миллеру.
Утром я ему позвонил из Института химии, где мы отмечали командировки, он
нас ждал вечером. Но мы задержались у Андрея Дмитриевича и времени у нас
было в обрез. Мы уже не успевали к Миллеру.
Ефим прервал молчание.
-Я ему рассказал одну свою работу. Эту работу я докладывал на всесоюзной
конференции, а потом на международной. Мало кто понял; можно сказать, что
никто не понял. А он сразу понял и оценил.
-А ты слышал, что он сказал про калькулятор? Что ему руководство не нужно?
- сказал я в свою очеpедь.
И нам стало немного легче. Мы опять замолчали, перебирая в памяти
подробности прошедшего дня.
Это было великое утешение, что Сахаров остался Сахаровым. Несмотря на все
принятые меры.
С вокзала я еще успел позвонить Миллеру и попрощаться с ним.
В Москву мы тоже ехали в двухместном купе спального вагона. На обратном
пути почти не разговаривали, лежали большую часть ночи без сна, ворочаясь
на своих диванах.
Когда мы вышли из поезда в Москве, Ефим сказал:
-Нужно отвезти и отдать сумку-термос.
-Ефим, я это сделаю, я рядом живу.
-Нет, давай прямо с вокзала отвезем.
Мы взяли такси и прежде всего завезли сумку. Я передал сумку хозяевам, и
мы с Ефимом распрощались.
Всю дорогу я боялся. Сначала боялся, что мы попадемся с письмом, и оно не
дойдет до адресата. Потом, когда мы письмо довезли и благополучно
передали, боялся, что это как-нибудь станет известно, и будут нам
дополнительные неприятности. А чего боялся? Ведь ничего мы плохого не
сделали. Никаких секретов, составляющих государственную тайну, в письме не
было и быть не могло. Тому, кто хоть немного знал Андрея Дмитриевича,
такая мысль никогда бы не могла прийти в голову. А было в этом письме то,
о чем многие и многие люди хотели знать и должны были знать, но не знали,
потому что от них это скрывали - описание бедственной жизни двух свободных
людей в условиях несвободы и беззакония. Это не мы с Ефимом плохо
поступали, а те, кто беззаконно заточили великого человека в черный ящик.
Так я думал в свое оправдание, но все равно боялся, хотя и тени сомнения у
меня не было в том, что мы поступили правильно.
На следующий день мы встретились в Отделе.
-Ефим, - сказал я, - мы с тобой вчера привезли письмо.
Ефим молчал.
-Что ты молчишь? Андрей Дмитриевич сказал: "Скажите Боре". Я видел.
Ефим еще помолчал, а потом произнес:
-Да, я хотел тебе сказать, но не сейчас. Потом.
-Почему потом?
-Чтобы не вмешивать тебя в это дело. Если будет шум, имей в виду: ты тут
ни при чем. Я за все отвечаю.
-Все-таки надо было сразу сказать.
-А зачем?
-Мы бы застраховались. Мало ли что могло случиться.
-Ничего не случилось. Но, на всякий случай, ты ничего не знаешь.
Молодец Ефим и умница. Но все-таки, мне кажется, было бы лучше, если бы он
обо всем сказал с самого начала.
В первые дни после возвращения ко мне подходили многие люди и
расспрашивали меня об Андрее Дмитриевиче. Я подробно отвечал. Я и сам до
этого расспрашивал всех, кто ездил к Андрею Дмитриевичу. Меня интересовала
любая подробность. Но я заметил, что люди, побывавшие в Горьком у Андрея
Дмитриевича, предпочитали об этом не рассказывать. Из них приходилось
буквально клещами вытягивать подробности. Побывав в Горьком, я понял, как
мне казалось, причину такой немногословности. Тяжело было обо всем этом
говорить. Но для себя решил, что надо обо всем рассказывать, как можно
подробнее. Так и рассказывал. Михаил Львович Левин, давний друг и
университетский товарищ Андрея Дмитриевича, пришел ко мне домой, и я ему
все рассказал почти так же подробно, как это все здесь написано. В
коридоре отдела подошел ко мне Борис Львович Альтшулер, физик-теоретик,
уволенный с работы за свою правозащитную деятельность и уже несколько лет
работавший дворником. На его исхудавшем лице горели глаза, а в глазах
горел вопрос. Я ему все подробно рассказал. И другим, всем, кто
интересовался, сообщал все, что знал. Но боюсь, что информация моя против
воли получалась слишком оптимистической. Я не отдавал себе отчет в том,
насколько трудна и тяжела была жизнь Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны
в чужом городе, в полной изоляции от родных, близких, друзей и вообще от
человеческих контактов. Я все это видел и про это говорил, когда меня
расспрашивали, но до конца не прочувствовал. Сытый голодного не разумеет.
Миша Левин сам сидел в свое время и лучше меня видел многое, о чем я ему
рассказывал. Боря Альтшулер тоже мог многое увидеть такое, чего я не
разглядел. Но сам я стал это лучше понимать лишь позднее. Главным для меня
тогда было одно: Андрей Дмитриевич остался Андреем Дмитриевичем. А коль
скоро это было так, то еще было на что надеяться.
Шесть лет прошло с того дня, о котором я рассказал. За шесть лет я мог
что-то забыть, о чем-то написать не так, как было на самом деле, а так,
как мне представляется сегодня, шесть лет спустя. Когда я вернулся из
Горького в ноябре 1984 г., я все подробно рассказал Наташе, моей жене. И
теперь, записав свои воспоминания, я дал их прочесть Наташе, попросив ее
посмотреть, не забыл ли я чего-то существенного и не расходится ли то, что
я теперь написал, с тем, что я тогда рассказывал. Женская память надежнее.

Она прочла и сказала:
-Мне кажется, что в основном все согласуется. Но у тебя получилось нечто
вроде спокойного деловитого повествования. А ведь, я помню, ты приехал из
Горького совершенно убитый и потом долго ходил как в воду опущенный.
Может быть, Наташа права, и повествование мое может показаться спокойным и
деловитым. Но если даже у читателя и возникает такое впечатление, то у
меня, когда я вспоминал и записывал события того дня, снова болело сердце
и снова подступало ко мне ощущение беды, несправедливости и безнадежности,
сейчас как и тогда. Я решил не писать о своих переживаниях и об отношении
к происходящему, а записать то, что было, и по возможности ничего не
упустить, потому что, если речь идет о встрече с Сахаровым, даже о самой
мимолетной встрече, то тут каждая подробность важна. А мои переживания,
мое отношение к тому, что я видел и слышал - это читателю уже не так
интересно, об этом, как говорится, надо писать в автобиографии.











Б.В.Комберг
Заставил себя слушать

Впервые я увидел Андрея Дмитриевича Сахарова в середине 60-х гг. в ИПМ на Миусской, куда он иногда заглядывал. В матерчатом плаще, в галошах, он вежливо осведомлялся у сотрудников отдела, когда придет Яков Борисович, и оставался ждать Зельдовича в коридоре. Узнав по описанию "особых примет", кто его спрашивал, Яков Борисович выскакивал искать Андрея Дмитриевича и выговаривал нам, почему мы не предложили Сахарову подождать в комнате. Но по нашим лицам Яков Борисович, по-видимому, догадывался, что далеко не все знали, кто такой Андрей Дмитриевич Сахаров. Короткое разъяснение на этот счет было дано незамедлительно. Иногда А.Д.С., как называли его сослуживцы, просил Якова Борисовича собрать отдел и выслушать его сообщение. Помню, как в небольшой комнате на 4м этаже в новом корпусе ИПМ на Миуссах Андрей Дмитриевич рассказывал свою работу о многолистной Вселенной, поясняя на склеенной из листов школьной тетради "гармошке" топологию модели. Через некоторое время Зельдович "заскучал", поднялся и встал за своим креслом. Сахаров понял намек, быстро закончил сообщение и вопросительно посмотрел на Якова Борисовича. "Андрей Дмитриевич, Вы закончили?" - спросил Яков Борисович. Получив утвердительный ответ, Зельдович предложил сесть А.Д.С. в свое кресло и обратился к нам с вопросом: "У вас нет поблизости ненужной газеты?" Я было подумал, что Яков Борисович попросит сейчас еще и ножницы и сам вырежет из газеты другой вариант многолистного мира. Однако произошло другое- Зельдович постелил газету возле ног удивленного Сахарова, встал на колени и, протянув руки к А.Д.С., произнес: "Андрей Дмитриевич! Ну, бросьте Вы заниматься этой ерундой. Ведь есть очень важные в космологии проблемы, которые кроме Вас никто не сможет решить. Ну, займитесь, хотя бы, квантовой гравитацией". Эта шуточная сценка, разыгранная Зельдовичем перед неполным десятком сотрудников своего отдела в ИПМ, на мой взгляд, очень хорошо отражает то уважение, которое питал Яков Борисович к способностям Сахарова, как физика. Он говорил: "Сахаров - это что-то особое". Зельдович часто ссылался на его работы и говорил о его идеях на семинарах. Это продолжалось и в те годы, когда упоминание о Сахарове не поощрялось. Ссылки на его pаботы стали исчезать даже из научных жуpналов. Попытка Я.Б.Зельдовича и Л.П.Грищука напечатать в ИКИ препринт со ссылкой на Сахарова была пресечена бдительными сотрудниками ОНТИ. Пришлось ссылаться на работу другого автора, где уже была дана "злополучная" ссылка на А.Д.С. В сборнике, посвященном 150-летию ГАИШ, Л.Грищуку в статье "Космология" удалось оставить ссылку на Сахарова. Правда, затем его вызвал представитель КГБ в МГУ (Павел Иванович) и обвинил в сотрудничестве с западными спецслужбами. (Интересно, что после высылки Сахарова в Горький этот Павел Иванович был переведен по линии своего ведомства в ФИАН. Наверное, как крупный специалист по работам Андрея Дмитриевича.) Интеpесно также было бы установить по документам, веpны ли слухи о заседании Президиума АН, на котором якобы обсуждался вопрос о возможном исключении А.Д.С. из членов Академии наук, когда на вопрос о прецедентах П.Л.Капица напомнил, что "был аналогичный случай в нацистской Германии с Альбертом Эйнштейном". Говоpят, что после такой аналогии вопрос с повестки дня был снят. А.Сахаров остался академиком, получал академическую ставку как старший научный сотрудник, командированный в Горький.
Яков Борисович не подписал ни одного письма против Сахарова, спасаясь на даче от назойливых домогательств руководящих товарищей. Больше того, он посоветовал своему ближайшему сотруднику Игорю Новикову предложить Сахарову быть официальным оппонентом на защите его докторской в ГАИШе, что и совершилось в декабре 1971 г. И в то же время отношение Зельдовича к правозащитной и политической деятельности Андрея Дмитриевича было неоднозначным. Как-то я прямо спросил его об этом и получил ответ, что каждый должен заниматься своим делом, что Сахаров напрасно тратит свое время на дела, не связанные с физикой. Я знаю, что впоследствии у Андрея Дмитриевича и Якова Борисовича были на этот счет не всегда приятные личные разговоры. Но я могу засвидетельствовать, что Яков Борисович относился к Сахарову в высшей степени уважительно, и был искpенне pад возвpащению его из ссылки в декабpе 1986 г. Рассказывают, что при личной встрече в это время Зельдович сказал Сахарову: "Ты, Андрей, - гений, но я - не Сальери[1]".
Многие помнят эпизод, который произошел в Хаммеровском центре на Международном конгрессе, посвященном 30-летию со дня запуска первого ИСЗ. На одном из секционных заседаний, где присутствовало много иностранцев, Зельдович попросил Л.Грищука задать ему после доклада вопрос: "Яков Борисович, почему Вы на пленарном заседании сидели со звездами Героя, а сюда пришли уже без них?" На недоуменный вопрос Л.Грищука: "А зачем задавать такой вопрос?" - Яков Борисович, не вдаваясь в подробности, ответил: "Я приготовил шутку". Вопрос был задан, а ответ Якова Борисовича прозвучал приблизительно так: "Я не надел своих наград по той причине, что тут присутствует человек, который больше меня их достоин, но который носить их пока не может". В такой зашифрованной форме Зельдович выразил свой протест против лишения Сахарова заслуженных им наград.
Я знаю, что и Андрей Дмитриевич уважительно относился к Якову Борисовичу. Это прозвучало и в его речи на похоронах Зельдовича, где он, в частности, сказал: "За 40 лет между нами были разные периоды - это все пена в потоке жизни. Когда-то в телефонном разговоре он мне сказал слова, которые произносят раз в жизни. И я хочу сказать здесь о своей любви к нему, и как нам его будет недоставать[2]".
Надо сказать, что я не знал человека, который, хоть немного зная Андрея Дмитриевича, не попадал бы под обаяние его личности. Меня всегда восхищало, с каким почтением говорят о нем его коллеги по п/я и по ФИАНу. Я вспоминаю эпизод, произошедший еще в ИПМ, когда один из сотрудников нашего отдела позволил по адресу А.Д.С. не совсем продуманное выражение. Находившийся здесь же в командировке Миша Подурец, знавший Сахарова по оборонной работе с 1956 г., взял его в буквальном смысле слова за грудки и потребовал выбирать выражения. А потом со словами: "Зажрались вы тут в метрополии", - вышел, хлопнув дверью. И я видел, с каким скорбным выражением на лицах 18 декабря этого года в Колонном зале ФИАНа прощались с Сахаровым его поседевшие соратники по той давней его работе: Миша Подурец и Витя Пинаев, которые, наверное, не без основания считали, что мы здесь в Москве не смогли уберечь Андрея Дмитриевича...
Ко времени ожесточенных нападок на Сахарова в нашей печати, я уже довольно хорошо разбирался в вопросе "кто есть кто" и составил для себя представление о научных и человеческих качествах Андрея Дмитриевича и о его роли в борьбе за права человека в СССР. После высылки Андрея Дмитриевича в Горький я написал стихотворение "Пепел и алмаз" и хотел послать его в горьковский горисполком, но меня отговорили мои сослуживцы по ИКИ. Но когда зимой 1980 г. я поехал с лекциями от общества "Знание" на Урал в поселок Юрья, то после одной из лекций на вопрос о Сахарове, я ответил не так, как о нем писали в газетах. (Лекция эта была внеплановая, для комсомольского актива, а вопрос задал, как я потом выяснил, секретарь по идеологии райкома КПСС.) Уже через час после этой лекции мне было предложено без объяснения причин немедленно возвращаться в Москву. И вместе со мной ушла в общество "Знание" и "телега" на меня. Из Общества эта "телега" попала, по-видимому, к бессменному руководителю нашей ячейки "Знание", а от него к Г.П.Чернышеву. Никаких разговоров со мной на эту тему не было, но с тех пор около 8 лет я не выезжал за рубеж, не читал лекций вне Москвы и не здороваюсь кое с кем, с которыми раньше был по незнанию в неплохих отношениях. Когда Андрей Дмитриевич вернулся из ссылки и стал снова появляться в ФИАНе, я передал ему подборку своих стихов, где среди прочих было и то давнее, относящееся к нему. А после смерти Сахарова, о которой я узнал утром 15 декабря, я написал стихотворение "Пророк", которое вывесил на траурной панихиде в ФИАНе и передал его сыну.
Нам всем памятны совсем недавние события по выдвижению Андрея Дмитриевича Сахарова в народные депутаты от АН СССР и та поддержка, которую ему оказали почти 60 академических институтов Союза, и митинг 2 февраля 1989 г. возле Президиума АНСССР, и радость от его победы. Но, наверное, не все знают, что после смерти Якова Борисовича Зельдовича по предложению Н.С.Кардашева и ряда других астрофизиков Андрей Дмитриевич согласился возглавить Совет по микрокосмофизике при Президиуме АН СССР. Он вел организационное собрание этого Совета в ИКИ, терпеливо выслушивал многочисленные выступления. На очередном собрании Совета 29 ноября 1989 г. в ГАИШе многие видели Андрея Дмитриевича, как выяснилось теперь, в последний раз. Он пробыл в ГАИШе почти весь день. Опять внимательно слушал доклады о будущих проектах, задавал вопросы. В перерыве его окружили люди, у которых были к нему самые разнообразные дела - и по науке, и не по науке. Леня Грищук дал ему прочитать свои воспоминания о Зельдовиче, и А.Д.С. сделал некоторые замечания, Н.С.Кардашев и В.И.Слыш принесли ему на подпись письмо о международном научном сотрудничестве - он взял его домой, чтобы внимательно ознакомиться. (Он не мог никому отказать: раз его о чем-то просят, значит это серьезно и надо отнестись ответственно. По-моему, Елена Георгиевна сказала о нем, что ему было свойственно все доводить до конца.) Люди относятся безжалостно к своим Пророкам. А Пророки - на то они и Пророки, чтобы понимать и жалеть людей, помогать им и указывать им путь, сжигая себя...
Потом была бесконечная очередь 17 декабря возле Дворца молодежи, который не закрывал свои двери до двух часов ночи (вместо объявленных 17.00). Потом было прощание в Колонном зале ФИАНа, куда 18 декабря собрался весь цвет советской интеллигенции со всего Союза, кто успел заказать накануне пропуска (до 12.00 17 декабря было не ясно, будут ли пускать по специальным приглашениям не сотрудников ФИАНа, так как было неизвестно, придут или нет на прощание в ФИАН "власть предержащие". Они не прибыли, настояв, чтобы гроб с телом Сахарова специально для них выставили на ступенях Президиума АН). Потом была растянувшаяся на несколько километров траурная процессия за катафалком, проследовавшим от ФИАНа до Лужников. Потом был прощальный митинг до 16 часов и похороны уже в темноте на новом Востряковском кладбище недалеко от могилы И.С.Шкловского, который высоко ценил деятельность Андрея Дмитриевича и описал встречи с ним в своих новеллах, еще не полностью увидевших свет.
Так мы простились с академиком Сахаровым - несгибаемым Дон Кихотом нашего рационального и жестокого века, которого не все понимали, но который заставил себя слушать и который ушел непобежденным. Теперь дело за нами: быть или не быть достойными его - вот в чем вопрос.
Примечания

1. Я этот эпизод рассказал Л.П.Грищуку, который вставил его в свои воспоминания о Я.Б.На всякий случай, он все же решил спросить о его достоверности у А.Д.С., который подтвердил, что такой разговор имел место.
2. Эта речь А. Д. Сахарова опубликована в книге "А. Д. Сахаров. Научные труды", М., ЦентрКом, 1995. (Прим. ред.)










Б.И.Смагин
Встречи

Я стою у свежей могилы, заваленной цветами. С фотографии смотрит умное хорошее лицо русского интеллигента. Смотрит спокойно, даже умиротворенно, будто не претерпел этот человек столько всякого, что с избытком хватило бы на десятерых.
У могилы дочь и зять, подбирают цветы, подметают, словом, занимаются привычным для такого места делом.
Востряковское кладбище.
День рождения Андрея Дмитриевича Сахарова.
Пока тихо. Но уже появились телевизионщики. Будет съемка. По слухам, должен приехать Съезд Советов РСФСР.
Я стою у могилы. И вдруг осознаю, что мне посчастливилось быть знакомым с человеком, равных которому за всю мировую историю было лишь несколько - по пальцам можно пересчитать. И я был знаком с ним почти полвека, спал на соседней койке в общежитии, работал в одном "почтовом ящике"...
Я, конечно, давно понял, что представляет собой мой студенческий товарищ. Но оценить до конца эту великую трагическую фигуру, да простится мне это признание, помогла смерть, потрясшая миллионы людей.
Ледяное предчувствие беды охватило тогда многих, знавших, что смерть праведника - страшный сигнал для страны, которая не ценила праведника - а когда и кто их ценил? - а теперь, потеряв, плачет.
Был телефонный звонок, известивший о страшном событии, была бесконечная очередь на морозной Фрунзенской, Лужники с бесчисленными обнаженными головами. И проплывающий над ними гроб.
И последнее выступление, показанное по телевидению: сутулый старый человек, пытающийся втолковать плохо понимающей его толпе "народных представителей", что истина - одна, что человечество - едино.
А я знал его совсем молодым, с современной точки зрения - мальчишкой.
1941 год. Университет из Москвы переместился в Ашхабад. Из наших городских квартир мы переселились в ашхабадские общежития.
Признаюсь, я забыл, на какой улице жили мы, физики. Но вот соседа своего запомнил: это был Андрюша Сахаров, медлительный, спокойный юноша курсом старше меня.
Как жаль, что мы не ведем дневников. Ведь были же интересные истории, небанальные разговоры, но, увы, память донесла лишь малую толику того, что в нее было заложено. А иногда она отказывает и передает события не совсем объективно, как это получилось с эпизодом, посвященным мне, в мемуарах самого А.Д. Но об этом после.
Итак, Ашхабад, конец сорок первого и первая половина сорок второго. Теплый, на наше счастье, город - так мы его вспоминали в мрачную свердловскую зиму, - гостеприимный, довольно сытый по тому времени. Что-то было на рынке, скажем, мацони, рано появилась зелень. Ходили в пустыню, собирали черепах, варили суп. Биологи ловили бродячих собак, и мы, физики, по субботам ходили к ним в гости на обед. О "собачьей" природе обеда знали все, это было тайной полишинеля. Уже потом отцы города, шокированные слухами о "собачьих" обедах в общежитии биологов на Подбельского, устроили скандал.
Типичный московский студент выглядел на улицах Ашхабада примерно так (это - весной и в начале лета): босой, через плечо авоська - на самом деле охотничий ягдташ, мгновенно раскупленный в местных магазинах, а в нем - кусок черного хлеба. Но мы не унывали, учились, подавали заявления в разные академии- от военно-воздушной до артиллерийской, и постепенно ряды наши редели.
Если бы не поздняя всемирная слава Андрея, я бы, наверно, забыл обо всем, что было связано с ним в эти полгода, которые своей относительной безмятежностью резко контрастировали с последующими месяцами войны.
Мы учились, вечерами ходили друг к другу в гости, бегали в пустыню. Особенных развлечений не было, но что-то находили. Шла война, у каждого кто-то был на фронте, все жили общими заботами.
Недавно мне рассказали, как описала Андрея его однокурсница: "Это был самый незаметный студент моего курса".
Незаметный? Нет. Он был скромным, как говорят теперь - не высовывался. И благородные поступки делал тихо, не афишируя их. Много лет спустя выяснилось, например, что он отдал половину продуктовой карточки студенту, потерявшему свою. Поступок не банальный для того нелегкого времени: только люди постарше, пережившие войну, оценят его по достоинству.
Была в нем некая удивительная, подкупающая наивность в сочетании с тонким умом и бесхитростной, беззащитной прямотой. Может быть, это и есть настоящая интеллигентность. Он и тогда, совсем молодым человеком, был типичным интеллигентом начала века- "чеховским интеллигентом".
Он мог, например, спокойно спросить у моего однокурсника: "Витя, почему тебя зовут Мерзким?" Вот так в лоб сказать человеку, как его за спиной называют по созвучию фамилии со словом "мерзкий"... Что это - наивность? Вопрос блаженного? Наконец, просто хамство? Или та самая горькая правда, которую всем надо по временам слышать? Андрей просто хотел обратить внимание Вити на неблаговидность некоторых его поступков. (Стоит сказать, что именно его Андрей кормил своей карточкой.)
Андрей всегда говорил правду. И блаженным тоже слыл всегда. А ведь на Руси только блаженные искони говорили пpавду царям. Это я к тому утверждению, что человек меняется с годами. Ни черта он не меняется! Искренность, интеллигентность, прямота, благородство - все это было в Андрее-студенте и сохранилось в нем до конца.
Он был мягким человеком, но всегда боролся за правду и в этом был непреклонен.
Мы расстались в 1942 г., после выпускного вечера - старший курс досрочно закончил университет. Андрея ждала работа на каком-то заводе, меня - Свердловск, военное училище, фронт. В конце войны - возвращение в Москву, университет, где нас, отозванных досрочно с фронта, собрал академик Д.В.Скобельцын, дабы создать первый отряд физиков-ядерщиков. Затем - выпуск и ... "почтовый ящик", которым командовали П.В.Зернов и Ю.Б.Харитон (в песне пелось: "Куда телят гоняет Харитон"). С 1947 по 1953 гг. пребывал я в этом "ящике" (или, как мы говорили, "на объекте") и там снова повстречался с Андреем.
Но сначала несколько слов о том, как мы там жили.
С глубоким удивлением прочитал я в последнее время несколько мемуарных материалов, где в стиле современной "чернухи" описывается тогдашняя наша мрачная жизнь. Что-то вроде "шарашки", жесткий контроль всегда и везде, запрет на выезд, надзор вездесущего КГБ, перлюстрация писем и тому подобное в стиле романов ужасов.
Чепуха все это.
Письма просматривали, но об этом было объявлено официально. (Как будто вся остальная почта в Союзе была свободной! Да и вообще жизнь в конце сороковых - начале пятидесятых в Москве...) Многие сотрудники мотались по командировкам, некоторые месяцами не выезжали из Москвы. Чтобы поехать в отпуск, нужен был предлог. Их придумывали, и почти у всех получалось. Была, правда, проволока многокилометровой "зоны" и охрана. Но этого не видишь и не помнишь ежечасно.
А было и другое, главное.
Мы знали, что делаем дело, нужное для обороны страны. Интересная, увлекательная, великолепно обеспеченная работа, прекрасная атмосфера истинного научного творчества, хорошие, по тогдашним московским понятиям, условия жизни, материальное благополучие, кругом - нетронутая природа. Шпионов у нас не ловили, врагов народа не разоблачали, с безродными космополитами не боролись. Властям предержащим была дана команда не мешать и по возможности благоприятствовать работе и настроению людей. Что они и делали.
Почти все мы, включая и начальство, были молоды (что тоже весьма существенно), жили и работали весело и увлеченно. Например в нашей лаборатории, достаточно опасной для здоровья, сидели по 16 часов вместо положенных четырех. И никто над нами не стоял, не угрожал, не давил, не давал указаний.
Люди были подобраны по деловым - а не по анкетным, как это было модно многие годы, - соображениям. Основа коллектива - молодые, толковые, не обремененные бытом научные и технические работники. Любой начальник научного подразделения был профессионально на голову выше подчиненных. Поэтому все распоряжения по направлению исследовательской работы выполнялись беспрекословно и поддерживались не силой и страхом, а научным и нравственным авторитетом руководителей. Вместе с тем на работе сохранялся дух демократии и доброжелательности, продолжавшийся и после работы: ведь в таких производственных поселках и в быту кругом те же люди, что на работе.
Об атмосфере трудно рассказать, особенно когда речь идет об атмосфере творческой. Так вот, поверьте мне, именно такая атмосфера научного творчества, а не мрачной подневольной "шарашки", была основой нашей жизни "за проволокой". И теперь мы вспоминаем эти годы, как лучшие в нашей жизни.
И еще одно. В нашем маленьком городке чинопочитания не было. Академики на равных участвовали во всех занятиях и забавах нашей веселой молодой компании. Говорят, потом это изменилось, и чинопочитание появилось в привычных для страны формах. Но я этого уже не видел.
И вот в наш в чем-то патриархальный городок прибывают три научных группы: математики во главе с М.А.Лаврентьевым и физики - ученики и сотрудники И.Е.Тамма и Н.Н.Боголюбова.
Надо сказать, что это пополнение, небольшое количественно, сильно повлияло на интеллектуальный облик объекта, резко его подняло. Три великих ученых подобрали себе достойную свиту.
Среди них был и Андрей Сахаров - сотрудник блистательного ученого и удивительного человека Игоря Евгеньевича Тамма. Но когда в разговоре я сказал Игорю Евгеньевичу "ваш ученик Сахаров" и написал в статье "идея академика И.Е.Тамма и его ученика Сахарова", он ответил достаточно резко, что Сахаров самобытен, ничьим учеником считаться не может, что указанная мною идея как раз Сахарову и принадлежит, а он, Тамм, лишь развил ее.
Наша с Андреем первая встреча в "ящике" произошла, как в плохом водевиле.
Гуляя в воскресенье по лесу, я увидел вдруг, что из-за деревьев выходит не волк, не медведь, а Андрей Сахаров, с которым мы не виделись ровно восемь лет. Я не нашел ничего умнее, как спросить: "Ты откуда?" "А ты откуда?" - не менее изобретательно ответил он. И мы расхохотались, ибо глупее вопрос и ответ трудно было придумать.
Я вспоминаю Андрея лишь как человека - работать близко мне с ним не пришлось. Он был великий теоретик и изобретатель, а я, увы, неважный экспериментатор, да и то недолго.
Я прошу прощения за описание подробностей быта, атмосферы, среды обитания Андрея в годы студенчества и работы на объекте. Но мне кажется, что это тоже может быть интересно читателю.
Немного о том, как Андрей вписался в обстановку "почтового ящика", как к нему относились.
Надо сказать, что вышколены мы были прекрасно. Никаких разговоров о работе вне работы не было. Тем более, что в нашей компании были люди разных специальностей - математики, актеры, физики, инженеры, библиотекари. И даже два академика.
О делах служебных во внерабочее время и во внеслужебных помещениях говорить было не принято. Все оставалось в сдаваемых рабочих тетрадях.
Мы понимали, что три эти мощные группы с огромным научным потенциалом приехали не зря. Бомбу к тому времени мы уже испытали, это секретом не было. О втором испытании, термоядерном, говорили мало - не все, по-моему, знали, что это качественно новое оружие. Но было известно, что Сахаров - крупная величина среди теоретиков, которые были элитой нашего научного коллектива. Наиболее яркой звездой блистал там Яков Борисович Зельдович.
Андрей в нашей компании не бывал. Он вообще не вписывался ни в какую компанию. Многим он казался скучным. Но это совсем не так. Он просто был тихим и очень спокойным, прекрасным, интересным собеседником, глубоким, энциклопедически образованным человеком. И чрезвычайно остроумным.
Те, кто знал, что он действительно представляет собой по работе, по естественным причинам помалкивали.
Слово "гениальный" по отношению к Андрею я услышал уже по возвращении, в Москве, из уст нашего общего знакомого, моего большого друга Димы Зубарева, который сотрудничал с Андреем в одной из его работ.
Но это было позже.
О поведении Андрея ходили рассказы, невероятные даже для нашего демократического городка. Эти истории отнюдь не были выдумкой досужих умов. Напротив, излагались голые факты.
Стало, например, известно, что в отделе существует "Сахаровский фонд": в одном из отделений общего сейфа лежали деньги Андрея, предназначенные для общих нужд. Уезжая в отпуск, сотрудники брали оттуда, сколько кому надо. А потом возвращали. Своего рода касса взаимопомощи, только без взносов и бухгалтерии. Взял - отдал. И все. Кто считал, все ли деньги возвращаются на свое место? Конечно, не Сахаров.
То, что Андрей не входил в нашу компанию, не исключало нашего близкого знакомства. У меня до последнего времени было "свидетельство" нашего общения.
Дело в том, что Митя Ширков[1] (ныне член-корреспондент АНСССР Д.В.Ширков) и Андрей решили написать свой вариант "Сказки о золотой рыбке". Потом к ним присоединился и я.
У меня долго хранились строчки, написанные рукой Андрея Дмитриевича. К сожалению, эта бумага куда-то затерялась, но кое-что без начала и конца я помню:

Ну, делать нечего. Рыбак
Пустился к морю натощак,
Рукой, где надо почесал,
И, как корова, закричал:
"Вернись, о золотая рыбка!
Была допущена ошибка!
Я был дурак и филантроп,
Меня жена загонит в гроб.
Необходимо нам для быта
Иметь исправное корыто,
Не то стирать мои портянки
Приходится в консервной банке".
Не правда ли, по строчке "Была допущена ошибка" чувствуется, что автор - математик или физик...
Помню еще, как маленькая Таня Сахарова в столовой административного корпуса к полному восторгу окружающих прочитала папины стихи, герой которых - начальник отдела кадров, тупой и часто пьяный полковник Астахов. Стихи были незамысловаты, но существо дела отражали.

Кто водку пьет без лишних страхов?
Полковник славный наш Астахов.
Чем именно занимался Андрей - я не знал. Спрашивать не полагалось. И он, наверно, не знал доподлинно, чем я в свое время занимался.
Тут я сделаю небольшое отступление.
Дело в том, что в своих мемуарах, изданных посмертно, Андрей Дмитриевич посвятил пару страниц истории, случившейся со мной. К сожалению, он изложил ее очень приблизительно, что-то забыл, а что-то запомнил просто неверно.
Мне хочется рассказать все, как было. Для меня это важно. Поскольку это было со мной, за достоверность ручаюсь.
Все произошло летом 1949 г., в страшную спешку, что предшествовала испытаниям. А завершилось благополучно лишь в начале следующего 1950 г.
По ходу моей экспериментальной работы мне приходилось иметь дело с одной деталью общей конструкции, каковую деталь я получил и за нее расписался. Подобных экспериментов и деталей было много, а работали мы, не считаясь со временем.
В общей суматохе я вместе с ворохом алюминиевой фольги выбросил случайно и секретную "штучку", также завернутую в фольгу.
И вот в конце года обнаружилось, что записанная за мной деталь потеряна.
Дело пахло серьезным "сроком". Во всяком случае, заместитель Берия по режиму наших "ящиков" генерал-полковник Мешик обещал сделать из меня лагерную пыль. (Ровно через четыре года его самого расстреляли вместе с Берия. Но я тогда этого, естественно, не знал.)
Тем временем, несмотря на наступившую зиму, были налажены поиски пропавшего. И, как это ни фантастично, они увенчались полным успехом. Группа сотрудников отдела, в котором я работал, обнаружила искомый предмет на свалке под слоем мерзлой земли глубиной в два метра. Это было почище, чем найти иголку в стоге сена.
Я в это время дремал на диване в кабинете нашего начальника ГБ В.И.Шутова и вдруг услыхал его радостный голос: "Где Смагин?" Войдя в комнату, он сказал: "Нашли! Вон отсюда, чтобы я тебя не видел!"
От секретной работы меня отстранили, и я тут же, на объекте, перешел на преподавательскую работу.
Сейчас, когда прошло много времени, я понимаю, что вся моя история гроша ломаного не стоит и отражала лишь историю секретности того времени. В самом деле, бомба в Америке была взорвана за пять лет до этого, и там уже знали о нашем взрыве. В конструкции потерянной детали для специалистов не было ничего нового, она была совершенно банальным устройством. Но - по тогдашним нашим правилам я был кругом виноват. И шум произошел великий.
Вот, собственно, и все. Никаких писем А.Д. моей жене не передавал, он с кем-то перепутал. Эта история случилась до его приезда, он только слышал о ней. Наверно, что-то записал в черновик, а уточнить и проверить не успел - его не стало.
В моем рассказе может показаться странной фигура некоего "рождественского деда" - майора В.И.Шутова. Дело тут не только в личности (а при всей моей нелюбви к этого рода людям и их занятиям, должен сказать, что он был человеком хорошим; и когда майора выгнали из ГБ, все жалели его, тем более, что незадолго до этого трагически погибла его дочь). Дело было еще и в том, что у наших чекистов не было разнарядки на "врагов народа". На объекте делали важнейшее дело, и приказано было не мешать.
Летом 1953 г. я выбрался из "ящика". Имя Андрея Сахарова я снова услышал в конце года, когда он с блеском прошел выборы в Академию наук, получив 100% голосов (равно как и Н.Н.Боголюбов).
Рассказывают такую историю. Когда кандидатура А.Д.Сахарова была представлена на общем собрании АН, на вопрос о том, какие научные работы имеются у кандидата в академики, президент АН СССР М.В.Келдыш туманно ответил: "Разные у него есть работы".
Снова встретился я с А.Д.Сахаровым в конце шестидесятых годов - заочно.
Тогда появились его открытые работы, связанные с магнитными полями при мощных взрывах. Я получил статью для журнала "Техника-молодежи". Шеф, известный всем В.Д.Захарченко, решил, что статью надо предварить кратким вступлением видного ученого, а именно-А.Д.Сахарова. Поскольку он был уже в Москве и имел официально опубликованный в справочнике АН телефон, я созвонился с ним и договорился, проштудировал пару его статей и сам составил небольшую заметку, как это водится во всех наших конторах. Подписал: "А.Сахаров" и послал Андрею на визу.
Ответ не заставил себя ждать. Замечаний не было, но подпись "А.Сахаров" была заменена подписью "Б.Смагин". Я долго объяснял ему, почему мне нужна его подпись, и что все так поступают. Еле уломал.
Надо сказать, что мои предыдущие и последующие редакторские "встречи" такого рода с академиками всегда проходили успешно. Исправления были, но подписи никто не снимал. Это к вопросу о щепетильности.
Последняя встреча была в мае 1988 г. Цветущий Тбилиси. Международный симпозиум по физике элементарных частиц. Оформляя документы в гостинице, я мельком глянул в лежащий на столе администратора список приглашенных ученых. Первым в нем значился А.Д.Сахаров. Я обернулся - он стоит за моей спиной. Мы обнялись и расцеловались, хотя никогда раньше особенной близости между нами не было. Хорошее знакомство - не более.
Но тут я встретился с другим Андреем Дмитриевичем, с человеком, прошедшим все искушения и испытания: он был вознесен на небеса и сброшен в глубины ада, и устоял, не поступившись ничем, оставаясь самим собой.
Вечером мы сидели у него в номере, смотрели документальную ленту (в этой гостинице "люкс" маленький телевизор был лишь в номерах "люкс").
Я не видел А.Д. с 1953 г., 35 лет. И вот передо мной сидит немолодой человек, и манера говорить стала более замедленной, но- тот же Андрей.
Потом, когда мы наблюдали за его парламентской борьбой, было заметно, чего это ему стоило. Он старел на глазах. Тем более потрясало мужество, с которым он отстаивал свои принципы на трибуне съездов, - тот же интеллигентный, сдержанный, с тихой речью, несгибаемый человек, которому ничего не надо для себя, но так много- для других. Святой человек.
Нет пророка в своем отечестве.
Примечания

1. Сейчас - академик РАН (примечание 1995 г.).












Д.С.Чернавский
Визит в Горький

Хочу рассказать о посещении А.Д.Сахарова 25 февраля 1985 г. в Горьком. Это был мой последний визит: в декабре 1986 г. Сахаров был уже в Москве. В чем-то это был обычный визит, но в чем-то и необычный.
Сперва немного истории. Ссылка А.Д.Сахарова в Горький застала научную общественность врасплох. Мнением ученых на сей раз правительство не интересовалось, даже "осуждающих писем" не потребовали. Однако перед Академией наук встали проблемы.
Во-первых, останется ли А.Д.Сахаров членом Академии наук. Решение зависело от позиции Президиума и членов АНСССР. А.Д.Сахаров не был исключен из Академии. И то слава Богу. Было ли это проявлением элементарной порядочности или результатом расчета - сейчас уже не важно.
Во-вторых, останется ли А.Д.Сахаров сотрудником ФИАНа и сохранятся ли научные контакты. Это зависело уже от Президиума АН СССР и ее президента А.П.Александрова. Началась работа. Митингов, лозунгов и публичных выступлений не было; была работа, требующая ума, мужества и хладнокровия. Нужно было на высших уровнях иерархии АН СССР разговаривать, уговаривать, аргументировать и т.д. Основную часть этой работы взяли на себя член-корреспондент АН СССР Евгений Львович Фейнберг и руководитель теоретического отдела академик Виталий Лазаревич Гинзбург. В результате Президиумом АН СССР было дано "разъяснение" в следующей форме: "Считать академика Сахарова А.Д. сотрудником ФИАНа, выполняющим работу в г. Горьком в соответствии со специальным решением Правительства СССР". (Я не уверен, что этот документ где-нибудь сохранился, поэтому цитирую его по памяти.)
До сих пор считаю это "разъяснение" шедевром бюрократического крючкотворства АН СССР, в данном случае сыгравшего положительную роль. Реально это означало, во-первых, сохранение за Сахаровым статуса сотрудника ФИАНа (и зарплаты) и, во-вторых, возможность непосредственных научных контактов с сотрудниками теоретического отдела. Подразумевалось, что люди, посещающие Сахарова в Горьком, не будут участвовать в каких-либо политических акциях. Об этом были оповещены и сотрудники отдела, и Андрей Дмитриевич. Это условие не было оформлено как официальное, да, по-видимому, таковым и не являлось. Тогда оно воспринималось (во всяком случае мною) как естественное и само собой разумеющееся. Действительно, теоретический отдел ФИАНа - научная организация (а не оппозиционная партия на нелегальном положении), и члены ее должны относиться с уважением к статусу отдела и его возможностям. Тогда так думали почти все, а я и сейчас так думаю.
Был оговорен (уже официально) ритуал визитов; сотрудники ФИАНа приезжают в Горький по два-три человека, предварительно известив руководство института и получив согласие.
В целом это была победа, и серьезная. Не знаю, будет ли она отмечена в истории (от историков часто серьезные явления ускользают, больше внимания обращается на мишуру и шумиху). Возможно, будущие историки вообще все переврут, ибо с будущими историками это часто будет случаться.
Визиты были добровольными, тот, кто не соглашался с условиями, просто отказывался от поездки (был, кажется, всего один такой случай). В течение шести лет многие из сотрудников теоретического отдела побывали у Сахарова по несколько раз.
Выглядело это следующим образом: ночь в поезде, утром в Горьком, добираемся до квартиры Сахарова на краю гоpода на первом этаже многоэтажной башни (сейчас на ней мемориальная доска). В коридоре перед квартирой стоял стол с телефоном и стул. На стуле сидел милиционер (в полной форме и "при исполнении") и спал на столе. Проснувшись, он смотрел паспорта, сверялся со списком, иногда звонил куда-то и пропускал. После этой процедуры входили и выходили из квартиры без формальностей.
В тот день, 25 февраля 1985 г., мы (я и мой коллега - молодой сотрудник теоротдела) приехали как обычно утром, прямо к завтраку. Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна встретили нас тепло, душевно. Завтрак готовили все вместе, тоже как обычно. Говорили о делах семейных, институтских, о погоде, о науке. О политике не говорили, это табу соблюдалось. Елена Георгиевна была как всегда умна, обаятельна. Сахарова более интересовала наука. Тем не менее, чувствовалась какая-то напряженность, которой раньше, в прежние визиты, не было. После завтрака мыли и убирали посуду, в основном это делали мужчины. Елена Георгиевна присутствовала, но была нездорова и ей трудно было нагибаться.
Ритуал уборки посуды в доме Сахарова особый, это я понял еще в предыдущий визит. Сахаров в Горьком был один. Тогда это выглядело так - А.Д. сказал: "Люсенька, уезжая, оставила записку, что делать и куда что ставить; мы сейчас так и сделаем... Эту тарелку нужно вытереть (взгляд в записку) - вот этой тряпочкой. Эту кастрюльку нужно поставить... (снова в записку) - вот на это место".
На этот раз записки не было, но была сама Люсенька. Убирая, мы снова заговорили о науке, и Сахаров поставил кастрюльку "не на то место". В тот же момент последовало "замечание", не громко, но резко, жестко, повелительно: "Андрей, ты снова кастрюлю не туда поставил!" И ответ Андрея Дмитриевича: "Люсенька, не сердись, я немного заговорился, сейчас я переставлю". Еще более трогательным был его взгляд, виноватый, робкий, просительный и полный любви.
Да, Господь наградил А.Д. даром - любить женщину, одну, единственную; любить беззаветно, беспредельно, растворяясь в своей любви и подчиняясь ей. Ответна эта любовь, или безответна, - не так уж важно, ибо "царствие Божие внутри нас". Счастье - так любить- редко кому дается; и обыкновенным людям, лишенным его, даже трудно представить, что это такое. А.Д.Сахарову было дано. Свою первую жену Андрей Дмитриевич любил столь же сильно и преданно, и был с ней счастлив; преждевременную кончину ее переживал очень тяжело (она умерла от рака в сравнительно раннем возрасте).
Когда с кастрюлькой было покончено, мы занялись наукой. Напряжение исчезло, А.Д. снова стал властителем Вселенной, уверенным в мощи интеллекта, способного все охватить.
Речь шла об эволюции Вселенной, о том, почему наш "мир", в котором мы живем и который видим, именно такой, а не другой какой-либо, о том, что миров (таких как наш и совсем других) может быть много, о том, что они рождаются и умирают. Речь шла также о том, как появилась жизнь в нашем мире, как возникла биологическая информация, почему она такая, а не другая; о том, что форм жизни может быть много. Из всего этого складывалась стройная картина эволюции Природы в широком ее понимании от космологии до биологии. Сахаров, как всегда, быстро схватывал мысль собеседника, тут же выдавал идею. Чувствовалась характерная для него широта охвата и способность соединить все воедино.
Но общая теория в тот день не была создана, поскольку пришло время обеда.
За обедом снова "светские" разговоры и снова ощущение напряженности. О причинах ее мы догадывались и тоже волновались - речь шла об очередной (третьей) голодовке Андрея Дмитриевича Сахарова. Однако прямого обсуждения причин и условий голодовки тогда не было. Окончательно все выяснилось позже, уже в Москве.
После обеда Сахаров пригласил меня в соседнюю комнату для разговора. Он был очень взволнован, жестом объяснил, что говорить ничего не следует, а нужно писать на листках и затем их тут же уничтожить. Я почувствовал себя неловко. Все это напоминало кадры посредственного детектива, прямо-таки "кино про шпионов", и в главной роли - великий ученый (диссонанс).
В записке Сахаров просил меня передать пакет ("материал") некоему диссиденту (фамилию называть не буду, поскольку не имею на то его, диссидента, разрешения). Какой именно "материал" сказано не было, тем не менее ясно было, что речь идет о политическом мероприятии. Далее он писал в том духе, что понимает, что это в нарушение условий, что просит извинить и т.п., в конце просил сразу не отвечать, а некоторое время подумать. Я стал думать. В сущности, ответ мой был готов сразу. Поручение явно противоречило оговоренным условиям, которые я добровольно согласился выполнять. Нарушение этих условий равносильно нарушению слова, что я считал (и сейчас считаю) непорядочным. Собственно, это определяло мой ответ. Кроме того, меня удивило и огорчило, что Сахаров, с его чувством такта, все же обращается с такой просьбой. К диссидентам (за редким исключением) я всегда относился настороженно. Дело не в том, за какие идеалы они боролись (лозунги всегда красивы), и даже не в том, что это донкихотство. Дон-Кихот - благородный рыцарь, романтик - фигура привлекательная. Дело в другом, гораздо более глубоком, - в "большевистской" морали. Под этим я понимаю комплекс норм: цель оправдывает средства, для достижения цели все дозволено, нарушить слово, данное "врагу", - можно; обмануть "врага" - похвально и т.п. Разумеется, эту "мораль" не большевики выдумали, примерно то же было у иезуитов и даже раньше. Однако в нашей стране культ "целевой" морали связан в первую очередь с большевизмом. Люди, воспитывавшиеся на этом долгие десятилетия, даже не чувствуют, что это ненормальная мораль, да и не мораль вовсе. "Порой он сам не понимает, где в нем корысть, а где любовь[1]".
Диссиденты боролись с разными врагами, кто с КГБ, кто с литературной мафией, кто с научной. Цели были благородные, но методы использовались те же, большевистские.
Сахарову "большевизм" был чужд органически, в нем глубоко сидела мораль старой русской интеллигенции. Другое дело Елена Георгиевна: ведь ее детство прошло в элитарной большевистской среде.
В отведенное для обдумывания время на прогулке я поделился своими соображениями с моим молодым коллегой. Считал это необходимым, поскольку он волей-неволей стал "соучастником" и за мое решение будет нести ответственность перед Богом и людьми (причем самыми разными людьми, от КГБ до диссидентов). Он со мною полностью согласился.
Пришло время давать ответ, и мы вернулись в квартиру. Однако отвечать не пришлось. Андрей Дмитриевич сказал (точнее, написал), что он, посоветовавшись с Е.Г., снимает свое предложение. Вместо этого просит передать два пакета В.Л.Гинзбургу и Е.Л.Фейнбергу. Отказываться от этого я не имел оснований, более того, передать научную корреспонденцию руководству - мой долг. И все же что-то меня тревожило. Во-первых, глаза А.Д. В них опять сквозило чувство неловкости, вины, ощущение, что он делает что-то не так и сам это понимает. Во-вторых, я допускал, что злополучные "материалы" для диссидента вложены в один из конвертов и просьба просто переадресована. Неприятно было об этом думать, ибо такой типично "большевистский" прием явно не вязался с образом Сахарова. С тяжелым чувством возвратились мы в Москву.
В Москве пакеты были переданы адресатам и все прояснилось. В них было письмо А.Д.Сахарова президенту АН СССР А.П.Александрову. Письмо было открытое; Сахаров не хотел скрывать его содержания от научной общественности Союза. Это было второе письмо, первое, главное, было написано и передано раньше. Сейчас оно опубликовано, поэтому напомню лишь суть дела.
Елена Георгиевна к тому времени уже перенесла инфаркт и нуждалась в лечении. Курс лечения (включая, возможно, операцию на сердце) хорошо поставлен в США и, разумеется, гораздо хуже у нас. Решено было поехать в США, тем более, что там находились дети и мать Елены Георгиевны (дети эмигрировали в США раньше), свидание с ними, естественно, также было желательно. Однако разрешение власти не давали, и Сахаров собирался объявить голодовку. Были сформулированы условия: А.Д.Сахаров кончает голодовку и отказывается от общественной и политической деятельности (оставляя только научную), если власти разрешают Е.Г. поездку в США для лечения и свидания с родственниками.
Здоровье Андрея Дмитриевича к тому времени было сильно подорвано, сердце его также нуждалось в лечении и уходе. Голодовка была связана с риском для жизни - его жизни.
Вопрос ставился так: не объявлять голодовку - подвергать риску жизнь Елены Георгиевны; объявлять голодовку - рисковать его жизнью. Проблема драматическая, но чисто семейная, и грех было бы в нее вмешиваться посторонним. Но... в нашей стране и в наших условиях она приобрела общественное и даже политическое звучание. (В нормальных условиях проблемы вообще не было бы: поездка в другую страну для лечения - обычное дело и связано оно только с финансами, которых в данном случае было в достатке.)
Сахаров принял решение - голодать. Решение благородное, мужественное; ради любимой женщины он готов был пожертвовать и общественной деятельностью, и политической, и здоровьем, и даже жизнью. Елена Георгиевна говорила потом, что она была против такого решения, отговаривала его голодать, но Андрей поступил как мужчина и настоял на своем... Все так, но все же, все же... Если уж Елена Георгиевна, действительно, чего-либо хотела, Андрей Дмитриевич поступал соответственно.
Письмо А.П.Александрову было передано. Кроме того, в пакетах оказались и "материалы", судя по всему, те самые, которые я отказался передать (мои опасения, увы, подтвердились). Была просьба (уже не ко мне) передать их имярек для оповещения международной общественности с целью: она (международная общественность) всколыхнется, "надавит" на Правительство СССР и оно (Правительство СССР) разрешит Елене Георгиевне поехать в США для лечения и свидания с родственниками.
Передача "материалов" для зарубежной прессы по тогдашним законам - политическая акция, в которой нам (участникам) уготована роль бессловесных "связных". Как быть - обсуждали все вместе и единодушно решили - не передавать.
Аргументы были разные. Во-первых, сама идея - голодовкой вызвать давление "международной общественности" на правительство СССР - казалась не серьезной. Близилось время перемен и это чувствовалось как в Союзе, так и за рубежом. Вряд ли "международная общественность" в этой ситуации будет серьезно вмешиваться в семейные и медицинские проблемы Елены Георгиевны.
С моей точки зрения, такой "ход конем" через международную общественность вообще походил на политическую авантюру большевистского характера.
Решение всех проблем (включая статус Сахарова), на самом деле, целиком зависело от событий в СССР. В этой связи голодовка вообще представлялась нецелесообразной. Примерно эти соображения изложил Е.Л.Фейнберг в своем письме Сахарову.
Конечно же, все мы не сочувствовали решению голодать, очень не хотелось, чтобы здоровье и жизнь Андрея Дмитриевича подвергались опасности. Хотелось отговорить его от этого решения. Понимали, конечно, что без поддержки Елены Георгиевны отговорить не удастся, но все-таки...
Во-вторых, были аргументы и иного плана: возможные преследования "связных" со стороны КГБ, осложнения с руководством института и т.п.
Для меня решающим было нежелание участвовать в политической авантюре, хотя бы в роли "связного". Кроме того, я ведь уже отказался взять с собой этот материал и все же фактически именно его был вынужден передать; это нечестно. Мне было стыдно и грустно. Тут я вспомнил взгляд Андрея Дмитриевича, когда он давал мне пакет. Он тоже понимал, что это нечестно и ему тоже было стыдно и грустно. Все стало ясным и напряжение уступило место ощущению взаимопонимания.
Дальнейшие события хорошо известны. В апреле 1985 г. (после смерти Черненко, но до Пленума) голодовка началась. Международная общественность была об этом оповещена (по каким-то другим каналам), но отреагировала вяло - не до того ей было. Советская научная общественность отреагировала, как обычно,- пассивно. В апреле же 1985 г. состоялся исторический Пленум; генсеком стал М.С.Горбачев. Голодовка пpодолжалась до осени (pазумеется, в больнице с пpименением искусственного питания). В октябpе 1985 г. Елене Георгиевне было разрешено поехать в США "для лечения и свидания с родственниками", и вскоре (примерно через месяц) она уехала на полгода.
В ноябре 1986 г. произошел телефонный разговор А.Д.Сахарова с М.С.Горбачевым и в декабре Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна были уже в Москве. Какую роль в этой цепи событий играла голодовка - не берусь сказать. Думаю, что решающим был приход к власти М.С.Горбачева и выбранный им новый политический курс.
В Москве Сахаров окунулся в общественную и политическую деятельность. Это не было нарушением слова, поскольку Горбачев сам рекомендовал ему продолжить общественную деятельность.
Встречи с Андреем Дмитриевичем в Москве были редкими и беглыми - он был занят политикой. Встречи были теплыми, дружескими, ощущение "взаимопонимания без слов" у меня сохранялось. Однако таких долгих задушевных бесед "про науку", как тогда, в Горьком, не было, а теперь уже и не будет.
Общая теория эволюции Природы, та самая, которая в Горьком казалась такой близкой и понятной, так и не была создана.
Примечания

1. Цитата из "Наивности" Н.Коржавина.












Д.А.Киржниц
Каким запомнился Сахаров-физик

Чтобы писать о Сахарове - общественном деятеле или гуманисте, нужно не только располагать достаточным фактическим материалом, но и обладать моральным правом на суждения и оценки. Ни того, ни другого у меня нет. В то же время для попытки рассказать о Сахарове-физике некоторые основания я имею. Это и принадлежность к той же школе теоретической физики Мандельштама-Тамма с ее особыми научными, педагогическими и гражданскими принципами, и 20 лет совместной работы в Физическом институте АН СССР - ФИАНе, и многочисленные дискуссии в связи с неоднократным пересечением научных интересов. Вместе с тем, тесных научных контактов, которые привели бы к совместным публикациям, у нас с Андреем Дмитриевичем не было. Поэтому данный очерк содержит взгляд на Сахарова-физика хотя и с близкого расстояния, но все же несколько со стороны (без малейшей попытки дать общую характеристику "феномена Сахарова - ученого[1]").
С А.Д. меня роднило и сходное начало научной биографии - оба мы прошли стадию конверсии от инженера оборонного завода до физика-теоретика (он сразу после войны, я десятилетием позже). Именно тогда, в середине 50-х гг., А.Д. невольно вмешался в мою жизнь, приблизив ее счастливый поворотный момент. К тому времени Игорь Евгеньевич Тамм добился решения высокой инстанции о моем переводе с горьковского завода, где я работал, в ФИАН. Однако заводское начальство не спешило выполнять это решение. И неизвестно, сколько бы длилось такое состояние, если бы однажды я не услышал от своего Главного: "Знаешь, я решил тебя не задерживать. Тут на днях мне рассказали о физике Сахарове, он тоже начинал инженером-оборонщиком, а потом таких дел наворотил в науке, что в 30 лет стал академиком. Ты, конечно, не Сахаров, но черт вас, физиков, разберет..!"
Имя Сахарова, встретившееся мне в списке новоизбранных академиков, никак не ассоциировалось с человеком, которого я не мог не видеть еще в 40е гг. на семинарах Тамма, но который не привлек тогда внимания из-за предельной неброскости своего поведения (и моей неспособности оценить глубину его вопросов и реплик). Знакомство с А.Д. - на первых порах заочное - началось с моего появления в ФИАНе и приобщения к теоротдельческому фольклору, одним из главных героев которого и был А.Д. К образу Сахарова-ученого немало добавили и оттиски его ранних работ, а также тетрадки с конспектами прочитанных им работ в сопровождении очень нетривиальных комментариев. Все это было свалено в кучу в шкафу и, к несчастью, погибло при пожаре в теоротделе в 60-е гг.
Очное же знакомство состоялось где-то в начале 1955 г. Из-за тогдашней нашей тесноты я работал за столом Тамма, перебираясь на диван при знакомом звуке перестука каблуков (Игорь Евгеньевич медленно подниматься по лестнице не умел). Искать себе иное пристанище мне приходилось лишь при появлении Очень Важного Лица, каковым однажды и оказался А.Д., сопровождаемый охранником. Нужно сказать, что когда в свое время мне пришлось делать доклад в присутствии А.Н.Фрумкина, я адресовался более представительному из двух незнакомых мне людей, ошибочно приняв его за академика. Однако на этот раз такого промаха быть не могло -настолько значительным и одухотворенным был облик одного из гостей. "Сегодня я видел живого молодого Достоевского", - было сказано мною вечером.
Последующие 15 лет вплоть до возвращения А.Д. в ФИАН прямых контактов с ним практически не было из-за крайней редкости его визитов в теоротдел. Мои представления о нем расширялись благодаря рассказам его бывших сотрудников В.И.Ритуса и Ю.А.Романова. Другим источником информации был Игорь Евгеньевич, не только делившийся с нами воспоминаниями о годах тесного сотрудничества с А.Д., но и державший нас в курсе начавшейся его общественной деятельности - борьбы против испытаний ядерного оружия (включая участие в подготовке знаменитого "договора о трех средах" 1963 г.), антилысенковских выступлений в Академии наук и др. Именно в эти годы постепенно становилось известно, как много успел сделать Сахаров-физик помимо своего основного дела- создания и совершенствования термоядерного оружия. Этим делом А.Д. занимался с сознанием его необходимости, считая ядерный паритет залогом возможности мирного сосуществования, и с поразительным успехом, о чем говорят уже награды высшего ранга, включая три Звезды Героя (этих наград он был лишен при высылке в Горький, и их он отказался принять обратно при освобождении впредь до полной реабилитации политических заключенных).
К "мирным" достижениям Сахарова-физика относятся прежде всего идеи по управляемому ядерному синтезу. Результаты его в этой области столь значительны (А.Д. заложил физические основы практически всех развиваемых сегодня путей решения этой важнейшей научно-технической проблемы современности), что он мог бы с полным правом именоваться "отцом контролируемого ядерного синтеза" (по крайней мере, "идейным отцом") впридачу к титулу "отца советской водородной бомбы", которым его иногда награждают.
Реакция слияния ядер изотопов водорода, идущая с выделением энергии, требует для своего осуществления достаточно тесного сближения ядер-реагентов, чему препятствует отталкивание одноименных зарядов этих частиц. В природных условиях (в звездах) такое отталкивание преодолевается благодаря высокой температуре водородной плазмы, которая удерживается от разлетания силами тяготения. Именно проблема удержания плазмы выходит на передний план в "земных" установках по ядерному синтезу. А.Д. принадлежит идея магнитного удержания плазмы в установках тороидального типа (прообразах нынешних "Токамаков" и "Джетов"), теория которых начала разрабатываться А.Д. cовместно с И.Е.Таммом еще на рубеже 40-50-х годах. Понадобились десятилетия упорной борьбы с многочисленными неустойчивостями горячей плазмы, чтобы надежды на этот новый, практически неиссякаемый источник энергии стали, наконец, осязаемыми. Для реализации другой идеи А.Д. - идеи "мюонного катализа" - нет нужды в высоких температурах, но зато нужны особые частицы - мюоны, производимые на ускорителях. Обладая в 200 раз большей массой, чем электрон, мюоны приводят к эффективному сближению ядер водорода до нужных для протекания реакции синтеза расстояний[2]. История мюонного катализа также не отличалась простотой, но сегодняшние оценки перспектив этого пути реализации контролируемого синтеза кажутся достаточно оптимистическими. Наконец, и идея третьего, бурно развивающегося пути, состоящего в обжатии водородной мишени сходящимися пучками мощного лазерного излучения (или пучками электронов, ионов и т.п.), также восходит к Сахарову.
Перечисленные идеи прямо примыкают к основной, "военной" деятельности А.Д. Непосредственно с ней связана и его работа о непороговых биологических эффектах ядерных испытаний (их генетических и онкологических последствиях для человека, их мутагенном воздействии на его естественных врагов - вирусов и бактерий), которые проявляются уже при дозах, существенно меньших так называемых "допустимых". Эта работа дала дополнительные аргументы против ядерных испытаний в трех средах.
Другие области научных интересов А.Д. лежат значительно дальше от его основной деятельности, хотя генетически с ней и связаны. Для Сахарова, как и для его коллег в нашей стране и за рубежом, были типичны две линии расширения поля деятельности по мере уменьшения напряжения в работе над бомбой - устройством, в котором протекает быстрая ядерная реакция в условиях аномально высокой концентрации энергии (высокие температуры и давления). Одна линия ведет к ядерной физике высоких энергий, физике элементарных частиц и фундаментальных взаимодействий. Другая - к физике высоких плотностей энергий, к астрофизике, объекты которой отличаются высокой концентрацией энергии, и далее к космологии, изучающей стpоение и эволюцию Вселенной как целого. Благодаря определяющей роли гравитации в космических явлениях эта же линия выводит к одной из наиболее фундаментальных теорий естествознания - теории тяготения. Обе эти линии замечательным образом сплелись в творчестве А.Д., сделав его одним из основателей новой, лежащей на стыке физики элементарных частиц и космофизики науки- космомикрофизики (Научный совет по этой науке при президиуме АНСССР А.Д. по праву возглавлял в последний год своей жизни).
Не останавливаясь на достижениях А.Д. в области физики высоких плотностей энергии (сюда относится новый метод получения сверхсильных магнитных полей - "взрывомагнитный генератор") и физики элементарных частиц (массовые формулы, основанные на кварковой модели частиц), сосредоточимся на сахаровском вкладе в космомикрофизику. Нужно сказать, что до середины 60-х гг. Вселенная и частицы считались объектами двух разных, практически не пересекающихся наук: космологи заимствовали из физики элементарных частиц лишь одно число (и проблема была в том, равно ли оно одной трети или единице[3]), а физика частиц вообще не нуждалась в космологической информации, признавая эпитет "космические" лишь в сочетании со словом "лучи".
Постепенно, однако, становилась очевидной ограниченность такой точки зрения - и этому в большой степени способствовали работы А.Д., выполненные в период 1963-1984 гг. Со временем выявлялись все более тесные связи свойств Вселенной со свойствами частиц, физики больших (до 1028 см) с физикой малых (до 10-33 см) масштабов - недаром неофициальным символом космомикрофизики служит изображение "Уробороса" (змеи, кусающей свой хвост, - крайности сходятся). Оказалось, что структура Вселенной и характер ее эволюции в сильнейшей степени зависят от наших представлений о частицах и их взаимодействиях. С другой стороны, космомикрофизика внесла в физику частиц элемент историзма, показав, что свойства частиц не заданы от века, а формируются в процессе эволюции Вселенной. Кроме того, космология дает уникальную информацию о частицах, позволяя отбросить ряд моделей их объединения, несовместимых со свойствами Вселенной. Высказывается также надежда, что космология ранней Вселенной сыграет роль источника данных об области сверхвысоких энергий, недоступной исследованию с помощью ускорителей.
Характер и объем этого очерка не позволяют упомянуть о многих ярких идеях А.Д., относящихся к космофизике, а о тех двух идеях, о которых пойдет речь ниже, придется говорить по необходимости бегло и скороговоркой. Первая изложена в самой, пожалуй, знаменитой работе А.Д., раскрывающей механизм "барионной асимметрии" Вселенной. Этим термином называют вопиющее неравноправие вещества и антивещества в окружающем нас мире, который практически целиком составлен из частиц с ничтожной примесью античастиц. Удовлетворительного объяснения этого фундаментального факта до появления механизма Сахарова не было. Сам же этот механизм, разъяснение которого увело бы слишком далеко, опирается на абсолютно дерзкое во время публикации работы (1967) предположение о том, что протон - основная структурная составляющая вещества - не стабилен, как все привыкли думать, а на самом деле распадается, хотя и имеет огромное время жизни. Однако прошло каких-то 10-15 лет, и наука пришла к выводу о неизбежности распада протона, поиски которого ведутся во многих лабораториях мира, а теория Сахарова, соответствующим образом модернизированная, служит сегодня общепризнанным объяснением барионной асимметрии.
Другая идея, представляющаяся наиболее фундаментальной из всего сделанного А.Д., раскрывает природу сил тяготения. Нужно сказать, что ни Эйнштейн (положивший в основу теории тяготения представление о "кривом" пространстве-времени, движение в котором воспринимается как результат действия сил тяготения), ни его последователи не вскрыли физической причины самого искривления пространства-времени. Это сделал А.Д., показав, что в присутствии тяжелого тела такое искривление энергетически выгодно, если это тело находится не в пустоте, как считалось ранее, а в физическом вакууме - особой среде, заполненной всевозможными частицами в виртуальном (короткоживущем) состоянии, внутри которой происходят все физические процессы в природе. Можно сказать, что тяготение двух тел связано с тем, что одно из них деформирует виртуальные частицы вакуума, а второе воспринимает эту деформацию как силу притяжения. Сходный механизм притяжения хорошо известен физикам по его проявлениям, например в случае двух притертых металлических пластинок (силы Казимира).
На этом мы заканчиваем несколько затянувшийся и вряд ли понятный неспециалистам экскурс в область конкретного содержания "мирных" работ А.Д., выполненных в 1945-1969 гг. Без этого, однако, обойтись было нельзя - невозможно писать об ученом, не сказав, хотя бы бегло, о его трудах. Хочется надеяться, что и далекий от физики читатель, просмотрев предыдущие страницы, почувствует главное в творчестве Сахарова-ученого - поразительно широкий диапазон научных интересов (от сугубо прикладных до наиболее фундаментальных проблем), исключительную результативность работы, независимость и оригинальность мышления, научную смелость - и согласится с тем, что эпитеты "крупнейший", "выдающийся" применительно к А.Д. более чем оправданы.
Вернувшись в 1969 г. в ФИАН после отлучения от научно-практической деятельности, Сахаров продолжает заниматься фундаментальными проблемами (его желание включиться в работу по лазерному синтезу удовлетворено не было), участвует в дискуссиях и семинарах, докладывает свои работы. При этом он не только не держится "мэтром", но, напротив, проявляет большое (иногда даже казалось, чрезмерно большое) уважение к своим более молодым коллегам, целиком посвятившим себя фундаментальным проблемам. Это не было тем уважением, которое должен испытывать любитель, занимающийся "высокой" наукой урывками, в свободное от основной работы время, по отношению к профессионалу - ведь к тому времени А.Д. уже продемонстрировал высочайший профессионализм именно в фундаментальной науке. Это не было и тем уважением, которое должен испытывать теоретик чисто интуитивного склада (а А.Д. обладал богатейшей физической интуицией, позволявшей ему "угадывать" до всяких расчетов даже значения численных коэффициентов) по отношению к теоретику, разрабатывающему математический аппарат теории, - ведь уже в первом своем докладе на фиановском семинаре Сахаров изложил совершенно оригинальный, изящный и эффективный математический метод описания вакуума, подвергнутого внешнему воздействию, применительно к своей вакуумной теории тяготения (см. выше). А было это, как мне кажется, тем уважением, которое должен испытывать всякий подлинно интеллигентный человек по отношению к истинным специалистам своего дела.
Упомянув о докладе Сахарова, нелишне сказать о том, как он выглядел у доски. Миллионы телезрителей имели возможность отметить особенности сахаровской речи - неторопливый темп, полное отсутствие внешних эффектов, ни одного лишнего слова, никаких домашних заготовок (фраза строилась на ходу, с заменой одного слова другим по принципу "от хорошего к лучшему"), все предельно четко, хоть прямо переноси на бумагу. Эти особенности, не очень выигрышные в парламентской обстановке, сильно облегчали восприятие содержания сахаровских научных докладов, но и требовали от слушателей предельного внимания, не позволяя им расслабиться. Во всяком случае, завороженность, с которой слушали А.Д., шла от существа доклада, а не от блеска изложения.
И на доске, и на бумаге он писал крупным, четким почерком так же ясно, как и мыслил. И уж если он рисовал на доске окружность, то это была действительно окружность, хоть ставь циркуль; если изображал прямую, то хоть проверяй с помощью линейки. Особенно поражала одинаковая свобода владения обеими руками. Обычно А.Д. стоял посредине доски, правой рукой дописывал строчку, потом, не трогаясь с места, перебрасывал мел в левую руку и столь же быстро и четко начинал новую строчку.
Сахаров не принадлежал к числу тех активных участников семинаров, кто часто перебивает докладчика, сыплет вопросами и замечаниями, демонстрируя свою эрудицию. Обычно он сидел спокойно и по большей части молча, в позе спящего человека, и лишь его редкие, но бьющие в точку реплики показывали, что он внимательно слушает. Иногда, если тема доклада его не очень интересовала, он мог просидеть весь доклад молча. Как-то в начале 70х гг. мне пришлось рассказывать в присутствии А.Д. о нашей с Г.В.Шпатаковской деятельности по оболочечным эффектам в атоме и сжатом веществе. Я как докладчик все время с грустью посматривал на А.Д., не зная, слушает он или спит. За два часа лишь дважды прозвучал его голос: об одном из доложенных результатов он сказал, что это должно войти в учебники (и это, действительно, вошло если не в учебники, то в монографии по теории атома), о другом результате - что в него трудно поверить (и в самом деле, это оказалось превышением границ применимости сделанных приближений и не воспроизвелось при численном моделировании).
Со времени возвращения в Москву и возобновления работы в ФИАНе начался период активной общественной деятельности Сахарова. В эти же годы он отметил свое 50летие - возраст, критический для теоретика, занимающегося фундаментальными проблемами[4]. Естественно, что результативность работы А.Д. понизилась. Он, однако, продолжал участвовать в работе семинара и в дискуссиях, следить за литературой, продумывать замыслы своих будущих работ. Поэтому появлявшиеся в те годы и позже формулировки типа "отошел от научной деятельности" не соответствуют действительности и находятся целиком на совеcти их авторов.
Публичные гонения на Сахарова, развернувшиеся с начала 70-х гг. тоже, конечно, не способствовали активизации его научной работы. Для нас, сотрудников А.Д. по ФИАНу, эти гонения обернулись сильным нажимом со стороны дирекции и парткома, требовавших от нас (частично, вероятно, под влиянием вышестоящих инстанций) решительного протеста, осуждения ит.п. Все это было совсем не весело, но возникали и смешные ситуации. Например, в те годы я написал популярную статью о фундаментальной длине с эпиграфом из книги "буржуазного философа" Поппера и со ссылкой на работы Сахарова. Редакция журнала, где публиковалась статья, поставила меня перед выбором - либо то, либо другое. Излишне говорить, что я пожертвовал Поппером.
В начале 1980 г., выступив против афганской авантюры, Андрей Дмитриевич был бессудно депортирован в Горький, где провел долгие семь лет. Несмотря на тяжелые моральные и физические страдания, выпавшие на его долю, несмотря на большую загруженность литературным трудом, он продолжал серьезно заниматься наукой, главным образом, космомикрофизикой. Он получал большое (хотя и существенно меньшее, чем заказывал) количество препринтов и оттисков, а время от времени - 23 раза за семь лет - его посещали группы сотрудников теоротдела для информации о научных новостях и обсуждения его и своих работ.
Трижды довелось посетить А.Д. в Горьком и мне. Вряд ли скоро забудутся кирпичная башня на Арзамасском шоссе (за 3-4 дома от границы города), милицейский пост у квартирной двери[5], большая, но мрачная квартира темного происхождения. Покидали мы ее с таким тяжелым чувством, прощание с А.Д. бывало таким невеселым, что немного отходили душой мы лишь спустя несколько часов в гостепpиимных домах моих горьковских друзей. В один из приездов и после него мне пришлось помогать в публикации работы А.Д., где высказывалась идея о том, что наша Вселенная проходила в прошлом особую "евклидову" стадию, когда в ней не было никаких движений ("парменидов мир"- по имени отрицавшего движение древнегреческого философа). Дополнив по просьбе А.Д. его рукопись списком литературы, мы с А.Д.Линде еще долго не могли направить ее в печать, так как еще около двух месяцев к нам поступала сахаровская корреспонденция (5 писем и телеграмма) с просьбой внести изменения и дополнения к статье и с неизменной концовкой: "Прошу извинения за дополнительные хлопоты". Такова была требовательность А.Д. к своей научной продукции.
Как все мы хорошо помним, вернувшись из Горького в Москву, А.Д. отдавал большую долю своего времени и сил общественной деятельности. Однако он находил время и для разработки двух научно-технических проблем - проекта подземных атомных электростанций (обещавших безопасность в случае аварии и решавших проблему захоронения по истечении ресурса станции) и проекта предупреждения землетрясений в сейсмически опасных районах с помощью подземных ядерных взрывов (благодаря растрескиванию породы и снятию напряжений вблизи возможного эпицентра). Значение этих проектов вряд ли нужно обосновывать в эпоху Чернобыля и Спитака.
В течение этих трех последних лет жизни А.Д. научных контактов у нас с ним почти не было. Если не считать подробного разбора моей научной продукции перед выборами в Академию наук 1987 г., то единственная наша научная дискуссия была связана с критикой, которой подвергается в последние годы общая теория относительности. Сахаров выразил свое резко отрицательное отношение к этой критике в послесловии к посмертно опубликованной статье Я.Б.Зельдовича "Возможно ли образование Вселенной "из ничего"?". Но я не представлял себе до разговора с А.Д., что за несколькими его фразами в этом послесловии стоит доскональное, до деталей знакомство с работами, содержащими критику теории Эйнштейна.
Внеся решающий вклад в разработку важнейших научно-технических проблем современности и заложив основы ряда научных направлений, находящихся сегодня на переднем крае естествознания, Андрей Дмитриевич Сахаров, как и Альберт Эйнштейн, не оставил после себя научной школы в обычном понимании этого слова. Тому были свои причины как объективные, так и характерологические. Но тем более непростительно, что мы, долгие годы работавшие рядом с ним, не использовали всех возможностей, чтобы поучиться у этого замечательного ученого. Ведь следующего Сахарова ждать придется не одно десятилетие...
Благодаpю Б.Л.Альтшулеpа и Б.М.Болотовского за пpосмотp pукописи и ценные замечания.
Примечания

1. Такая попытка сделана в статье автора в журнале "Природа", 1990, №8. В этом же номере можно найти более подробное изложение упоминаемых ниже идей Сахарова.
2. Согласно квантовой механике размеры микрочастицы типа атома или молекулы определяются массой легчайшей ее cоставляющей, будучи обратно пропорциональны этой величине. Поэтому размеры мюонных атомов и молекул в 200 раз меньше размеров соответствующих электронных систем.
3. Это число - отношение квадрата скорости звука в сильно сжатом горячем веществе к квадрату скорости света.
4. Вспоминается семинар в мае 1971 г., на котором теоретики отмечали юбилей А.Д. (мне выпало делать там доклад о сверхсильных магнитных полях в природе в связи с сахаровской идеей, см. выше). После семинара довольный и растроганный А.Д., неся подарок теоротдела - приемник ВЭФ, пошутил: "А ведь скажут, что это подарок не теоротдела, а ЦРУ, и не приемник, а передатчик..."
5. Любопытно отметить, что во время моих визитов к А.Д. в 1982 и 1983 гг. милиционер едва удостаивал нас внимания, не считая, конечно, тщательной проверки паспортов. Во время же последнего визита, за несколько месяцев до освобождения А.Д., милиционер вскочил, отдал честь и протянул руку для рукопожатия.






Джоэл Лейбовиц
Огромная духовная сила

Впервые я встретился с Андреем Сахаровым утром 27 декабря 1978 г. в набитой людьми квартире Виктора и Иpины Браиловских на проспекте Вернадского в Москве. Я и мой друг Джим Лэнджер, ныне директор Института теоретической физики в Санта-Барбаре, а также еще девять западных ученых и около двадцати ученых-отказников были там на конференции, организованной Воскресным семинаром отказников. Это были советские ученые-евреи, которым власти не разрешали эмигрировать в Израиль. КГБ внимательно следил за отказниками и не давал им покоя, но проведение этого семинара (в отличие от того, что планировался ранее) не было пресечено.
Вот как Джим Лэнджер описал это в июньском выпуске "Physics Today" 1979 г.: "Сахаров тихо вошел, когда собрание уже началось, и я мог бы не заметить его, так как в своем вступительном слове Виктор Браиловский его не представил. При первой возможности Сахаров подошел к нам с Джоэлом и, как обычно, сразу перейдя к делу, сообщил, что у его жены, Елены Боннэр, возникли затруднения с получением визы для повторной поездки в Италию с целью лечения глаз. Если в течение ближайших нескольких дней разрешение не будет дано, он начнет голодовку. Он пригласил нас к себе домой в пятницу после окончания конференции. (В пятницу конференция закончилась многолюдным и дружелюбным приемом. Около четырех часов мы ушли, чтобы пообедать с Сахаровыми. Температура упала до минус сорока; северный ветер насквозь продувал участок улицы Чкалова от дома Сахарова до ближайшей станции метро. Спасало только теплое белье, русская меховая шапка и энергичная ходьба).
Добравшись, мы узнали, что г-жа Сахарова получила визу. Итак, голодовки не будет. Обед оказался гораздо более приятным, чем мог бы быть, повернись все по-другому. Мы сидели вокруг стола в маленькой кухне, где г-жа Сахарова угощала нас отличным тушеным мясом с цимесом - морковью с черносливом. Я читал книгу Хедрика Смита "Русские", и у меня создалось полное ощущение, что я бывал здесь прежде. Сахаров был одет в синие джинсы и свободный свитер в норвежском стиле; он медленно говорил по-английски - жаловался, что за все годы, отданные секретным исследованиям, не было возможности попрактиковаться; он пил "кухаркин чай", нарезав в него кусочки яблок. Часто звонил телефон. Один разговор был серьезным, но остальные, по-моему, были просто докучными. Когда его спросили о слежке КГБ, Сахаров ответил: "Меня это не интересует".
Помню, насколько эти слова поразили меня. Было совершенно ясно, что это не хвастовство или бравада, а просто констатация факта. С тех пор эти слова стали для меня своего рода итоговой характеристикой. Передо мной был человек, который в любых обстоятельствах оставался самим собой. Такая привычка очень упрощает дело - отпадает необходимость приспосабливаться к аудитории, и человек просто говорит то, что думает. Но, конечно, такая простота доступна только святому (и в религиозном, и в светском понимании этого слова), и обычно тот, кто говорит правду не желающим ее слышать, дорого за это платит. В тот раз Сахаров показался мне именно святым. Я определенно ощутил в нем огромную духовную силу. Последующие встречи с Сахаровым только усиливали это впечатление.
Вторая наша встреча состоялась в июле 1979 г., когда я был в Москве проездом, направляясь на конференцию в Тбилиси. Мой вылет задержался на день, я долго не мог устроиться в гостиницу. К вечеру я оказался в квартире Браиловских, где застал группу отказников, а также ожидавших меня Андрея и Елену. Я не думал, что встречу там Сахаровых, и поэтому не захватил с собой пакет с фотографиями, которые послали им Таня и Ефрем Янкелевичи. Это были фотографии их четырехлетней дочери Ани, сделанные в Ньютоне (Массачусетс) в день ее рождения. Аня - младшая внучка Сахаровых, и они, естественно, очень хотели взглянуть на девочку, с которой были разлучены (Янкелевичи эмигрировали в США примерно за год до того). Поэтому, когда деловые беседы закончились (кстати, довольно поздно), мы с Сахаровыми на такси поехали в мою гостиницу. Они ждали в машине (как советские граждане, они не имели права войти в отель для иностранцев), пока я принесу из своей комнаты драгоценные фотографии.
Вернувшись из Тбилиси в Москву, я вновь встретился с Сахаровым на воскресном семинаре отказников в доме Якова Альперта. На следующий день в прекрасном старинном здании Академии наук СССР у меня была встреча с А.Александровым, тогдашним президентом АН СССР. Я получил приглашение как президент Нью-Йоркской академии наук. В беседе, проходившей во время нашей встречи, затрагивались многие вопросы, которые, как я сказал, препятствовали сотрудничеству американских и советских ученых, в том числе антисемитизм в советской математике и положение отказников и политических заключенных. Сахаров был упомянут вот по какому поводу. Ссылаясь на секретность, Александров пытался оправдать отказы в выезде из страны. Александров даже сказал (здесь я цитирую свои записи, сделанные сразу после встречи): "С какой стати стали бы мы удерживать людей, которые не хотят здесь оставаться?" "Вот именно этого мы и не можем понять", - ответил я. Затем в качестве примера он упомянул Сахарова, которого, по словам Александрова, никак нельзя выпустить, так как ранее он вел секретную работу. Александров добавил, что Сахаров никогда и не обращался с просьбой о выезде, хотя его и приглашали. Я сказал, что положение Сахарова, который действительно был занят секретной работой, мне понятно, но как быть с теми, кто подобно Браиловским, Альберсу, Альперту или Гольштейнам, имеют либо весьма отдаленное отношение к секретной работе, либо вовсе никогда ею не занимались; в некоторых случаях это даже удостоверили их лаборатории, и уж, конечно, по прошествии стольких лет эти люди не обладают никакими секретами. В ответ Александров привел пример "электрохимика Левича", которому разрешили выезд после того, как была снята секретность с его работы.
В ходе дальнейшего обсуждения этих проблем я еще раз назвал имена ученых, находящихся в заключении: Щаранского, Орлова, Глузмана, Болонкина, Ковалева - и сказал, что создавшееся положение вызывает у западных ученых тревогу. Он порекомендовал каждому заниматься внутренними делами в собственной стране. Я возразил, что мир стал слишком мал для этого, и вновь попытался связать эти проблемы с американо-советским договором об ограничении стратегических вооружений, который в то время обсуждался в сенате США. Он ответил, что попытки внести поправки в договор не приведут ни к чему хорошему. Я согласился и сказал, что позитивные действия советских властей в отношении вышеупомянутых ученых определенно могли бы улучшить взаимопонимание между США и СССР.
Во время моего следующего приезда в Москву в апреле 1980 г. Сахаров уже был в ссылке в Горьком. Поводом для моего визита послужила новая конференция отказников; политическая ситуация значительно ухудшилась по сравнению с предыдущим годом. В декабре 1979 г. Советский Союз ввел войска в Афганистан, и Сахаров выступил с протестом. За это он был в январе 1980 г. сослан в Горький. С разрядкой было покончено. Соединенные Штаты бойкотировали Олимпийские игры, которые должны были состояться в Москве. Национальная академия наук США также приняла решение приостановить действие соглашения о научном обмене с Академией наук СССР. Холодная война угрожала превратиться в горячую.
Вот в этой-то атмосфере я вновь встретился с Александровым. Я сейчас приведу со всеми подробностями тот наш разговор. Я записал его через несколько дней после этой встречи, состоявшейся 15 апреля 1980 г. Большая часть нашей беседы была посвящена Андрею Сахарову. Копию заметок мне удалось переправить в Советский Союз, и Сахаров позже использовал некоторые их фрагменты в своем письме Александрову, приведенном в его "Воспоминаниях".
Разговор с А.Александровым
Л.: Очень приятно вновь с вами встретиться. Позвольте узнать, как ваше здоровье?
А.: Здоровье в полном порядке.
Л.: Во время моего последнего приезда все было в цвету. Теперь вокруг пасмурно и холодно. То же и с общей обстановкой - она ухудшилась с тех пор.
А.: Да, и частично по причинам, которые мы обсуждали в прошлый раз.
Л.: Может ли президент пояснить, что он имеет в виду?
А.: Это имеет отношение к тому, что началось уже почти два года назад: сокращение научного сотрудничества между нашими странами, в частности, отмена некоторых конференций.
Л.: Это вызвано обеспокоенностью американских и западноевропейских ученых положением некоторых их коллег в Советском Союзе. Все мы весьма огоpчены тем, как идут дела. К сожалению, в наш век мы не можем позволить себе роскошь распрощаться и жить врозь. Мы должны жить вместе, или мы не будем жить вообще.
В частности, я недавно разговаривал с профессором Вайскопфом (он передает вам привет) и с профессором Фешбахом, президентом Американского физического общества. Оба они очень обеспокоены нынешним сокращением научного сотрудничества.
А.: Я знаю профессора Вайскопфа, он член нашей Академии. Но недавно он прислал мне телеграмму с угрозой разорвать отношения. Он пытался заставить иностранных членов нашей Академии отказаться от членства, но безуспешно - на это пошли лишь несколько человек. Их позиция наносит большой вред.
Л.:Я знаю о телеграмме профессора Вайскопфа и других иностранных членов Академии, заявивших, что они выйдут из Академии, если Сахаров будет из нее исключен. Обеспокоенность американских и западноевропейских ученых, вызванная этим обстоятельством, весьма велика. Я могу говорить и о Западной Европе, так как только что провел неделю во Франции.
А.: Как вы знаете, Сахаров не был исключен из Академии - так вопрос никогда даже и не ставился[1]. Однако многие подходили ко мне и спрашивали, почему Сахарова не исключили за все, что он сделал. У него очень хорошая квартира в Горьком, и он продолжает работать[2].
Л.: Я еще раз должен заметить, что такое положение Сахарова в значительной степени препятствует научному сотрудничеству. Мы хотели бы расширить сотрудничество, и профессоp Фешбах написал статью против бойкота - передовую статью для мартовского выпуска Physics Today. Этот журнал у меня с собой, и с вашего позволения я хотел бы передать его вам. К тому же случилось так, что в этом же номере есть и моя статья. Я был бы рад, если бы вы нашли возможность прочитать ее и, может быть, сделать какие-либо замечания.
Положение Сахарова и других, подобных ему, а также положение ученых-отказников очень затрудняет наше сотрудничество. Некоторые позитивные шаги со стороны властей могут существенно улучшить дело.
А.: Вы хотите, чтобы я рассказал вам, какова на самом деле ситуация с Сахаровым? Он был окружен кликой, в частности иностранцами, которые склоняли его к противозаконной деятельности, и мы должны были что-то с этим делать. У нас было два пути: либо пpивлечь Сахарова к суду за пpеступные действия, либо изолировать его от этой клики. Мы выбрали второе и послали его в Горький - туда, где он может спокойно работать. В Горьком есть научные институты и члены Академии наук. У него там есть все условия для работы. Его даже навещают члены его группы из Академии[3]. Пока он ведет себя тихо и занимается наукой, ничего с ним не случится.
Л.: Западные ученые считают Сахарова коллегой, который, внеся огромный вклад в вооружение своей страны, понял, какой опасности подвергается человечество. Поэтому он посвятил себя борьбе за мир. Он, действительно, был активным сторонником переговоров об ограничении стратегических вооружений, он объявил, что эти переговоры следует считать более важными, чем проблемы диссидентов.
А.: Да, это так. В этом он был прав.
Л.: Мы боимся, что действия против Сахарова могут означать возрождение того положения, которое существовало при Сталине.
А.: Нет, так говорить нельзя. Любое такое сравнение несправедливо. В вашей стране были убиты по политическим мотивам Кеннеди и Кинг. Если бы мы хотели, такое могло бы случиться и с Сахаровым.
Л.: Всегда существуют преступники и сумасшедшие, которые совершают подобные преступления; иное дело - действия властей. В Советском Союзе власти гораздо лучше, чем в Соединенных Штатах, знают обо всем, что творится: если что-нибудь случиться с Сахаровым, ответственность будет возложена на власти.
А.: Я не думаю, что убийство Кеннеди было делом рук одиночки. Мы также не протестовали и в деле Оппенгеймера.
Л.: Да, но на самом деле Оппенгеймер всего лишь был лишен доступа к секретной информации. Его не выслали и не привлекли к суду. Почему бы, кстати, не выслать Сахарова за пределы страны?
А. (с улыбкой): Это совершенно невозможно. Мы подписали соглашение о нераспространении ядерного оружия, а высылка Сахарова на Запад, конечно, привела бы к распространению такого оружия.
Л.:Я не могу судить, насколько существенно то, что по прошествии стольких лет знает Сахаров в этой области, но я уверен, что он не разглашал никаких тайн и, учитывая проявляемую им заботу о мире, не сделал бы этого, окажись он на Западе.
А.: Может быть, и не разглашал - он слишком умен, чтобы пойти на это, - но мы уже поймали кое-кого, кто вышел от него[4] с некоторыми секретными материалами. Неизвестно, сам ли Сахаров дал их ему или кто-то из его клики, но у нас есть доказательства.
Вам следует помнить, что мы не препятствовали Сахарову в течение четырнадцати лет. Когда он начал эту свою деятельность, он жил не в Москве. Мы удовлетворили его просьбу вернуться сюда. Он стал сотрудником Физического института им. Лебедева. Он до сих пор все еще получает зарплату как старший научный сотрудник плюс доплату как академик. Это больше, чем зарплата министра.
Л.: Советский Союз - великая держава, одна из наиболее могущественных в мире. Она преуспевала в течение тех лет, что Сахаров был в Москве. Конечно, она уцелеет и после его возвращения в Москву.
А.: Вам не нравится Понтрягин, а нам не нравится Сахаров. Нам тоже не нравится Понтрягин, и мы были вынуждены отозвать его из Международного математического комитета. Мы послали Сахарова в Горький, чтобы защитить его от возможных нападений со стороны разгневанных граждан. Если Сахаров вернется в Москву, то снова соберется эта клика, начнутся нарушения закона, и у нас не будет иного выбора, кроме как привлечь его к суду. В этом случае он неминуемо будет приговорен по меньшей мере к пяти годам тюрьмы.
Л.: Если, как вы говорите, все дело в иностранцах, окружающих его, то почему бы не предпринять действия против них, если они нарушают советские законы, а Сахарова не трогать?
Я хотел бы подчеркнуть еще раз: самое главное, что реакция западных ученых носит индивидуальный характер, и это показывает, сколь серьезно их отношение ко всему, что происходит с Сахаровым, Орловым и учеными-отказниками. Любые позитивные шаги, даже небольшие, открыли бы дорогу к восстановлению добрых отношений, которые сложились за долгие годы, и вновь сделали бы возможным наше сотрудничество. Это важно не только само по себе, но даже в большей степени - для общего улучшения отношений между двумя нашими странами, чтобы избежать войны, которая, как мы все знаем, будет полной катастрофой.
А.: На самом деле эти вопросы несущественны по сравнению с крупными политическими шагами, которые определяют будущее.
Л.:С вашего позволения, я хотел бы возразить. Я думаю, нам следовало бы отделить чувства, испытываемые сообществом ученых, от официальной позиции властей. Я совершенно уверен, что если власти сделают шаг навстречу Сахарову и отказникам, то это изменит климат в научной среде. В свою очередь мнение ученых повлияет бы на политический климат и, следовательно, поможет сохранить мир. Малые дела могут дать большой эффект.
А.: На самом деле американские ученые в большей степени находятся под контролем правительства, чем наши. Они работают по краткосрочным контрактам, по два или три года, по истечении контракта их могут уволить. Советским ученым, напротив, гарантирована работа в течение всей жизни.
Л.: Действительно, отчасти это так.
А.: Сотрудничество для нас не слишком важно. После революции США, Англия, Япония атаковали нас со всех сторон, но мы справились своими силами. В последней войне мы тоже в основном справились сами, хотя была и помощь союзников. В наше время огромные успехи тоже достигнуты нашими собственными учеными. Мы, действительно, можем достаточно хорошо справляться своими силами, пока нет войны.
Л.:Я совершенно уверен, что вы правы в отношении способностей советских ученых. В области математической физики, которой я занимаюсь, они, несомненно, среди лучших в мире, но, во-первых, гораздо лучше заниматься наукой вместе, и, во-вторых, как вы отметили, всегда есть угроза войны. Эта угроза столь ужасна, что мы должны сделать все возможное, чтобы уменьшить ее. Сотрудничество ученых - это способ - и важный способ - сделать это.
А.: Соединенные Штаты размещают ракеты в Европе - 630 ракет. Мы не хотим ухудшать обстановку, но мы должны будем ответить на это. Правительство США бойкотировало Олимпийские игры с целью ухудшить отношения. А наши отношения с европейскими странами весьма хорошие.
Л.:Я здесь не в качестве представителя правительства Соединенных Штатов и не могу говорить за него. С чем я хочу вас ознакомить, так это с отношением отдельных ученых к событиям, касающимся прав человека и свободы ученых. Как вы знаете, есть много американских ученых, которые подобно Бете и Моррисону противостоят наращиванию вооружений. Они тоже обеспокоены судьбой Сахарова и отказников.
А.: Наша страна не нуждается в импорте нефти, и мы совершенно самостоятельны также и в других областях. У нас нет поводов для агрессии. Мы не хотим войны. Если бы мы вели войну и покорили Европу, то нам бы пришлось и кормить ее после этого.
Л.: Дело в том, что если бы разразилась война, то не осталось бы никого: ни того, кто кормил бы, ни того, кого кормили бы.
Я с большим удовольствием продолжил бы эту дискуссию, но боюсь, что становится поздно, а есть еще другие вопросы, которые, если позволите, я хотел бы обсудить[5].
А.: Пожалуйста.
Л. :Это касается ученых-отказников, судьба которых очень волнует западных ученых. Прогресс в этой области также весьма способствовал бы научному сотрудничеству. Как я уже говорил в прошлый раз, и как я писал вам позднее, трудно поверить, что эти люди владеют секретной информацией, имеющей какую-либо ценность.
А.: Зачем же иначе нам удерживать людей, которые не хотят здесь оставаться[6]?
Л.: Вот это-то и непонятно. По-моему, Академия наук СССР как главная научная организация страны могла бы внести существенный вклад, создав комиссию для рассмотрения вопроса, владеют ли эти люди какими-либо тайнами.
А.: Академия не может играть роль органа государственной безопасности. Наши возможности ограничены. В некоторых случаях, когда дело касается работающих в Академии, мы можем советовать, иногда мы можем предлагать - но наша власть весьма ограничена[7].
Л.: Я хочу лишь подчеркнуть, что это область, где Академия может внести существенный вклад не только в налаживание научного сотрудничества, но и в дело мира. Могу ли я еще занять ваше время, чтобы назвать несколько имен: Альберс, Альперт, Браиловские, Гольфанд, Иоффе, Лернер, Лозанский, Мейман. (Переводчик спросил, нельзя ли ему получить список, и я передал список ему.)
А.: Единственное имя в этом списке, которое мне знакомо, это Мейман[8]. Он работал в моем отделе и занимался секретными расчетами.
Л.: Вы, конечно, должны знать, господин президент, что теоретические расчеты модельных систем, выполненные двадцать пять лет назад, не имеют большой ценности сегодня.
А.: Ну, эти расчеты были проведены вручную до того, как появились большие компьютеры, и поэтому они все еще могут представлять интерес. Разрешение таким людям выехать может означать распространение ядерного оружия[9]. Есть малые страны, постоянно конфликтующие со своими соседями, - они могут быть заинтересованы в этом.
Л.: Сейчас и малые страны имеют большие компьютеры, и эти расчеты для них, конечно, не представляют ценности.
А.: В настоящее время и студент в состоянии выполнить почти все расчеты по атомной бомбе[10].
Л.: Это фактически показывает, что старые расчеты и в самом деле не имеют сейчас ценности.
А.: Я разберусь в деле Меймана.
Л.: На самом деле начальники многих из этих отказников говорили, что они не владеют секретной информацией, и потому против их эмиграции нет возражений. Альберсу это сказал академик Семенов, Альперту - его директор, а академик Логунов несколько раз говорил моим коллегам, что Московский университет не имеет возражений против отъезда Ирины Браиловской.
Виктору Браиловскому эмиграционные власти в 1976 году фактически сказали, что один он может выехать беспрепятственно. В 1977 году он обратился за отдельной визой на выезд, но до сих пор не получил ответа[11]. Если бы ему позволили выехать, это был бы весьма позитивный шаг.
А.: Я разберусь, но должен еще раз сказать вам, что возможности Академии ограничены.
Л.: Я понимаю, и высоко ценю ваше участие в этом деле.
Прежде чем уйти, я хотел бы спросить, не хотите ли вы передать что-либо Вайскопфу, Фешбаху и другим американским ученым.
А.: Меня удивили высказывания Вайскопфа относительно предварительных условий для сотрудничества. Если мы начнем говорить то же самое по поводу негров или ваших бюджетных расходов на здравоохранение, что вы скажете? Если мы сделаем это, то встанем на путь, ведущий к войне.
Неправда, что Советский Союз - агрессор. Не должно быть никаких предварительных условий для научного сотрудничества. Если мы начнем обвинять друг друга, мы достигнем немногого. Ясно, что Генеральный секретарь Брежнев, прошедший через ужасы Второй мировой войны, не хочет войны. Даже Сахаров сказал, что соглашение о сокращении вооружений должно иметь приоритет.
Нам надо искать пути к согласию. Ученые не должны ставить дополнительных условий.
Л.: Большое спасибо, господин президент, за эту возможность вновь встретиться с вами и за ваше обещание разобраться в проблеме ученых-отказников. Я непременно передам ваши слова коллегам.
А.: Вы должны помнить об ограниченных возможностях Академии.
Л.: Благодарю вас, до свидания. Надеюсь, дела пойдут лучше, и мы встретимся снова.
После Горького
Я больше не видел Сахарова до декабря 1988 г., когда он впервые приехал в Соединенные Штаты. Встреча в Нью-Йоркской академии наук была очень эмоциональной, многие плакали от радости. Сахаров выглядел усталым, но в общем здоровым. Он говорил о том, что в Советском Союзе существует множество проблем: политических, экономических, в области прав человека, и все же Запад должен поддержать Горбачева, так как его политика уменьшает риск ядерной войны, а это всегда было первой заботой Сахарова.
Снова я увидел Сахарова лишь в июле 1989 г. в доме Тани и Ефрема в Ньютоне. Он там был с Еленой. В то время Сахаров усердно работал над своими воспоминаниями. Мы очень приятно провели пару часов на кухне, попивая чай и кофе и угощаясь черникой и творогом- любимой едой Андрея. Мы немного поговорили о науке. Я возвращался с советско-американской конференции по хаосу, проходившей в Вудс-Хоуле, и Сахаров выразил сожаление, что он не может уделять достаточно времени науке. Он сказал, что от всего сердца хотел бы вновь все свое время отдавать физике. Мы обсудили также политическую ситуацию в Советском Союзе. Разговаривать было сложновато. Постоянно происходило следующее: я задавал вопрос по-английски; Андрей или Елена начинали отвечать, но тут же пускались в оживленную дискуссию по-русски, которую Таня переводила мне на английский. Проблемы национальных меньшинств в Советском Союзе, особенно армян, очень занимали Сахарова в то время.
В последний раз я видел Сахарова в сентябре 1989 г. и снова на кухне - на этот раз в его квартире на улице Чкалова. Мы пришли к нему около трех часов дня, после плотного обеда в доме Виталия Гинзбурга, и увидели, что Елена и Андрей ждут, что мы разделим с ними их обед. Елена приготовила жареную картошку, замечательный салат, маленькие пирожные и, конечно, "кухаркин чай". Мы снова обсуждали проблемы национальных меньшинств - Андрей и Елена были очень огорчены азербайджанской блокадой Карабаха; Андрей жаловался, что Горбачев слишком благоволит Азербайджану, и хотел сам отправиться в Карабах, чтобы узнать, чем помочь. В тот же вечер он и Елена уезжали в Свердловск на открытие памятника сталинским жертвам. Несмотря на все эти и многие-многие другие дела, связанные с правами человека и реформами советской системы, которые заставляли Сахарова работать по 18 часов в сутки, он выглядел неплохо; Сахаров провел нас по квартире, показывая семейные фотографии и другие семейные реликвии. И на этот раз я опять вышел из его дома, унося с собой впечатление духовного величия Сахарова, - это ощущение и память о нем навсегда останутся со мной.
Примечания

1. Согласно отчету, на предшествовавшем интервью Общем собрании Академии наук СССР произошел следующий инцидент. После доклада Александрова, в котором Сахаров не упоминался, слово взял Понтрягин. Он пожаловался, что на Западе его несправедливо обвиняют в антисемитизме, и что эту кампанию против него организовал Сахаров. За это он объявил Сахарова врагом Советского Союза и потребовал, чтобы в отношении него были приняты меры. Последовали аплодисменты и шум в зале. Александров встал и сказал: "Все мы знаем, что есть тип людей, которых Понтрягин органически не выносит. (Намек на высказывание Понтрягина, сделанное им однажды по поводу еврея, редактора журнала.) Мы не будем больше это обсуждать". Очевидно, это был единственный раз, когда имя Сахарова было упомянуто на этом собрании. По мнению некоторых лиц, все сложилось именно так скорее всего потому, что советское руководство решило не обострять более ситуацию, а не по той причине, что существовала реальная вероятность, что Академия не осудила бы и не изгнала бы Сахарова, если бы таков был приказ властей.
2. Отличную от этой картину жизни Сахарова в Горьком, открывшуюся в разговоре с его женой 13 апреля, опишем отдельно. Главное тут - чрезвычайная, почти патологическая бдительность в отношении Сахаpова.
3. В Москве я уже слышал об этой поездке. Виталий Гинзбург, руководитель отдела, где работал Сахаров, а, может быть, и другие сотрудники, просили разрешения посещать Сахарова. 9 апреля Гинзбургу и другому коллеге Сахарова, а также некоему официальному лицу (из Академии?) было разрешено навестить Сахарова, что они и сделали. Считалось, что это политический жест с целью показать Западу, что Сахаров имеет возможность работать.
4. Я не помню, было ли здесь употреблено слово "иностранец", но упоминания "иностранной клики" настораживали. Передача секретов иностранцу - это, конечно, очень серьезное обвинение.
5. В этот момент я вынул из кармана листок бумаги, на котором были записаны имена. Этот список вызвал большой интерес у Билева и Козлова, которым я его позже передал. Было уже около семи часов вечера, и Билев нервно оглядывался на большие часы у него за спиной.
6. Здесь он в точности повторил фразу, прозвучавшую в нашей беседе в июле прошлого года.
7. Мне кажется, здесь было упомянутоимя Левича в качестве примера того, как Академия уведомила власти, что он не владеет секретной информацией.
8. Возможно, он имел в виду, что Мейман - единственный, кого он лично знает.
9. Снова ссылка на "pаспpостpанение ядеpного оpужия".
10. Не знаю, имел ли он в виду студента Принстона или какого-нибудь советского студента.
11. Один из самых горьких моментов моего путешествия связан с историей, которую рассказали мне перед моей встречей с Александровым Ирина и Виктор Браиловские. Зная, как привязаны друг к другу члены этой семьи, включая сына восемнадцати лет и пятилетнюю дочь, я спросил Виктора, неужели он действительно уехал бы один, если бы получил разрешение. "Немедленно, - ответила Ирина, - теперешнее положение Виктора слишком опасно". (Было ясно, что это может означать очень-очень долгую разлуку.)











Джеpеми Стоун
Фрагменты тpех статей

С разрешения проф. Дж. Стоуна редакционной коллегией отобраны выдержки из трех его статей : 1. FAS Newsletters, v.28, №10, декабрь 1975 г., 2. "Лос-Анджелес Таймс" от 27-29 мая 1984 г., 3. Journal of FAS, v.40, №3, март 1987.
Часть 1
Рано утром 8 ноября 1975 г. мы поехали на дачу к Андрею Дмитpиевичу Сахарову. Мы приехали туда в 11 часов утра и пробыли до 5 часов вечера. Его дача расположена в том же месте, что и дачи высших официальных лиц Советского Союза. По дороге мы проезжали мимо дачи министра обороны Гречко; на большинстве перекрестков стояли милицейские посты. У Сахарова три Звезды Героя Социалистического Труда - столько же, сколько у Брежнева и у Хрущева. Это дает ему исключительный статус...
...Мы начали с того, что обсудили действия FAS, направленные на то, чтобы Елена Боннэр получила визу в Италию, куда ее пригласили для операции на глазах (в это время она уже была в Италии, и ей как раз сделали операцию и поставили контактные линзы). Сахарову хотелось узнать историю с визой подробнее: за год до нашего протеста Вилли Брандт обратился непосредственно к Брежневу, а позже это сделал и король Бельгии. За день до того, как виза была выдана, госпоже Сахаровой сообщили, что ей отказано в выезде. В ответ она сказала чиновнику: "Я ослепну, и ответственность за это падет на вашу голову". А на следующий день ее вызвали в ОВИР и выдали визу. Это случилось в последний день работы конференции Международной федерации научных работников. Советские официальные лица заявили, что выдача визы была данью уважения конференции (мы ее бойкотировали; см. FAS Public Interest Report, October 1975.). Было похоже, что наш бойкот и усилия Международной федерации имели решающее значение.
Мы заговорили о радиостанции "Голос Америки". Все были согласны в том, что передачи "Голоса" стали уделять арестам диссидентов меньше внимания. Все чувствовали, что "Голос" слишком осторожничает, редко передает отрывки из самиздата, и что люди теряют к нему интерес. "Передачи ухудшились и сегодня неинтересны", - так сказал Сахаров, и все с ним согласились. (Замечу для членов FАS: Сахаров слышал по "Голосу Америки" о нашей полемике с Национальной академией наук по поводу ее доклада о ядерной войне.)
Антисемитизм вновь заявил о себе статьей в "Труде" от 9 октября 1975 г., в которой намекалось на еврейское происхождение госпожи Сахаровой - фразой о том, что газета не знает, сколько pаз по тpидцать сpебpеников составляет Нобелевская пpемия, но что "...возможно, госпожа Сахарова знает это лучше". Во избежание обвинений в антисемитизме статья была подписана еврейским псевдонимом.
Обсуждалась и проблема Юрия Гольфанда. Официальные лица утверждали, что он "представляет собой слишком большую ценность для того, чтобы позволить ему эмигрировать", однако его уволили с работы за "низкую научную продуктивность". Сахаров рассказал о теориях Гольфанда и назвал их очень интересными.
Я спросил, что означает "слишком ценный". Сахаров ответил, что, поскольку работать в СССР Гольфанду не позволили, то, вероятно, это означает "слишком ценный, чтобы отдать Западу". Гольфанд в то время расклеивал афиши, к тому же прикрываясь именем жены, поскольку людям с высшим образованием, тем более профессорам, такой работой в СССР заниматься запрещено.
Сахаров пожаловался на жестокое обpащение с заключенными. Советским заключенным позволяли получать не более трех посылок в год по 5 кг каждая; людей поэтому ставят перед выбором "душа или тело": книги или продукты - все на 15 кг. Список запрещенных к посылке вещей постоянно увеличивается и включает уже и витамины! Объяснение у властей одно - "тюрьма - не санаторий".
Речь зашла о пресловутой фразе "не положено". Издательство не печатает рукопись, если автор ее попал в тюрьму, но и не возвращает рукопись жене: "не положено". Любарский объявил голодовку, добиваясь, чтобы ему разрешили иметь больше пяти книг, хотя это и "не положено".
Обсуждалось и лишение ученых степеней "за поведение, недостойное советского гражданина". Так, Александр Болонкин был лишен степени доктора наук. В подобных случаях институт, в котором работает ученый, выступает с ходатайством о лишении степени. Сахаров назвал это "типичным самоистязанием".
Академик Сахаров напомнил о протестах в СССР в связи с тем, что Анджеле Дэвис было запрещено общение со студентами, и сравнил это с теми оскорблениями личного достоинства, от которых страдают советские ученые. Он сказал, что очень важно, чтобы Орлов и Турчин вернулись к работе. Лишать людей работы за законный протест считается естественным - такое наказание рассматривается как достаточно легкое по сравнению с арестом.
Сахаров сказал, граждане Советского Союза хотят иметь работу, но придают мало (или совсем никакого) значения свободе, их легко запугать.
В качестве примера Сахаpов рассказал пpо одного академикакоторый занимает высокий пост. Его не было в числе 72 академиков и членов-корреспондентов, которые недавно выступили против Сахарова. Он позвонил Сахаpову сказал: "Академик Сахаров, я давно не одобрял и сейчас не одобряю ваших действий. То, что я не подписал письмо, ничего не значит. Я пошлю вам личное письмо, объясняющее мою позицию", - все это было предназначено для подслушивающих. И действительно, академик прислал письмо, начинавшееся словами: "Уже давно я не одобряю Ваших действий, но теперь, после присуждения Вам Нобелевской премии, кажется своевременным..."
Я попросил Сахарова выступить с обращением к нашим ученым. После минутного размышления он продиктовал следующее обpащение к FAS[1].
К тому времени Турчин уже торопился на поезд: он договорился о встрече в Москве. Нас с Подъяпольским пригласили поужинать. Мы сидели в крохотной кухне и говоpили об общих знакомых, о научных конференциях и событиях в мире.
В 5 часов вечера Сахаров проводил нас через темный лес к ближайшей железнодорожной станции. Выходя с Подъяпольскими на окраине Москвы, я заметил наблюдающего за нами человека, который заскочил затем в телефонную будку. Б. Дж. (моя жена) и я взяли такси и направились на запланированный обед к Пятецким-Шапиро. Вскоре стало ясно, что за нами есть "хвост". Неподалеку от дома Пятецких-Шапиро мы попросили водителя остановиться. Наши преследователи встали за нами, и мы к ним подошли. Два человека в штатском делали вид, что нас не замечают(что служило лишним подтверждением тому, чем они на самом деле заняты). Б. Дж. обратилась к ним по-русски и строго сказала: "Мы не делаем ничего дурного, просим перестать следить за нами". Они ответили, что "ждут гостей".
Дальше мы пошли пешком; один из наших "спутников" шел за нами, стараясь оставаться незамеченным и в то же время не терять нас в густеющих сумерках из вида.
Приложение к части I
Обращение Сахарова к FAS
FAS может сыграть очень большую роль. FAS может скорректировать отношения между американскими и советскими учеными. Власть в СССР хочет заключить эти отношения в жесткие идеологические рамки. Пример тому - участие советских представителей в Пагуошском движении.
Насколько я знаю, американские власти преследуют одновременно несколько целей и для ускорения разрядки склонны к соглашениям по частным вопросам. Ради этого правительство США готово идти на слишком большие уступки. Поэтому очень важно существование такой организованной силы, как FAS, которая свободна от политических ограничений и конформизма и может основывать свою деятельность на принципиальных соображениях.
Федерация могла бы вносить поправки в деятельность правительственных структур. Она могла бы, например, работать над тем, чтобы огpаничения деятельности некоторых советских ученых были ослаблены. Она могла бы добиться того, чтобы на конференции ездили те ученые, которых туда приглашают, а не те, чьи политические взгляды устраивают руководство страны.
В этой связи очень существенны контакты молодых ученых. Молодые ученые нуждаются в научных контактах. Но опять-таки выбор ученых должен основываться не на идеологической основе.
Защита отдельных ученых очень важна. Условия таковы, что защита прав ученых может касаться только отдельных людей: лишенных работы или посаженных в тюрьму. В некоторых случаях нужно прибегать к ультиматумам. Но самое главное - не терять к этим людям интереса.
И наконец, существуют общие проблемы - разоружение, защита окружающей среды.
Я, быть может, ошибаюсь, но мне кажется, что правительство США в этих вопросах не вполне последовательно. Оно хочет достигнуть немедленного соглашения - чтобы использовать его во внутренней политике. Это приводит к тому, что договоренности по частным вопросам не продвигают решения проблемы в целом.
Здесь не надо занимать чью-то одну сторону; заявления федерации должны быть лишены политической предубежденности. Мне представляются возможными два пути следования такому правилу.
Консультации с правительством США, как вы это делаете - это один путь. Другой путь ( публичные заявления, которые должны оказывать давление на наше правительство. Используя международные связи, американские ученые могли бы выработать общую линию для всех ученых.
Крайне важно, чтобы у Запада было определенное единство позиции, особенно в вопросах разоружения. Ученым, даже на Западе, легче выработать такое единство, чем политикам. Я верю в ученых - это, по-моему, наименее эгоистическая часть общества.
Москва, 8 ноября 1975 г.
Часть 2
...Речь президента Рейгана о "звездных войнах" в марте 1983 г. настолько пpотивоpечила целям и задачам Федерации, всегда выступавшей в поддержку Договора по ПРО, что мы не могли больше продолжать наш трехлетний бойкот советского посольства. (Бойкот был объявлен, когда советское правительство отказало одному из членов Федерации, который выступал против ссылки Сахарова, в советской визе.) Мы также ответили на открытое письмо советских ученых в поддержку договора по ПРО и со своей стороны предложили приехать осенью в Москву для обсуждения проблем разоружения в советской Академии наук.
В последний день того ноябрьского визита в Москву мы, согласно предварительной договоренности, встретились в американском посольстве с Еленой Боннэр. В ходе двухчасовой беседы мы узнали, что ей нужен хороший кардиолог, и что "официальным врачам доверять нельзя". Она показала нам письмо, которое Андрей Сахаров послал советскому генсеку Ю.В.Андропову. В этом письме Сахаров просил дать ей визу для поездки на Запад. Она показала нам некоторые антисемитские публикации; советские граждане были настолько обработаны, что оскорбляли ее на улице.
Она пpизвала тех, кто поддерживает Сахарова, обдумать следующие задачи: 1)улучшить его медицинское обслуживание, обеспечить лечение в Москве; 2)вернуть Сахарова на его подмосковную дачу, где он мог бы встречаться с советскими учеными...
...Было ясно, что вскоре Сахаров начнет новую голодовку. Федерация начала работать над тем, чтобы Сахарова и Боннэр выслали из Советского Союза.
Одно время казалось, что наша цель скоро будет достигнута. Андроповбыл человеком неглупым, и мог бы решиться на то, чтобы отпустить Сахарова на Запад. Смерть Андропова положила конец этим надеждам. В январе 1994 г. Сахаров направил советскому руководству письмо, которое Боннэр передала нам через друзей.
В еще одном адpесованном мне письме говорилось[2]:
Дорогой д-р Стоун,
Просим принять наши с Еленой наилучшие пожелания Вам и Вашей жене по случаю Рождества и Нового года!
Большое спасибо за подарки, которые Елена привезла от вас. Теперь вечерами я знакомлюсь с компьютером, пишу все более сложные программы и получаю от этого большое удовольствие.
Вы уже знаете о борьбе, которую мы начали, чтобы Елена смогла поехать за гpаницу для лечения и свидания с родными. Это гораздо более трудная и трагичная проблема, чем та, в решении которой ваша помощь, равно как и поддержка всех наших друзей во всем мире, сыграла два года назад столь важную роль. Я снова обращаюсь к Вам за помощью.
КГБ выбрал Елену в качестве главной жертвы, и не собирается отказываться от своих планов. Состояние ее здоровья угрожающее. В течение всего времени после инфаркта ей отказывают в медицинской помощи, в которой она так нуждается. По моему мнению, лечиться в академической больнице бессмысленно и опасно - с ней там могут сделать все, что угодно. Спасти Елену может только поездка за границу. Кроме того, ей необходимо повидать свою мать, детей и внуков.
В письме Андропову я писал, что ее поездка стала для нас вопросом жизни и смерти, и это действительно так. У меня все меньше надежд на то, что можно справиться "обычными" способами. Я планирую начать голодовку - как бы ужасно это ни звучало. Но есть ли дpугой выход?
С глубоким уважением,
искренне Ваш,
Андрей Сахаров.
...Как полагают, Сахаров начал голодовку 2 мая[3]...
...Когда инспирированные КГБ статьи обвиняют во всем "сионистского агента" Боннэр, то в этом, кроме антисемитизма, есть и зерно истины: Сахаров необыкновенно ей пpедан, под влиянием жены он стал более pадикальным. Не случайно, что две из трех голодовок Сахарова были в защиту ее интересов, а еще одна - в защиту третьего лица. Ни разу Сахаров не объявлял голодовку в собственных интеpесах, чтобы, например, ему позволили эмигрировать.
...По последним известиям из Горького, на пятый день голодовки Сахаров был помещен в больницу. Голодовка продолжается уже более трех с половиной недель.
В то время как Сахаров продолжает голодовку, его друзьям на Западе остается искать способ ему помочь. У нас была надежда, что Политбюро пойдет на сделку с Западом по принципу quid pro quo[4], и Сахарова выпустят в обмен на какое-нибудь осязаемое соглашение. Так, говорят, например, что если французский президент Франсуа Миттеран призовет к остановке pазмещения pакет в стpанах НАТО, то после своего июньского визита он может увезти Сахарова с собой...
...Подобно тому, как фантазии президента Рейгана о "Звездных войнах" подталкивают ученых обеих сторон к интенсивному диалогу, обращение советского руководства с Андреем Сахаровым отталкивает их друг от друга. Ничто так не деморализовало бы американское научное сообщество, как смерть Андрея Сахарова. Вот уже десять лет мы все преданы этому человеку, которого Нобелевский комитет провозгласил "совестью человечества". Его поддерживают не только ученые, но и более широкие слои общества.
Сахаров - ученый на все времена. Блестящий физик, создавший водородную бомбу и сделавший много других открытий, он сыграл ведущую роль в осознании советскими учеными своей ответственности, увидел связь между правами человека и национальной безопасностью. Его поведение превосходит человеческие стандарты и граничит со святостью.
Треть столетия идет гонка вооружений и холодная война, и сейчас почти ни у кого в Америке не осталось иллюзий в отношении Советского Союза. Однако мнения о целесообразности диалога с СССР есть разные. Научное сообщество по-прежнему верит, что такой диалог полезен. В восьмидесятые годы, как и в шестидесятые, оно ищет пути к разоружению, а в случае кризиса готово стать "горячей линией". Во многом оно делает за правительство США его работу - речь идет прежде всего о поддержании контактов с советской стороной.
Но и для нас существует предел возможного. Если мы лишимся Андрея Сахарова, то Советское правительство поставит себя в положение, когда сама возможность диалога между сверхдержавами станет весьма призрачной.
Часть 3
Мы с женой не видели Сахарова с тех пор, как побывали на его даче в 1975 г., но внешне он выглядит почти как прежде.
В то время как мы представляли его председателю FAS Фрэнку фон Хиппелю, котоpый сыгpал ключевую роль в организации Форума[5], и встречу с которым Сахаров просил нас организовать, телефон звонил каждые десять минут. Как всегда, на звонки отвечала Елена Боннэр. А ведь еще ей ежедневно приходится отвечать на пятнадцать или двадцать писем с мольбами о помощи. Андрей заметил, что "после операции с шестью шунтами так жить нельзя", на что Елена весело ответила: "В Бостоне меня называли "чемпионом мира" по шунтам..."
...Сахаров явно волновался по поводу трех своих выступлений на Форуме[6]. Мы обсуждали главный вопpос - о связи между "Звездными войнами" и разоружением. Он с удовлетворением отметил, что моя двухстраничная статья на эту тему похожа на его собственную - тем, что призывает к "разоружению сейчас". Сахаров прочел шесть пунктов статьи и сказал: "Очень разумно". На следующее утро на Форуме он был напряжен; на него смотрело множество телекамер...
...Сахаров и Елена очень неважно говорят по-английски. Лучший способ общения с Сахаровым - это приготовить короткие тезисы, которые он мог бы прочесть.
Андрей прагматичен. Он пожаловался, что один американский посетитель призывал его поддержать такую нереалистическую идею, как замена всех многозарядных боеголовок однозарядными (Сахаров думает, что лучшее решение - это сокpатить число стационаpных pакет наземного базиpования, а затем пеpейти к вопpосу о пеpедвижных установках)... "При нападении со стороны СССР, - говорит Сахаров, - СОИ лишится своей "нервной системы". Однако если разоружение пойдет успешно, то необходимость в таких системах отпадет сама по себе. Для того, чтобы Советский Союз отказался от принципа "пакета", необходимо организовать международную кампанию".
Мы начали договариваться о терминах. Советский принцип"пакета" - это "увязка на переговорах": никаких соглашений по разоружениям без договоренности по СОИ. Наша позиция - "увязка действием": начать разоружение сейчас и прекратить его, только если будет развернута СОИ (позиция Сахарова) или будет нарушена узкая интерпретация договора по ПРО (моя позиция). Мы оба согласились в том, что мы за "условное" разоружение и что этот термин лучше, чем "взаимоувязанное".
Телефон продолжал звонить. Елена показала нам списокпосетителей на следующую неделю: перечень такой, как у посла большой страны. Ясно, что программа на следующую неделю будет заполнена скоро.
Андрей просит нас поддержать его в том, чтобы Форум был открыт для прессы не только в перерывах, но и во время заседаний; он еще не знал, что на закрытом характере заседаний настаивали именно западные члены оргкомитета.
В понедельник вечером после речи Горбачева и обеда в Кремле на 1500 персон мы приехали к Сахарову с Джеромом Визнером. Андрей был огорчен, когда узнал от нас, что на обеде был Горбачев, а он его не увидел. Сахаров сказал, что передал бы список оставшихся в заключении шести диссидентов; этот список был у него с собой. На приеме высшие советские официальные лица pасхаживали, как конгрессмены на обеде в Конгрессе. Ведущий американский эксперт по СССР Северин Бялер шепнул, что такого не могло быть даже два месяца тому назад. Мы разговаривали с госпожой Горбачевой, Председателем Президиума Верховного Совета Громыко, президентом Академии наук Марчуком, видели Председателя Совета Министров Рыжкова, министра иностранных дел Шеварднадзе и секретаря Центрального Комитета КПСС Добрынина. Вокруг Сахарова было много народу, и Горбачев, окруженный кольцом собеседников и охраной, не был заметен на расстоянии. То, что Андрея не посадили на приеме рядом с Горбачевым, подтверждает, по его словам, что они "не просто забыли вернуть мне награды". Он исправно получал свою академическую заpплату, но был лишен правительственных наград - таких, как три Звезды Героя Социалистического Труда. Награды ему не вернули.
Интересно, что никто из высших советских официальных лиц не подошел к Сахарову, хотя присутствие его было всем заметно. Фотографы окружили его до речи в кpемлевском зале. Из разговоров с разными людьми, мы догадались, что схожесть программ Горбачева и Сахарова - права человека, демократизация, противостояние программе "звездных войн", вывод войск из Афганистана - могла ослабить эффект выступления Генерального секретаря, и что, кроме того, Сахарова не любят некоторые функционеры, которых Горбачеву приходится "перевоспитывать".
На приеме Андрей разговаривал с Армандом Хаммером. Он пытался убедить Хаммера (по его мнению, безуспешно)в том, что его, Андрея, освобождение может стать отправной точкой для новой встречи в верхах, на которую Хаммер надеялся.
Андрей сказал, что в речи Горбачева он почувствовал неявную угрозу в случае нарушения Договора по ПРО распространить советский суверенитет над воздушным пространством также и на космос.
Елена выразила сожаление по поводу высказанного мной в одной из статей предположения, что о мрачных стоpонах советской жизни Андрей узнал только от Боннэр, семья которой пережила сталинские лагеря. Андрей сказал, что еще на секретных "объектах" он видел колонны заключенных, охраняемых собаками, видел и женщин, котоpые были pазлучены со своими детьми и получали возможность к ним вернуться, только от кого-нибудь забеременев. Он сообщил, что его правозащитная деятельность началась еще за три года до того, как он встретил Елену.
Примечания

1. См. Приложение к части I этой статьи.(Прим. ред.)
2. Обратный перевод с английского.
3. 2 мая 1984 г. Е.Г.Боннэр была задержана в аэропорту г. Горького, и против нее было возбуждено уголовное дело. (Прим. ред.)
4. Одно за дpугое (лат.).
5. Международный форум ученых "За безъядерный мир, за выживание человечества", Москва, 14-16 февраля 1987 г. (Прим. ред.)
6. Эти выступления опубликованы в книге "А. Д. Сахаров. Тревога и надежда". М., Интер-Версо, 1991. (Прим. ред.)









Джером Визнер
Пpогpесс тpебует интеллектуальной свободы

В наше время государство обладает огромной - можно сказать, неограниченной - властью для подчинения личности. Но это время порождает и героев. Большинству сопротивление кажется безнадежным, на борьбу осмеливаются немногие. Сахаров был одним из этих немногих. Я убежден, что Андрей Сахаров- один из величайших героев своего времени. Не думаю, однако, чтобы такая оценка пришлась бы ему по душе, - ведь он был чрезвычайно скромным человеком - скромным, но в то же время очень целеустремленным. Совместная работа с Сахаровым в Международном фонде[1], позволившая немного узнать его лично,- одно из самых замечательных событий моей жизни. Подобно многим людям во всем мире, я воспринял его безвременную смерть как трагедию.
Впервые я услышал о деятельности Андрея Сахарова от Гаррисона Солсбери, когда в 1966 г. он писал для "Нью-Йорк таймс" предисловие и послесловие к переводу "Размышлений о прогрессе, миpном сосуществовании и интеллектуальной свободе". Солсбери сказал мне, что, по его мнению, никому не удавалось написать лучше о стоящей перед человечеством дилемме. Я, конечно, с ним согласился: Сахаров не только говорил о взятом сверхдержавами курсе на столкновение, но, что более важно, давал нам надежду на то, что этого столкновения не произойдет. По существу, эта надежда заложена в самом названии сахаровской работы.
Благодаря силе и ясности аргументации "Размышления" получили после выхода в 1968 г. широкое признание. В последней главе, озаглавленной "Основания для надежды", он показал, как сделать мир лучше. Лидеры сверхдержав пытались даже применять некоторые сахаровские идеи - особенно те, которые касались мирного сосуществования, однако важнейший постулат - интеллектуальная свобода - слишком напугал советских лидеров. Книга вышла на Западе на русском языке, но в Советском Союзе была запрещена и распространялась подпольно.
Не меньше, чем своим идеалам, Сахаров был верен отдельным людям. Он и его жена много помогали попавшим в беду соотечественникам. Я вспоминаю его неутомимые усилия по освобождению узников совести. Когда я впервые услышал его рассказ об этих людях, сотни из них все еще находились в тюрьме. Потом, благодаря стараниям Сахарова, многие узники были освобождены, в заключении оставалось двести, затем девять, и наконец, двое. Андрей боролся за этих двоих с той же энергией, что и раньше. Надеюсь, что и они сейчас свободны.
В статье, написанной много лет назад, Сахаров привел обобщающую математическую аналогию ситуации, в которой находится человечество. Он сказал, что мы живем в особую эпоху, которую можно назвать "седловой точкой" истории. Закройте глаза и представьте обычное седло для верховой езды. Выберите на поверхности седла случайным образом какую-нибудь точку, и обратите внимание на то, что путей, ведущих вниз, гораздо больше, тех, что ведут вверх. И чем ниже мы спустимся, тем труднее нам будет изменить направление на противоположное. До недавнего времени путь истории вел нас все ниже и ниже. Наше время отмечено ужасами правления Сталина, Гитлера, Мао, Хомейни, Иди Амина, Пиночета и более мелких тиранов, японской агрессией в Китае, войнами во Вьетнаме и Афганистане. В нашем сознании живет память о страшной атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки и страх перед рукотворным Армагеддоном, угрожающем нам в любой момент.
Многие ученые пытались найти выход из тупика, в который идет человечество; со всей страстью они предупреждали нас об опасности. Для многих из них вдохновляющим примером служит деятельность Сахарова.
Когда Советы вторглись в Афганистан, Сахаров выступил с протестом. Он стал наиболее авторитетным противником этой войны и в результате был сослан в Горький. Он и его жена подвергались бесчеловечному обращению со стороны властей. Их стойкость, сочетавшая пацифизм с мощью интеллекта, давала надежду угнетенным во всем мире.
По словам Сахарова, прогресс означает прежде всего прекращение войны и исключение самой ее возможности; в то же время, прогресс требует интеллектуальной свободы. После прихода к власти Горбачева жизнь во многих странах Европы стала гораздо свободнее. Мы верили, что это произойдет, но произошло это неожиданно, особенно в Советском Союзе.
Андрей Сахаров предвидел многие опасности, угрожающие новорожденной свободе. В своих последних выступлениях он предупреждал о возможном кризисе. Этот кризис наступил; какой будет траектория через седловую точку? Будут ли обремененные заботами лидеры наших стран по-прежнему согласны с ним в том, что без интеллектуальной свободы не может быть лучшей жизни на Земле?
Примечания

1. "Фонд за выживание и развитие человечества". См. также весьма критические высказывания А. Д. Сахарова об этом Фонде в книге "Горький, Москва, далее везде", изд. им. Чехова, Нью-Йорк, 1990, с. 78-84, 114.(Прим ред.)







Джон Арчибальд Уилер
Сахаpов: скромность, понимание и лидерство

Новый путь к пониманию гравитации
Сахаров был наделен великим даром: он умел видеть новое там, где все считалось хорошо известным. Задолго до того, как Чарльз Мизнер, Кип Торн и я встретились с Сахаровым, мы изучали его взгляды на гравитацию и извлекли из этого немалую пользу [1]. Сахаров научил нас(и об этом сказано в нашей книге 1973 г. "Гравитация" [2]),что гравитация есть "упругость пространства, имеющая происхождение в физике частиц". Уже в 1967 г. Сахаров отождествил член действия в эйнштейновской геометрической теории гравитации с "изменением действия за счет квантовых флуктуаций вакуума (связанных с физикой элементарных частиц и полей, ею описываемых) в искривленном пространстве". В сахаровской формулировке ньютоновская гравитационная постоянная возникает как расходящийся интеграл по волновым числам. Он отметил, что этот интеграл должен быть обрезан на волновом числе, равном по порядку величины обратной длине Планка [3]. При таком обрезании мы получаем гравитацию как метрическую упругость пространства. Образно выражаясь, оболочка сосиски разглаживается без единой морщинки, только если она наполнена мясом!
Первая встреча со скромным искателем истины
Моя первая встреча с Сахаровым и Зельдовичем состоялась в Тбилиси в сентябре 1968 г. КипТоpн описывает это в своих воспоминаниях [4]. Ни я, ни мои русские коллеги не обмолвились друг с другом и словом о тех ядерных устройствах, над которыми мы pаботали во время и после войны каждый в своей стpане. Физика, чистая физика была в фокусе наших с Сахаровым разговоров. Никогда прежде я не встречал личности столь значительной, которая обладала бы такой аурой скромного искателя истины, желающего постичь великие таинства природы, способного учиться, извлекать уроки из повседневного опыта, из научной литературы, из обсуждений.
Последние обсуждения
В последний раз мы встречались на ужине, который Боннэр и Сахаров устроили в честь меня, Стенли Дезеpа и Бориса Альтшулера в своей квартире вечером во вторник, 26 мая 1987 г. Накануне Сахаров присутствовал на открытии Четвертого московского семинара по квантовой гравитации [5], и после моего доклада [6] говорил со мной и пригласил на ужин в среду вечером. Во вторник он должен был отправиться в Ленинград. Я был вынужден отказаться от приглашения, поскольку мой самолет улетал в среду днем.
Тогда он отложил поездку в Ленинград на среду и перенес нашу встречу на вторник. Академик Моисей Александpович Марков и он любезно организовали все таким образом, что я последовательно ужинал у них в один вечер!
Борис Альтшулер много работал с Сахаровым над гравитацией и космологией вообще и принципом Маха в частности [7], поэтому в тот вечер мы вполне могли обсуждать современную космологию. Вместо этого, однако, Андрей Сахаров захотел поговорить со мной об одной моей работе, главные идеи которой я незадолго до этого опубликовал [8]. Борис Альтшулер помогал с переводом. Андрей Сахаров внимательно слушал, время от времени задавал вопросы, но ни разу не сказал "Я согласен" или "Я не согласен". Он был все так же восприимчив к новым идеям, как и во время нашей первой встречи. Во время перерыва Борис Альтшулер сообщил мне многое, чего я раньше не знал. Он рассказал и о том жестоком, бесчеловечном обращении, которому Сахаров подвергся в Горьком, и о телефонном звонке Горбачева 16 декабря 1986 г.- звонке, принесшем ему освобождение [9].
Прощальный образ
Мне всегда будет казаться величайшим счастьем, что Елена Боннэр и Андрей Сахаров смогли уделить целый вечер американскому физику. Все говорило о том, что они ведут борьбу на пределе своих сил. Вокруг лежали кипы рукописей, присланных знакомыми и незнакомыми людьми,- разве не жаждали люди узнать мнение Сахарова? Груды писем- разве не взывали они о поддержке и помощи? Просьбы от семей диссидентов, брошенных в тюрьму семнадцать лет назад или совсем недавно,- к кому еще могли они обратиться? Сахаров олицетворял надежду для тех, кому, казалось, уже не на что надеяться.
14 декабря 1989 г. Сахаров обратился к коллегам-депутатам: "Поддержите политический плюрализм и рыночную экономику,- сказал он им.- Поддержите людей, которые наконец нашли способ выразить свою волю" [10]. Через несколько часов его не стало.
Литература
Сахаров А.Д. Вакуумные квантовые флуктуации в искривленном пространстве и теория гравитации.- ДАНСССР, 1967, т. 117, c. 70-71.
Misner C. W., Thorne K. S. and Wheeler J. A. Gravitation, Freeman, San Francisco (1973), pp. 426-428. Pусский пеpевод: Ч.Мизнеp, К.Тоpн, Дж.Уилеp. Гpавитация. М., Миp, 1977. т. 2, с.56-59.
Wheeler, J. A. On the Nature of Quantum Geometrodynamics. Ann. Phys., 2, 604-14 (1957).
Thorne K. S. An American Glimpses of Sakharov; в сбоpнике памяти Сахаpова, Sakharov Remembered, Ed.:Sydney D. Drell and Sergei P.Kapitza, American Institute of Physics, N.Y. 1991. Русский перевод: см. в книге "А.Д.Сахаров. Этюды к научному портрету". Сост. И. Н.Арутюнян, Н.Д.Морозова. Физическое общество СССР. М., Мир, 1991, с.197.
МарковМ.А., БерезинВ.А. и ФроловВ.П.Труды четвертого семинара по квантовой гравитации. 25-29 мая 1987 г. Москва, СССР, World Scientific, Singapore (1988).
Wheeler J. A. "Geometrodynamic steering principle reveals the determiners of inertia", см.: [5]. с.21-93.
АльтшулерБ.Л.Интегральная форма уравнений Эйнштейна и ковариантная формулировка принципа Маха.- ЖЭТФ, 1966, т. 51, с.1143-1150; см. также "Kaluza-Klein Anzatz for quadratic-curvature theory: A geometrical way to mass hierarchy" Phys. Rev. D 35 pp. 3804-3814, 1987 и цитированную в статье литературу.
Wheeler J. A. "World as system self-synthesized by quantum networking". IBM J. Res. Dev., 32, 4-15 (1988), а также работу "It from bit", опубликованную в двух версиях под одинаковым названием: "Information, physics, quantum: the search for links", первая версия см.: pp. 354-368 in S. Kobayashi et al. eds., Proc. 3-rd Int. Symp. Foundations of Quantum Mechanics, Tokio, 1989, Physical society of Japan, Tokyo, 1990; вторая версия см.: pp. 3-28 in W. H. Zurek, ed., "Complexity, Entropy and the Physics of Information", Addison-Wesley, Reading, Massachusetts, 1990.
Подробности см. в книге "Andrei Sakharov, memoirs". Перевод с русского Р.Лурье. Knopf, New York, 1990 (на русском: "Горький, Москва, далее везде", изд-во им. Чехова, Нью-Йорк, 1990).
См. пpедисловие Эдварда Клайна к английскому переводу "Воспоминаний": Andrei Sakharov. Memoirs, translated from Russian by Richard Lourie, Knopf, New York, 1990.








Е.Г.Боннэр
Четыре даты

Опубликовано в "Литературной газете", 12 декабря 1990 г. к первой годовщине со дня смерти А. Д. Сахарова.
Это как наваждение. Никак не могу привыкнуть, что книга [1] живет сама по себе. Стоит на полке. Лежит на столе. У нее немного загнулся верхний угол обложки, и я, проходя мимо, машинально прижимаю его ладонью, чтобы выровнять. Вздрагиваю, увидев, как кто-то деловито укладывает книгу в "дипломат".
Почти каждый день кто-нибудь мне звонит или пишет, желая внести коррективы - не так сказал, не так было, кого-то обидел, о ком-то забыл. Ладно, когда это касается дат, неправильно написанных фамилий или каких-то названий. Чаще всего - дотошные указания, когда какое ведомство у нас в стране как называлось, все эти бесконечные ОГПУ, НКВД, МВД и КГБ, наркоматы, министерства, главки: как будто от переименований менялась их суть. И я сама неоднократно просила и прошу сообщать мне обо всех неточностях, чтобы в будущем книгу от них очистить. Но предлагают свое толкование, свое видение людей, событий, отношений. Нечто вроде "закрыть, слегка почистить, а потом опять открыть". Как будто для этого недостаточно уже появившихся воспоминаний и тех, которые готовятся к печати,- там Андрей то с юности больной, то укрывающийся со мной от допросов в больнице, то серенький, то беленький, да еще часто похожий на авторов воспоминаний. У кого-то Андрей в сороковые или пятидесятые годы читает (вслух, наизусть, при людях) Ахматову и Пастернака. Да не было этого! Это автор воспоминаний любил и читал их, а не Андрей. И ничего худого нет в его рассказе про Андрея, только не про него реального это, а очередная легенда. Ахматову (кроме "Реквиема", который ему давал Зельдович) Андрей впервые читал в начале 1971 года. Я (неисправимая "ахматовка") дала ему "Бег времени". Побоялась дать американский двухтомник, потому что книги у него в доме пропадали. Дала, потому что в случайном разговоре поняла, что для него Ахматова - терра инкогнита. Он долго держал книгу, а возвращая, сказал, что кому-то из его дочерей Ахматова не понравилась. И я тогда не поняла - был ли это упрек мне или сожаление о них. Пастернака Андрей узнал тоже много позже, чем пишут некоторые авторы воспоминаний.
В 1983 или начале 1984 года я привезла в Горький пластинку- Пастернак читает свои стихи. Андрей без конца слушал, особенно "Август". Однажды я услышала, как он (я что-то делаю в одной комнате, он - в другой) читает: "Я вспомнил, по какому поводу слегка увлажнена подушка. Мне снилось, что ко мне на проводы..." Горьковский пронзительный ветер, завывающий за темным стеклом окна. Голос Андрея за стеной. И острое чувство страха за него. Страха потери... "Отчего, почему на глазах слезинки..." - спросил-сказал Андрей за вечерним чаем. Ответила, что от счастья. Такое же было в ясный майский день - 25-е, весна 1978 года - время, когда я уговаривала Андрея начать писать "Воспоминания". Мы шли на день рождения к моей тете. Из большинства нашей родни она ни в какие годы - ни в тридцать седьмые, ни в Андреевы - не прерывала дружбы с нами, и Андрей пользовался ее особой симпатией. Мы подымались по лестнице. Андрей шел впереди. В какой-то момент свет, падающий из окна и через лестничный пролет, отделил его от меня. Он стал уходить за свет. Туда... Высокий. Еще совсем не сутулый. В зеленоватом костюме... Теперь я вижу это во сне...
Первое время меня удивляло, когда в некоторых замечаниях сквозило желание подправить книгу. Как будто новорожденному хотят вставить чужие зубы или перекрасить волосы, когда он еще не дорос до возрастного камуфляжа. А сейчас думаю, что ворчала зря. Естественно, что у каждого свое прочтение книги. Один на картине видит неправильно положенный мазок и слегка прикрывает ладонью нос, чтобы не чувствовать запах краски. Другой - бескрайнее небо, а ветер, колышащий поле ржи под ним, ощущает своей кожей. Да что - один, другой. Когда-то на выставке я радовалась буйству красок, а однажды в том же зале меня мутило от запаха олифы, на которой их размешивают. Краски те же, картины не хуже, я - другая. Уже после смерти Андрея не пошла в Лувр (самоотговорки нашлись - ноги болят, сердце...) Боялась себя другой, вдруг там тоже начнет подташнивать. И, сидя в кафе около Тюильри, внезапно поняла, что меня впервые в жизни раздражают голоса людей. Когда Андрей книгу вынашивал, писал, восстанавливал, я тоже была другая, не сегодняшняя. Что-то казалось преходящим, заслонялось его и моей неуверенностью (у него апатия, у меня злость), что книга когда-нибудь будет. Но она есть, и сама вызывает из памяти многое, что стало для меня важным теперь, какие-то ассоциации, взаимосвязи, понятные, возможно, только мне. А стороннему читателю все это может показаться случайным, лишним.
Говорят: напиши о книге. О книге Андрея Дмитриевича Сахарова "Воспоминания". Но я так даже произношу с трудом. А писать... У меня нет дистанции, нет желания, чтобы отстраниться и попытаться взглянуть со стороны. Себя я ощущаю внутри этой книги, а ее - как ребенка, моими усилиями появившегося на свет, мною пестованного, выхаживаемого во время болезни, спасаемого от темных сил и чудом уцелевшего. Может показаться, что я что-то преувеличиваю. Но я говорю не о реальной работе, которую делала в те годы, когда Сахаров писал книгу, а о своем отношении к ней. Конечно, я вижу, что книга написана неровно, иногда чуть конспективно и сухо. Те главы, которые я про себя называю "физическими", могут кому-то показаться необязательными, хотя в жизни Андрея Дмитриевича не было дня, чтобы он не думал о науке, и бывало, что физика отодвигала на задний план все остальное. Часто мне не хватает более четких характеристик, может, потому, что я их слышала от него. Временами меня настораживает некая сглаженность, почти нарочитая бесконфликтность и излишняя серьезность там, где ее, на мой взгляд, могло и не быть. А в двух-трех случаях, когда речь идет о людях, к которым он питал теплые чувства, позже сменившиеся отчужденностью и разочарованием, прорывается обида.
Но все это для меня перекрывается тем, что в книге на всем протяжении ее, от первой до последней строки, присутствует абсолютная авторская честность. "Про" и "контра" в оценке своих мыслей, решений, поступков. Не рефлексия, не закомплексованность, так свойственные людям двадцатого века, а какая-то необычайная способность трезво и даже спокойно судить самого себя, вроде как видеть изнутри и снаружи. И еще - голос! Я говорю "голос", хотя, конечно же, знаю, что книга не фонограмма. Верьте не верьте - в книге звучит голос Андрея. И меня бесконечно радует, что уже несколько друзей, прочтя, говорили именно о голосе.
В авторском предисловии написано, что книга начата летом 1978 года. В конце книги стоит дата - 15 февраля 1983 года. Формально это так, а глубинно и по существу - нет. Но, чтобы объяснить эту двойственность, мне надо начать издалека. В сентябре 1971 года мы летели в Ленинград. Когда-то Андрей был там один день, а для меня Ленинград был вторым домом. Впервые летели вместе. И в самолете договорились, что никогда не будем летать или ездить поодиночке. Но жизнь постоянно разрушала этот договор. Сколько их у нас было- вынужденных и трагических разлук!
В августе 1975 года я уезжала в Сиену для глазной операции. Мы предполагали, что на два месяца. Так надолго мы еще не расставались, и Андрей решил, что он будет вести дневник для меня. Но мы ошиблись в сроках. Андрею дали Нобелевскую премию мира - "тридцать серебренников", как тогда писали советские газеты. Власти не разрешили ему поехать в Норвегию. И я, толком не закончив лечение, из Италии полетела в Осло для участия в церемонии как его представитель. Вернулась я только в декабре. И перед новым, 1976 годом читала толстую тетрадь, которую Андрей исписал за четыре месяца.
Закрыв ее, я ощутила сожаление от того, что она так коротка. Сожаление почти сразу переросло в обиду на то, что Андрей не вел дневника подростком, студентом, в молодости, всю последующую жизнь. Первый дневник в пятьдесят четыре года - как-то даже странно! Обида никому не была адресована, но я высказала ее ему вместе с благодарностью. И теперь уже трудно вспомнить, чего было больше. Я только помню, что Андрюша в ночной электричке доказывал, что если дневники всю жизнь ведут Лев Толстой или Достоевский, то это кому-то нужно, а все остальные - от чувства неполноценности. И то ли шутя, то ли всерьез сказал и повторял не раз потом, что он от комплексов избавился в августе 1971 года. Однако что-то в этой работе ему понравилось, потому что он не только вел дневник во все наши разлуки, но иногда брался за него, когда мы были вместе. Записи делал обычно уже ночью и сразу приносил тетрадь мне в постель, чтобы я прочла. А иногда просил вписать что-то, им пропущенное. Однажды, когда мне очень хотелось спать, я сказала, что это непорядок - ему давать мне свой дневник, а мне его читать. Дневник пишется для себя. Андрей ответил: "Ты - это я". Эти слова Юрий Олеша когда-то сказал своей жене.
В 1977 году у нас была вторая длительная разлука. Я опять была в Италии, где мне снова делали глазную операцию. По возвращении меня ждала опять почему-то синяя тетрадь. При чтении я поняла, что бессмысленно огорчаться отсутствием дневников за ту жизнь, которую Андрей прожил без меня, а надо, чтобы он написал о ней. Кому надо? Этот вопрос у меня не возникал. Я до странности эгоцентрически полагала тогда, что это надо только мне. И почти в такой форме высказала эту мысль Андрею. Он возражал, ссылаясь на постоянный цейтнот, на то, что я в обычной нашей жизни сижу за машинкой за полночь, а если он свяжется с книгой, буду сидеть всю ночь. Но главным его контраргументом было, что я и так все знаю. Я доказывала, что, как любой человек, могу забыть. Он говорил, что у меня хорошая память. Я отвечала, что могу умереть раньше его, а он к тому времени все забудет, потому что станет безнадежным склеротиком. Он уверял, что умрет раньше - в семьдесят два года. Он это часто повторял в разные годы, что умрет в том же возрасте, в каком умер его отец. И мне странно, что он оказался неправ: ведь было бы у него еще три года - целая вечность.
О книге мы спорили, то серьезно, то шутя, много раз, но я уже замечала, что Андрей сам возвращается к этой теме, правда, совсем с другой стороны, уверяя, что книгу должна писать я. Или предлагает писать вдвоем, например год 35-й - что было в его жизни, пишет он, потом о том же времени - я. И в конце главы рассмотреть проблему, относящуюся к теории вероятности - почему мы не встретились на Тверском бульваре в тот год. Тогда я назвала эту идею слоеным пирогом и двуспальным собранием сочинений. Первое определение было мое. Второе я украла у Виктора Шкловского, который однажды при мне так назвал какое-то совместное сочинение Эльзы Триоле и Луи Арагона. Я припомнила слова мамы одной из моих школьных подружек. Это было во времена, когда готовили на примусе, который (может, теперь это не все знают) заправлялся керосином. Однажды она обедала в гостях и на вопрос хозяйки, каков суп (в который, видимо, случайно попал керосин), ответила, что любит, чтобы было "суп отдельно - керосин отдельно".
Я спорила с ним, что моя жизнь никому не интересна, а у него судьба уникальная. В одном из споров я впервые поняла, что если он напишет книгу, то уж никак не для меня одной. И, может, это будет одно из самых нужных дел его жизни. Но к этому времени было видно, что Андрей уже ведет арьергардные бои. Споры и уговоры за эту книгу длились несравнимо дольше, чем уговоры написать открытое письмо сенатору Бакли, из которого родилась книга "О стране и мире", и чем совсем недолгий спор о том, чтобы написать открытое письмо доктору Сиднею Дреллу. Все дебаты велись на бумаге, с закрытым ртом - это было в Горьком, где нас "обслуживала", наверно, целая рота самых лучших "слухачей" Советского Союза.
Лето 1978 года было чуть менее загруженным, чем всегда, и Андрей начал писать. К сентябрю написал первые главы. В конце октября 1978 года в доме на улице Чкалова были украдены рукопись и мои перепечатки. Вместе с ними исчезли еще какие-то бумаги и несколько вещей - старая куртка Андрея, мамин халат, еще что-то - наивный маскировочный маневр службы госбезопасности. С этого момента параллельно с работой над книгой начал разворачиваться детективный сюжет. Когда-то я смотрела итальянский фильм, который назывался "Полицейские и воры". В нашем детективе полицейские были одновременно и ворами. И если кому-то придет в голову идея сделать фильм, то его надо назвать "Полицейские-воры и автор со своей женой". Началась война КГБ с книгой и наша битва за книгу. Часто, когда удавалось переправить очередной кусок рукописи на Запад, я сообщала об этом Андрею не на бумаге, а вслух лозунгом времен второй мировой войны: "Наше дело правое - враг будет разбит". А когда не получалось, то словами песни того же времени: "Идет война народная, священная война..." - так мы шутили, но порой было не до шуток.
Когда у Андрея украли в зубоврачебной поликлинике сумку с рукописью, дневниками и другими документами, я была в Москве. Вечером 13 марта 1981 года он встречал меня на вокзале в Горьком. Какой-то растерянный, с запавшими глазами, осунувшийся. Первые слова его были: "Люсенька, ее украли". Я не поняла и спросила: "Кого?"- "Сумку". Говорил он так взволнованно, что я подумала: украли только что - здесь, на вокзале. Он казался мне больным физически от этой утраты, и в первый день я не решилась ему возражать, когда он сказал, что больше писать не будет, что нам КГБ не перебороть. Но через день я на бумаге написала, что он должен восстановить утраченное, Андрей ничего не написал в ответ, а только покачал головой. Я взорвалась и, забыв всякую конспирацию, стала кричать на него, что опять он идет на поводу у КГБ и что, пока я жива, этого не будет.
Слово "опять" не случайное. В самом начале жизни в Горьком к нам пустили нашего друга Наташу Гессе. Я оставила ее с Андреем и уехала в Москву. Во время моего отсутствия пришел некто по фамилии Глоссен и попросил посмотреть паспорт Андрея. Андрей поискал в бумагах, нашел и отдал. На следующий день его вызвали в прокуратуру и дали подписать предупреждение за мою пресс-конференцию в Москве, он подписал. У него так бывало: когда внутренне он сосредоточен на какой-то мысли, идее, то совсем не сопротивляется внешним воздействиям. А кроме того, в начале горьковского периода он вообще считал, что всякое сопротивление КГБ бессмысленно, как бессмысленно сопротивление стихии. Когда я вернулась из Москвы, то ужаснулась. Объяснение было бурным. Андрей согласился со мной. Послал прокурору письмо - отказ от своей подписи. А паспорт ему вернули с пропиской в Горьком, таким образом как бы узаконив его пребывание там.
Такие объяснения были у нас всего несколько раз. Три - уже после возвращения в Москву. Одно - в связи с митингом в Академии после первого выдвижения, когда он не был утвержден кандидатом в народные депутаты. На митинге я отошла от него, заметив, что телевизионщики готовятся его снимать. В числе требований и лозунгов митинга звучало: "Если не Сахаров, то кто?" Я была уверена, что Андрей поднимется на трибуну и скажет, что снимает свою кандидатуру во всех территориальных округах, где к тому времени был выдвинут, чтобы поддержать резолюции митинга. И поразилась, что он этого не сделал. На обратном пути я ему сказала, что он ведет себя почти как предатель той молодой научной общественности, которая борется не только за него, но и за других достойных. Андрей не соглашался, но спустя несколько недель пришел к такому же выводу и сделал заявление для печати. Конечно, на митинге было бы красивее. В данном случае я употребила это слово почти в том же смысле, что он, когда называл красивыми некоторые физические и математические решения. Тогда он произносил его медленно, смакуя и как бы любуясь им.
Однажды спор был в присутствии нескольких наших корреспондентов. Мы торопились на самолет - лететь в Канаду, а они пришли уговаривать Андрея написать опровержение в связи с опубликованием в газете "Фигаро" нашей беседы с Ж.Бару. Они утверждали, что текст обижает Горбачева. Я была против, тем более что наиболее резкой в беседе была моя реплика. Но присутствие нескольких журналистов меня сдерживало, и Андрей сдался на их уговоры. А недавно один из них сказал мне, что теперь думает: зря они вынудили Андрея написать то опровержение.
Еще один спор был, когда позвонил Б.Ельцин и попросил Андрея снять его кандидатуру в Московском национально-территориальном округе, а он снимет свою в каком-то другом, и Андрей дал согласие. В так называемой "реальной политике" это принято, и я не нахожу в этом ничего плохого. Но общественная деятельность Сахарова должна была быть и была действительно несравнимо выше любой "реальной". Так же как не было политическим все правозащитное движение с его чисто нравственным императивом. Поэтому я считала участие Сахарова в соглашении такого рода ошибкой. Была она совершена по совету нескольких хороших людей из общества "Мемориал". Во второй книге-биографии "Горький, Москва, далее везде" Андрей Дмитриевич вспоминает эти эпизоды.
Не столь серьезный спор был в 1977 году. К статье "Тревога и надежда" Андрей поставил эпиграф "Несправедливость в одном месте земного шара - угроза справедлив5ости во всем мире". Он считал, что это слова Мартина Лютера Кинга, а мне казалось, что они принадлежат одному из президентов США, но я забыла кому. Мы так и не кончили этот спор - не нашли, где проверить. (Недавно моя дочь сказала, что Андрей Дмитриевич был прав. Но я все еще сомневаюсь.) Другой случай серьезней. И он показывает, что переубедить Андрея, если он уверен, что его действия необходимы, было невозможно. После взрыва в московском метро, когда погибли люди, в основном дети, на Западе появилась статья журналиста Виктора Луи. Он писал, что взрыв, возможно, произвели диссиденты. Мне показалось, что это может быть подготовкой общественного мнения к будущим репрессиям. Андрей считал эту заметку просто провокацией КГБ. И решил сразу против нее выступить. Я испугалась. Такой открытый замах на КГБ при отсутствии каких-либо доказательств казался мне очень рискованным. Я ему тогда сказала, что эта организация все "заносит на скрижали". И спросила, понимает ли он, что ему это припомнят? "Да, конечно", - был его ответ. В это время позвонила Софья Васильевна Каллистратова, обеспокоенная той же заметкой В.Луи. Я сказала ей, что Андрей отвечает. Софья Васильевна стала говорить, что этого не надо. Это очень опасно. И стала меня уговаривать, хотя я была с ней согласна, остановить его. Андрей покачал головой, сказал, что мы обе умные, но, "Люсенька, это необходимо". Эта история, кстати, показывает, что вопреки расхожему мнению далеко не всегда я придерживалась более радикального мнения, чем Андрей.
Дня через два-три после кражи сумки, 13 марта, Андрей стал восстанавливать утраченное. И очень страдал, что невозможно восстановить дневники, которые он вел, когда я уезжала в Москву. Через неделю он вошел в свой обычный, очень активный темп. Я молча радовалась этому, потому что считала работу над книгой главной для его внутреннего самосохранения в горьковской изоляции. И вообще более важной, чем множество правозащитных документов, бывших вроде как текущей работой. Но было горько, так как вновь написанное иногда теряло эмоциональность первого рассказа. Мы завели новую сумку. Андрей с ней не расставался. Я часто ездила в Москву и тоже не расставалась с бумагами. Что-то удавалось там перепечатать. Что-то отправляла в авторской рукописи и, пока не получала подтверждения, что дошло, волновалась.
В его дневниках 1982 года такие записи: "Сегодня купил цветы и 3кг сахара, 1 кг хлеба, 0,3 кг клубники. Вместе с постоянным грузом тащил домой 12 кг, возможно, несколько больше. Солнце сияло!", "Заново переписал (сделал) гибрид из двух первых глав... но большую часть текста написал заново, и все переписал целиком. Готовы 71 страницы текста (две первые главы, всего глав около 36). Люся тоже много правила".
До кражи рукописей я перепечатывала черновики Андрея, но потом тоже стала писать от руки, чтобы стук пишущей машинки не наводил КГБ на мысль, что работа над книгой продолжается. Однажды, находясь в соседней комнате, я услышала звук вырываемых один за другим листов. Это Андрей вырывал из блокнота написанное под копирку. Я испугалась, что КГБ тоже услышит этот звук, и попросила Андрея пользоваться ножницами, чего он не любил. Первые экземпляры рукописи пополняли его сумку, вторые, выходя из дома, я прибинтовывала на себя, что было неприятно, постоянно раздражало кожу, особенно в летнюю жару, когда это ощущалось как согревающий компресс.
В конце лета я привезла из Москвы на несколько дней книгу Амальрика "Записки диссидента". Андрей увлеченно читал эту удивительную, блестяще написанную автобиографию. И так как книгу надо было быстро возвратить, сделал несколько пространных выписок из нее. Сегодня эти дневниковые страницы выглядят как сравнительный анализ отношения двух авторов к истории страны, диссидентам, в частности к братьям Медведевым и Александру Солженицыну. Во многом их оценки совпадали. Но в дневнике это проявилось больше, чем в книге.
Мне всегда казалось, что у Андрея в текстах иногда появляется какая-то расплывчатость. Я как-то сказала слово "размазанность", и Андрюша на меня ненадолго надулся. Но, прочтя Амальрика, записал в дневнике: "Я усиленно читаю книгу Андрея Амальрика. Невольно сравниваешь его книгу и мою, и сравнение не в мою пользу - в точках пересечения... В отличие от Амальрика я не могу назвать себя диссидентом... Но и ученый я не в настоящем смысле... Мои литературные трудности начинаются уже с названия, и это отражает существенные проблемы - многоплановость моей книги и непрямолинейность моей жизни". Книга Амальрика имела первоначальное авторское название "Записки незаговорщика". Я не знала, почему и на каком этапе произошло переименование, но мне больше нравилось первое название. А Андрей считал, что "Записки диссидента" лучше, потому что Амальрик именно диссидент в точном смысле этого слова.
В связи с книгой Амальрика мы вновь вернулись к обсуждению названия книги Андрея, которое впервые начали в марте-апреле 1982 года, когда, казалось, работа над ней была близка к завершению.
Тогда Андрей записал в дневнике: "Предварительные названия: 1. "Листы воспоминаний" (Люся). 2. Вариант - еще иметь в скобках ("Время жить, время работать, время задуматься"). 3. А может, просто "Воспоминания"? 4. Или "Три мира и просто жизнь" (в тексте объяснить, что это мир военного завода, объекта, диссидентства). Еще был десяток названий, но ни одно не нравится". Позже Андрей придумал и несколько дней обсуждал со мной название "Красное, желтое, зеленое, синее". Его он тоже записал в дневник, но я этой записи не нашла. Возможно, она в тех тетрадях, которые были украдены. И я не уверена, что точно помню - может, у него было только три цвета: "Красное, зеленое, синее". Тогда он объяснил, что это цвета жизни.
Я считала, что названия, которые требуют объяснения в тексте, принципиально нехороши. А "Листы воспоминаний" объяснения не требуют и дают возможность о чем-то и не писать, если не хочется или почему-то трудно. Андрей колебался, а потом вроде как согласился со мной, и это название сохранилось на магнитофонных пленках, которые начитаны Андреем после завершения работы над первыми главами. Он тогда прочел их вслух - конечно, не дома, а в лесу. Вообще-то мы понимали, что и в лесу нас слушают, но мне очень хотелось сделать такую запись! Но после книги Амальрика Андрей передумал и окончательно остановился на самом простом: "Воспоминания". Зато придуманное мной название второй книги - "Горький, Москва, далее вез-де"- он принял буквально в ту минуту, как я его предложила, как говорят, "с ходу"!
Вторая кража была совершена 11 октября 1982 года. Днем на улице, когда я, оставив Андрея в машине, пошла в кассу покупать билет на поезд в Москву. Кто-то разбил стекло машины и сунул ему в лицо спрей. Он потерял сознание. Этот эпизод есть в книге, но Андрей почти не пишет о своем состоянии. Когда я увидела его, то решила, что нашу машину сбила какая-то другая. И только одна мысль - он жив, жив, на своих ногах, остальное неважно. Он шел от машины ко мне навстречу, вытянув вперед руки, как бы неся их перед собой, и с них капала кровь. Лицо его было совершенно белым. Я подбежала и схватила его руки. Несколько мгновений он ничего не мог ответить на мои вопросы, будто он не совсем в сознании и не все понимает. Потом он заговорил, но не мог точно вспомнить, как все произошло. Мы пошли в милицию, сделали заявление. Андрей пишет, что пошел он, а не мы.
Мне кажется, что он так и не мог никогда точно вспомнить тот день. Нас допрашивали в разных комнатах, потом обоих привели в кабинет начальника отделения, его фамилия Кладницкий. Мне показалось, что он был смущен ситуацией и, может, даже испытывал стыд, когда уверял нас, что они примут меры к отысканию воров. Мы сидели у него долго, пока не принесли протоколы наших допросов. Кто-то, видимо, их изучал. Может, они со временем попадут в архив Сахарова? Андрей иногда как бы отключался. Сказал, что его подташнивает. Похоже, продолжалось действие вещества, которое ему дали понюхать. Провели мы в милиции более двух часов. Дома вечером Андрей ничего не ел, только выпил чая. Потом его вырвало. Позже у него начался приступ пароксизмальной тахикардии. Пароксизмальная тахикардия (экстрасистолии у него были всегда) возникла тогда впервые, во всяком случае, при мне. Но я не знаю, что с ним бывало во время насильственных госпитализаций. Я дала ему большую дозу валокордина. Приступ довольно быстро прошел. Он уснул. Два последующих дня у него была головная боль, но давление не подымалось. Он опять говорил о том, что с книгой ничего не выйдет, а на третий так плотно засел за работу, что исписывал иногда до 30-35 страниц в день. Во время наших вечерних чаепитий шутил, что злость - болезнь инфекционная, что я его заразила и он становится графоманом.
А в декабре того же 1982 года воры перешли на полицейские методы. В поезде Горький-Москва мне предъявили ордер и произвели официальный обыск. Опять пропала рукопись - почти треть книги. Обыск означал, что впереди может быть арест, суд... Да еще сердце стало меня подводить. Андрей снова впал в отчаяние. Целыми днями не подходил к столу. Я ругалась с ним и принимала нитроглицерин. Он снова начал работу, но говорил, что продолжает ее только потому, что не хочет меня расстраивать. Потом это настроение сменилось ничем не обоснованной надеждой, что книгу все же удастся кончить. Мы оба очень торопились.
Черновой вариант книги с восстановлением части украденного Андрей закончил в начале 1983 года. В мой день рождения рано утром (я еще спала) он съездил на рынок за цветами, а вернувшись, разбудил меня песней. В горьковские годы у него были две "дежурные". Когда мыл посуду, пел Галича: "Снова даль предо мной неоглядная..." А когда проходил мимо милицонера, вынося поздно вечером, почти ночью, во двор мусор (мы жили в доме, где был мусоропровод, но он все семь лет не работал), громко пел "Варшавянку". И в это утро он тоже пел:
"Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут, в бой роковой мы вступили с врагами, нас еще судьбы безвестные ждут. Но мы подымем гордо и смело знамя борьбы за рабочее дело, знамя великой борьбы всех народов за лучший мир, за святую свободу". С "Варшавянки" перешел на Пушкина (Блока и Пушкина Андрей знал поразительно, но никто этого почему-то не пишет[1]). "Мороз и солнце; день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный - пора, красавица, проснись..." и продолжал, смеясь: "Муж голодный, хи-хи-хи. Вставай, подымайся... Пеки пироги". На табуретке рядом с кроватью стоял букет красных гвоздик в зеленой стеклянной вазе. Андрей любил яркие цветы - красные, желтые, синие, - белых, кроме ромашек, не любил. К вазе был привязан листок бумаги со стихами "Дарю тебе, красотка, вазу, за качество не обессудь, дарил уже четыре раза. Но к вазе книга - в этом суть". И в этот день на рукописи появилась дата окончания книги - 15 февраля 1983 года.
Нам еще долго предстояло гадать, будет ли книга когда-нибудь жить. А вазы, действительно, Андрей дарил по поводу и без повода, обычно с шутливыми виршами, и еще духи "Елена" - он их покупал, кажется, только за имя, потому что вообще-то я духов почти не употребляю.
Работа над рукописью продолжалась всю зиму. Я старалась не накапливать, возила по частям в Москву и пользовалась любой возможностью, чтобы какие-то куски переправить детям в США, а до них доходило не все. Чем ближе виделся конец, тем напряженней и беспокойней.
И тут у меня случился инфаркт. Я приехала в Москву с ним и с рукописью - на мой взгляд, законченной. Но Андрей так не думал. Инфаркт, который я сама себе диагностировала в Горьком, подтвердился на ЭКГ в поликлинике академии. Они хотели меня сразу госпитализировать. Я отказывалась, если со мной не госпитализируют Андрея. Ссыльным по закону разрешают приехать к родственникам в случае их тяжелой болезни, так что просьба была законной, только Андрей вот был вне закона. Меня привезли домой на "скорой" в сопровождении медсестры, предварительно взяв расписку, что они за меня не отвечают. А потом я из уличных автоматов - дома телефон давно был отключен - продолжала переговоры с академией о госпитализации Андрея. И однажды от ее ныне покойного ученого секретаря г.Скрябина получила бесподобный ответ, что они не дадут мне шантажировать их моим инфарктом.
Вообще-то, конечно, это был шантаж - ведь я чуть-чуть надеялась, что, если мне удастся госпитализировать Андрея в Москве, то потом его положение как-то улучшится. И повсюду таскала сумку с рукописью - столько бумаги на себе я расположить уже не могла. И кипела от негодования на Академию и на них - полицейских-воров, которые ходили за мной по пятам. Болело сердце, но инфаркт тогда меня не волновал. Адреналин, который поступал в кровь от злости, помогал сердцу. В ночь на 20-е мне удалось "оторваться" (жаргон не только сыщиков, но и воров), и я передала рукопись. А утром 20-го (видно, что-то чувствовали мои преследователи, но проморгали) у моей двери появился круглосуточный милицейский пост. Я вышла на улицу и провела пресс-конференцию с толпой собравшихся у парадного журналистов. Вернулась домой и легла в постель. 21 мая я узнала, что рукопись улетела в Америку.
Вечером пришел наш друг Юра Шиханович. Я лежала, а он хозяйничал. Потом читали друг другу стихи - праздновали день рождения Андрея. И рождение книги. Господи, как счастлива я была тогда, хотя я была с инфарктом, а он в ссылке!
По моему тогдашнему летосчислению этот день - день рождения Андрея - стал днем рождения книги. Но на самом деле и это неверно. 8-го сентября 1983 года Андрей написал в новой тетради: "Начинаю вновь дневник с годовым перерывом после кражи... Этот год я был занят восстановлением "Воспоминаний"... Совсем не занимался наукой. Это очень плохо. Но я не робот... Я предполагаю, после того как макет посмотрит Люся и внесет исправления, переписать от руки в двух экземплярах... Если Рема получит этот материал, у него будет украденное год назад..." И через несколько дней: "Вчера не выполнил плана писания, хотя сидел допоздна и не ложился после обеда".
Лето и осень Андрей занимался монтажом книги (он говорил "макет"), не имея всей рукописи перед глазами. Он придумывал какие-то сложные обозначения для различных частей - буквенные и фигурные: кружки, квадраты, ромбики и треугольники. Я с трудом в них разбиралась, иногда приходила в отчаяние, не представляла, как Ефрем, Таня, Алеша и Лиза в них разберутся, если страницы попадут в Америку. Но и это становилось все более проблематичным.
Я снова часто ездила в Москву. Нитроглицерин в одной руке, другой прижимаю сумку. Однажды на вокзале, сидя на чемодане (стоять не могла), я сказала: "Другой муж пожалел бы..." Сказала не в упрек, хотела пошутить, а у Андрея задрожали губы. Тогда я показала рукой на трех молодых, здоровенных наших сопровождающих из КГБ (они стояли в двух шагах) и громко, чтобы они слышали, прочла: "И все тошнит, и голова кружится, и мальчики кровавые в глазах..." Вроде как нас успокоить, и им сказать, что мальчики кровавые - это они. А потом в поезде, всю ночь не сомкнув глаз, твердила себе: "Дура ты дура, и шутки твои дурацкие". Андрей ведь уже предчувствовал, что ему предстоит, письма иностранным коллегам писал с просьбой помочь, чтобы меня пустили в США для операции на сердце. И мы оба понимали, что "за так" меня не отпустят - значит, голодовка. И разлука Бог знает на какой срок! ("Разлука, ты разлука, чужая сторона..." Чужая всегда там, где не вдвоем!)
Так вот и было в жизни. И книга - все-таки осуществленная, вопреки всему выжившая "всем чертям назло". И эти письма - я передала их вместе с рукописью в конце февраля 1984 года. И страх за меня. И "Люсенька, надо", когда я в третий раз ехала в Москву, чтобы переправить на Запад статью "Опасность термоядерной войны". Дважды она по дороге пропадала. Жаль, не знают об этом прагматики и миротворцы из американских фондов. И по сей день живучи упреки, что я его не жалела - не удержала от голодовок, а однажды ему: "Андрей, пожалей Люсю". И наш ответ на них тогда, и мой - сегодня: это не ваше дело. Не ваше - навсегда!
Из дневника Андрея Сахарова. 1984 г., февраль. "Я хочу, чтобы в книжке был наш с Люсей семейный портрет - глядя на него, думаешь о том времени, когда он будет экспонироваться. "Б.Биргер. Портрет неизвестных. Эпоха ранней атомно-электрической цивилизации. Восточная Европа. Планета Земля"". А ответить на вопрос "когда закончена книга?", я так и не смогла.
Все три даты - 15 февраля 1983 года, 21 мая 1983 года и февраль 1984-го - правильны. Но будет еще четвертая, о которой мы не знали.
Однажды, уже когда у меня был второй (а может, это был третий?) инфаркт, Андрей сказал, что он не сможет жить без меня и покончит жизнь самоубийством. В его тоне была какая-то не свойственная ему истовость, как будто он заклинает судьбу или молится. Я испугалась. И просила его ничего не делать сгоряча. Взяла слово, что, если это случится, перетерпеть, переждать полгода. Он обещал.
Но вот счет веду я: уже прошло полгода, как Андрея нет. У меня никогда не было мысли о самоубийстве. Значит ли это, что я люблю его меньше, чем он меня? Что я слабей или сильней его? Мы ведь не знаем, сила или слабость - самовольный уход из жизни. Я живу. Говорю по телефону. Открываю дверь на звонок. Ем. Смеюсь. До 4-5 часов утра сижу за компьютером. Пишу о том, что болит - во мне, в стране, в мире. Радуюсь рождению внука. Мучаюсь бедами детей. Сплю, хотя со сном плохо. Разлюбила мыться и одеваться - каждый раз надо себя заставлять. Но ведь и это жизнь. И все время ощущаю, что жизни во мне нет. Или она какая-то другая - моя теперешняя жизнь, в которой Новый год без Андрея. Потом мой день рождения в далеком заокеанском аэропорту - без Андрея. Весна, его день рождения без него. Другая жизнь.
...Самолет летел над океаном. За иллюминатором было розовеющее рассветное небо. Подумалось, что я прожила три жизни. В первой тоже было розовое небо, детство, светлая любовь девочки-подростка, стихи, сиротство, танцы, война, смерть. Но эта первая жизнь вся была- розовое небо. Вторая жизнь - роды, женское счастье, радость профессионального труда. Ее главным содержанием были дети.
Третья жизнь - Андрей! Как в старой сказке, сошлись две половинки души, полное слияние, единение, отдача - во всем, от самого интимного до общемирового. Всегда хотелось самой себе сказать - "так не бывает!" "Ты - это я" - формула этой жизни. Она стала высшим смыслом всей жизни. Всех - первой, второй, третьей. И объединила их в одну.
Теперь я в четвертой жизни. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Десять месяцев - триста дней. Скоро год...
Каждое утро возвращает к реальности, в которой Андрея нет, его несмятая подушка. Утром всего трудней заставить себя жить. Днем приходит обыденность. Звонки, люди, дела. Вечер и ночь до 3-4-х теперь у меня самое светлое время суток - его бумаги, статьи, книги. И "Воспоминания" - мы семь лет ждали выхода книги в свет. Почему так долго? Это уже другой детектив, на другой сцене - в США. Дети и Эд Клайн боялись, что выход книги может ухудшить наше положение, что мы станем жертвой какой-нибудь очередной провокации КГБ или других советских властей. Вместо того, чтобы заключить с издательством договор с солидным авансом, который является реальным залогом быстрого издания книги, они заключили договор на основе секретности. В договоре нет фамилии автора, нет названия, но указано, что о рукописи в издательстве может знать только редактор и переводчик, что она должна секретно храниться, не выноситься из издательства, что ее публикация может быть остановлена на любом этапе, и еще много таких пунктов, которые тормозили работу. Затрудняла невозможность посоветоваться с автором, если перевод вызывал сомнения, особенно там, где речь шла о науке.
Но главной причиной, почему книга не вышла еще тогда, когда мы были в Горьком, - был страх детей. Ругать их за это, когда мы вернулись? Они же волновались за нас. А у Андрея появилась возможность увидеть книгу целиком, разложить на столе. Он не мог отказаться от этого. Начал что-то править в русском тексте и в переводе. Окончательный перевод научных глав - авторизованный, он работал над ним в Нью-Йорке в феврале 1989 года. А предисловие к книге "Горький, Москва, далее везде" и эпилог к "Воспоминаниям" положил мне на стол утром 14 декабря 1989 года. Вот она - четвертая дата. Я прочла эти страницы, когда Андрея не стало. Последние слова обращены ко мне: "Жизнь продолжается. Мы вместе". Это голос Андрея.
Жизнь продолжается. Мы вместе. Каждый раз, когда я беру книгу в руки, только прикасаюсь к ее обложке, меня пронизывает острая боль при мысли, что Андрей не увидел ее. Теперь я понимаю, какой это был невероятный труд. Столько раз писать книгу почти заново, годами балансировать между надеждой и неверием, что удастся закончить. И подвиг! Со всеми его человеческими терзаниями, отчаянием, усталостью, о которых я попыталась рассказать, и возвращением к работе. Еще один подвиг человека, который всегда и во всем был достоин своей судьбы.
Москва-Бостон
Июль-декабрь 1990
Литература
Андрей Сахаров. Воспоминания. Нью-Йорк, изд-во им.Чехова, 1990, 943 c.
Примечания

1. Написал в 1990 г. М. Левин.











Воспоминания о СахаровеЕ.Л.Фейнберг
Для будущего историка
Для чего пишутся воспоминания, собранные в этом томе? Субъективно,
конечно, прежде всего, чтобы выразить свое восхищение удивительным
явлением природы, каким был Андрей Дмитриевич, и на примерах из своего
общения с ним показать, чем вызывалось это восхищение. Но есть и
объективная, более важная цель. Пройдет время, появится мудрый и
проницательный писатель, который сумеет лучше охватить, осмыслить и понять
А.Д., чем мы, его современники, все еще находящиеся в плену сложного
переплетения эмоций и столкновения мнений, все еще не освободившиеся от
наследия прожитой тяжелой - и отнюдь еще не преодоленной - эпохи. Такому
писателю нужны будут прежде всего факты из жизни самого Андрея Дмитриевича
и окружавших его людей. Поэтому нужно спешить собрать все, что мы о нем
помним, зафиксировать все еще не забытое и по возможности (это очень
трудная задача, не выполнимая без срывов и заблуждений) не искаженное
несовершенством памяти и предвзятостью автора воспоминаний. Мы уже с
характерной для всех нас невнимательностью к событиям, кажущимся
несущественными мелочами, которые, однако, нередко очень скоро становятся
важными для истории, во многом опоздали. Мы лихорадочно перебираем
случайно сохранившиеся небрежные записи, стараемся совместно восстановить
даты. Мы слишком буквально понимали Пастернака: его две строчки - "Не надо
заводить архива, над рукописями трястись"- воспринимались как непреложный
закон скромности и порядочности, а обернулись большими утратами для
истории культуры. Постараемся же припомнить все, что можем, закрепить все,
в истинности чего мы твердо уверены, не обожествляя Андрея Дмитриевича,
как бы мы его ни любили, как бы им ни восхищались, помня об огромной
ответственности за написанное, о главной, самой важной цели наших
"Воспоминаний". Нужно написать о его величии и о его иллюзиях, о его
удивительных прозрениях и о его ошибках. Об "иллюзиях"? Об "ошибках"? Да
кто я такой, чтобы судить о великом человеке? Но, во-первых, ошибки
свойственны и великим, хотя они иногда обнаруживаются лишь потом. Великий
Наполеон, "владыка полумира", пошел на Россию и потерял все - и "полмира",
и свободу. Во-вторых, я всю жизнь провел в такой научной среде, в которой
право судить равно принадлежит каждому, молодому аспиранту наравне со
знаменитым ученым. Подлинная наука, без раздувшихся от важности
"генералов", - это, вероятно, самая демократическая (если не единственная
подлинно демократическая) система в мире. Сам Сахаров был в высшей степени
предан этой традиции, и красочное подтверждение этого будет приведено ниже
очень скоро. Да и вообще, возможно ли приводить "свидетельские показания",
"факты", полностью отделив их от своего отношения к ним, от своих
взаимоотношений с Андреем Дмитриевичем, от оценки их последствий?
Особенности "наблюдателя" неизбежно влияют на результат "наблюдения" (уже
отбор фактов несет на себе эту печать). Другие расскажут о нем, может
быть, совсем иначе, выявят свое, иное отношение к нему. Сами эти оценки -
тоже "факты", которые примет во внимание будущий историк[1].
Мое общение с Андреем Дмитриевичем четко делится на два периода: первый -
с его появления в Теоретическом отделе ФИАНа в январе 1945 г. до его
отъезда на "объект" в 1950 г., второй - после возвращения в Москву его
семьи в 1962 г., когда он стал все чаще бывать в том же Отделе на
еженедельных семинарах (и у меня дома) и наконец в 1969 г. вновь
официально стал его сотрудником, вплоть до трагического конца.

1945-1950
Когда в старом, таком уютном здании ФИАНа на Миусской площади появился
стройный, худощавый, черноволосый, красивый молодой человек, почти юноша,
мы еще не знали, с кем имеем дело. Он приехал из Ульяновска, видимо, по
вызову основателя и руководителя Отдела Игоря Евгеньевича Тамма (время
было военное, и свободный въезд в Москву не был разрешен), а сам вызов, по
правдоподобным слухам, был послан по просьбе отца Андрея Дмитриевича,
Дмитрия Ивановича. Он был хорошо знаком с Игорем Евгеньевичем по давней
совместной преподавательской работе во 2-м МГУ (ныне Педагогический
унивеpситет им. Ленина). По тем же слухам (я не удосужился в свое время
это проверить у И.Е.), Дмитрий Иванович будто бы сказал ему: "Андрюша,
конечно, не такой способный, как ваш аспирант N (он назвал товарища Андрея
Дмитриевича по университету, к которому А.Д. был очень внимателен при его
жизни; после окончания аспирантуры тот даже не был оставлен в ФИАНе, но
впоследствии сделал существенные работы в другой области физики), но
все-таки поговорите с ним".
В 1988 г. я спросил А.Д., почему он выбрал именно Тамма. Он мне ответил:
"Мне нравилось то из опубликованного им, что я прочитал, его стиль"
(вероятно, это был прежде всего университетский курс "Основы теории
электричества"). И добавил, что еще в период пребывания на ульяновском
заводе он написал четыре небольших работы по теоретической физике
("которые дали мне уверенность в своих силах, что так важно для научной
работы", - сказал он в своей автобиографии) и послал их Игорю Евгеньевичу.
Рискую предположить, что И.Е. на них не отозвался - он был не очень
аккуратен в "мелочах", даже говорил, что если отвечать на все письма, то
не останется сил и времени на главное дело[2].
Во всяком случае в тот день, когда А.Д. пришел в ФИАН и разговаривал с
И.Е. в его кабинете, а я случайно проходил мимо по коридору, И.Е. в
крайнем возбуждении выскочил из комнаты и выпалил, наткнувшись на меня:
"Вы знаете, А.Д. сам догадался, что в урановом котле (так называли тогда
реактор. - Е.Ф.) уран нужно размещать не равномерно, а блоками" (значит,
эта работа А.Д., одна из четырех упомянутых, была для него новостью).
Возбуждение И.Е. было понятно: этот важный и тонкий принцип, только и
делавший реальным сооружение уран-графитового реактора с природным ураном,
был уже известен в Америке, Англии, Германии и у нас, но всюду был
засекречен. А А.Д. "дошел" до него, сидя в Ульяновске, без всякого
контакта с физиками, и прочитав, вероятно, только известную пионерскую
статью Я.Б. Зельдовича и Ю.Б. Харитона о цепной реакции в системе
уран-замедлитель (они этого принципа тогда еще не знали).
Очень скоро мы все стали понимать, что у нас появился очень одаренный
человек. Его спокойная уверенность, основанная на непрерывной работе
мысли, вежливость и мягкость, сочетавшиеся с твердостью в тех вопросах,
которые он считал важными, ненавязчивое чувство собственного достоинства,
неспособность нанести оскорбление никому, даже враждебному ему человеку,
предельная искренность и честность проявились очень скоро. Я уверен, он
никогда не говорил ничего, не согласующегося с тем, что он действительно
думал и чувствовал в данный момент, не совершил ни одного поступка,
который противоречил бы его словам, мыслям и совести. И в то же время был
настойчив, точнее, невероятно упорен в преследовании избранной цели. Эти
его черты известны теперь всем благодаря его общественно-политической
деятельности последних десятилетий.
В самые последние годы телевидение показало седого, почти совершенно
облысевшего, сутулого (и тем не менее, по-своему красивого) человека,
твердого, бесстрашного и предельно активного.
В молодые годы он держался, конечно, не так, как на съездовской трибуне,
но прекрасные черты его характера очень скоро и совершенно естественно
вызвали чувство симпатии и у его сверстников-аспирантов, и у старшего
поколения. "Старикам" было от 29 лет (В.Л. Гинзбург) до 37 (М.А. Марков),
"патриарху" И.Е. Тамму - 50. Но старшие к младшим - даже дипломникам-
обращались по имени-отчеству, в пределах же каждой возрастной группы
употреблялись и сокращенные имена. Эта старомодность лишь отчасти
сохранилась теперь, когда она многим кажется странной. Но ни возрастная
разница, ни должностная иерархия не мешали тесному общению.
Демократический тон определялся, конечно, прежде всего личностью Игоря
Евгеньевича.
Я был старше А.Д. на 9 лет (когда он поступил в аспирантуру, я был уже
доктором и профессором). Но ни в научных дискуссиях, ни во
взаимоотношениях не могло быть даже следов иерархичности. У меня, как и у
него, была маленькая дочка, и встретившись в коридоре (мы работали врозь),
мы начинали с удовольствием читать друг другу детские стихи. А когда в
1949 г. после перелома ноги и операции меня нужно было из клиники везти
домой, а я еще плохо управлялся с костылями, моя жена - Валентина
Джозефовна Конен - позвала на помощь А.Д. Это было вполне естественно, они
были уже хорошо знакомы.
В пояснение этого я, забегая далеко вперед, расскажу один случай,
относящийся к 1970 г., когда А.Д. вновь стал сотрудником Отдела. Он был
уже академиком, трижды Героем и вообще в высшей степени почитаемым ученым,
но в то же время уже "плохим", - автором знаменитых "Размышлений". Он
возвратился к чистой науке, опубликовал ряд прекрасных работ по
гравитации, космологии и квантовой теории полей, но провалы в знании
научной литературы по физике частиц и полей, образовавшиеся за 20 лет
всепоглощающей работы по прикладной физике, еще сказывались.
В это время Игорь Евгеньевич уже лежал безнадежно больным, прикованным к
"дыхательной машине", и семинаром теоретического отдела по упомянутой
тематике вместо него ведал я. Однажды А.Д. сказал мне, что закончил
очередную работу, посвященную дальнейшему развитию его идеи "нулевого
лагранжиана" (или "индуцированной гравитации"), о чем я буду говорить
ниже, и, как полагается, хочет обсудить ее до отправки в печать на
семинаре. В предмете статьи я не был специалистом, но мне показалось, что
все в порядке. Я попросил ознакомиться с ней также одного сотрудника из
"старших", более близкого к ее тематике, и тот подтвердил мое впечатление.
Доклад был поставлен, объявление вывешено. Вскоре после начала доклада
молодой стажер, И.А. Баталин, только что окончивший университет, но уже
привыкший к нашим порядкам (он был до этого у нас дипломником),
талантливый и страстный, начал задавать вопросы. А.Д. отвечал. Вопросы
учащались и становились все более агрессивными, переходили в спор. Баталин
стал говорить: в таком-то пункте надо вести вычисления по-другому, то-то
давно известно и т.д. Я как председательствующий пытался его остановить
(сидя позади него, даже хватал за руку), чтобы позволить А.Д. закончить,
но ясно было, что его вопросы и замечания дельны и компетентны, а его пыл
погасить невозможно (нужно заметить, что весь спор касался использованного
в работе "технического метода", но не основной важной идеи, высказанной
А.Д. кратко в 1966 г. и получившей потом дальнейшие развитие в его большой
работе 1975 г.). Наконец Баталин после долгих споров возмущенно заявил,
что один из главных моментов изложенного - указанный "технический метод"
не нов, уже чуть ли не 20 лет назад все это сделал Швингер (известный
американский теоретик и нобелевский лауреат). Это поняли уже и другие
присутствующие. А.Д. смутился, кое-как договорил, и семинар окончился. Все
разошлись. А.Д. сидел грустный в опустевшем зале, облокотившись на ручку
кресла, щека на ладони. Я подошел к нему и сказал: "Ну, Андрей Дмитриевич,
если Вы сделали, не зная этого, то же, что сделал Швингер, пока Вы были
поглощены бомбой, то можно только гордиться". И действительно, А.Д. по
ходу работы фактически изобрел важнейший метод собственного времени (и
регуляризацию по этой переменной; я не буду разъяснять, что это значит),
имеющий обширное применение в теории квантованных полей. Он восходит еще к
довоенной работе Фока. Когда я раньше просматривал рукопись доклада, я не
понял, что А.Д. все это придумал сам и считает новым. В ответ на мои
утешительные слова А.Д. только, характерным своим движением, махнул одной
кистью руки и ничего не сказал. Через день я был у Игоря Евгеньевича и
узнал, что к нему приходил А.Д. и, рассказав о своей неудаче, резюмировал:
"Во всей этой истории хорошо только то, что с мы Баталиным, может быть,
сделаем вместе работу".
Здесь характерно для атмосферы Отдела все: и честность научного спора, и
соблюдение равноправия молодого стажера с прославленным академиком, и то,
что этот эпизод никак не отразился на их отношениях и взаимном уважении.
Ныне Баталин (по-прежнему сотрудник Отдела) не просто доктор наук, но
имеет прочное международное имя. Он сокрушается, вспоминая свою
несдержанность на том семинаре, конечно, все равно искренне восхищается
А.Д. и тем, что тот сам изобрел упомянутый метод собственного времени, и
многим другим в работах А.Д., и вообще его личностью. Стоит добавить, что
на этот публичный доклад человека, к которому уже было небезопасно
приближаться, пришли ничего не понимающие в науке люди. Они уселись в
конце зала. Кто-то из них потом пустил слух: на семинар специально привели
скандалиста (чуть ли не гебиста), чтобы сорвать доклад "нежелательного"
Сахарова.
Я рассказал о том, что произошло много лет спустя, после возвращения А.Д.
в ФИАН, но и в 40-х гг. основные принципы жизни в Отделе были теми же.
В те годы Андрей Дмитриевич держался все же несколько скованно[3]. Когда
шел научный разговор, его иногда не сразу можно было понять. Он
высказывался лапидарно, как бы пунктиром, опуская промежуточные звенья,
которые ему, видимо, казались очевидными.
Однажды в Отдел, на третий этаж, взобрался седобородый преподаватель
английского языка у аспирантов. Он пришел спросить, что за человек
Сахаров, - "он думает как-то по-своему, не как все".
Именно поэтому возникали парадоксальные ситуации. Вот одна из них. А.Д.
должен был сдавать аспирантский экзамен по специальности. Как полагается,
была назначена комиссия - И.Е. Тамм (председатель), С.М. Рытов (теоретик
из лаборатории колебаний) и я,- задана тема реферата, и в назначенный день
мы стали слушать его доклад. А.Д. любил пользоваться цветными карандашами,
он разрисовал ими большой лист бумаги: электроны, скажем, синим,
дираковский электронный фон - зеленым, "дырку" в нем, позитрон - красным и
стал докладывать в своем стиле (тема была связана с проблемой
электромагнитной массы электрона). В какой-то момент И.Е. вмешался: "Вы
говорите что-то не то" (не помню сути его возражения). А.Д. помолчал, а
потом произнес одну короткую фразу. И.Е. был удивлен и недоволен. Мне тоже

показалось неверным сказанное А.Д. Игоpь Евгеньевич, как всегда, говорил
очень быстро, А.Д. ронял краткие фразы, из-за которых наше недоумение лишь
увеличивалось. Когда после ответов на вопросы по другим темам А.Д. вышел,
И.Е. растерянно сказал: "Как же быть? Не ставить Андрею Дмитриевичу
"пятерку"? Это же невероятно, он- и "четверка"! Но надо быть честным.
Ничего не поделаешь". В общем, мы поставили "четыре". А вечером А.Д.
пришел к И.Е. и объяснил ему, что он был прав.
Другой эпизод связан с его недолгим преподаванием, по рекомендации И.Е., в
Московском энергетическом институте. Много десятилетий рассказывали, что
студенты его не понимали. Они жаловались в деканат, что Сахаров не знает
свой предмет, требовали нового преподавателя. Это много лет спустя
полностью подтвердил мне Валентин Александрович Фабрикант, тогда
заведовавший кафедрой, на которой А.Д. читал свои лекции. Однако, когда
году в 1988 я спросил А.Д. об этом, он возмутился: "Это все мифы, которые
создают обо мне, чтобы изобразить какой-то особенной личностью. Я такой же
человек, как все; я нормально прочитал за два семестра два курса, принимал
зачеты и экзамены, а ушел уже в 48м, когда начались мои "закрытые" дела".
Вопрос оставался неясным, пока не обнаружилось, что в ФИАНе, в лаборатории
космических лучей поныне работает Нина Михайловна Нестерова, которая сама
слушала эти лекции. Она рассказывает, что А.Д. прочитал не два, а три
семестровых курса (думаю, что в числе курсов ошибся именно А.Д.).
Действительно, слушать его было трудно, но удивительным образом, когда по
записям потом готовились к экзаменам - все оказывалось стройным и
последовательным, вполне понятным. Студенты, действительно, жаловались на
него, заведующая учебной частью звонила И.Е., но тот сказал (вероятно, в
раздражении), что никого лучше, чем Сахаров, он рекомендовать не может.
М.Л.Левин вспоминает слова Сахарова: он научился говорить понятнее, когда
ему пришлось многое объяснять высокому административному начальству и
генералам.
Жизнь у А.Д. в то время была трудная. Он с женой и недавно родившейся
дочкой жил на аспирантскую стипендию, не имел постоянного пристанища. Дом,
в котором он жил с родителями и братом до войны, был разрушен бомбой.
Снимал комнату то в сыром полуподвале, то в более приличном доме, то за
городом, но при любых условиях настойчиво и систематически работал. Когда
в 1980 г. его вывезли в Горький, я забрал из его стола в ФИАНе оставшиеся
разрозненные научные записи. Среди них оказалась большого формата тетрадь,
в которую он заносил заинтересовавшие его журнальные статьи. На первой
странице написано: "Библиографический справочник". Далее, столбиком,
оглавление: "Часть А.Элем. частицы. Ядерные силы, Космические лучи. Опыты
с большими энергиями. Часть В.Распад, конверсия. Разное. Изомеры и
спектры. Строение тяж. ядер", и так до восьмой - "Часть Н.Гидродинамика".
Подчеркнуты их названия, а также названия еще двух частей: "Часть
С.Ядерные реакции. Сечения" и "Часть Е.Астрофизика". Легко видеть, что это
как раз те разделы, которыми он впоследствии (или до того, в кандидатской
диссертации) занимался. Не подчеркнуто, например, название: "Часть F.
Матем. литература" (она вообще еще ничем не заполнена). Видимо, он читал
почти только основной зарубежный журнал "Physical Review", изредка
встречается "Proceedings of the Royal Society", попадается "Nature".
На 2 странице тетради тремя столбиками записана "Использ. литература":
74.1
74.2
74.3
...
и т.д.; рядом еще два таких же столбика. Но только некоторые из этих
номеров обведены кружком, - по-видимому, это те, которые он считал
действительно изученными полностью. Это весь 75 том "Physical Review " и
76-й, выпуски 1-6.
Ему достаточно одной резюмирующей строчки. Фамилию автора обычно не
записывал. Например, в разделе "Астрофизика" читаем:
75.1.208 и 211. Земной магнетизм.
75.10.1605. Поляризация света звезд из-за поглощения.
75.10.1089. Замечания к расширяющейся вселенной.
76.5.690. О заряде, связанном с массами (ср. 73, 78 и раб. Румера).
Итакдалее. Первая цифра - номер тома, вторая - номер выпуска в пределах
тома, потом - номер страницы. Но в некоторых случаях выписаны
интересовавшие его значения констант (напр., постоянная Хаббла). Тетрадь
относится к 1948-1949 гг., он только начал ее заполнять. Возможно были
предшествующие.
Затем из "Proceedings of the Royal Society" (он пишет P. R. S.):
"195.1042.323. Классич. электродинамика без расходимостей.
365. Релятивистск. инв. квант. теоpия поля.
198.1955.540. К теоpии S-матpицы".
Отсюда видно, что он особенно настойчиво изучал фундаментальные вопросы
теории поля и частиц, именно они его прежде всего тогда интересовали. Он,
однако, надолго пожертвовал ими (причем в возрасте, самом благотворном для
любого теоретика) ради того, что он тогда считал наиболее важным для
страны и что действительно увлекало его тогда. Правда, я что-то не помню
его участником непрерывных страстных обсуждений этих проблем, которыми
были всецело поглощены другие аспиранты и молодые сотрудники - В.П.Силин,
Е.С.Фрадкин, Ю.М.Лом-садзе. Впрочем, А.Д. вообще редко принимал участие в
общих неорганизованных обсуждениях. Больше слушал. Даже на семинарах не
был активен, но всегда присутствовал и очень внимательно слушал, изредка
вставляя краткие замечания или вопросы.
В позднейших записях в той же тетради явственно проступает повышенный
интерес к реакциям легких ядер (дейтон, тритий) и вообще к тому, что потом
понадобилось для работ по бомбе. Именно тогда он вошел в группу, созданную
в Отделе Таммом для изучения всей этой проблемы, и открытые записи в
тетради, естественно, прекратились. На этом надолго прервалось и
упоминание литературы по интересовавшим его фундаментальным проблемам - по
теории квантованных полей и частиц.
Это было время, когда совершилась "великая квантовоэлектродинамическая
революция" - была создана релятивистская квантовая электродинамика, и в
"Части А" мы видим методическое перечисление основных работ по теории
поля:
"75.7.1079. Квантование в унитарной теории поля.
76.1. Магнитные мом. нуклонов (по Швингеру).
75.5.898. Швингер. Радиационные поправки в задаче рассеяния.
76.6.749. Фейнман. Теория позитронов.
76.6.789. Фейнман. Изложение его метода.
76.6.818. Применение Швингера к нуклонам.
76.6.846. Поправки 4-го порядка к магнит. моменту электр.
75.8.1241. Швингериана (Вейскопф и Френч).
75.8.1264. Ma: Поляризация вакуума.
75.8.1270. Швингериана".
ит.д. Видно, что он изучает вопрос, а не просто перечисляет,- возвращается
к более ранним статьям. Дальше, после регистрации статей по конкретной
физике ("ядерные сечения для n-p в инт. 95-270МэВ", "поляризационные
эффекты в nn и pp рассеянии", "о магн. полюсах" и т.п., относящихся к
76-му тому) вновь идет:
"75.3.460. Работа Велтона.
75.1321. Работа Велтона.
75.3.388. Смещение Лемба (Лемб и Кролль).
75.3.486. Радиац. теории Швингера и Фейнмана.
74.1070. Статья Венцеля.
75.3.651. Швингер II.
74.1439. Швингер I".
При всех трудностях своего материального положения, лишь немного
смягчавшегося благодаря педагогическому заработку[4], А.Д. уже весной 1947
г., т.е. после двух лет пребывания в аспирантуре, представил прекрасную
кандидатскую диссертацию (к тому времени он опубликовал три работы по
совершенно различной тематике, одна из них - выжимка из диссертации).
Несколько лет назад в Москве был известный английский теоретик Далитц,
который прослышал, что один из пунктов этой в целом неопубликованой
диссертации совпадает с темой на много лет позже сделанной диссертации
самого Далитца и был очень рад, получив ксерокопию диссертации А.Д.[5]
(см. также [1], с. 15). Но защитить ее он смог только осенью, что его
очень расстраивало, поскольку соответственно откладывалось улучшение
материального положения, которое должна была принести ученая степень.
Причина - не сумел сдать кандидатский экзамен по "политпредмету". Здесь не
нужно искать политических причин - в то время А.Д. был вполне лоялен по
отношению к официальной идеологии. По-видимому, просто экзаменаторы не
могли понять логику его рассуждений, а говорил он на экзамене, несомненно,
нестандартным языком.
Этот период нашего общения резко оборвался в 1950 г., когда Игорь
Евгеньевич и Андрей Дмитриевич (а также Юрий Александрович Романов)
переехали на "объект". Впоследствии И.Е. pассказывал, что он настаивал на
том, чтобы взять и меня, но "ужасная" анкета моей жены (20-е годы ее семья
провела в США, и она была американской гражданкой до 1934 г., а отец погиб
в заключении) не только помешала этому, но я был и вообще отстранен от
закрытых работ по реакторной физике, которой я занимался с 1944 г.
(Очевидно, за это время мы все подготовили уже достаточно молодых
физиков.) Я был этому рад, так как с научной точки зрения эти работы меня
уже не увлекали и занимался я ими лишь из чувства долга и по поручению
С.И.Вавилова (хотя и довольно интенсивно; мне кажется, нет такой области
физики, которой не увлечешься, если серьезно в нее погрузишься). Я думаю,
что по причинам секретности и А.Д. не следовало уже общаться со мной и
моей подозрительной семьей. Поэтому наши контакты возобновились лишь в
1962 г. или несколько позже.

Возвращение к "чистой" науке и начало общественной деятельности
Видимо, начиная с того "толчка" (как пишет в своих "Воспоминаниях" сам
А.Д.), которым послужил ныне знаменитый тост маршала Неделина, в А.Д.
началась упорная и мучительная работа по переосмыслению его
общественно-политической позиции. Это касалось и взаимоотношений с
властью, и подлинного смысла действий правителей, и всего нашего
общественного строя, его идеологии, и общих проблем человечества. Попытки
предотвратить излишние, несущие страшный вред здоровью десятков, даже
сотен тысяч людей испытания "сверхбомб" и реакция на такие попытки Хрущева
в 1961 г. были первым этапом этого процесса. Ему становился ясен цинизм
власти и в ее отношении к ученым (вы, мол, сделали свое дело, дали нам
бомбу, а в вопросе об ее использовании мы с вами считаться не намерены), и
в ее отношении к живым людям, которые от этих испытаний гибнут. Ему еще
удалось сыграть существенную роль при заключении соглашения о прекращении
испытаний в трех средах, но столь важный для него моральный аспект
ситуации вызывал в нем нарастающее чувство протеста. Он, с одной стороны,
углубился в изучение и обдумывание фактического положения народа и власти
в нашей стране, их взаимоотношения с остальным человечеством; с другой -
стал возвращаться к фундаментальной, чистой науке, к тому, что всегда было
его главной страстью и от чего он на полтора десятилетия отвернулся, чтобы
отдать все силы достижению равновесия вооружений в мире как гарантии
против войны. В тот период он еще верил в необходимость и неизбежность
гибели капиталистического строя и господства социализма.
В начале 60-х гг. А.Д. стал все чаще появляться на нашем еженедельном
семинаре и уже в 1966-1967 гг. опубликовал блестящие работы по космологии
и теории тяготения. Это, во-первых, объяснение барионной асимметрии мира,
для чего он свел в единую систему адроны (т.е. ядерные частицы - протоны,
нейтроны и т.п.) и лептоны (электроны, нейтрино и др.) так, что они
оказались способными, согласно его теории, превращаться друг в друга.
Например, у него получалось, что протон может, хотя и с малой
вероятностью, распадаться (он даже вычислил его время жизни). Это
показалось мне настолько фантастическим и безумным, что, когда он подарил
мне экземпляр этой статьи с милой дарственной надписью (к которой добавил
впоследствии не раз воспроизводившееся шуточное четверостишие, понятное
только физикам, занимавшимся этой тематикой: "Из эффекта С.Окубо" и т.д.,
то я подумал про себя: "Ну, конечно, Сахаров может себе все позволить,
даже такую фантастику" (лет через десять я рассказал ему об этом, и мы
посмеялись). Но прошло всего лет десять и развитие теории частиц
совершенно независимо привело крупнейших теоретиков мира к той же
концепции с совсем другой стороны, и поиски распада протона были
провозглашены "экспериментом века". Усилия нескольких групп
экспериментаторов не увенчались пока успехом, но это истолковывается как
недостаток используемого ныне конкретного варианта теории, идея же
единства всех частиц (и, соответственно, распада протона) по-прежнему
владеет умами физиков.
Другая работа того периода относится к теории тяготения. Сахаров объясняет
природу взаимного притяжения двух тел тем, что в их присутствии меняются
нулевые квантовые колебания метрики пространства. Эта глубокая идея
развивалась многими теоретиками и получила название "индуцированной
гравитации". Можно упомянуть в связи с этим и сахаровскую работу, в
которой образование неоднородностей материи во Вселенной (звезды,
галактики) тоже объясняется флуктуациями метрики.
Это прекрасное начало нового этапа его научной деятельности получило
продолжение и в последующих его работах. Но все же оно вступило в конфликт
с другим направлением его активности. В те годы он не раз приходил ко мне
домой на Зоологическую улицу и после беседы, надев свое отнюдь не
щеголеватое (мягко выражаясь) пальто, вдев ноги в калоши и достав из
кармана простенькую "авоську", отправлялся на близлежащий Тишинский рынок
за какими-нибудь продуктами, которых не было в продаже в районе Сокола,
где он жил. Я помню, как однажды он пришел в состоянии крайнего
возбуждения, с толстой голубоватой папкой, - рукописью книги Роя Медведева
"Перед судом истории". В ней содержались факты о сталинщине и о пути,
которым Сталин пришел к власти. Большая часть этих фактов уже была
опубликована во время хрущевской оттепели, однако собранные вместе,
дополненные новым материалом и осмысленные, они производили очень сильное
впечатление. Это было, по-видимому, в 1967 г. Я сужу об этом по тому, что,
когда мне показалось, что мы уже все обсудили, я стал рассказывать ему о
своей работе по физике, опубликованной в 1966 г., которая мне самому
казалась интересной. Но он почти сразу отвел эту тему и вернулся к
прежнему (чем я, естественно, был недоволен).
Этот процесс эволюции его общественно-политических взглядов, напряженной
умственной и душевной работы разрядился появлением за рубежом его
знаменитой статьи "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и
интеллектуальной свободе", в которой он предстал как выдающийся социальный
философ (мне нравится это выражение, которым его охарактеризовала его
дочь, Татьяна Андреевна). Здесь была провозглашена великая идея
конвергенции двух систем. Она мне кажется особенно замечательной тем, что
намечавшийся ею путь спасения страны оказался неотделимым от пути спасения
всего человечества. В атмосфере тех лет идея конвергенции для официальной
идеологии была чудовищно еретической и даже для самых жестоких критиков
нашей системы - утопической и нереальной. Нужно было увидеть то, что
теперь понимают все: капитализм уже прошел значительную часть этого пути.
Он не тот уже, каким был при Марксе, и даже тогда, когда империализм
провозглашался его последней стадией. Действительно, можно сказать, что
это была последняя стадия классического капитализма, он постепенно
становился другим. Идея ответственности общества и государства за
материальное благополучие каждого гражданина, признанная на практике даже
в США при Рузвельте, после войны стала, наравне с демократией, основным
принципом в жизни капиталистических стран (пособия по безработице, по
старости, по болезни, бесплатная медицинская помощь и образование, в
разной степени и в разных формах, реализовали эту идею в большинстве
государств; и нельзя забывать, как часто бывает, что завоевано все это
было в значительной степени благодаря ожесточенной борьбе масс). Нельзя не
признать поразительным тот факт, что к идее конвергенции пришел человек,
преодолевший прежнюю свою уверенность в неизбежности противостояния двух
систем, которое должно завершиться поражением капитализма.
Андрей Дмитриевич ни словом не обмолвился мне о том, что он готовит такую
статью (это вообще было в его манере и при подготовке научных статей). Я
услышал ее по радио (Би-би-си?) летом 1968 г., находясь в отпуске далеко
от Москвы. Впечатление у всех было, как от разорвавшейся бомбы. До
Сахарова мы слышали только критиков режима, - более жестких или более
мягких. Здесь же была не только критика, но и великая конструктивная
программа, к осуществлению которой страна приступила только через
семнадцать лет.
А.Д. сразу стал "плохим" в глазах власти. Его, конечно, долго еще защищало
признание выдающихся заслуг, высокие награды и т.п. Но он был сразу
отстранен от работы на "объекте". Правда, насколько я помню, некоторая
неопределенность тянулась до конца 1968 г. Я догадываюсь (может быть,
ошибаюсь), что научное руководство пыталось как-то сохранить его для
дальнейшей работы по той тематике, но безуспешно. К концу года он был
отчислен формально и с начала 1969 г. оставался в Москве "частным лицом",
"просто академиком". Никаких внешних проявлений специальных мер по
отношению к нему не было заметно. Помню, однажды, когда он был у меня, я
спросил его: "Как вы думаете, за вами есть "хвост"?" "Конечно, - ответил
он, - обязательно должен быть. Ведь должна быть уверенность в том, что я
не пошел в американское посольство". Однако если это так и было (я
согласился с ним, "хвост" должен был быть), то делалось это вполне умело,
а он, не чувствуя за собой никакой подлинной вины, не присматривался, не
замечал этого и не беспокоился по этому поводу.
В самом начале осени 1968 г. произошло событие, о котором я должен,
наконец, написать, - знакомство Солженицына с Сахаровым. Оно произошло у
меня дома. И Солженицын (в "Бодался теленок с дубом"), и А.Д. (в
"Воспоминаниях") кратко говорят о нем, по понятным причинам не называя
моего имени. Но пора рассказать, как это было.
Наша с женой близкая знакомая, Тамара Константиновна Хачатурова (она тогда
работала в библиотеке ФИАНа), была также близкой знакомой и Солженицына, и
Сахарова. Она сообщила мне, что Александр Исаевич захотел встретиться с
А.Д., написал ему через нее письмо и указал, у кого ему хотелось бы
устроить эту встречу. Но А.Д., согласившись на встречу, по словам Тамары
Константиновны, настоял, чтобы она произошла у меня. В назначенный день и
час первым пришел А.Д. с Тамарой Константиновной. Я постарался выпроводить
мою дочку и племянницу, но они замешкались у входной двери, и когда
раздался звонок и я открыл дверь Солженицыну, они только собирались выйти.
Александр Исаевич быстро вошел, раздраженный, вспотевший (день был
жаркий), и, встретив девушек, метнул на них очень сердитый взгляд. Мы с
женой не вполне понимали, какова должна быть процедура. До этого А.И.
однажды был у нас, и мы втроем очень интересно (для нас, по крайней мере)
поговорили за обедом. Но я понимаю, что, по-видимому, я обманул надежды
(или ожидания) А.И., оказался "не то". И хотя мы расстались вполне
дружелюбно и потом еще раз встречались у Игоря Евгеньевича, когда
Солженицын пришел к нему со своей первой женой (а И.Е. пригласил еще
В.Л.Гинзбурга и меня с нашими женами), Солженицын, видимо, разочаровался и
в Тамме, а ко мне потерял интерес (правда, когда мы случайно встретились
на Белорусском вокзале, был снова вполне доброжелателен).
Как бы то ни было, в этот раз мы с женой решили накрыть в (единственной)
большой комнате стол "с угощением". Когда Александр Исаевич увидел это, он
более чем недовольно сказал: "Это что же, прием?" Ясно стало, что стиль
был выбран нами неправильно. Я провел А.И. умыться, после чего мы с женой
и Тамарой Константиновной удалились в маленькую комнату, оставив Сахарова
и Солженицына одних за накрытым столом. Я, тем не менее, чувствовал себя
как-то неуверенно. Я, конечно, понимал, что А.И. пришел сюда только ради
встречи с Сахаровым и никто другой ему не нужен. И все же как прошлое
общение, так и ощущение хозяина дома (к тому же ведь А.Д. почему-то хотел,
чтобы встреча была именно у меня) заставили меня раза два зайти к ним,
один раз - принеся чай. Каждый раз, постояв минутку, я чувствовал по
настроению А.И., что нужно уйти, и уходил[6]. Они беседовали, сидя рядом,
полуобернувшись друг к другу. Александр Исаевич, облокотившись одной рукой
на стол, что-то наставительно вдалбливал Андрею Дмитриевичу. Тот
произносил отдельные медлительные фразы и по своему обыкновению больше
слушал, чем говорил. Не помню, сколько продолжалась эта беседа, вероятно
часа два. (Согласно Солженицыну - в "Теленке" - они просидели "четыре
вечерних часа", но здесь же он пишет о своей "дурной двухчасовой критике";
я думаю все же, что длительность беседы была ближе к двум часам; мы, сидя
втроем в маленькой комнате, за четыре часа были бы совершенно измучены, а
этого не было.) Наконец они кончили и стали - по одному - уходить.
В "Теленке" Солженицын пишет, что эта беседа проходила в не очень хороших
условиях, "не всегда давали быть вдвоем". Сахаров с удивлением пишет, что
прежде всего, до разговора, А.И. стал занавешивать окна. Он замечает
также, что, по мнению А.И., их встреча осталась не известной КГБ. А.Д. в
этом сомневается. В частности, пишет, что почему-то, когда он вышел, на
нашей глухой улочке, где и застроена-то лишь одна сторона, стояло
такси[7]. Я согласен с А.Д., я более высокого мнения, чем А.И., о
профессионализме сотрудников КГБ. К тому же вспоминаю (возможно, в чем-то
неточно), как сам А.И. рассказывал мне до этого: официально живя в Рязани,
он много времени проводил в Москве и, чтобы иметь тихое, укромное место
для работы, купил в деревне, чуть ли не в 80километрах от Москвы, хибару,
куда и скрывался для работы, уверенный, что о нем никто ничего не знает.
Но однажды ему принесли с почты письмо без адреса, но с его фамилией. Так
что "секретность" его убежища была фиктивной.
Эта встреча двух выдающихся людей нашего времени положила начало их
сравнительно недолгим личным контактам. Уже в 1974 г., после вполне
корректной, но жестокой сахаровской критики[8] позиции Солженицына,
выраженной в его "Письме вождям", наступило, если я правильно понимаю,
известное охлаждение при полностью сохранившемся взаимном уважении.
Вообще после публикации "Размышлений" к А.Д. потянулись многие из тех, кто
был оппозиционно настроен, не хотел мириться с унижением, бесправием и
угнетением, исходившими от невежественных и циничных властителей, кто был
готов к участию в героическом правозащитном движении или уже участвовал в
нем, "переступил черту". Неизбежно деятельность Сахарова как "социального
философа" (за "Размышлением" последовали новые публикации за рубежом,
продолжавшие ту же линию) стала дополняться его деятельностью в качестве
фактического лидера правозащитного движения. Я помню, как это начало
оформляться.
Однажды, в ноябре 1970 г., мы выходили с ним из здания президиума Академии
наук, где вместе участвовали в одном совещании. Когда мы шли по двору,
обходя огромную клумбу, А.Д. сказал мне, что он с двумя единомышленниками
создал группу (это было ровно за неделю до нашего разговора) по проблеме
защиты гражданских прав, имеющую целью давать консультации по этому
вопросу и разрабатывать его на основе Декларации ООН по правам человека.
Стало ясно, что и А.Д. включается в движение, впоследствии получившее
название диссидентского (сам А.Д. не любил это слово, предпочитал говорить
"правозащитное"). У нас произошел следующий разговор (он принадлежит к
числу тех, которые глубоко врезались в память; о таких случаях я только и
говорю здесь):
Я: "А.Д., скажите, когда, по-вашему, у нас было самое лучшее, самое
свободное, демократическое время за прошедшие 50 с лишним лет?" А.Д.:
"Можно точно сказать: от XX съезда до венгерских событий" (февраль -
октябрь 1956 г.). Я: "Правильно, я тоже так думаю. Что, оно наступило в
результате протестов снизу, оппозиционного движения?" А.Д.: "Конечно,
нет". Я: "Андрей Дмитриевич, в России всегда хорошие социальные
преобразования осуществлялись сверху: реформы Александра II, НЭП,
хрущевская оттепель. Неужели вы думаете, что при существующем безжалостном
аппарате подавления можно чего-нибудь добиться?" А.Д. ответил нечто
неопределенное, чего я не запомнил, но знаю только, что он убежденно
сказал: "Все равно, это нужно делать".
Прошло время, и можно судить, что узко прагматически я был прав: власти
сумели за десять-пятнадцать лет подавить, разметать это движение, порой
применяя исключительную жестокость и полностью пренебрегая возмущением и
протестами, которые их действия вызвали во всей неподвластной им части
цивилизованного мира. Достигнутые положительные результаты, такие, как
создание "Хроники текущих событий", документация заключения в психушки
здоровых людей ит.п. были, конечно, очень важны, но сравнительно с
принесенными жертвами - невелики[9].
Но я был глубоко неправ, считая всю эту деятельность безнадежной. Конечно,
он и сам тяжело пострадал, но у движения смелых непокорившихся людей
появился лидер, оказавшийся олицетворением высокой духовности, чистоты,
мужества и любви к людям. Я не мог тогда представить себе, до какого
масштаба может разрастись влияние этого облагораживающего начала. Как-то
В.Л.Гинзбург обратил мое внимание на появившуюся книжку под названием,
кажется, "Лев Толстой и царское правительство". В ней было показано, что
Толстой стал "вторым правительством" в России - духовным и моральным.
Конечно, совсем иным, чем А.Д., можно сказать, с иной идеологией, но их
роль в стране и в обществе была во многом очень сходна. Оказалось, что у
нас есть личность смелая и неподкупная, нравственность и деятельность
которой подымают духовный уровень народа, помогают людям выпрямиться,
некоторым - ненасильственно бороться. Это с особой ясностью проявилось в
дни его похорон, когда сама его смерть сделала массы людей лучше, чище. У
него уже в 70-е годы искали помощи, заступничества, вразумления множество
людей. Люди говорили: я вижу, но не смею сказать, а Сахаров посмел.
Однажды мы с женой были у Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны дома.
Когда мы уходили, А.Д. вышел с нами на лестничную площадку. На пролет ниже
в нерешительности стояла, видимо, давно уже, девушка с бледным, испуганным
лицом, похоже, что приезжая, не москвичка. Она робко спросила: "Вы
Сахаров?" - "Да". - "Можно к вам?" А.Д. ответил дружелюбно: "Проходите,
пожалуйста". Сколько таких горестных лиц, освещавшихся надеждой, он
перевидел!
В те годы вера в него проявлялась и в смешной форме, например в
анекдотической фразе, якобы услышанной в винном магазине: "Брежнев опять
хотел повысить цену на водку - Сахаров не позволил".
Конечно, нельзя отделять его от его героических, хотя и менее
прославившихся единомышленников, с которыми он слился и был неутомим в
борьбе за облегчение участи преследуемых. Как-то я сказал ему: "По-моему,
вы ведете беспроигрышную игру: если ваши идеи будут приняты, это будет
победа; если вас посадят, вы будете довольны, что страдаете, как ваши
единомышленники". Он рассмеялся и согласился.
Но вся суть в том, что здесь не было никакого расчета, игры. Он защищал
других чисто по-человечески. Однажды он вступился за совершенно
неизвестных ему трех армян, обвиненных в организации взрыва в московском
метро и приговоренных к расстрелу (в печати было опубликовано лишь очень
краткое, маловразумительное сообщение). Разумеется, это заступничество
было использовано в процессе травли, которой Сахаров тогда подвергался.
Когда мы встретились в ФИАНе, я упрекнул его за то, что он ввязывается в
темное дело. Он ответил: "А что я мог сделать? Приходят три девушки,
плачут, стоя на коленях, пытаются поймать руку, чтобы поцеловать. Я
отправил Брежневу телеграмму, прося отложить приведение приговора в
исполнение и тщательно разобраться. Это то, что он сам несколько дней
назад сделал". Действительно, только что был свергнут и приговорен к
смерти угодный нашему правительству президент Пакистана Бхутто. Брежнев
послал новым правителям точно такую телеграмму, как послал ему А.Д. насчет
террористов. Елена Георгиевна, прочитав это место, заметила, что не помнит
эпизода с тремя девушками, но главное, что поступку А.Д. предшествовала
длительная борьба за беспристрастное и справедливое рассмотрение всего
дела. Так что А.Д. действовал не просто импульсивно.
Бывая за границей, в разговоре с друзьями, спрашивавшими меня об А.Д., я
говорил им: "Он не Христос и не Альберт Швейцер, он сам по себе, но он
сделан из того же материала".
Но вернемся к его жизни после увольнения с работы на объекте.

Возвращение в ФИАН
Начало 1969 г. ознаменовалось для А.Д. личной трагедией: от поздно
диагностированного рака в марте скончалась его жена, Клавдия Алексеевна,
мать его троих детей. Он испытал глубокое потрясение. А.Д. сам пишет в
"Воспоминаниях", что он тогда жил и действовал как-то механически. Сидел
дома. В "Воспоминаниях" А.Д. пишет, что Славский (министр, ведавший
"объектом") направил его в ФИАН. Это неправильно. Ему изменила память. Он
смешал два события, которые мне доподлинно известны, поскольку все
связанные с этим административные дела проходили через меня: с 1966 по
1971 гг. я был заместителем И.Е.Тамма, как заведующего Теоротделом. На
самом деле все происходило так.
Году, я думаю, в 1966 или 1967, когда И.Е. был еще здоров, а А.Д. еще не
стал "плохим", А.Д., посещавший довольно регулярно наш семинар, после
одного из заседаний (когда мы вместе с ним, с Таммом и Гинзбургом зашли,
как обычно, посидеть, поговорить в комнате Игоря Евгеньевича) сказал мне,
что получил разрешение на совместительство, на полставки в ФИАНе
(очевидно, от Славского, никто другой не мог бы дать такое разрешение). Я
обрадовался. "Так в чем же дело? Давайте, подписывайте заявление". Быстро
написал текст и дал ему бумагу и ручку. И сейчас вижу, как он стоит
посреди комнаты, в правой руке, немного отставив, держит и читает бумагу,
в левой - ручку (он ведь часто писал левой рукой). Немного подумав, он
вдруг сказал: "А, собственно, для чего мне это нужно? Нет, не стоит, я
буду чувствовать себя свободнее, пусть останется по-прежнему", - и вернул
мне бумагу и ручку. Как я ни уговаривал его (очень хотелось закрепить его
у нас) - ничто не помогало. "Нет, нет". Если бы он тогда не отказался,
впоследствии не возникло дополнительных осложнений.
Теперь, в 1969 г., когда он, грустный, сидел дома, нужно было что-то
делать. Посоветовавшись с В.Л. и другими друзьями, я поехал к Тамму, уже
лежавшему дома, прикованному к дыхательной машине, и получил его горячее
одобрение. После этого отправился к А.Д. домой. Застал его очень
печальным. Я сказал ему: "Андрей Дмитриевич, не знаю, что вы теперь
собираетесь делать, но так продолжаться не может. Если вы захотите
вернуться в Теоротдел, мы все будем очень рады". Он, если не ошибаюсь, тут
же согласился и написал заявление. Я отвез это заявление тогдашнему
директору ФИАНа Д.В.Скобельцыну.
Но все оказалось не так просто. Дирекция (скорее, думаю, упирался партком)
не решалась зачислить опального А.Д. старшим научным сотрудником. Ей очень
хотелось получить указание сверху, например от президента Академии,
которым тогда был М.В.Келдыш, или от Отдела науки ЦК. А те, насколько я
мог понять, не давали указания, говорили - решайте сами. Я опять ходил к
Д.В.Скобельцыну - вопрос ни с места. Тогда я придумал "ход" - написал
проект письма от Тамма к Келдышу. Особенно мне самому нравилась фраза: "Я
был бы гораздо спокойнее за работу Отдела, зная, что более молодые
сотрудники имеют возможность выслушать мнение такого замечательного
физика". Поехал к И.Е., тот немедленно (это было 26 апреля 1969 г.)
подписал письмо, и оно было отправлено. Разумеется, Келдыш не мог пpосто
отказать такому уважаемому человеку, как Тамм, смертельно больному (он
умер меньше, чем через два года). И все же, видимо, Келдышу потpебовалась
санкция высших инстанций. Лишь чеpез два месяца после письма И.Е., 30
июня, А.Д. был зачислен.
В памяти А.Д. два эпизода - разрешение на совместительство, которое дал

<<

стр. 4
(всего 14)

СОДЕРЖАНИЕ

>>