<<

стр. 5
(всего 14)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Славский еще до 1968 г., и зачисление в ФИАН в 1969 г.- слились в
один[10].
С тех пор до конца жизни А.Д. был деятельным членом Отдела. Он
неукоснительно (за вычетом периода горьковской ссылки) посещал
еженедельные семинары по своей тематике - официальный вторничный, и
неформальный пятничный (потом он превратился в отдельный семинар
Е.С.Фрадкина). Я председательствовал на обоих, и если А.Д. почему-либо не
мог придти, то он звонил мне и объяснял причину. Он начинал словами: "Это
говорит Андрей" (кстати скажу, что вплоть до последних лет на получаемых
мною поздpавительных откpытках обычно стояла подпись "Андpей" или "Андрей
Сахаров", потом - "Люся, Андрей"). Это было явным намеком на то, что пора
начать обходиться без отчества. Но я не мог преодолеть установившийся еще
в 40-е годы обычай, а потом к этому присоединилось мое все возрастающее
восхищение Андреем Дмитриевичем, не допускавшее панибратства с моей
стороны. Так до конца и осталось - "Андрей Дмитриевич".
Столь же аккуратно А.Д. посещал (обычно каждый месяц) заседания ученого
совета Отдела (и более редкие заседания ученого совета Института),
участвовал в обсуждении даже мелких внутриотдельских дел. Лишь бурная
политическая деятельность после Горького стала все больше препятствовать
этому. Но и тогда он предупреждал о невозможности для него приехать. Когда
он стал членом президиума АН, заседания которого происходили в то время во
вторник с утра, он иногда приезжал после них на семинар, даже не пообедав.
Иногда он задремывал на семинаре (мы обычно сидели рядом, но я его не
будил). Это означало, что ночью он работал (научная,
литературно-публицистическая и практическая правозащитная деятельность
разрывали его на части). Но минут через десять, встрепенувшись, проводил
характерным движением ладонью по лицу сверху вниз и вновь включался в
работу.
Но вернемся к 1969 г. Он жил тогда с младшей дочерью Любой (ей было уже 20
лет) и сыном Димой (двенадцатилетним). Как всегда, был очень
непритязательным в бытовых вопросах. Однажды я его спросил: "Андрей
Дмитриевич, как же вы живете, вот сейчас и Люба уехала отдыхать - кто о
вас заботится?" "А, ничего, - ответил он, - очень хорошо. Мы с Димой
обходим все окрестные кафе, каждый день обедаем в новом. И у нас правило:
каждая еда - какое-нибудь одно блюдо, но в большом количестве. Иногда
приходит и готовит завтраки двоюродная сестра, но это часто оказывается
излишним".
21 мая 1971 г. А.Д. исполнилось 50 лет. Этот день совпал с пятничным
семинаром. Пришли все сотрудники Отдела и некоторые другие ФИАНовцы. Я
произнес приветственную речь, в которой, в частности, сказал: "Мы,
сотрудники Теоротдела, рады и, я не могу найти другого слова, горды тем,
что Андрей Дмитриевич избрал наш Отдел и в молодости, и через 20 лет,
когда он вернулся к своей любимой области физики".
Обстановка вокруг А.Д. в то время была уже очень напряженной. Лично
знавшие его коллеги-академики, встречаясь в фойе во время Общего собрания
Академии в Доме ученых, в большинстве случаев быстро здоровались и
проходили мимо. Обгонявшие его- не оборачивались. Все чаще (особенно после
1973 г.) на заседаниях Общего собрания, входя в переполненный зал, я
видел, что кресла рядом с ним остаются пустыми. Он все чаще (думаю,
намеренно) стал садиться в самый последний ряд, обычно все же полупустой.
Зрелище его изолированности было тягостно, и я подсаживался к нему. И наш
Отдел испытывал пристальное недоброжелательное внимание начальства,
отдельные уколы и, конечно, был "под наблюдением". Поэтому я тщательно
выбирал слова, но сказал и о его политической деятельности. После
заседания я, на всякий случай (вдруг начнутся придирки!), записал свою
речь. Получилось две с лишним страницы на машинке. Торжественная и теплая
приветственная часть завершалась, разумеется, некоторым юмором. После моей
речи были поставлены доклады (кажется, два), связанные с работами А.Д. Он
сам, конечно, был, как обычно, немногословен, но, мне кажется, доволен.
Вспоминается все же, что была какая-то грустная тень на его облике в тот
день. Не знаю, могу ли я позволить себе такую догадку, но, я думаю,
немногие из тех, с кем он так тесно сблизился за время интенсивной работы
на объекте, позволили себе его поздравить.
Замечу, что я имел право говорить о гордости, которую испытывали
сотрудники Отдела. Все годы, включая годы горьковской ссылки, все они, от
старших, научных руководителей до машинисток, глубоко ощущали свою, пусть
слабую причастность к судьбе Андрея Дмитриевича и гордились этим. Все, что
нужно было сделать для А.Д., делалось мгновенно и с любовью.
В это время в жизни А.Д. происходили важные личные события: он встретил
Елену Георгиевну, и вскоре они поженились. Сошлись надолго и накрепко два
человека со столь различающимися характерами, так по-разному
формировавшиеся! Он - концентрированный сгусток традиций и нравственных
норм московской интеллигенции. Она - дочь убежденного большевика, с боями
устанавливавшего советскую власть в Армении, до 1937 г. (когда он был
арестован и погиб) члена Исполкома сталинского Коминтерна, ведавшего его
отделом кадров. Он - даже в школу не ходил до 8-го класса, воспитывался в
семье, где господствовали мягкость, доброжелательность и полное доверие.
Она - в семье, жившей в общежитии Коминтеpна, в общении с людьми, для
которых возможность гибели была рядом, как из-за сталинского террора,
выхватывавшего многочисленные жертвы даже из среды коммунистов -
политэмигрантов, так и из-за преданности "высшим партийным и классовым
интересам", побуждавшей одних посылать, а других с готовностью идти на
выполнение смертельно опасных, нередко жестоких заданий в фашистских
странах и вообще за рубежом.
Это различие не помешало их тесной близости, быть может, выработало новый
для каждого из них оттенок их общей деятельности в правозащитном движении,
в жизни вообще.
Сила чувства А.Д. теперь ясна всем из опубликованных им двух книг
воспоминаний. Но уже в то время было видно, как изменилась его внутренняя
жизнь. Он сиял. Он и в мелочах изменился: стал приходить в институт
вовремя подстриженный, исчез недобритый венчик волос на шее и т.п. Я
встретился с Еленой Георгиевной впервые в апреле 1972 г. на небольшой
научной конференции в Баку (А.Д., конечно, уже давно сообщил мне о браке,
с удовольствием рассказывал о самой Елене Георгиевне, но я заболел, лежал
на операции). Помню, когда участники конференции проводили свободный день
за городом, на берегу моря, мы лежали с Андреем Дмитриевичем рядом, ничком
на теплом покатом обломке скалы, а Елена Георгиевна легко и весело
перепрыгивала с одного большого камня на другой, что было небезопасно.
А.Д. приподнялся, опираясь на вытянутые руки, и в полном восторге
закричал: "Люська, не смей!" (он и сам пишет об этом эпизоде в своих
воспоминаниях, но сухо и, конечно, не передает этого восторга). Вообще, и
впоследствии, было ясно, что этот брак дал ему столь необходимое для него
ощущение личного счастья. Он усилил его имевшее уже двухлетнюю историю
практическое участие в правозащитном движении, в котором и Е.Г. эффективно
действовала уже давно.

Травля
Напряжение вокруг А.Д. нарастало. В сентябре 1973 г., после первого
интервью, которое он дал иностранному корреспонденту, произошел, наконец,
взрыв. Он начался с газетной кампании, с памятного первого письма 40
академиков. В ФИАНе, конечно, тоже началось подписание коллективного
протеста против политической позиции и деятельности А.Д. Несмотря на
огромное уважение, которым он пользовался среди научных сотрудников, было
немало людей, которые подписывали "протест" легко и даже с удовольствием.
Были, как и всюду, просто одурманенные пропагандой, под влиянием которой
они были всю жизнь с детского сада, и потому искренне негодовавшие. Но
больше всего действовал просто въевшийся страх. Ко многим отказавшимся
подписать партком института все же был вынужден применить обычное
"выкручивание рук", чтобы заставить сдаться. В одной большой лаборатории
заведующий с парторгом и профоргом решили: ладно уж, давайте мы трое
опозоримся, подпишем, но других сотрудников пусть не трогают. Сотрудника
другой лаборатории долго "обрабатывали" в парткоме. На его замечание, что
в 1937 г. тоже многих осуждали, а теперь их оправдывают, отвечали:
подумай, о чем ты говоришь, у тебя ведь есть дети. На другой день он
пришел в партком и подписал "протест". Были и другие подобные случаи.
Набралось, если не ошибаюсь, около двухсот подписей. Но с Теоротделом,
конечно, вышла осечка. Как ни угрожали партгруппе Отдела, как ни
прорабатывали, - ничего не получилось. Однако атмосфера вокруг Отдела
сгущалась. Документ - текст "протеста" - оставался в парткоме и при любом
подходящем случае использовался для шантажа. Тогда для командировки за
границу или при посылке защищенной диссертации на утверждение в ВАК
решающим документом была характеристика, утверждаемая парткомом. Старший
научный сотрудник Отдела Г.Ф.Жарков получил приглашение на конференцию в
Париж. Но он отказался подписать "протест", и ему за это не дали
характеристики. Член-корреспондент (ныне академик) АН СССР Е.С.Фрадкин,
крупнейший ученый с международной известностью, провоевавший всю войну,
раненный под Сталинградом, на фронте вступивший в партию, награжденный
боевыми орденами, получил престижное приглашение выступить на Нобелевском
симпозиуме с докладом. Его вызвали на заседание парткома и прямо сказали:
подпиши - поедешь. Он отказался. Талантливый молодой теоретик (ныне
член-корр. АН СССР) блестяще защитил диссертацию. Перед отправкой на
утверждение в ВАК ему написали "плохую" характеристику. Я сам проверял - с
такой характеристикой - откажут. Он советовался со мною, далеким ему
человеком, как быть? Я сказал: "Решайте сами, но я понимаю ваше положение.
Если вы и уступите постыдному шантажу, отношение к вам в Отделе не
изменится". Он уступил. Вот этот один из примерно 50 научных сотрудников
только и подписал.
Этот документ еще несколько лет оставался в парткоме "лакмусовой бумажкой"
и использовался при новых всплесках травли А.Д. Так, в одном таком случае
секретаря партгруппы Отдела, того же Фрадкина, вызвал секретарь райкома, в
присутствии специально прибывшего работника ЦК кричал на него, угрожал, -
все равно не помогло. Впоследствии, в горьковский период, когда было еще
труднее, я как-то сказал А.Д., что меня восхищает поведение партийцев
Отдела, им приходилось особенно туго. А.Д. согласился со мной.
Были и более неприятные, даже тревожные случаи. На одном общеинститутском
партсобрании яростно осуждали А.Д. и тех, кто примиренчески к нему
относится. Атмосфера накалилась настолько, что из задних рядов вышел
вперед один рабочий мастерских, человек могучего телосложения и, сказав
что-то вроде "дайте мне его, я его сразу", сделал двумя руками движение,
которое показывало, что он открутил бы А.Д. голову. Поднялся шум, его
остановили (потом он получил партвзыскание). Свидетелем этого был
Б.М.Болотовский. Это вызвало у нас беспокойство, и то ли В.Л.Гинзбург
написал письмо помощнику директора "по режиму" (такая должность
существовала, поскольку в некоторых лабораториях велись "закрытые"
работы), то ли В.Я.Файнберг ходил к нему (это сейчас у нас не могут
вспомнить), но я хорошо помню его ответ: "Не беспокойтесь, на территории
института ни один волос не упадет с головы Сахарова".
С периодом травли связан один эпизод, красочно характеризующий самого А.Д.
Один из партийных лидеров института, сам хороший физик, в тот период
вполне искренне поддался антисахаровскому безумию, он в 60-70-е годы
вообще стал, как говорила одна тетка, "шибко партейным". В период травли
он приходил в Отдел (где он некогда был аспирантом) и возмущался: "Как вы
вообще смеете с ним дружественно обращаться! Вы не должны ему руки

подавать!" Ему отвечали очень резко (но он еще долго оставался
одурманенным).
Вскоре этот физик проходил на Ученом совете института утверждение на новый
срок в должности заведующего сектором. Разумеется, члены Совета от
Теоротдела проголосовали "против", хотя понимали, что он с научной точки
зрения заслуживает этой должности, и знали, что он все равно получит
необходимое ему число голосов (это была очевидная демонстрация против его
поведения). Так и было. После заседания, когда мы сошлись вместе, я
недоуменно сказал: "Почему он получил только пять голосов "против"? Должно
было быть шесть". А.Д. вмешался: "Я голосовал "за"". "Вы?!" "Да, я считал,
что мне неудобно голосовать "против", если я предварительно не высказался
открыто". Я думаю, этот его поступок - хороший урок многим, а тот
партдеятель немало поплатился за свою глупость - его поведение стало
широко известно в кругах физиков. Его научные достижения ценили, но во
мнении коллег он очень упал.
Все же в целом от Теоротдела начальство "отступилось". Как бы признало,
что это особый случай, и ограничилось общим настороженным,
недоброжелательным наблюдением и постоянным причинением неприятностей во
внутриинститутских делах, в частности, в отношении зарубежных
командировок, при наборе аспирантов ит.п. Меня лично, пожалуй, почти
совсем не трогали. Думаю, что несмотря на всю атмосферу травли, играло
роль уважение и даже восхищение личностью А.Д. и внутри ФИАНа, и в научных
кругах вне его. Вот пример.
В один из годов горьковского периода, как передавали, на заседании
президиума АН произошел следующий эпизод. Президент А.П.Александров по
какому-то случаю предложил принять резолюцию, осуждающую какое-то
выступление А.Д. (возможно, это относится к его письму С.Дреллу,
вызвавшему всплеск антисахаровских выступлений). Тогда, ныне покойный,
член президиума академик Н.А.Пилюгин спросил: "А почему бы нам вообще не
исключить его?" Александров быстро ответил: "Вопрос об этом не стоит".
История стала известной в академических кругах. Я рассказываю об этом "со
слов"[11], но подтверждением может служить то, что рассказал мне мой друг
(человек, словам которого безусловно можно верить, далекий от Академии).
Однажды он был по своим делам в Совете Министров и оказался свидетелем
того, как А.П.Александрову задали такой же "пилюгинский" вопрос. На это
Анатолий Петрович ответил: "Исключить можно, но будет так много голосов
против исключения, что это произведет нехорошее впечатление". Если он
действительно дал такой ответ, то был прав, что доказывается следующим
фактом.
Вскоре после эпизода на заседании президиума происходили очередные
перевыборы его членов на новый срок. Пилюгин широкой известностью не
пользовался, он был избран по специальности "автоматическое управление",
что относилось, по-видимому, к закрытым областям ракетной техники. За
несколько минут до начала голосования я увидел в списке кандидатов и имя
Пилюгина. Я напомнил всю историю одному знакомому академику, случайно
встреченному в фойе (сам я, не будучи действительным членом Академии, не
участвую в голосованиях). Тот возбудился, и когда на этот факт было
обращено внимание еще нескольких академиков, информация распространилась
как в цепной реакции. В результате голосования Пилюгин был избран, но
получил небывало много голосов против - кажется, 49. Понять значение этой
цифры можно только, если учесть, что число голосов "против" в таком
голосовании обычно не превышает пяти, редко больше. Лишь один член
президиума, который в то время рассматривался как имевший шанс стать
президентом, - и многие этого опасались из-за его очень волевого характера
- получил около 25 отрицательных голосов. Ясно, что если бы о Пилюгине
вспомнили заранее, он получил бы еще больше "черных шаров".
Значение этого голосования в президиуме Академии наук поняли сразу. Вот
доказательство. Вскоре после этого мою жену навестила ее знакомая коллега,
являвшаяся женой видного члена президиума (они- гуманитарии). Когда я
зашел в комнату, она спросила меня, почему Пилюгин получил так много
голосов "против". Я ответил: "Ну, как же, он ведь требовал исключения
Сахарова". Она сказала: "Ну да, конечно, я так и думала". Разумеется, она
задала свой вопрос по поручению мужа. Никогда раньше мы об академических
делах не разговаривали.
Но вернемся к "догорьковским" годам. А.Д. продолжал свою деятельность с
прежней и даже возрастающей интенсивностью. Однажды, году в 1976, я сказал
ему: "Знаете, А.Д., некоторые известные мне люди, преклоняющиеся и перед
Вами, и перед Александром Исаевичем, считают, что все же ни Вы, ни он не
должны давать рекомендации по конкретным вопросам политики и экономики,
поскольку вы не профессионалы в этих областях". Не знаю, что сказал бы мне
Солженицын, но Сахаров мгновенно ответил: "Конечно, я не специалист,
конечно, я совершаю ошибки, но что делать, если другие не смеют сказать ни
слова?"
Как-то, в начале активной правозащитной деятельности Андрея Дмитриевича,
когда мы гуляли после семинара (как это нередко бывало), я сказал ему:
"Вероятно, будут бить не по вас непосредственно, а по тем, кто Вам дорог".
"Возможно", - согласился он. Так оно и было до поры до времени. Наконец
все же гром грянул и над ним.

Арест и высылка в Горький
Переломный день 22 января 1980 г. вызвал у нас в Отделе шок. Дело не
только во всеобщем страхе, охватывавшем тогда всех и не миновавшем,
конечно, и нас. Мы все слишком привыкли за двенадцать лет к тому, что
несмотря на травлю в масс-медиа, сам А.Д. неприкасаем, что, как я давно
ему говорил, бить будут по его окружению, "по тем, кто ему дорог", но не
по нему самому.
Стало ясно: раз власти все же пошли в конце концов на такую чрезвычайную
меру, которая вызовет возмущение и протест всей мировой общественности, то
они не ограничатся полумерами и в дальнейшем.
Конечно, в мало-мальски демократической стране нужно было бы прежде всего
выразить коллективный протест. Но у нас власти во все времена особенно
опасались именно таких "коллективок" и яростно их преследовали. Как раз в
60-е и 70-е гг., в процессе ликвидации остатков хрущевской "оттепели", это
повело к жестоким преследованиям "подписантов". Ярким примером, довольно
точно соответствовавшим нашему случаю (разве только несравнимо более
"мягким") был погром, учиненный в 1968-1969 гг. в математической среде,
когда 99 математиков из МГУ и других учреждений выступили с довольно
мирным письмом в адрес Министерства здравоохранения, настаивая на
освобождении насильственно помещенного в психиатрическую больницу
практически здорового математика А.С.Есенина-Вольпина. Результатом было
увольнение с работы ряда ученых, подписавших письмо. Профессор
Педагогического института им. Ленина Исаак Моисеевич Яглом, к тому времени
уже автор многих чрезвычайно популярных учебных и образовательных книг по
математике, был уволен, его допустили к преподаванию только в районном
центре Орехово-Зуево. Талантливый профессор МГУ Сергей Васильевич Фомин в
результате преследований получил тяжелый инфаркт (это не единственный
случай), вероятно, послуживший через несколько лет причиной его
преждевременной смерти. Подобных судеб было немало. Но главное это то, что
последовало специальное постановление ЦК на этот счет, был фактически
разгромлен прекрасный механико-математический факультет МГУ, где работало
много звезд нашей математики, определявших царившую там атмосферу
свободного творчества, непредвзятости и объективности во взаимоотношениях.
Было сменено его руководство, и из оазиса науки он превратился в цитадель
реакционной ортодоксальности; аналогичным образом была разгромлена кафедра
академика П.С.Новикова в Педагогическом институте. Подобные же меры были
приняты в редакциях математических журналов и издательств. Нетрудно
представить себе, к чему привел бы коллективный протест в гораздо более
остром политическом случае - против ссылки Сахарова. Здесь не нужно было
что-либо предполагать или теоретизировать. Прецедент был налицо. Я
напоминаю об этом потому, что сам А.Д., с его безоглядной приверженностью
идеалам демократии, считал коллективные протесты очень желательными и сам
принимал участие в подобных акциях (приводивших лишь к новым репрессиям).
При этом он полагал, что докторская степень является в таких случаях
достаточной защитой (см. воспоминания В.И.Ритуса в этом томе). Это мнение,
как видим, "противоречило опыту". Недаром умнейший П.Л.Капица,
вступавшийся много раз за репрессированных (спасший, в частности,
Л.Д.Ландау, что было почти чудом), добивался своей цели полными чувства
собственного достоинства, подчас очень резкими личными письмами Сталину и
Молотову, державшихся, однако, в строжайшем секрете. О них все узнали
только после его смерти. Но для этого потребовался его огромный авторитет.

Как и следовало ожидать, сразу начались попытки уволить Сахарова из ФИАНа.
Директор оказался больным, но, очевидно, ему кто-то уже звонил "сверху", и
дирекция изыскивала формулировку причины увольнения. Приводился довод, что
А.Д. уже не живет в Москве, но для некоторых членов дирекции он был
неубедителен (академику нельзя предъявлять такого условия). Попытки узнать
в президиуме АН, на чье решение, на какой специальный документ нужно
ссылаться, остались безрезультатными. По-видимому, настойчивые требования
увольнения были порождены ужасом, который в президиуме АН вызывало одно
имя Сахарова. Никакого определенного документа, видимо, не было. Пытались
возложить решение на сам Отдел, но руководство Отдела отказалось. Тогда
заместитель директора, ведавший нашим Отделом, С.И.Никольский, позвонил в
Отдел науки ЦК. После неопределенных слов типа "сами понимаете" ему,
наконец, сказали: "Действуйте по закону". Это было истолковано в
благоприятном смысле - можно не увольнять. Все было оставлено по-старому,
но в очень неясном и тревожном положении, "в подвешенном состоянии".
Так не могло долго продолжаться. Мы, "старшие" в Отделе, выработали
определенную программу из трех пунктов: 1) Сахаров остается официально
сотрудником Отдела; 2) ему, как крупнейшему ученому, оказывается все
возможное содействие в продолжении научной работы; 3) как элемент этого
содействия к нему регулярно будут ездить сотрудники Отдела для обсуждения
научных вопросов и взаимных консультаций, причем эти поездки не будут
рассматриваться как "пачкающие" этих сотрудников в политическом отношении.
Конечно, в третьем пункте легко просматривался и очевидный подтекст -
желание хоть немного смягчить изоляцию, оторванность А.Д. от близких ему
друзей и коллег.
С этой конструктивной программой В.Л.Гинзбург как глава Отдела отправился
в Отдел науки ЦК и сумел убедить беседовавшего с ним сотрудника в
разумности наших предложений. Тот обещал передать их "выше". Но еще два
месяца никакого ответа мы не получали. Только 9 апреля, в переговорах
В.Л.Гинзбурга с А.П.Александровым и в распоряжении президента,
направленном в ФИАН, вопрос был решен именно в рамках этой программы (см.
подробнее приложение "Горьковская папка" в этом томе). В принятии этого
решения, возможно, сыграла роль и параллельно протекавшая наша
"пропагандистская" деятельность. Необходимо было разоблачить широко
распространившуюся ложь о том, что Сахаров перестал быть ученым, что он "в
последнее время отошел от научной работы" (как писалось в Большой
Советской Энциклопедии и в повторявшихся изданиях Краткого
энциклопедического словаря) и ничего из себя как ученый уже не
представляет[12]. Конечно, опровержением этой нелепости мог служить уже
тот факт, что когда Сахарова задержали 22 января 1980 г., машинистка
Отдела переписывала оставленные им рукописи трех новых работ[13]. Но этого
было мало. Я засел за составление "Справки" - аннотированного списка работ
А.Д. за тот период, когда он вновь стал нашим сотрудником (сначала, в
1966-1969 гг., неофициальным). С помощью Д.А.Киржница и А.Д.Линде
"Справка" была составлена (см. Приложение "Горьковская папка"). Это
потребовало хлопот по собиранию оттисков статей А.Д., сохранившихся кое у
кого из нас. Из-за привычной нашей безалаберности, из-за упоминавшегося
уже чрезмерного доверия к словам Пастернака "не надо заводить архива..." в
этой Справке все же оказались пропущенными две статьи, в том числе одна
очень важная и обширная статья 1975 г., в которой А.Д. развивал свою идею
(высказанную на семь лет раньше), получившую на Западе название
"индуцированная гравитация". Ее в особенности развивал известный
американский теоретик С.Адлер[14]. В "Справке" числилось 13 работ (за 14
лет), в том числе такие, которые содержали важнейшие кардинально новые
идеи: объяснение барионной асимметрии мира и предсказание распада протона,
упомянутая уже индуцированная гравитация, теория "многолистной Вселенной"
(по существу, рассмотрение непротиворечивой модели Вселенной до начала
процесса ее расширения, который происходит в течение последних 10-15
миллиардов лет) и многое другое.
"Справка" была отпечатана на машинке в количестве около 20 экземпляров, и
кое-кто из старшего поколения стал развозить ее влиятельным ученым -
президенту и некоторым вице-президентам Академии, П.Л.Капице и т.п.
Вероятно, и В.Л.Гинзбург, когда поехал в ЦК, уже мог ее вручить (точно
никто из нас этого не помнит, но по датам получается, что это было
возможно).
В процессе моего разговора с одним вице-президентом, проходившем в тоне
понимания и сочувствия, он сказал неожиданно для меня: "Ведь дело не
только в его протесте против афганских событий. Хуже то, что он с женой
был у американского посла и долго с ним беседовал, а ведь он носитель
государственно важных секретов".- "Этого не может быть!" - воскликнул я и
рассказал свой старый разговор с А.Д., о котором я писал выше (когда А.Д.
сказал: "За мной обязательно должна быть слежка. Ведь должна быть
уверенность, что я не пошел в американское посольство", - но то было почти
12 лет назад). "Да-да, были", - сокрушенно повторил мой собеседник. При
первой же встрече с Еленой Георгиевной я спросил ее об этом. Она
подтвердила: "Ходили. А что в этом особенного?" Мне до сих пор неясно, не
было ли это ошибкой А.Д. Конечно, если их беседа шла о погоде или даже о
правах человека, в этом, действительно, не было ничего особенного. Но если
разговор зашел, скажем, о разоружении или международных отношениях, легко
могло проскользнуть что-нибудь лишь на первый взгляд несущественное. Один
мой умный знакомый, много лет работавший с А.Д. на объекте, любивший его и
пользовавшийся его уважением (для слишком догадливых читателей оговорю-
это был не Ю.Б.Харитон), сказал мне: "Вы же понимаете, что соответствующие
американские специалисты будут "рассматривать в лупу" магнитофонную запись
этой беседы".
Между тем я все еще несколько сомневался в правильности нашего подхода и
решил посоветоваться с одним физиком (не из нашего Отдела). Он повез меня
на Ленинские горы, и там, гуляя, я изложил ему наш план. Он подумал и
сказал: "Вы неизбежно должны будете контактировать с "органами", втянетесь
в этот контакт и постепенно, незаметно для себя, превратитесь в их
агентов, запутаетесь". Он был прав, что такая опасность была, мы это
понимали сами и впоследствии все время помнили о ней. Но мы не могли
оставить А.Д. одного и вопреки совету решились пойти на осуществление
нашего плана. С гордостью за Отдел могу сказать, что это оказалось
оправданным. Конечно, мы вынуждены были принимать ограничения, которые
время от времени накладывали "органы", но ничего похожего на то, чтобы
стать "агентами" не было. Как видно из того, что рассказывает в своей
статье В.Л.Гинзбург, в первое время такие опасения были и у самого А.Д.,
он, например, протестовал против того, что к нему ездят "по указанию КГБ и
только отобранные им люди". Как видно из описанного, ни о каком "указании"
не могло быть и речи, это была наша инициатива, далеко не безопасная для
нас в моральном смысле. Но эти опасности были преодолены благодаря нашему
- старших в Отделе - взаимопониманию, полному взаимному доверию,
тщательному обсуждению каждого шага. Как известно, в Горький за все время
ездило 17 сотрудников Отдела. Мы заявляли дирекции, кого и когда хотим
послать в очередную поездку, затем "за сценой" происходило какое-то
согласование, и нам, за исключением одного случая с В.Я.Файнбергом (я о
нем еще расскажу), давали согласие, либо же предлагали отложить поездку по
причинам, иногда понятным нам (во время голодовок А.Д. и сразу после них),
иногда совершенно непонятным (например в дни, близкие к 7 ноября или
что-нибудь еще в этом роде). Конечно, были случаи, когда наши действия
соответствовали целям КГБ (например когда я страстно отговаривал А.Д. от
намерения голодать, и это можно было делать в обычных письмах, разумеется,
подвергавшихся перлюстрации; см. ниже). Но с этим нельзя было считаться.
С разрешением на первую поездку дело все время тянулось. Оно было внезапно
получено, несомненно, потому, что через два дня ожидался приезд в Москву
Президента Нью-Йоркской Академии наук Дж.Лейбовица, и ему нужно было
сказать, что Сахарову "не так плохо". Директор ФИАНа Н.Г.Басов, улыбаясь,
сказал мне: "Вам нужно сегодня же ехать к А.Д.". Но я не мог - был как раз
назначен мой доклад на заседании президиума Академии наук. "Ну, тогда
должен ехать В.Л.Гинзбург". И Виталий Лазаревич поехал (см. его статью).
Так вопрос был решен. Встреча В.Л. с А.Д. была очень радостной для обоих.

Поездки в Горький
Я не буду подробно описывать поездки в Горький. Об этом много пишут
другие. Расскажу лишь о некоторых эпизодах, по-моему, представляющих
интерес.
Когда я в июне 1980 г. приехал впервые к А.Д., я думал, что он угнетен, и
чтобы приободрить его, процитировал двустишие, если не ошибаюсь, Кайсына
Кулиева: "Терпение оружие героя,/Коль выбито из рук оружие другое". А.Д.
возмутился: "Какое терпение?! Борьба продолжается!". Это отнюдь не был
только тот "социальный философ", каким он был в 1968 г., когда впервые
выступил на общественно-политической арене. Тогда же он прочитал мне свое
известное теперь в разных вариантах ироническое четверостишие: "На лике
каменном державы,/ В сиянии всесветной славы/ Вперед идущей без запинки,/
Есть незаметные Щербинки" (так называется район Горького, в котором его
поселили). Он был спокоен и бодр, физически еще вполне не плох. Голодовки
были еще впереди. Я приехал вместе с нашим сотрудником более молодого
поколения, О.К.Калашниковым. Вообще, мы, не обсудив этого специально,
решили ездить по двое. Я думаю, здесь было ставшее уже автоматическим
понимание того, что "органы" не допустят поездки в одиночку. Ведь по
расчетливой психологии "наблюдающих" всегда должен присутствовать третий,
способный донести, если в общении с Сахаровым будет допущено что-либо
"неподобающее". То, что у сотрудников Отдела может быть иная
психологическая установка, вероятно, казалось невозможным. Но можно было и
не беспокоиться. Ничего противозаконного не происходило.
Однако во время одной из поездок случилось "чрезвычайное происшествие".
В.Я.Файнберг по приезде в Москву подвергся разносу за неправильное
поведение (он об этом рассказывает в своих воспоминаниях в этом томе).
Дело в том, что прекрасно понимая, как тщательно прослушивается все
происходящее в горьковской квартире, мы все же вели и чувствовали себя
свободно. То немногое, что мы хотели сказать интимно, писали на бумаге,
прикрывая ее рукой от возможного объектива скрытой камеры (мы не утруждали
себя поисками ее; возможно, ее и не было). Но однажды, как я догадываюсь,
В.Я. чрезмерно распустился, обсуждал политику и т.п. Это было бы еще
ничего. Но А.Д. решил продемонстрировать ему, как работает установленная
для него "персональная" глушилка, забивавшая нежелательные радиоголоса (в
радиусе 60-90 метров от его квартиры). Он включил транзисторный приемник,
и все услышалии первую фразу русской передачи Би-би-си. После этого из
приемника понеслось могучее "ж-ж-ж..." - глушилка заработала. Раздался
взрыв хохота (весь эпизод, кстати говоря, показывал, что прослушивание
велось не только путем записи на ленту с последующим анализом, а кроме
того осуществлялось непрерывно, как говорят, "в реальном времени"). Я
думаю, что такое поведение В.Я. (а может быть, и другие подобные эпизоды)
очень обидели "охрану", выполнявшую то, что ей было приказано. Это была ее
служба, насмешки над которой воспринимались, конечно, с обидой. В
результате в Москву пошел какой-то очень порочащий В.Я. рапорт. Сложилось
неприятное положение, судьба поездок была поставлена под угрозу. Тогда я
вызвался поехать, чтобы исправить положение. Приехав (вместе с
О.К.Калашниковым), после первых радостных приветствий, я сказал примерно
следующее: "Андрей Дмитриевич, мне нужно сказать вам нечто серьезное,
деловое. Мы должны учесть, что наши приезды имеют вполне определенную цель
- взаимные научные консультации. Для нас они очень нужны и приятны, я
надеюсь, для вас тоже. Но они могут продолжаться, только если именно эта
их цель будет осуществляться, а не что-либо постороннее. Согласны ли вы с
этим?" Андрей Дмитриевич во время этого нравоучения сидел в кресле, я -
напротив него на стуле. Я говорил четко и достаточно громко для того,
чтобы все было правильно записано. А.Д. все, конечно, понял и сидел, тихо
улыбаясь. Я не мог себе позволить улыбнуться, это отразилось бы в моем
голосе. Но он достаточно хорошо знал меня, и, конечно, ответил что-то
одобрительное. Вопрос был исчерпан. (В.Я.Файнберг после этого ездил еще не
раз. Однако, КГБ сообщил об этом эпизоде в Московский горком партии и
Академию наук, в результате чего В. Я. Файнберга до 1988 г. не пускали за
границу.) Возможно, что я после "нpавоучения" (или до?) написал ему на
бумажке, что возникли неприятности после поездки В.Я.Файнберга, но я не
помню точно, было ли это.
Не могу забыть также мой последний приезд вместе с Е.С.Фрадкиным в декабре
1985 г. Это было после третьей голодовки, когда Елена Георгиевна уже
уехала в США, где ей должны были сделать операцию на сердце. Андрей
Дмитриевич открыл нам входную дверь и, проговорив: "У меня грипп, поцелуи
отменяются, наденьте марлевые маски - они приготовлены для вас в
столовой", лег в постель в спальне. Он был очень худ ("Восстановил восемь
кг- половину потерянного веса", - сказал он; напольные весы стояли около
кровати) и плохо выглядел. Я пощупал потом у него пульс, - было много
экстрасистол (если правильно помню, десять и более в минуту). Грипп был не
сильный, но он не разрешал нам часто подходить к нему. Позавтракав на
кухне и разложив привезенные продукты, мы вернулись в спальню, и Е.С.
начал рассказывать свою последнюю очень важную работу по теории струн -
сложнейшему и самому "модному" разделу теории частиц и полей. Доски на
стене не было, подходить к А.Д., чтобы показать какую-нибудь формулу,
разрешалось в редчайших случаях. Е.С. расхаживал вдоль комнаты туда и
назад, а А.Д. воспринимал все "с голоса", вставляя вопросы и замечания,
обсуждая отдельные пункты. Я был поражен силой его ума. Эти проблемы очень
интересовали его в то время, и он слушал и слушал. Это длилось четыре
часа! Наконец А.Д. сказал: "Хватит, давайте обедать, а потом отдохнем.
Подогрейте мне творог. Тефлоновая сковородка висит на стене в кухне,
творог в холодильнике". (Как известно, А.Д. любил все есть только в
подогpетом виде.) Отдохнув (пока А.Д. и я спали, Е.С. сходил в недалеко
расположенный Институт химии и, как полагалось, отметил наши
командировки), снова вернулись к науке. Я стал рассказывать по своей
тематике, но очень скоро увидел, что А.Д. это не интересует. Он был
увлечен струнами, и снова - почти на три часа! - началась лекция-беседа
Ефима Самойловича. И опять без написания формул. Потом пришло время
уезжать. Перед самым отъездом был еще один важный эпизод, о котором я
расскажу в другом месте. Когда мы возвращались, Е.С. сказал, что он тоже
поражен пониманием сложнейшей науки, которое проявил А.Д. Незадолго перед
тем Е.С. был за границей на конференции и рассказывал то же самое
специалистам в этой области. Они понимали все гораздо хуже.

Голодовки
Теперь я перехожу к очень непростой, тяжелой теме - к голодовкам Андрея
Дмитриевича. Как известно, в Горьком их было три: в 1981, 1984 и 1985 гг.
В конце 1981 г. по Москве разнеслась весть, вызвавшая ужас и недоумение у
множества людей: Сахаров объявил смертельную голодовку. Потом узнали, что
голодает он вместе со своей женой. Что он требует? Освобождения из ссылки?
Заступается за кого-либо из диссидентов? Нет, требует разрешения на выезд
в США невесты сына Елены Георгиевны, Лизы Алексеевой. Кто это такая? Ведь
разрешение на выезд вообще очень мало кому дают, и из-за этого легендарный
Сахаров готов умереть? Реакция была различной. Многие просто ничего не
понимали. Я-то знал эту милую и умную девушку, действительно очень близкую
Е.Г. и А.Д. Кое-кто полагал, что он хочет уберечь ее от преследований за
близость к семье, как ранее уберег детей, зятя и внука Елены Георгиевны,
добившись их отъезда в США. Но для многих представлялось (хотя и это
казалось неубедительным), что вообще не в Лизе дело. Важно было одно:
Сахаров протестует, бросая вызов властям, и может умереть. Многие считали,
что он не имеет права так рисковать своей, столь дорогой для народа
жизнью. Однако были люди, и у нас, и за границей, считавшие, что это
прекрасно: великий гражданин готов отдать жизнь за счастье ничем не
выдающейся девушки. Но поверх всего все же было одно: Сахаров может
умереть. Это было ужасно.
В один из тех дней мне сообщили, что Лиза накануне пыталась попасть к
президенту Академии А.П.Александрову, но ей целый день отказывали в
пропуске. Я ухватился за этот повод для каких-то действий, решил сам пойти
к нему и уговорить его принять Лизу. Это была нелепая идея, но ничего не
делать было невыносимо. Анатолий Петрович меня знал и еще недавно
продемонстрировал хорошее ко мне отношение, его помощницу-референта я тоже
хорошо знал, и я пошел, в общем, наобум. Я, конечно, ничего положительного
не добился, но узнал нечто ценное, почему об этом визите и пишу.
Когда я утром пришел в приемную президента, его помощница, Наталья
Леонидовна Тимофеева, сказала, что у него сейчас идет "оперативка" -
совещание с вице-президентами и главным ученым секретарем Академии
Г.К.Скрябиным, нужно подождать окончания. Я стал ждать, разговаривая с
Н.Л. о Сахарове, которого она помнила еще со времен его молодости. В это
время в приемную буквально влетел еще довольно молодой, энергичный
академик N и уже на ходу начал громко говорить, почти кричать: "Товарищи,
вы понимаете, что происходит? Вы представляете себе, что будет, если
Сахаров умрет? Все наши международные научные программы, все связи полетят
к черту, с нами никто не захочет иметь дела!" Узнав, что у президента идет
совещание, он убежал куда-то и, появившись минут через десять, сообщил:
"Они обсуждают именно этот вопрос. Представитель КГБ заявил, что ни в коем
случае нельзя отступать, положение под контролем и опасаться нечего.
Говорит: если уступить, "они нам совсем сядут на голову". И по-прежнему
возбужденный, опять убежал. Вскоре он снова появился и сообщил:
"Вице-президенты уговаривают Анатолия Петровича поехать прямо к Брежневу,
а он упирается". Действительно, для А.П. обратиться к Брежневу через
голову КГБ означало вступить в прямой конфликт с этой грозной и мощной
организацией. Легко понять Александрова - решиться на такой шаг было
непросто.
В этот момент ко мне подошел один видный физик-теоретик и стал
рассказывать о своей идее, касавшейся трансформации Вселенной в течение
первых нескольких минут после начала расширения. Я и вообще-то не
специалист в этих вопросах, а тут, как и все последние дни и ночи, я был
внутри весь напряжен, в голове металось что-то беспорядочное и гнетущее. Я
ничего не воспринимал и только механически выдавливал из себя: "А!.. Да!..
Интересно..." "Вот, - сказал этот теоретик, - через две недели поеду на
Пагуошское совещание за границу, а через два месяца в Англию обсудить все
это с таким-то" (он назвал очень крупного ученого). Здесь N не выдержал и
вмешался: "Может быть вы можете предсказать, что будет со Вселенной через
три минуты после начала расширения, но вы ничего не понимаете в том, что
будет через две недели. Если Сахаров умрет, можете сдавать свои
загранпаспорта, никуда вы не поедете". Тот замолчал и ушел, смущенный.
Наконец Наталья Леонидовна сказала, что я могу заходить. Анатолий Петрович
сидел за своим столом, раздраженный, хмурый, даже злой. Я стал ему
говорить, что понимаю трудность его положения, не могу посоветовать ничего
решительного, но прошу принять Лизу - может быть, это поможет найти выход,
какой-нибудь компромисс. В общем, как я не имел четкого плана раньше, так
и здесь говорил, сам не уверенный, что это к чему-нибудь приведет. Просто
хотел помочь Лизе. Настаивать на обращении к Брежневу после того, как я
узнал, что его толкают на это вице-президенты, казалось бессмысленным. Но
была одна "задняя идея": личный контакт с человеком всегда производит
благоприятное действие, большее, чем любые разговоры о нем[15].
Александров раздраженно стал говорить, что ничего не может сделать, все
это не в его ведении. "Вот, видите - все это телеграммы протеста из-за
границы", - указал он на свой стол (который сплошь, без остатка был покрыт
тесно и аккуратно уложенными пачками телеграмм) и неудачно добавил: "В
Академии только в Москве 7000 сотрудников, и у всех какие-то семейные
дела, я не могу в них влезать". Я возpазил: "Я понимаю, от них у вас и так
много забот, но сколько сахаровых приходится на столетие?" "Не могу я
ничего сделать", - повторил он. Я ушел, сказав снова: "Подумайте, может
быть, приняв Лизу, что-либо и придумаете". В общем, как я уже говорил,
визит был нелепый, но то, что я увидел и услышал, особенно о позиции КГБ,
вероятно, стоило рассказать.
Ясно было (и я это точно знаю), что на А.П. давили не только те, кто
опасался лишь разрыва научных связей, но и те, кому Андрей Дмитриевич был
дорог как уникальная личность, просто как человек, вызывавший любовь и
восхищение. Иногда слова о возможном разрыве связей были лишь
"рациональным прикрытием" для более личных чувств. Я не знаю точно, как
оно произошло, но Анатолий Петрович в конце концов преодолел себя и
совершил этот поступок - поехал к Брежневу, который решил вопрос: "Пусть
уезжает". Жизнь Андрея Дмитриевича на этот раз была спасена без большого
урона для здоровья.
Второе потрясение пришло в 1984 г., когда А.Д. снова объявил смертельную
голодовку, на этот раз требуя разрешения на поездку в США Елены Георгиевны
"для свидания с матерью, детьми и внуками и для лечения". Последний довод
можно было понять: к этому времени Е.Г. уже перенесла тяжелый инфаркт (и,
может быть, не один), уже была осуждена на ссылку в Горький. Особенность
ее состояния, как Е.Г. и А.Д. мне разъясняли, была в том, что для спасения
глаз, пострадавших от контузии на фронте, требовались лекарства, которые
были противопоказаны при тогдашнем состоянии ее сердца и наоборот (поэтому
для хирургического лечения глаз она уже трижды ездила в Италию; это,
конечно, тогда, в 70-х гг., было совершенно необычное явление). Но
мотивировка "для свидания с матерью, детьми и внуками", которую при
перечислении доводов А.Д. всегда приводил на первом месте, была многим
непонятна. Конечно, это характерно для А.Д. с его ничем не замутненным
отношением к простым человеческим ценностям. Дочь, мать, бабушка,
действительно, имеет право, быть может, в последний раз в своей жизни,
увидать самых близких ей людей. Но все знали в то время: если ты
провожаешь за границу даже близкого человека - это разлука навсегда. Вот
почему столько слез проливалось в аэропорту Шереметьево. Поэтому такая
мотивировка А.Д. многим была непонятна. Она ослабляла воздействие
требования выпустить жену для лечения. Но опять, оставляя в стороне все
эти соображения, люди знали одно: А.Д. на пороге смерти, он снова
протестует.
Однако, во всяком случае для меня, узнавшего формулу КГБ: "Положение под
контролем, опасаться нечего, а если уступить - они нам совсем сядут на
голову", как и для многих других, во всяком случае для большинства
сотрудников нашего Отдела, была совершенно ясна безнадежность и потому
бессмысленность этой голодовки. Мы тогда еще не знали, что значит этот
"контроль" КГБ. Узнали о нем потом из письма А.Д., адресованного
Александрову (см. статью В.Л.Гинзбурга в этом томе или журнал "Знамя", №2
за 1990 г.). Неслыханная жестокость "контроля" подтверждала мое самое
первое впечатление от ареста 22 января 1980 г.: раз власти пошли на эту
акцию, значит, пойдут на все. Буря возмущения мирового общественного
мнения, государственных деятелей (например Миттерана), разумеется, не
могли оказать никакого влияния на руководство Брежнева - Суслова (в 1984
г., во время второй голодовки - Черненко). Ведь все это время оно вело
преступную войну в Афганистане, в которой погибли десятки тысяч наших
молодых людей, во много раз большее число их было искалечено физически и
психологически. Погибло около миллиона афганцев. Весь мир бушевал, ООН
единогласно (за исключением наших вассалов) осудила нас. Все это было
гораздо существеннее, чем благородная борьба мировой общественности за
Сахарова (действительно оказывавшая большую моральную поддержку Андрею
Дмитриевичу и Елене Георгиевне).
Руководство страны продолжало страшную афганскую войну, не обращая
никакого внимания на возмущение во всем мире. И в то же время планомерно,
ловко подавляло героическую борьбу немногих участников правозащитного
движения. Одних - в тюрьму, лагеря, ссылку, психушки, других - за границу,
иногда делая это так, что все выглядело, как уступка мировой
общественности (Плющ, Александр Гинзбург и другие), иногда высылая
насильно (Солженицын) или попросту лишая гражданства (Ростропович и
другие). Не наивно ли было верить при этом в успех голодовки? В Москве,
для тех, кому А.Д. был дорог и таким, с его иллюзиями, каждый день
голодовки был болью. И когда он сдался, прекратил голодовку, для нас это
стало облегчением. Но не для него. Приехавшие к нему сотрудники Отдела
увидели измученного, постаревшего человека, угнетенного сознанием того,
что он не выдержал голодовки. К несчастью, он тогда же решил в будущем
начать все сначала.
Его, конечно, можно понять. Обожаемая жена, здоровье которой находится в
критическом состоянии - достаточная причина. Готовность поставить свою
жизнь "на карту" может вызвать горькое чувство и даже осуждение у других,
но тогда нужно осуждать и Пушкина, который прекрасно понимал, что он
значит для России, и тем не менее погиб, защищая свою честь и честь своей
жены от руки подонка Дантеса, от всех этих ничтожеств - Долгорукого и
прочих. Но бесперспективность борьбы Сахарова, заведомая безнадежность,
давила и мучила. Конечно, правы те, кто говорят, что, независимо от
повода, сам факт его протеста был в какой-то мере борьбой также и за всех
нас. Но я, например (как, наверное, и очень-очень многие), не хотел, чтобы
он так боролся за меня. Пусть мне будет хуже (все же не так уж плохо),
лишь бы он был жив, не превращался в старика раньше времени.
Я до сих пор не могу понять, как этот умный человек (да и многие
одобрявшие его решение, тоже умные, близкие ему люди) не сознавал простой
вещи: депортация в Горький и связанные с ней другие преследования были
прежде всего карой за его протест против афганской авантюры. Его ссылка -
лишь отзвук, отблеск, крохотная часть всего огромного преступления.
Рассчитывать на эффективность поддержки мировой общественности было в
высшей степени наивно. Говорят: американский конгресс принял специальное
решение в защиту Сахарова. Но этот же конгресс не только принял множество
решений в защиту афганских моджахедов, но санкционировал передачу им
миллиардов долларов, огромного количества вооружений. Однако это ни на
волос не сдвинуло гранитное величие тупой и жестокой власти, осуществившей
эту авантюру. Пользуясь сравнением самого А.Д., можно сказать, что его
ссылка, как и ссылка Е.Г., были лишь щербинками на этом монументальном
граните.
О том, насколько власть не придает значения зарубежным протестам, можно
было судить уже по той готовности, с которой она выбрасывала из страны и
диссидентов, и мало-мальски оппозиционно настроенных людей - писателей,
журналистов, артистов и т.п. Ведь за границей они все сильно
способствовали развитию протестов общественности, разоблачению злодеяний
нашей власти. Но это ее совершенно не трогало: "там" делайте, что хотите.
Но решение Сахарова о новой голодовке в 1985 г. было непоколебимым. Мы
знали о нем, ужасались, как и перед голодовкой 1984 г., отговаривали его
(я не забуду последнюю перед второй голодовкой "беседу" с ним в Горьком,
конечно, не устную, а на бумаге, это было 4 апреля 1984 г.). Перед
голодовкой 1985 г. он прислал А.П.Александрову письмо с заявлением, в
котором писал, что если его просьба о разрешении на поездку Е.Г. будет
удовлетворена, он сосредоточится на научной работе по управляемому
термоядерному синтезу, в противном же случае заявляет о своем выходе из
Академии наук. Ясно было, что он и голодовку возобновит. Все это усиливало
наше волнение. Я решил написать ему нижеследующее письмо (здесь и далее
опущены и заменены многоточием только те части писем, где обсуждались его
чисто деловые хозяйственные поручения, в частности, его намерение продать
дачу).

Дорогой Андрей Дмитриевич!

Упрекать Вас за действия, которые я считаю неправильными, было бы
бесчеловечно (учитывая Ваши страдания последних лет) и несправедливо
(поскольку Вы основываете свои решения на недостаточной информации: даже
когда Е.Г. ездила в Москву, вся информация поступала от диссидентов и
иностранных корреспондентов, а это очень тенденциозный источник). Но я не
считаю возможным не сказать Вам того, что, по-моему, есть правда, как бы
неприятна она не была.
Ваша "угроза" выйти из АН, если Е.Г. не выпустят лечиться за границей,
идет, я убежден, навстречу горячим пожеланиям очень многих из руководства
АН. Чтобы осуществить эту их мечту, достаточно на заседании Президиума
зачитать один абзац из Вашего письма к А.П., даже не все письмо, и
огромное большинство радостно вздохнет, избавившись от постоянной
неприятной обузы[16] (последующий шум на Западе вообще не имеет смысла, и
на него легко ответить: удовлетворили Ваше добровольное желание). Поэтому
своей "угрозой" Вы фактически заблокировали выезд Е.Г. Но главное даже не
в этом: покинув АН, Вы потенциально подрываете возможность пpодолжать в
будущем научную pаботу: о не члене АН Академия совершенно не обязана
заботиться, обеспечивать возможность работы (см. Устав).
Вы, мне кажется, недооцениваете два обстоятельства. Во-первых, западные
ученые сейчас больше всего озабочены угрозой ядерной войны и гонкой
вооружений. В январе в Москве была делегация АН США и вела переговоры о
научном сотрудничестве. Они шли очень гладко, ни Вы, ни другие диссиденты
не были даже упомянуты. Один из руководителей делегации в неофициальном,
но публичном разговоре так и объяснил: члены Нац. АН США жмут на
руководство, требуя сотрудничества и отбрасывания всего, что может
помешать.
Конечно, вполне, вполне возможно, что что-то делается по закрытым каналам
(чтобы не раздражать самолюбие и престиж), как это весьма принято, но
никаких свидетельств я об этом не знаю.
Во-вторых, требование о разрешении Е.Г. лечиться за границей очень
непопулярно. 270 миллионов людей лечатся в СССР, и такое требование в
глазах многих очень недемократично, не вяжется с Вашим образом борца за
справедливость и демократию.
Я горячо прошу Вас немедленно официально взять обратно свое заявление о
выходе из АН. Нужно послать телеграммы А.П. и В.Л. и не знаю, кому еще (но
их могут не вручить, как уж бывало) и письмо, или хотя бы сообщить устно.
Простите, что наговорил Вам таких неприятных вещей. Но никто другой этого
не сделает. Поэтому я должен был.
Всего Вам и Е.Г. хорошего - возможного и невозможного.
Жалею, что мой визит к Вам откладывался и откладывался (до 1-го марта?),
пока я не загрипповал. Без этого приехал бы.
24/II85 Ваш Е.Л.

Очевидно, что письмо написано в отчаянии. Я не уверен, что, повторись
такая ситуация теперь, я использовал бы приведенный "во-вторых" аргумент
против требования разрешить Е.Г. поездку в США. А.Д. ответил мне письмом,
в котором видна его чрезвычайная взволнованность (вычеркнутые и замененные
слова, вписанные дополнительные слова и фразы над строкой и т.п.).

Дорогой Евгений Львович!
Я не основываю свои решения на информации от диссидентов или зап. радио.
Мое решение добиваться любой для меня ценой поездки Е.Г. - основано на
том, как я понимаю свой долг перед ней, отдавшей мне все. Я прекрасно знаю
озабоченность западных ученых ядерной войной, я тоже озабочен этим. Эта
озабоченность только конъюнктурно (только иногда) противоречит защите
советских ученых. Но я не могу делать раскладки, нет у меня выбора.
Требование дать Е.Г.[17] лечиться за рубежом - не каприз, ее положение
выделено из 270 млн. людей граждан СССР ненавистью к ней КГБ. Вы не можете
этого не понимать. Она должна иметь право увидеть близких. Это тоже не
каприз. Вы предлагаете мне взять обратно заявление о выходе из АН. Я не
буду этого делать. Я убежден, что без этой угрозы (не только АН, а и КГБ)
Александров вообще ничего не мог бы предпринять по моему делу.
А. С.

Далее приписка на обороте листа:

P.S. А если АН действительно мечтает от меня избавиться - тогда это раньше
или позже все равно случится - лучше уж хлопнуть дверью. Я предпочитаю
лучше дохнуть с голоду, а не быть в такой компании, которая жаждет от меня
избавиться.
А.С.

Трагедия - это конфликт, в котором обе стороны правы. Но, как мне уже
приходилось писать, они правы по-разному: одна сторона - разумностью,
расчетливостью, другая - безрасчетной, без "раскладки" человечностью. Ужас
заключается в том, что, как и в античной трагедии, но уже в живой нашей
жизни конфликт мог разрешиться только гибелью героя, человечного и
нерасчетливого. Это не давало покоя и побуждало меня приводить Андрею
Дмитриевичу неприятные, иногда жестокие доводы.
Не помню, как происходил этот обмен письмами. Я в эти месяцы болел
(впервые - сердце) и не мог ездить в Горький.
Но выяснилось, что в вопросе о выходе из АН мы оба не представляли себе,
какую хитроумную возможность использует президент, чтобы все оставалось
тихо-мирно (см. ниже). Я написал новое письмо, которое предполагал
передать с кем-либо из детей А.Д. (им можно было ездить когда угодно). Но
они не захотели по личным причинам, а Люба сказала, что такое письмо можно
послать и по почте. И в самом деле, - я понял, что мои действия
соответствуют желаниям "органов". Это именно тот случай, когда я
фактически мог pассматpиваться, как их "агент" (всюду нужно учитывать, что
письма писались с расчетом и на "постороннего читателя").

Дорогой Андрей Дмитриевич!
Так как совершенно неясно, когда именно совершится следующая поездка к Вам
сотрудников Теоротдела, я решил попросить кого-либо из Ваших детей отвезти
Вам просимые Вами лекарства. Как Вы видите, это пока еще не все, что Вам
нужно[18].
Пользуюсь случаем сообщить Вам, что, как Вам уже телеграфировал
В.Л.Гинзбург, Ваше письмо было вручено А.П.Александрову своевременно. В
связи с этим хочу сообщить Вам также нижеследующее.
1. Ваше заявление о возможном выходе из Академии наук не будет иметь
последствий. Такого пункта о выходе в Уставе АН нет, а исключать Вас не
собираются. Вы по-прежнему будете числиться академиком.
2. Ваше заявление о возможной Вашей голодовке вызывает большое огорчение.
При теперешнем состоянии Вашего здоровья это жизненно опасно. По опыту
прошлого года Вы знаете, что никакой шум за границей не приносит желаемого
Вами результата. Это пустое сотрясение воздуха. В этом же году и этого не
будет, так как о начале Вашей голодовки никто во всем мире даже не узнает.
Поэтому я убедительно советую не совершать таких опасных и заведомо
бесполезных в смысле Ваших целей поступков.
Не знаю, получили ли Вы уже мое письмо, посланное через ФИАН. Я там
написал подробнее о лекарствах, в частности о том, что нормальная
дозировка Ноотропила не 3, а 6капсул в день.
Всего Вам хорошего, прежде всего - здоровья и уравновешенности.
9/IV1985 Ваш Е.Фейнберг

Увы, это письмо (которое тоже, конечно, не остановило бы Андрея
Дмитриевича) опоздало: 16 апpеля он начал третью голодовку[19].
С ее историей, с теми же иллюзиями о значении протестов мировой
общественности для ее исхода связан и один тяжелый эпизод, о котором я
обещал рассказать, когда описывал свою с Е.С.Фрадкиным последнюю поездку в
Горький 16 декабря 1985 г. Напомню, что это было после третьей - последней
- голодовки А.Д., когда Елена Георгиевна уже уехала в США. Это был
единственный за семь лет горьковской эпопеи (да и за все 45 лет с момента
прихода А.Д. в Теоротдел и до его кончины) эпизод, который вызвал
серьезное расхождение между мною и В.Л.Гинзбургом (а также несколькими
другими сотрудниками Отдела), с одной стороны, и А.Д.Сахаровым - с другой.
Речь идет об истории с "пакетом", о которой подробно пишет В.Л.Гинзбург в
своих воспоминаниях в этом томе (см. также воспоминания Д.С.Чернавского).
В самом конце нашего с Е.С.Фрадкиным визита, поздно вечером, когда мы
опаздывали на поезд и Фрадкин уже вышел, А.Д. узнал от меня, что мы не
выполнили его просьбу, которую он, в отличие от нас, считал очень важной.
Общее (четырех человек) pешение поступить именно так (мы считали, что
иначе возникнет серьезная опасность, по крайней мере для двух ни в чем не
повинных семей с детьми) было для нас нелегким. Но мы были убеждены в его
правильности. Конечно, в тогдашних исключительно сложных обстоятельствах
было трудно избежать какого-либо поступка, допускающего полярно
противоположные оценки. Удивительно скорее то, что это был единственный
такой случай. Впоследствии А.Д. написал в своих воспоминаниях сухо и очень
кратко: "Я понял (но не принял) причину исчезновения одного из моих
документов"(см. [1], с.15). Непосредственная же его реакция в тот момент
была остро эмоциональной. Она выразилась сначала в его письме ко мне,
написанным на следующий день. В нем содержатся и поныне тяжелые для меня
строки.

Дорогой Евгений Львович!
Посылаю экземпляр статьи для отсылки. Я забыл отдать его в понедельник.
Я вынужден написать Вам, что испытал потрясение от нашего разговора в
последние минуты Вашего приезда. Я задал свой вопрос больше на всякий
случай, считая, что ответ обязательно будет совсем другим. Те опасения, о
которых Вы говорили[20], кажутся мне фантастическими (при случае я
постараюсь это обосновать, то же, о чем Вы сказали, кажется мне
недостаточной причиной в таком жизненно важном деле). Принятое Вами
решение фактически поставило нас - или могло поставить - на грань гибели,
- и Вы не могли этого не понимать. Я, вероятно, никогда уже (или очень
долго) не смогу избавиться от возникшего у меня чувства разочарования и
горечи. Я прошу Вас ознакомить с этим письмом Виталия Лазаревича.
17/XII85 С уважением,
А. Сахаров
Я надеюсь, что Вы и Фима не заразились от меня гриппом. Это меня очень бы
огорчило! 18/XII85.

Видно, что письмо написано после ночи, наполненной тяжелыми переживаниями.
Все же он не отправил его сразу. Приписка, сделанная на следующий день,
указывает уже на некоторое смягчение. А еще через два дня он послал моей
жене и мне новогоднюю открытку:

Дорогие Валентина Джозефовна и Евгений Львович!
Поздравляю с Новым годом!
Желаю счастья и здоровья. Все хорошо, что хорошо кончается.
20/XII85 Ваш А.Сахаров

Впоследствии ни сам А.Д., ни кто-либо из нас не возвращался к обсуждению с
ним этого вопроса, так что он не мог "при случае это обосновать", да и мы
не разъясняли ему ничего. Первый наш личный контакт после этого эпизода
имел место лишь через год, когда, как я пишу ниже, в день своего
возвращения в Москву А.Д. приехал в Отдел и провел с нами такие теплые и
радостные шесть часов. Пережевывать старое расхождение никому уже не
хотелось. Конечно, его остро эмоциональные оценки, вроде "поставили нас
(или, по крайней мере, могли поставить) на край гибели" и т.п., я со своей
стороны считаю фантастическими, подобно тому, как он (по крайней мере, в
тот первый момент, да еще не имея полной информации) считал
фантастическими очень кратко и неполно сообщенные ему наши соображения. И
все же засевшая внутри горечь от этого эпизода осталась у меня и поныне.
Но вернемся к началу третьей голодовки, 16 апреля 1985 г.
Нетрудно понять, чем кончился бы этот новый шаг навстречу физической
гибели. Но здесь произошло чудо. Еще 11 марта, после смерти Черненко
состоялся знаменитый Апрельский пленум ЦК, на котором руководство страной
было возложено на М.С.Горбачева. Он был тогда совсем не известен широким
массам, ему еще только предстояло завоевать авторитет и в народе, и в
аппарате власти. По довольно достоверным слухам, избрание Горбачева было
трудным и оказалось возможным лишь потому, что удалось избежать участия в
заседании таких закоренелых брежневцев, как Щербицкий и Кунаев. 23 апреля
Горбачев выступил на пленуме ЦК с программной речью, в которой прозвучали
такие необычные слова, как "гласность", "социальная справедливость",
"перестройка", которые удивляли, но им поначалу не придавали значения. Но
уже 31 мая в Горький к Сахарову прибыл высокий чин КГБ. Из разговоров с
ним Елена Георгиевна заключила, что "Горбачев дал указания КГБ разобраться
с нашим делом. Но ГБ вело свою политику. Так что у них шла своя борьба, в
которой было неясно, кто сильней - Горбачев или КГБ"(см. [2], с.129). Если
такая борьба и шла (а это в высшей степени вероятно), то, пока А.Д.
страдал от насильственного кормления в горьковской больнице, она
развивалась очень быстро и в определенном направлении.
Как пишет в своих воспоминаниях А.Д. ("Горький - Москва...", с.4),11июля,
т.е. промучившись почти тpи месяца, он прекратил свою голодовку, "не
выдержав пытки полной изоляции от Люси и мыслей об ее одиночестве и
физическом состоянии", и был возвращен из больницы домой. Но 25 июля он
возобновил голодовку и через два дня был снова насильственно помещен в
больницу. Он, конечно, ничего не знал о развитии упомянутой "борьбы" в
верхах, однако А.Д. пишет далее (см. [1], с.7), что уже 5 сентября вновь к
нему приехал тот же Соколов, который был у него 31 мая. Но "тогда Соколов
говорил со мной очень жестко, по-видимому, его цель была заставить меня
прекратить голодовку, создав впечатление ее полной безнадежности". "На
этот раз (5 сентября 1985 г.) Соколов... был очень любезен, почти мягок...
Соколов сказал: "Михаил Сергеевич (Горбачев) прочел Ваше письмо[21]...
М.С. поручил группе товарищей... рассмотреть вопрос об удовлетворении
Вашей просьбы". На самом деле я думаю, что в это время вопрос о поездке
Люси уже был решен на высоком уровне, но КГБ, преследуя свои цели,
оттягивал исполнение решения". Оно было исполнено еще через месяц, когда
Елене Георгиевне было наконец официально разрешено поехать в США. Там ее
сначала лечили консервативно, но потом все же сделали операцию на открытом
сердце. Это в корне изменило ее физическое состояние, можно думать -
спасло ей жизнь[22].
Андрей Дмитриевич вернулся из больницы уже совсем не тем, даже еще не
пожилым человеком, каким он был до всех голодовок[23].

Освобождение
Еще целый год истек, прежде чем к А.Д. пришла свобода, и притом с такой
полнотой, о которой никто ранее и мечтать не мог. В течение этого, 1986
г., я и сам болел, и дома у меня сложилась ситуация, не позволявшая мне
отлучаться. Поэтому наше с А.Д. общение ограничивалось перепиской. Однако
благотворные перемены в стране нарастали и соответственно нарастали наши
надежды на перемену в судьбе А.Д. Мы с нетерпением ждали их, ловили
обнадеживающие признаки. Наконец наступил тот памятный день, когда поздно
вечером представитель "органов" привел в квартиру А. Д. двух монтеров,
спешно установивших телефон. Уходя, руководитель операции сказал: "Завтра
к вам будет важный звонок". Этот звонок состоялся. Звонил М.С.Горбачев.
Я узнал об этом через два-три дня из рассказов тех, кто слушал иностранные
"голоса". Говорили нечто невероятное: будто Горбачев пригласил А.Д.
приехать в Москву и "приступить к своей патриотической деятельности". Я
решил, что здесь ошибка, результат двойного перевода. Вероятно, было
сказано "начать работать на пользу родине", а при переводе с русского на
английский и обратно получилось "патриотическая деятельность". Узнав
горьковский номер телефона- 2669560 - я, смеясь от счастья, позвонил
А.Д.Спросил: "Когда же вы приедете?" Он ответил: "Елене Георгиевне нельзя
выходить, если мороз ниже - 10°. Вот обещают в понедельник потепление.
Если так и будет - приедем во вторник утром". Повторяя какие-то
полуосмысленные слова, я, уже в шутку, сказал: "Андрей Дмитриевич, а вы
помните? Во вторник в 3 часа, как всегда, семинар. Ну, ладно, не
принимайте всерьез, вы будете измучены, и вообще будет не до того".
Во вторник 23 декабря, как я знаю по рассказам, рано утром, еще в темноте
Е.Г. и А.Д. встречала толпа фото-, кино-, теле- и просто репортеров. Тьму
рассеяли фотовспышки. Разумеется, смешно было ожидать, что А.Д. приедет на
семинар (я только потом увидел хроникальные кадры, в которых, видимо,
отвечая на вопрос какого-то репортера, еще на вокзале, он говорит: "Первым
делом я поеду в институт"). Днем В.Я.Файнберг поехал к нему домой на своей
машине, просто чтобы узнать, чем можно помочь (телефон на квартире был
выключен). Но А.Д. заявил, что поедет в ФИАН. Ничего не зная об этом, я
пришел в Отдел в 2.30 и застал коридор, гудящим от невероятной новости:
А.Д. уже здесь, в своей комнате, где на двери висела та же картонная
табличка с его именем (уже пожелтевшая за семь лет), что была до его
ссылки. Стоял тот же старинный резной письменный стол, который перешел к
нему после смерти Игоря Евгеньевича. Мы обнялись и в том же состоянии
радостного возбуждения я повел его в конференц-зал института на семинар,
где уже собралось много людей. Все уже знали и встретили А.Д.
аплодисментами. Он сел на свое обычное место, а я как председательствующий
стал говорить нечто беспорядочное. Начал, напомнив фразу, которую
вразнобой произносят на сцене артисты, изображающие толпу и ее говор: "Что
говорить, когда нечего говорить". А потом рассказал почему-то, как мы с
И.Е. поставили А.Д. на аспирантском экзамене четверку (см. выше). И сам
спросил: "Боже мой, почему я это говорю?" Ритус воскликнул: "От полноты
чувств". Все рассмеялись.
По совершенно случайному совпадению назначенный доклад был посвящен той
самой барионной асимметрии мира, которой четверть века назад дал свое
объяснение А.Д. Докладчик начал словами: "Как показал Андрей
Дмитриевич[24]..." А после семинара, радостных рукопожатий старых коллег,
мы, четверо "старших", вместе с А.Д. снова пошли в его кабинетик, и
начались бесконечные разговоры[25]. А.Д. рассказал подробнее о разговоре
по телефону с Горбачевым. Он приведен в его воспоминаниях ("Горький -
Москва...", с.29-30) и повторять его здесь я не буду. Оказалось, Горбачев
действительно сказал "возвращайтесь и приступайте к своей патриотической
деятельности". Это означало полное признание правоты А.Д., того, что он
говорил 18 лет назад. Разговор этот замечателен широтой, с которой
действовал Горбачев, и неизменным чувством собственного достоинства, с
которым встретил свое освобождение А.Д., сразу же заговоривший о других, о
своих товарищах по правозащитному движению.
Я не буду писать о последних трех годах его жизни после ссылки. Они были
уже у всех на виду. И хотя и здесь можно было бы рассказать немало
интересного, нужно кончать, - и так получилось слишком много.
А.Д. был подхвачен начавшейся у нас революцией (скромно называемой
перестройкой), которую он провидчески призывал еще в 1968 г., основные
идеи которой совпадали с его идеями. Осуществлялись самые невозможные,
нереальные мечты, - гласность, свободные речи на митингах и демонстрациях,
ликвидация всеохватывающей цензуры, свобода религий с возвращением им
храмов, конец конфронтации со всем "чужим" миром, ставшим нашим другом, -
все то, что необходимо демократии, но недостаточно для нее. Оставалось (и
остается) требующая многих десятилетий задача преобразования людей в духе
демократической ответственности каждого за все общество, в духе глубокого
правосознания и готовности к сознательному самоограничению в интересах
общества, в духе терпимости к чужому мнению.
А.Д. выступал как "посол перестройки" за рубежом, - его слову верили
ведущие государственные деятели Запада. Он выдвигал новые конструктивные
идеи огромного значения. Нельзя не поражаться, читая материалы его
выступления на "Форуме за безъядерный мир, за международную безопасность"
уже в феврале 1987 г. Намечая пути к разоружению, обсуждая ядерную
стратегию[26], он выступал как специалист, и его идеи (отказ от "принципа
пакета" и др.) были воплощены в международной политике нашей страны
(конечно, я не могу судить, насколько они понимались и без него). В
последующей бурной политической деятельности можно кое с чем в его
конкретных действиях не соглашаться - никто, даже великие люди, не
застрахованы от ошибок. Но он предстал перед всем миром, - и прежде всего
перед нашим народом, - как символ чистоты и справедливости, чуждый
политиканству (и потому его нельзя назвать "политиком", которому оно порой
необходимо), невосприимчивым к поношениям, которые обрушивали на него
люди, остававшиеся в тисках прежней, десятилетиями вдалбливавшейся в них
идеологии, не доросшие до подлинно демократического сознания.
Я хотел бы вместо воспоминаний об этом этапе, закончить словами о чисто
личных качествах А.Д.
Ныне покойный товарищ А.Д. и по университету, и по аспирантуре
М.С.Рабинович (см. его воспоминания в этом томе) говорит, что тогда А.Д.
чувствовал себя по существу одиноким. Эти же слова я услышал недавно от
Елены Георгиевны. В.Л.Гинзбург (см. его статью) считает, что к А.Д.
применима характеристика, данная Эйнштейну его биографом А.Пайсом:
apartness - обособленность, отстраненность. Действительно, часто,
разговаривая с ним, особенно если речь шла не о чем-то обычном, бытовом, я
испытывал ощущение, что в нем параллельно разговору идет какая-то
внутренняя жизнь, и это отнюдь не снижало его внимания к тому, что
говорилось. Просто он непрерывно перерабатывал внутри себя что-то
связанное с тем, о чем шла речь, и результат этой переработки высказывал
очень скупо.
Но если он и был "одинок", "отстранен", то это непостижимым образом
совмещалось с его эмоциональностью и силой чувства к другим людям. Только
в "одиночестве" ему было бы холодно. В самом деле, он сам пишет, какое
потрясение он испытал от смерти его первой жены, Клавдии Алексеевны. О
силе его глубокого чувства к Елене Георгиевне, "Люсе", может теперь судить
каждый по обоим томам его воспоминаний: "Воспоминания" и "Горький -
Москва, далее везде".
Я вспоминаю один случай в ФИАНе, относящийся к 70-м гг. Я подошел к
лестнице, ведущей в конференц-зал, и увидел спускающегося по ней А.Д.
Подняв над головой полусогнутые руки, неловко ступая в этой позе по
ступенькам, как почти всегда произнося слова с расстановкой, он едва не
кричал мне: "Евгений Львович! Ужасное несчастье, ужасное несчастье! Люба
(младшая дочь А.Д. - Е.Ф.) родила мертвого ребенка, точнее, он умер сразу
после рождения. Ужасное несчастье, ужасное несчастье", - повторял он, уже
спустившись ко мне. А через два года, придя с опозданием на начавшийся уже
семинар, сел со мной рядом и, сияя, сказал тихо: "Люба родила, все
благополучно".
Короче говоря, этот внешне суховатый, корректный, "отстраненный" человек
был в то же время парадоксальным образом глубоко эмоционален, даже
страстен. Он был верным другом и своих товарищей молодости, и
единомышленников по правозащитному движению, и это тоже видно из его
воспоминаний. Он мог написать друзьям поздравительную открытку и подписать
ее: "С большой любовью. Целую Андрей". В нем было много нежности к людям,
любви и потребности во взаимности. Одинок? Отстранен" Нет, все сложнее.
Как и в его научной жизни, - вряд ли постижимо. Вспомним слова выдающегося
физика Зельдовича, которые приводит в своих воспоминаниях В.Л.Гинзбург:
"...других физиков я могу понять и соизмерить. А Андрей Дмитриевич - это
что-то иное, что-то особенное".
В один из годов горьковской ссылки мы с женой стали посылать ее
коллеге-знакомой Л. В. Гороховой уверявшей, что она владеет графологией,
образцы рукописных текстов некоторых лиц. Делалось это очасти, чтобы
развлечь инвалида, прикованного к своему креслу. Отбирались люди, которых
она никак не могла знать и не могла знать их почерк. Тексты посылались
почтой под номерами, а она диктовала результаты анализа по телефону. В
первой посылке было два текста- Андрея Дмитриевича и одного, можно
сказать, почти противоположного ему по свойствам личности академика.
Заключение уже по этому второму человеку поразило нас точностью даже в
деталях: "...(очень) умный, хитрый (или с хитрецой)... Добр, но больше
"для себя". Нежный. К людям, к человечеству относится, в общем, плохо
(видимо, вследствие высокомерия)... Нечестность (в карман не залезет, не
убьет)" и т. Д. Но вот анализ почерка А. Д.:
"Прямота. Честность. Доброта. Наивность, иногда соседствующая с
инфантильностью. Несомненно умный. Ум не эгоцентричный, гуманный. Добро
принимает человечество. Одаренность несомненная. К себе относится даже
чересчур скромно. Поэтому его в жизни щелкали по носу. О карьеризме и
говорить нечего. Свое дело делает обязательно, если только не по
принуждению. Дело делает со всей охотой. Должно быть, благополучен лично.
Душевно щедр. Любит людей, и, в частности, близких ему. Способен к
жертвенности (не ярко выражено). Можно с ним идти в любую разведку
(обычный резюмирующий критерий этого графолога - "можно ли с человеком
идти в разведку" -Е.Ф.). В опасной ситуации сделает так, что не ему будет
лучше, а другому".
Неужели графология точная наука?
* * *
Последний раз я видел его в понедельник 11 декабря 1989 г., в день, в
который по его призыву происходила двухчасовая политическая забастовка. В
ФИАНе было устроено двухчасовое общее собрание в 10 часов утра, на котором
он выступил с блестящей речью. Я подходил к главному зданию, когда из
машины вышел человек в короткой куртке и шапке-ушанке. Он бодро взошел,
почти взбежал по ступеням главного входа, сверху помахал мне рукой и
остановился, поджидая меня. Я из-за плохого зрения не мог его разглядеть,
по фигуре и движениям показалось, что это кто-то другой, более молодой.
Только по этому движению рукой, да подойдя ближе, я увидел, что это он.
Бурная политическая жизнь последних трех лет почти омолодила этого так
постаревшего после страшных голодовок человека.
И все же через три дня он рухнул.

Литература
Андрей Сахаров. Горький, Москва, далее везде. Нью-Йоpк, изд-во им.Чехова,
1990.
Елена Боннэр. Постскриптум. Книга о горьковской ссылке. Paris, Ed. de la
Presse Libre, 1988. М., изд-во СП Интербук, 1990.


Примечания

1. Я позволил себе включить в последующий текст отрывки (их очень мало) из
публиковавшихся уже мною двух-трех заметок об А.Д.
2. См. воспоминания В.Я.Файнберга в сборнике "Воспоминания о И.Е.Тамме".
М., 1981; 3-е издание - М., 1995.
3. Этого не было - ни тогда, ни впоследствии - в личном, домашнем общении.
Здесь он был лишь в самом начале несколько скован, а так - мил, естествен
и еще более привлекателен.
4. Упоминавшийся уже В.А.Фабрикант рассказал мне, что когда Игорь
Евгеньевич рекомендовал ему Андрея Дмитриевича для преподавания, он
удивился, что тот нуждается. Ведь его отец - автор издававшихся учебников,
задачников, научно-популярных книг - хорошо обеспечен и может помочь. "Я
его хорошо знаю", - сказал В.А. "Да, но вы не знаете Андрея Дмитриевича",
- возразил И.Е.
5. См. Р.Г.Далитц, "Кандидатская диcсертация Андрея Сахарова", УФН, 1991,
т. 161, № 5, с. 121-136. (Прим. ред.)
6. Было бы наивно и неверно истолковывать такое поведение Александра
Исаевича как просто невежливое или недоброжелательное. Нужно помнить, что
в то время он был поглощен, охвачен, одержим своим Делом, и это сочеталось
со всепоглощающей целенаправленностью его четких действий (поистине
"американская деловитость" и русский (контр)революционный размах). Все
постороннее отметалось. Я был свидетелем и участником трех его попыток
найти себе стоящего союзника среди академических физиков, обладавших
привлекательной общественной репутацией. Он встречал с их стороны
искреннее восхищение, готовность посодействовать (скажем, в перепечатке
его неизданных произведений), но для него это все было "не то". Теперь же
он пришел, чтобы впервые встретиться с человеком из той же среды, но уже
совершившего великий поступок, переступившего порог. Поэтому все остальное
было несущественным, могло только помешать.
7. Т. К. Хачатурова уверенно считает, что А. Д. запамятовал обстоятельства
их ухода: на самом деле по телефону были вызваны одно за другим два такси.
Шофер Сахарова спросил А. Д.: "Что это у вас, совещание, что ли, было?"
8. См.: жуpнал "Знамя", 1990, №2.
9. Я вообще был невысокого мнения о прагматической ценности подобных
действий. Недавний опыт разгрома, учиненного в математике (1968-1969 гг.;
я подробнее пишу об этом ниже в разделе "Арест и высылка в Горький"), был
хорошим примером. Однажды (вероятно, в конце 1970 г.), когда мы выходили
вместе из ФИАНа, я сказал А.Д.: "Все мы ходим под Богом. Хотя я, как вы
сами знаете, в диссидентской деятельности не участвую, может случиться,
что и меня посадят. Чего доброго, вы и Игорь Евгеньевич начнете кампанию в
мою защиту, с подписанием писем и т. п." "Обязательно начнем!" - с жаром
ответил А.Д. "Так вот, я очень прошу ничего такого ни в коем случае не
делать, - возразил я.- Мне это не поможет, а сознание того, что из-за меня
обрушатся удары на тех людей, которые в этом примут участие, сделает мое
состояние психологически невыносимым". - "Хорошо, посмотрим, -
примирительно сказал А.Д. - Будем надеяться, что вопрос об этом не
встанет".
10. Не следует думать, что у А.Д. была идеальная память (недаром он многое
тщательно записывал, хранил копии писем и т. п.). Я установил это точно в
одном случае. В 1976 г. я писал свою статью для сборника воспоминаний об
И.Е.Тамме (вышло три издания - в 1981, 1983 и 1995 гг.) и включил в нее
один красочный эпизод. В 1956 г. происходили выборы на новый срок
президента Академии наук А.Н.Несмеянова. Все отделения, кроме
физико-математического, спокойненько высказались за это. Но И.Е. убедил
свое отделение потребовать от Несмеянова, чтобы он сначала представил
программу возрождения научной биологии (и борьбы с бюрократизмом в
президиуме АН). На общем собрании Академии это вызвало бурю. В конце
концов сошлись на том, чтобы избрать Несмеянова немедленно, но через три
месяца созвать новое собрание и обсудить его программу. Это и было
сделано, снова в обстановке жестоких споров и взаимных нападок. Но я знал
это только по чьим-то рассказам, сам не был свидетелем. Естественно, я
решил проверить достоверность рассказов у ближайших друзей И.Е., его
соратников по борьбе с лысенковщиной, академиков М.А.Леонтовича и
А.Д.Сахарова. К моему огорчению каждый из них, пожав плечами, ответил:
"Ничего подобного не было". Но случай был очень уж интересный, выбрасывать
его из статьи было жалко. Я пошел в архив АН, попросил стенограммы общих
собраний 1956 г. и обнаружил, что все происходило так, как я здесь
рассказал. Но самое удивительное было то, что на явочных листах обоих
собраний (тогда принимавшие в них участие академики лично расписывались)
стояли хорошо знакомые подписи их обоих! Они присутствовали при этом
(скорее всего участвовали в подготовке решения Отделения), но начисто все
забыли (в 1976 г. одному из них было 73, другому- 55 лет).
11. Недавно я услышал другую версию: Пилюгин задал вопрос на собрании
партфракции.
12. Эта версия, оказывается, еще жива! В декабре 1990 г. одна солидная
газета, отмечавшая годовщину со дня смерти А.Д. публикацией отрывка из его
нобелевской речи, пожелала сопроводить этот текст дополнительным
материалом и попросила меня ответить на два вопроса. Первый из них был:
"Когда именно Сахаров прекратил свою научную деятельность?" Мой ответ, что
этого никогда не было, вызвал удивленное замечание: "Но ведь широко
распространено мнение, что он перешел к общественно-политической
деятельности потому, что иссяк как ученый!" Поистине: "Клевещите,
клевещите - что-нибудь да останется". И осталось даже теперь, когда,
казалось бы, все о нем всем известно. Легко представить себе, что же было
тогда..
13. С этим, кстати, связан смешной эпизод. 22 января я был в санатории. В
первый же день моего вскоре последовавшего возвращения в ФИАН мне передали
строгий запрос сверху: Почему, когда А.Д. вывозили на самолете в Горький и
он был чем-то обеспокоен, Елена Георгиевна его успокаивала: "Ничего,
Евгений Львович все сделает". Кто такой Евгений Львович, и что он должен
сделать? Ясно было, что А.Д. беспокоился о судьбе этих статей. Но не такой
в Отделе народ, чтобы не понять этого и без меня. Статьи были должным
образом оформлены, С.И.Никольский не побоялся направить их в печать, в наш
центральный "Журнал экспериментальной и теоретической физики" (ЖЭТФ), а
там редактором был П.Л.Капица, его первым заместителем, реально ведшим всю
текущую работу, - Е.М.Лифшиц, и все пошло гладко. В ближайших летних
номерах статьи были опубликованы, и "страшное имя" появилось на страницах
печатного органа. Важно было, конечно, и то, что Главлит не наложил
запрета. Но к тому времени было, видимо, уже принято решение не мешать
А.Д. в научной работе.
14. В один из годов горьковской ссылки он приехал к нам в Отдел на две
недели и привез свой большой доклад на эту тему. Когда мы показали ему
статью А.Д. (к тому времени мы о ней вспомнили), он ахнул, - в ней было
сделано многое из того, что потом независимо повторили другие теоретики за
рубежом.
15. Лет 25 тому назад в США был проведен такой эксперимент. Ста владельцам
придоpожных мотелей разослали вопрос: примете ли вы постояльца-негра.
Более двух третей (цифры привожу на память) ответили отрицательно. Но
когда к ним направили реальных негров, то отказались их принять менее
одной трети хозяев. Это было истолковано как благотворное влияние личного
человеческого общения. В случае с А.П.Александровым на это вполне можно
было рассчитывать.
16. На самом деле реакция оказалась более хитрой, см. ниже (1990 г.).
17. В письме пpопущено слово "возможность".
18. Как-то так сложилось, что на мне лежала ответственность за снабжение
Е.Г. и А.Д. лекарствами. Андрей Дмитриевич присылал длинные списки, и мы
раздобывали их либо в Москве, либо за границей. Один раз нужное редкое
лекарство прислал Генрих Бёлль. Я все собирал, и их отвозили (см.
Приложение).
19. В своей статье "Кому нужны мифы?" (журнал "Огонек", №-11 за 1990 г.)
Елена Георгиевна цитирует п.2 этого письма (начиная со слов "Ваше
заявление..."), но без последней фразы ("Поэтому я убедительно
советую...") и не называет моего имени как автора. Она остро иронизирует
по поводу этих строк: "Вот как!.. А "сотрясение воздуха" всегда помогало.
Пока меня не заперли в Горьком, было опубликовано все, что Сахаров там
написал" и т. д. Верно, героическая деятельность главным образом самой
Елены Георгиевны сделала возможным спасение и публикацию написанного
Андреем Дмитриевичем, но какое это имеет отношение к совершенно
безрезультатным требованиям мировой общественности (об освобождении А.Д. и
разрешении поездки Е.Г.), к ужасам бессмысленной голодовки? Я продолжаю
считать, что сказанное в моем письме было правильно, и не вижу оснований
для иронии. Впрочем, в этой статье Елены Георгиевны было немало
несправедливых слов и по поводу других лиц. Она сама начинает ее словами:
"Странное создалось положение. Я все время кого-то обижаю" (это
неудивительно, ее статья написана вскоре после внезапной трагической
кончины А. Д. Елена Георгиевнна проявила в эти страшные, горестные дни
поразительное мужество и стойкость. Но ее состояние все же не позволяло
быть этому мужеству и стойкости безграничными, а ее высказывани-ям- без
исключения справедливыми). Я не испытал чувства обиды за себя, поскольку
считал (и считаю) себя в этом вопросе правым.
20. Конечно, это не был устный разговор. Мы писали на клочке бумаги. А.Д.
боялся меня заразить, все было скомкано, я ограничился двумя фразами и не
сумел объяснить ситуацию достаточно подробно.
21. По-видимому, имеется в виду письмо А.Д., посланное Горбачеву в
последние дни июля, в котором А.Д. обещал "прекратить свои общественные
выступления, кроме исключительных случаев" (А.Д. замечает в той же книге,
что начал его писать за месяц до этого), если Е.Г. поездка будет
разрешена.
22. В той же статье в "Огоньке" Елена Георгиевна пишет, что именно
протесты мировой общественности и беспокойство государственных деятелей
Запада принесло это освобождение для нее и А.Д., "а новое правительство
или старое - дело второе". Согласиться с этим никак нельзя. Почему-то при
"старом правительстве", в 1984 г., такая голодовка не помогла. Да и все
годы ссылки почему-то "протесты тысяч иностранных ученых, "День Сахарова""
и все остальное, что Е.Г. перечисляет, не только не привели к такому
освобождению, но положение все ухудшалось: осудили Е.Г. на ссылку,
ужесточили режим, дошли до кражи сумки с рукописями А.Д., сопровождавшейся
его временным отравлением и т. д. Мне кажется, эта оценка - "новое
правительство или старое - дело второе" - глубоко несправедлива. "Старое
правительство", если в чем-то и уступало, скажем, высылая Плюща, Гинзбурга
и др. (повторяю: неясно еще, "уступало" ли или высылало в том же порядке,
как Солженицына), то делало это "сквозь зубы", ничего не изменяя во всей
остальной репрессивной политике. "Новое" же правительство освободило всех
правозащитников. Не исключено, конечно, что именно потому, что во главе
страны оказался Горбачев (а не Черненко, как было во время безрезультатной
страшной голодовки 1984 г.), давление зарубежного общественного мнения
помогло новому руководителю преодолеть сопротивление КГБ.
23. Как-то меня спросили: почему я так страстно уговаривал А. Д. не
голодать? Ответ прост: я не хотел, чтобы он умирал, чтобы снова и снова
испытывал мучения, которым его подвергали. Я знал, что власть не отступит,
что протест всего мира для нее ничего не значит. А. Д. рассматривал как
поражение и слабость воли неудачу голодовки 1984 года. На самом деле он
проявил поразительное мужество, но результат был предопределен. Нетрудно
представить себе, чем окончилась бы и голодовка 1985 года, если бы
генсеком был избран не Горбачев, а Гришин, или Щербицкий, или Романов. Я
не сомневаюсь, что сам А. Д. считал, что своими голодовками он одержал
победу над властью. Разубеждать его в этом было бы жестоко. Более того,
быть может, именно уверенность в этом придала ему новую веру в свои силы и
помогла в последующей борьбе. Пусть так. "Все хорошо, что хорошо
кончается".
24. Вообще, все эти годы пугающее имя Сахарова, его работы открыто
фигурировали на семинаре. Не только мы, но и многие другие физики в Москве
тщательно следили за тем, чтобы нужные ссылки на его работы всегда
помещались в статьях основных журналов - ЖЭТФ и Успехи физических наук.
Один раз во время горьковской ссылки А.Д., как академик (это его право),
представил статью Б.Л.Альтшулера в "Доклады Академии наук СССР". В данном
случае возникло смятение, трудности, редакция колебалась, но все же
удалось "пробить" эту статью, и она появилась с подзаголовком:
"Представлено академиком А.Д.Сахаровым".
25. В своих воспоминаниях ("Лит. газета", 19 декабря 1990 г.) А.Б.Мигдал
пишет, что, узнав о приезде Сахарова, он и некоторые другие
физики-теоретики поехали на этот первый семинар. Это неточно. Они (а также
известные журналисты Ю.М.Рост и О.П.Мороз) приехали на второй семинар,
через неделю. Ю.М.Рост много тогда фотографировал.
26. А.Д.Сахаpов. "Горький, Москва, далее везде", с.51 и далее.













Э.Б. Глинер
Создал "иное время"

Я познакомился с А.Д. (так, по традиции, физики обычно звали Андрея Дмитриевича) в 1967 г. Тогда он еще жил возле метро Сокол, в одном из домов с "квартирами повышенной метражности", построенных для тех, кто был втянут в гигантский омут военной индустрии. Квартира была неуютно пуста, как будто ее еще не заселили, хотя кое-какая мебель из прессовки и фанеры уже завезена. То и дело звонил телефон. А.Д. отрывался и подолгу разговаривал. Как я понял, готовился ученый совет, обсуждалась повестка - защиты, отзывы, характеристики, вся эта ненавистная механика, по законам которой наука пробивается в калачный ряд.
Мы обсуждали некую курьезную теоретическую возможность. А.Д. нарисовал оси координат - "как учат на первом курсе", заметил он. На графике появилась кривая, та, которую я до этого обрывал в зоне курьеза. Но А.Д. продолжил ее дальше, как мне казалось, в зону абсурда. "Вот здесь начинается содержательная физика". Я не понимал. Звонил телефон. Я ожидал А.Д., лихорадочно соображая... Да, он прав.
Схватывать идею на лету - отличительный признак способного индивидуума (и все хорошие физики-теоретики таковы). Мгновенно продолжить идею, увидев смысл в заключении, которое большинство считало бы абсурдом, - отличительная черта гения.
Редко, но систематически, я стал бывать у А.Д. Надо было просто позвонить ему, он сразу называл время, обычно в тот же день. Мы работали в разных областях. Физику элементарных частиц я знал не лучше, чем, вероятно, большинство читателей этих строк. Тем не менее (или поэтому?) на основе неких общих представлений я активно отрицал возможность кварков как реальных частиц, а не как некоего абстрактного описания внутренней геометрии элементарных частиц. А.Д. улыбался - мягкий, но красноречивый ответ (а обычно теоретик нетерпим). Как раз в то время он обдумывал эксперименты по обнаружению кварков. Мою область, эйнштейновскую теорию гравитации, А.Д. не знал в технических деталях, но зато с первого взгляда видел такой широкий спектр нерутинных теоретических возможностей, который недоступен узкому специалисту.
Иногда он доставал исписанные общие тетради и читал мне оттуда. Постепенно я догадывался, что это шутки, изложенные в стиле научной теории, и соответственно начинал их обсуждать в шутливом тоне. Он был как будто удовлетворен. Попрощавшись и спускаясь по полутемной лестнице (А.Д. жил уже в другой, тесной квартирке на ул. Чкалова), я вдруг думал: "Да шутка ли это или предвидение научных забот следующего века?" По рассеянности я сворачивал в заставленный пустой тарой и залитый лужами двор. В обстановке этого "Пикника на обочине" мысль о будущем сменялась соблазном: "А может удастся стрельнуть билетик?" - от дома А.Д. было рукой подать до Театра на Таганке.
В беседах А.Д. со мной политические темы редко затрагивались. С одной стороны, вплоть до перестроечной эпохи рубцы марксистского воспитания мешали мне понять глубокую идею принципиальной необходимости конвергенции двух систем, активным пропагандистом которой он был. С другой стороны, была моя лагерная выучка - никого не провоцировать на криминальные речи (сахаровский "самиздат" я получал от близких друзей, никогда от него самого). Лишь его редкие замечания помогали догадаться, как сформировались его политические взгляды. Но однажды, уже в дверях на лестницу, Елена Георгиевна, супруга А.Д., задала мне вопрос: "Как в Ленинграде?" В ответ на мое неопределенное мычание, она назвала десятки тех, кто уже не мог молчать или не мог смолчать и оказался один на один с "морально-политическим единством" партийно-государственной монополии.
Я ушел пристыженный за свое неведение, за молчание, за непонимание, что же все-таки происходит, как жить. Это было началом "социологического кружка", которому я отдал почти пять лет жизни. Мы, несколько негуманитариев, поставили себе как первую цель разобраться в понятных для нас точных терминах, почему и октябpьская революция, и победа над нацизмом, обе породившие столько надежд, сумели все их, вместе с миллионами веривших и обманутых, похоронить в безвестных могилах вдоль крестного пути к "развитому социализму". Мы строили динамические модели общества как саморегулирующейся системы, стабилизируемой огромным множеством "социальных" обратных связей. Устрашающий ответ был: социальная структура, созданная большевистской контрреволюцией 1917 г., неизбежно ведет (с течением времени, если и не с самого начала) к узурпации власти преступной кликой. Тогда обсудить с А.Д. это не удалось. Два ведущих члена нашего кружка погибли при обстоятельствах, остающихся для выживших загадочными (случай, судьба, КГБ?). Затем грянул Афганистан... Ссылка А.Д... Мой отъезд из страны... Лишь пару месяцев назад, когда А.Д. был в Стэнфорде, я в немногих словах рассказал ему об итогах нашей деятельности.
Наша группа не стала диссидентской. Она распалась до выхода в самиздат (возможно, я опубликую в дальнейшем ее материалы). Но сколько семян, брошенных супругами Сахаровыми, не только взошли, как в нашем случае, но и дали плоды? А идея конвергенции двух систем, поддержка которой была триумфом политического мышления А.Д.? Я думаю, это единственное политическое кредо, которое, возможно, могло бы спасти перестройку, и спасти страну от кровопролитных потрясений. Увы, перестроечные мыслители, столь много заимствовавшие у А.Д., забыли, у кого, собственно, они учились. Без обмана и подлога правящая элита не могла бы назвать себя единственной реальной политической силой в стране, претендуя на власть, которую следовало бы уступить тем, кто говорил о реформах, когда это считалось государственным преступлением.
Но вернусь к встрече с А.Д. в Стэнфорде. Я заговорил с ним о физике. Он почти сразу перебил: "Знаете, у нас сейчас многое изменилось. Приехав, вы нашли бы совсем другую страну. Люди заговорили..." Затем он стал рассказывать о расследовании деятельности бюрократии. Помню, он упомянул Управление мелиорации, которое, получая из бюджета огромные суммы, лишь несколько процентов тратило на собственно мелиорацию, остальное съедал аппарат. А.Д., мне кажется, не согласился с моей насмешкой над кооперативами при "социализме", но не стал возражать. "Забастовка шахтеров полностью изменила ситуацию в стране", - сказал он. "Она вызвала кризис власти. Хуже, чем сейчас, положения в стране никогда не было. Так продолжаться не может. Решающие изменения произойдут еще в этом году". И затем: "Много умной и энергичной молодежи пришло в политику. Я предвижу перемены к лучшему". Они действительно произошли, хотя пока только на восточно-европейской периферии.
И вот это трагическое известие: А.Д. не стало.
Я не был его близким другом. Поэтому не мне писать о личных качествах А.Д. Взамен я скажу несколько слов о его, на мой взгляд, главном и эпохальном достижении в физике.
Центральными фигурами двух основных эпох в физике, классической и релятивистской, были Ньютон и Эйнштейн, оба - создатели теория тяготения. От теории до осмысления ее лежит, однако, громадная дистанция. Я думаю, что ключевое слово, равно применимое к обеим упомянутым теориям, это пока привычка, восхищение, а не понимание.
Обе теории опираются на закон Галилея: все тела, независимо от любых их свойств, в поле тяготения движутся по одному и тому же закону - с ускорением, одинаковым для всех тел. В этом смысле поле тяготения универсально, в отличие от всех других физических полей (например, электрическое поле вообще не влияет на движение незаряженного тела).
В силу закона тяготения, траектории движения тел не могут быть какими угодно, они образуют бесконечное, но определенное по своим свойствам множество. Из допускаемых теорией траекторий можно строить различные фигуры, - примерно в том же смысле этого слова, как в "школьной" евклидовой геометрии это делают из прямых и их отрезков. Но геометрия, связанная с тяготением, более сложна. Во-первых, она использует кривые линии. Во-вторых, ее фигуры не статичны, а динамичны, потому что она рассматривает и зависимость этих фигур от времени. Таков, говоря, конечно, очень приблизительно, подход к описанию тяготения в теории Эйнштейна.
И вот что важно: эта геометрия, как говорилось, универсальна. Она не зависит непосредственно от свойств тел. Но движение всех тел, эволюция всех физических полей в природе происходят по законам, подчиненным этой геометрии. Физики эту динамичную геометрию называют пространством-временем. Если нет пространства-времени - нет ничего, даже пустоты. Но пустое пространство-время как бы становится первичной субстанцией физики.
Геометрическая эйнштейновская теория очень изящна, очень точна. Использовать ее геометрическое описание легко, т.е. к нему легко привыкнуть. Но вот что стоит за ним, "из чего сделана" эта геометрия? Имеет ли смысл сам этот вопрос вообще?
Глубокое переосмысление понятий другой области физики, квантовой физики, позволило А.Д. ответить на вопрос "из чего"- из виртуальных пар "частица-античастица".
Согласно квантовой теории, "физическая пустота", разделяющая физические частицы (скажем, молекулы газа), на самом деле не пуста, а заполнена такими парами (пара нужна, чтобы удовлетворить квантовым законам сохранения). Каждая пара рождается на очень короткое время и затем исчезает - поэтому их и называют виртуальными. Опыт подтверждает их существование: они взаимодействуют с элементарными частицами.
А.Д. понял, что между "пустотой из виртуальных пар" и гравитацией должна быть связь. Я поясню его идею своими словами, чтобы избежать специальных терминов. Из-за взаимодействия с хаотически рождающимися парами, положение элементарной частицы в течение малых промежутков времени неопределенно. Более определенно среднее положение частицы за достаточно большое время. (Фактически, почти то же можно сказать и о ходе времени.) Чтобы в среднем частица могла покоиться или двигаться без ускорения, распределение виртуальных пар в пространстве и времени должно быть, так сказать, "уравновешенным", симметричным. До появления работы А.Д. это молчаливо и предполагалось. Но если это неверно, то в каком-то направлении смещения частицы, вызванные виртуальными парами, будут происходить чаще, чем в противоположном. Частица в этом направлении будет ускоряться. Согласно А.Д., это и есть гравитация. Он показал, что неуравновешенность распределения пар (или, в геометрических терминах, "искривленность") может вести к геометрии эйнштейновской теории. В дальнейшем это было подтверждено и иным методом, чем использованный А.Д.
Таким образом, А.Д. создал базу и для объяснения эйнштейновской теории и для непротиворечивого включения последней в круг идей квантовой теории поля (что до сих пор не удавалось). Фактически, из подхода А.Д. следует много новых физических идей, которые трудно здесь охарактеризовать. Никто пока не может сказать, как далеко они продвинут наше знание, но, я думаю, это станет новой революцией в физике.
Гражданская деятельность А.Д. отвлекла его от того погружения в стихию, которая, после многих лет труда, ошибок и разочарований, привела Эйнштейна к формулировке уравнений его теории тяготения. Это долгий срок, пока ученый, обычно в тягостном одиночестве, доводит свои идеи до состояния, когда вдруг, на их основе, становятся возможными сотни работ, сюжеты которых прагматичные члены сообщества физиков выхватывают друг у друга.
Однако А.Д. свой гражданский долг поставил выше научного поиска, конечно, ясно сознавая, что это принесет ему гораздо больше глумления, чем славы.
Почему он поступил так, это не тривиальный вопрос. Он жертвовал не только личным благополучием. В жертву были принесены и научные открытия, которые либо не были завершены, либо не состоялись, хотя, вероятно, были достижимы. Кроме гравитационной теории, я назову здесь еще проблему термоядерного источника энергии, в которую А.Д. сделал выдающийся вклад. Несомненно, продолжение этой работы могло иметь не меньшее значение для человечества в целом, чем его правозащитная деятельность.
Что же определило выбор А.Д.?
Наука, находящаяся на полном содержании у власти, - это то, что делало нравственную проблему, стоящую перед ученым в СССР, иной, чем на Западе. Только правила верноподданнической игры делали возможной научную карьеру, а в Академии наук даже и обеспечивали значительную свободу научного творчества, эту иллюзию гражданской свободы. Самооправдание двойного стандарта совести (если оно требовалось, и если вообще оно может требоваться от индивидуума в обществе, не признающем свободы совести) было для ученого двояким: вклад в науку и вклад в спасение и воспитание научной молодежи, которая сохраняла бы нормы гражданской и научной этики, хотя в то же время и следовала бы неизбежным правилам социальных игр. Нет смысла давать оценку этой морали. Как массовое явление она могла быть только хуже, как часто и было. То, что А.Д. не удовлетворился этим паллиативным отшельничеством, а пошел гораздо дальше, и то, что, по существу, он в этом остался одинок, важно для понимания эпохи и места А.Д. в ней.
Рожденный с умом и талантом в стране, где это было не только даром провидения, но и тяжелым бременем, воспитанный в духе гуманистических и альтруистических традиций, столь характерных для русских образованных семей, А.Д. вдруг оказался заточенным в закрытой империи советской военной индустрии. Создание ядерного оружия А.Д. считал оправданным необходимостью баланса между двумя политическими системами, находившимися в состоянии острой конфронтации. Но вот оно создано, и, возможно, действительно выполнило свою роль в предотвращении военного конфликта. Теперь главным стало то, что обеспечиваемая им военная неуязвимость в сочетании с тоталитарным режимом превратила его в тяжелое политическое бремя. Тоталитарная власть, оправившись теперь от страха перед могуществом Запада, отвергла самую идею баланса. Военно-промышленный комплекс продолжал работать, в неудержимо ускоряющемся темпе. Став рутинным, ядерное оружие свело к нулю и политическое влияние тех, кто его создал. Идея спасительного мирового равновесия, техническому воплощению которой А.Д. отдал свои лучшие годы, неожиданно вызвала к жизни эпоху, примеривающуюся к мировому господству.
Как я понимаю, этот авантюристический поворот стал предметом настойчивых размышлений А.Д. Они и привели его к альтернативе, в основе которой лежала идея конвергенции. Тетради с ее изложением стали распространяться по рукам, вызывая споры, надежды и скептицизм - ведь было хорошо известно, что "интересы буржуазии и пролетариата непримиримы".
Мое впечатление, что дерзкий демарш А.Д. привлек к нему - и навсегда - сердца многих. Но советская академическая среда была слишком асоциальна, чтобы А.Д. мог приобрести в ней соратников. Он остался одиноким. Тем более это было верно в отношении его военно-промышленных коллег. Обычной защитной реакцией, сопутствующей привилегиям военно-индустриальной карьеры, был политический цинизм, отбрасывающий мысль о назначении и цене оружия за пределы видимости. Свобода суждений, тем более уход из военно-промышленной элиты, были не только житейски рискованны, но временами и самоубийственны. Прозрение и мысль о будущем были библейским подвигом. Поэтому так понятно, что А.Д. часто называют святым.
Но этот эпитет не вполне объясняет его роль и поведение. Святых, людей высокой нравственности, ужаснувшихся развитию событий и порвавших с совершенствованием орудий убийства, я уверен, было гораздо больше, чем мы знаем. И это были неглупые люди, несомненно не чуждые социальных идей. Но они были не только одиноки, их протестующий голос терялся, а чаще насильственно обрывался в нравственной пустыне, в которую была превращена страна. Так и протест А.Д. мог бы остаться неуслышанным. Тогда физика стала бы для него убежищем, как это было для многих его коллег старшего поколения.
Но А.Д. понял, что на дворе иное время. Я думаю, правильней даже сказать, что своим поведением он сам создал это "иное время". При уникальности положения А.Д. в стране, иное время давало надежду быть услышанным, в отличие от попыток тех безвестных праведников, у кого было одно только опальное мужество говорить правду. Для человека, воспитанного в нравственных традициях, это не оставляло выбора.
А.Д. вступил во вторую половину своей жизни, в которой его ненавязчивый героизм и самопожертвование были попыткой спасти страну, гибельно упоенную своим всемогуществом и видением голубой планеты в красном зареве всепобеждающего коммунизма. Этот последний и остался преградой между А.Д. и его призванием.
Значит ли это, что научные идеи А.Д. погибнут? Идеи не горят. Кто-то, более счастливый и более свободный в выборе своего пути, продолжит их и, как я уже писал в британском "Nature", имя А.Д. в истории физики станет рядом с именами Ньютона и Эйнштейна.
Читатель должен извинить меня за то, что выше я невольно вовлек его в обсуждение физической проблемы. Но А.Д. был ученым, и, с моей точки зрения, именно в этом качестве он сделал свой главный и незабываемый вклад в историю, ценность которого только возрастает от того, что он был и высоконравственным человеком.
Один из моих друзей спросил А.Д. во время его визита в Стэнфорд, почему он не побудет в Штатах хотя бы полгода-год, чтобы поработать и отдохнуть. А.Д. ответил: "Сейчас мое место там!"
Каковы же были отчаяние и боль, которые А.Д., с его верой и оптимизмом, испытывал, видя развитие событий! Не только бюрократия, но и энергичная молодежь, и народ, столь свободолюбивый на Новом Арбате, не ответили на его призыв к демократическому давлению на Съезд народных депутатов. Съезд, в обстановке спада перестроечных настроений, повернул страну назад к проклятым пятилеткам, к катастрофе, о которой А.Д. только что предупреждал!
Трагический символизм кончины А.Д. и ее возможные трагические последствия пока еще трудно осмыслить, а, возможно, и нельзя осмыслить, не зная событий, которые произойдут завтра.









Эдвард Теллер
Сахаров- оптимист

Когда Горбачев приступил к своим великим преобразованиям, то для всего цивилизованного мира это оказалось полной неожиданностью. Строились всевозможные домыслы относительно того, что побудило его к столь радикальным решениям. Я убежден, что причин тут было множество, но что ключевую роль здесь сыграла деятельность Андрея Сахарова.
Андрей Сахаров внес огромный вклад в мировую науку и в военную мощь Советского Союза. Но замечателен Сахаров был не только этим: когда действия Советского правительства нарушали права граждан и угрожали миру, он использовал свой огромный авторитет для того, чтобы этому противодействовать. Андрей Сахаров обладал чрезвычайной силой характера и величайшим мужеством.
Решение вернуть Сахарова из Горького в Москву было для меня первым неожиданным поступком Горбачева. Среди советских диссидентов Сахаров, конечно, занимал особое место. Но в данном случае, я думаю, Горбачевым двигало чувство личного уважения к Сахарову, а не политический расчет.
Сахаров оказал мне честь, написав в своих "Воспоминаниях", что "...в сороковых-пятидесятых годах моя позиция... была очень похожей на позицию Теллеpа, являясь ее "отpажением"... Защищая позицию Теллеpа, я одновpеменно защищаю и свои действия в тот пеpиод жизни..." (Нью-Йорк, 1990, с. 137). Но если я выступил против общественного мнения в стране, в которой оно является важнейшей силой, то Сахаров восстал против обладавшего абсолютной властью правительства. Его положение было гораздо опаснее моего. Постепенная и внутренне последовательная смена взглядов привела Сахарова к большим личным потерям. Жизненный подвиг Сахарова принадлежит к числу редчайших в человеческой истории.
Я следил за сахаровскими работами, как научными, так и общественными, на протяжении многих лет, но единственная наша встреча была очень короткой. Когда он, наконец, смог приехать в Соединенные Штаты, я был очень рад его видеть - это было неожиданно и прекрасно. Нескольких минут, отведенных нам для встречи, было явно недостаточно для того, чтобы разобраться в том, чем различаются наши точки зрения, и тем более договориться по спорным вопросам.
Была, однако, одна важная область, в которой мы обнаружили полное согласие друг с другом. Наше мнение тут отличается от взглядов тех, кто не думал над этим долго и глубоко. Мы с Сахаровым согласились, что ядерные реакторы необходимы человечеству и что они могут быть гораздо чище и безопаснее любых других источников энергии.
Замечательно, что мы с Сахаровым пришли к соглашению и по одному частному вопросу: соображения безопасности требуют размещения ядерных реакторов под землей. Это позволит избежать каких бы то ни было катастроф с реакторами.
Хотя у нас и не было времени для полного согласования наших взглядов на технический прогресс, я полагаю, что Сахаров поддержал бы меня в следующем:
-технический прогресс необходим для всего мира;
-идти по пути прогресса нужно с достаточной осторожностью;
-если соблюдать осторожность, прогресс вполне безопасен.
Развитие техники приносит с собой новые возможности, новые опасности, но также и новые гарантии. Если мы хотим покончить с голодом и нищетой и обеспечить мир во всем мире, то без технического прогресса нам не обойтись. Размещение ядерных реакторов под землей есть существенный шаг, позволяющий избавиться от страха перед аварией и пользоваться преимуществами чистого, безопасного и мощного источника энергии.
Мое краткое общение с Сахаровым утвердило меня в мысли о том, что он был оптимистом. Себя я тоже считаю оптимистом. По-моему, оптимизм - это необходимая добродетель.
Пессимист - это человек, который всегда прав, но не находит в этом никакой радости. Оптимист же верит, что будущее не предопределено, и старается всячески его улучшить. В условиях, в которых жил Сахаров, для сохранения оптимизма нужна была огромная духовная сила. У Сахарова она была. Он много сделал для разрешения конфликта между Востоком и Западом, и мы с благодарностью будем его помнить.

<<

стр. 5
(всего 14)

СОДЕРЖАНИЕ

>>