<<

стр. 6
(всего 14)

СОДЕРЖАНИЕ

>>









Приложение к статье Е.Л.Фейнберга
Письма, телегpаммы

В этом Приложении приводятся, с необходимыми краткими комментариями, фрагменты из моей переписки с Андреем Дмитриевичем в период его горьковской ссылки. Они не имеют, быть может, такого значения, как те, что приведены в тексте статьи, но характеризуют повседневную связь А.Д. с Теоротделом по самым разным вопросам, кое в чем и значительным. А.Д. адресовал их чаще на адрес института, но иногда и мне домой. Подписывал он их несколько более формально, чем до ссылки, поскольку как и для всего текста корреспонденции учитывалось, что все будут читать и "посторонние глаза".
Я опускаю только некоторые места, относящиеся к чисто хозяйственным поручениям А.Д. (все они обозначены символом <>). Вкрапленные мои пояснения обозначены так: (...- Е.Ф.).
Следует иметь в виду, что письма доходили с большой задержкой- 2-3недели и больше, телеграммы- в тот же день. Я уже отмечал в тексте, что на мне лежала ответственность за снабжение А.Д. (и Елены Георгиевны, после того, как и она была заперта в Горьком) лекарствами. В переписке этому отводится много места. В 1986 г. я (см. текст) не ездил в Горький, и вообще было мало наших поездок, поэтому в письмах речь шла и о научных статьях А.Д.
1. Телеграмма 14.01.83 в ФИАН
ТЕОРОТДЕЛ ФЕЙНБЕРГУ
ЖДУ ПРИЕЗДА ВАШЕГО ДРУГИХ СОТРУДНИКОВ
СООБЩИТЕ ТЧК ЕСЛИ ВОЗМОЖНО ПРОШУ ПОЛУЧИТЬ БОРМОТОВОЙ[1] ЛЕКАРСТВА СУСТАК ФОРТЕ ТИМОПТИК МОНОМАК КАПСУЛАХ КОМПЛАМИН НОШПА = ВАШ САХАРОВ.
На телеграмме моя пометка карандашом: "+ ноотропил",- очевидно, я учел последующую телеграмму.
2. Телеграмма 17.01.83 в ФИАН
ТЕОРОТДЕЛ ФЕЙНБЕРГУ
ДОРОГОЙ ЕВГЕНИЙ ЛЬВОВИЧ ДОПОЛНЕНИЕ МОНОМАК КАПСУЛАХ ТИМОПТИК ДРУГИМ ЛЕКАРСТВАМ ПРОШУ ПОПЫТАТЬСЯ ПОЛУЧИТЬ БОРМОТОВОЙ НООТРОПИЛ РАВНО ПИРАЦЕТАМ ТАБЛЕТКАХ = САХАРОВ
3. Телеграмма от 15.02.85, видимо, выражавшая согласие на предполагавшуюся нами поездку
ДОРОГОЙ ЕВГЕНИЙ ЛЬВОВИЧ РАДОСТЬЮ ЖДУ ВАС ЛИНДЕ ПОЖАЛУЙСТА ПРИВЕЗИТЕ НИТРОМАК =
САХАРОВ
Но поехали А.Д.Линде и Д.С.Чернавский, я, видимо, плохо себя чувствовал, как все начало 1985 года.
4. И вот (на мой домашний адрес) пришла трагическая телеграмма 17.04.85, явно являвшаяся ответом на мое письмо, посланное 09.04.85, в котором я с отчаянием отговаривал А.Д. от голодовки в 1985 г., говорил о невозможности для меня приехать из-за болезни и о возможной присылке лекарств с кем-либо из его детей.
ЛЕКАРСТВАХ НЕТ СРОЧНОЙ НЕОБХОДИМОСТИ НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ВСЕ ИМЕЕТСЯ КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОЗРАЖАЮ ПОСЫЛКИ ЛЕКАРСТВ МОИМИ ДЕТЬМИ ИХ ПРИЕЗДА ВЫХОД АКАДЕМИИ ГОЛОДОВКА ДЕЛО МОЕ ОГОРЧЕН ВАШЕЙ ПОЗИЦИЕЙ ОТСУТСТВИЕМ КАКОГО-ЛИБО ПОНИМАНИЯ ПОЛОЖЕНИЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ВСЕ МОИ ДЕЙСТВИЯ ДОЛЖЕН НЕСТИ Я ТОЛЬКО Я ОДИН ЭТО МОЕ ПРАВО СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА СТРЕМЛЕНИЕ ПЕРЕЛОЖИТЬ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЖЕНУ ЛИШИВ (ЕЕ.- Е.Ф.) ДЕТЕЙ ЗДОРОВЬЯ СВОБОДЫ ДЛЯ МЕНЯ НЕПЕРЕНОСИМЫ = САХАРОВ
Как видно из дат, телеграмма эта была послана на другой день после начала голодовки, когда он еще не был насильственно увезен в больницу (что произошло через несколько дней). Эту ужасную телеграмму нужно сопоставить с тем, что написано в соответствующем месте текста о голодовках А.Д.
Трудно здесь говорить о сопутствовавшем ей комическом элементе, но для характеристики обстановки того времени стоит привести и его. По-моему, именно с этой телеграммой произошел такой эпизод. В этот день над Москвой разразился страшнейший ливень. С телеграфа мне позвонил, судя по голосу, пожилой мужчина и испуганно запинаясь стал говорить что-то сумбурное: "Знаете... вот, видите ли... тут вот телеграмма вам, а мы не можем ее доставить из-за дождя". "Ну, так прочитайте ее мне",- сказал я. "Не знаю, понимаете - она... из Горького"."А, - сказал я,- ясно, а какая подпись?""Вот именно... в том то и дело...- тут, знаете, написано...""Сахаров?" - спросил я."Д-д-д-д-да". Произнеся страшное имя, он, видимо, почувствовал облегчение и в конце концов прочитал мне текст.
5. Телеграмма 02.09.85в ФИАН
ДОРОГОЙ ЕВГЕНИЙ ЛЬВОВИЧ ПРОШУ ПОВТОРНО
ВЫСЛАТЬ БАНДЕРОЛЬ ЛЕКАРСТВА КОТОРЫЕ ЕЛЕНА
ГЕОРГИЕВНА ИМПУЛЬСИВНО ОТОСЛАЛА ПРИНОШУ
ИЗВИНЕНИЯ УВАЖЕНИЕМ = САХАРОВ
Эта телеграмма была послана из больницы во время третьей голодовки (см. ниже п.8) и требует пояснений.
Когда А.Д. начал последнюю голодовку и затем был помещен в больницу, Елена Георгиевна, чтобы дать знать друзьям об этом факте, о том, что она осталась одна, собрала все подарки, присланные друзьями ко дню рождения А.Д. 21.05.85, и отослала их почтой им обратно. То же самое она сделала с лекарствами: собрала их в большую посылку и отправила почтой мне, на адрес ФИАНа. Я получил ее на почте в поврежденном виде с приложением официального акта, составленного на горьковском почтамте комиссией из трех человек. Этот акт у меня сохранился. В качестве отправителя на всех посылках значилась Елена Георгиевна. Однако мы все не поняли значения этого поступка.
6. После окончания безрезультатной голодовки 1984года А.Д. прислал мне письмо, наполовину посвященное детальному изложению вопросов, связанных с его просьбой организовать, как он тогда хотел, продажу его подмосковной дачи. Все это я опускаю. Привожу вторую половину письма.
...Независимо от этого я был бы очень рад, если бы Вы могли приехать ко мне в следующий заезд физиков. Ваш предыдущий приезд был целую вечность назад!
Краткая информация о нас. Я постепенно отхожу от переживаний больницы (это те самые мучения насильственного питания, которые А.Д. описал в своем письме А.П.Александрову, см. журнал "Знамя", №2 за 1990 г.- Е.Ф.) и даже поглядываю на письменный стол. Елена Георгиевна, в целом, хуже, чем когда Вы были у нас. Глаза свои она не имела возможности проверять, по ощущению же- частые боли, явное сужение поля зрения (необратимо!), муть от новых преципитатов. С сердцем- ежедневные боли, ежедневно массированные дозы пролонгированных нитропрепаратов и нитроглицерин. Вы знаете, что глазные ее лекарства противопоказаны для сердца и наоборот. Почти месяц - обострение дискогенного радикулита, 25 дней принимает анальгин. Анализ крови она не имеет возможности сделать (платных анализов и кардиограмм в Горьком не делают). (Это замечание заслуживает комментария: очевидно, Е.Г. и А.Д. не доверяли анализам в обычной поликлинике, считая, что по указанию КГБ они могут быть фальсифицированы; правда, мне неясно, почему, если эти опасения имели основания, КГБ не могло бы воздействовать на платные лаборатории и поликлиники.- Е.Ф.). 1-2 раза в месяц оказывается необходимой неотложка, помощь от нее временная и весьма относительная.
Евгений Львович! Как Ваше здоровье и здоровье Валентины Джозефовны? Большой привет ей от Елены Георгиевны и от меня. Наилучшие пожелания от нас обоих.
16/ХII-84 С уважением А.Сахаров
Я в своем ответе 31.03.85 даю отчет по его поручениям и подробно пишу о лекарствах,- что есть, чего нет, что чем можно заменять ит.д. И кончаю пожеланием: "Всего Вам хорошего, прежде всего здоровья и спокойствия, уравновешенности, а как следствие этого- хорошей научной работы". Возможно, это его (и Е.Г.) не только не успокаивало, но раздражало. Однако внешне это не проявлялось.
7. Я не буду приводить большое письмо, написанное А.Д. 13.03.85: оно все посвящено списку необходимых ему и Елене Георгиевне лекарств. Содержит 12 пунктов, с обсуждением деталей. Теперь ясно, что он был озабочен обеспечением запаса лекарств для Е.Г. во время его новой голодовки, о которой он уже принял твердое решение. Против каждого из 12 пунктов написаны красным мои замечания: сколько чего посылается, чего достать пока не удалось и т.д.
8. Прошло еще более полугода, третья голодовка и новые страшные переживания. Наконец, прибыло новое письмо:
Дорогой Евгений Львович!
Как Вы, вероятно, знаете, на прошлой неделе Елена Георгиевна получила разрешение на поездку к матери, детям и внукам. Это для нас событие. Окончилась и наша шестимесячная, с кратким перерывом в июле, разлука. В эти же дни пришла от Вас посылка с лекарствами, за что большое спасибо. Я должен написать Вам в этой связи, что ранее Елена Георгиевна отослала обратно вам лекарства не от обиды или "дурного характера", а как единственно возможный знак, что она одна, без меня. Я же послал Вам свою телеграмму из больницы, разлученный с ней, в состоянии крайнего беспокойства об ее здоровье, при отсутствии у нее лекарств. Я имел все основания предполагать, что моя телеграмма не означает, что я с Еленой Георгиевной, ведь уже в прошлом году я посылал верстку статьи из больницы. Тем более имела все основания предполагать, что она будет правильно понята, Елена Георгиевна.
После получения разрешения на поездку я послал телеграмму в Президиум АН СССР Анатолию Петровичу Александрову, в которой просил считать недействительным свое заявление о выходе из Академии с 10 мая 1985 года. Елена Георгиевна поехала на Запад в конце ноября, мы хотели провести вместе этот месяц.
В декабре или в дpугой удобный для Вас срок я был бы рад приезду Вашему и других сотрудников Теоротдела, надеюсь услышать много нового о суперструнах (или о том, что сейчас вместо них вышло на первый план?) и о другой науке. Перед поездкой я просил бы сообщить о ней заранее Борису Биргеру, вероятно, подруги Елены Георгиевны (пропущено слово "захотят".- Е.Ф.) сделать для меня через него "передачу".
Я прошу Вас передать большой привет Виталию Лазаревичу и ознакомить его с этим письмом. Приветы всем сотрудникам Теоротдела.
Наилучшие пожелания Валентине Джозефовне.
Ваш Андрей Сахаров
Видно, что это письмо почти счастливого человека. Я ответил ему, написал: "Мы все чрезвычайно обрадовались, что Вы живы, что кошмар этих шести месяцев окончился" и т.д. В этом же письме, чтобы порадовать его, рассказал, что появилась работа, в которой фигурирует идея, высказанная за год или два до того самим Андреем Дмитриевичем (о варианте теории поля в многомерном пространстве, в котором сигнатура соответствует не одному временному измерению, а трем и т.п.).
9. Наступил 1986 год, последний (чего тогда еще не знали) год ссылки и преследований Андрея Дмитриевича. Он стал заниматься наукой. Ему захотелось расширить круг коллег и друзей, приезжающих в Горький. Он прислал следующее письмо (24.10.86):
Дорогой Евгений Львович!
С опозданием отвечаю на Ваше письмо, в котором Вы спрашиваете о моих пожеланиях относительно приезда физиков. Я очень хотел бы приезда Бориса Львовича Альтшулера и Юрия Абрамовича Гольфанда (для обсуждения суперсимметрии, гипотез типа Калуца- Клейна и др.). Я прошу Вас, Виталия Лазаревича и Сергея Ивановича Никольского согласовать эту поездку, чтобы не возникло недоразумений "у входной двери". То, что Б.Л.Альтшулер не сотрудник ФИАНа (он был без запинки зачислен в Теоротдел по желанию А.Д. после триумфального возвращения А.Д. в Москву.- Е.Ф.), не существенно- вполне достаточно, что он является регулярным посетителем семинаров в ФИАНе и имеет пропуск в ФИАН. Прошу проявить необходимую в данном случае настойчивость. (Затем А.Д. пишет о желательности приезда некоторых сотрудников Отдела.- Е.Ф.) Прошу передать мое поздравление с прошедшим юбилеем Виталию Лазаревичу (я узнал о нем с опозданием)...
Конечно, приезд упомянутых А.Д. физиков был бы ему приятен, но "пробить" этот вопрос, как сразу выяснилось, было бы очень трудно (если не невозможно): оба- активные диссиденты. Альтшулер, уволенный с втузовской педагогической должности, работал дворником (хотя действительно интенсивно занимался наукой), наряду с еще одним, еще более значительным диссидентом, известным математиком Н.Н.Мейманом регулярно участвовал в работе нашего семинара. Мы включали их в список на получение пропуска по старым справкам с их прежних мест работы. Разумеется, представитель "органов" в институте это не мог не знать, но делал вид, что не замечает. По-видимому, знал, что здесь речь шла действительно о научном участии. Однако поездка таких людей в Горький- совсем другое дело. Но очень скоро вопрос отпал.
10. Приведу, наконец, переписку по поводу его последней научной работы, сделанной в Горьком в 1986 г. Она отразилась именно в письмах, поскольку я весь год не ездил в Горький. Вот письмо А.Д. от 29.05.86:
Дорогой Евгений Львович!
Посылаю свою заметку "Испарение черных мини-дыр и физика высоких энергий". У меня большие сомнения, не является ли все в ней написанное тривиальным, и в любом случае это шкура неубитого медведя (поскольку ни одна черная дыра еще не наблюдалась.- Е.Ф.). Плохо так же, что многие оценки не доведены до числа (очень характерное для А.Д. замечание, он любил все доводить до конкретного числа.- Е.Ф.) (в особенности, относящиеся к вращающейся дыре; а может, и это тоже известно). Прошу дать на рассмотрение мою рукопись кому-либо из знающих людей, вероятно, В.Фролову, с просьбой подойти критически и безжалостно. Если в конце концов заметка будет все же найдена подходящей для опубликования (может, после переработки), прошу Фролова (к сожалению, не знаю его имени отчества) снабдить ее ссылками на литературу. У меня под руками ничего нет, в том числе и книги Фролова, о существовании которой я недавно узнал. В этом отсутствии литературы одна из причин моей неуверенности. К Вам же, если заметка будет готовиться к печати, просьба посоветовать, куда ее послать- может в "Письма в ЖЭТФ" (наш главный физический журнал для быстрой публикации небольших по объему статей.- Е.Ф.)- и помочь с оформлением (имеется в виду организация экспертизы, удостоверяющей отсутствие секретных элементов и проч.- Е.Ф.).
Самые лучшие пожелания Валентине Джозефовне и Вам.
29 мая 86. Ваш Сахаров
P.S. Упомянутая в тексте статья Курира имеет следующие координаты: Physics Letters, Vol. 161B, n-b (?;- Е.Ф.) 4,5,6. 31Oct. 1985. A. Curir "On the Energy emission by a Kerr black hole in the superradiation range". Пишу на случай, если Фролов ее пропустил.
P.S.S.(sic! - Е.Ф.) Вместо ссылки на книгу Окуня лучше бы дать прямую ссылку.
Неуверенность А.Д., выраженная в этом письме, объясняется тем, что этим специальным вопросом он ранее не занимался (и, значит, за соответствующей литературой особенно не следил; как говорится в тексте, он в это время был особенно увлечен теорией суперструн). Валерий Павлович Фролов, сотрудник ФИАНовской лаборатории электронов высокой энергии- специалист в области релятивистской астрофизики вообще, черных дыр в частности. Видимо, А.Д. наткнулся на статью Курира, и ему пришла в голову идея его заметки. Ясно, как вредила его научной работе изоляция.
Я приведу и свой ответ, чтобы было видно, как Теоротдел пытался преодолеть эту изоляцию.
Дорогой Андрей Дмитриевич!
Присланная Вами рукопись Вашей статьи об излучении черных мини-дыр и физике высоких энергий пришла, как Вы понимаете, с некоторой задержкой. Согласно вашему пожеланию она была обсуждена специалистами, прежде всего с Фроловым (кстати, упоминаемая вами его книга, написанная вместе с Новиковым, еще не вышла из печати, она поступит в продажу только в сентябре, а может быть и задержится). Результат обсуждения статьи был вполне благоприятным: высказана новая идея, проведены оценки и вообще с точки зрения идей, развиваемых в настоящее время в космологии, она вполне актуальна. Были сделаны только два замечания. 1) Оценки производятся при пренебрежении вероятной возможностью существования облака уже испущенных частиц, которое может повлиять на эффект, но, насколько я понимаю, Вы сами в тексте упоминаете такую возможность. 2) Оценку изменения углового момента производил (чего Вы, очевидно, не знали) Пэйдж (Page), но только для испускания безмассовых частиц. Поэтому мы позволили себе в этом месте сделать вставку- одну фразу: для безмассовых частиц этот вопрос рассматривал Пэйдж и дать соответствующую сноску. Кроме того, составлен по форме список литературы, упоминаемой Вами в тексте статьи.
Посылая Вам один экземпляр окончательно подготовленного текста, мы одновременно оформляем этот текст для посылки в журнал "Письма в ЖЭТФ" и, не дожидаясь Вашего ответа на это письмо, направим его в редакцию журнала. Если Вы пожелаете внести какие-либо изменения, то хотя они и печатают быстро- время еще будет.
Пользуюсь случаем поздравить Елену Георгиевну и Вас с успехом произведенной ей такой опасной операции на сердце.
Валентина Джозефовна, а также Виталий Лазаревич просили передать вам привет и наилучшие пожелания.
Всего хорошего (и в надежде на хорошее)
17.06.86. Фейнберг
Обсуждал работу Фролов, почти несомненно, вместе с А.Д.Линде, участвовал ли кто-нибудь еще- не помню.
Маленькое замечание: перечитывая свое письмо, я вижу, сколько употреблено лишних слов. Например, об "операции на сердце". В частном письме слово "сердце" было бы не нужно. Но всюду надлежало писать так, чтобы у "постороннего читателя" не возникло подозрений или даже сомнений, ему все должно было быть ясно, а то, чего доброго, письмо не дойдет.
11. В ответ пришла телеграмма 25.06.86:
ПРОШУ ПРИСЛАТЬ ФОТОКОПИИ СТАТЕЙ ПЭЙДЖА ФИЗРЕВ Д13Д14ДО МОЕГО ОЗНАКОМЛЕНИЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПРОШУ ЗАДЕРЖАТЬ ОТСЫЛКУ МОЕЙ СТАТЬИ ВОЗМОЖНЫ ИЗМЕНЕНИЯ = САХАРОВ
Эта (последняя от него из Горького) телеграмма означала, что сообщенная ему (в письме от 17.06.86) критика "специалистов" по поводу его работы о черных мини-дырах побудила А.Д. приняться за переработку и доработку статьи, а может быть у него и самого появились новые соображения. Жизнь в науке продолжалась.
Через полгода Елена Георгиевна и Андрей Дмитриевич вернулись в Москву.
Примечания

1. Бормотова - заведующая поликлиникой АН СССР, к которой был прикреплен А.Д.









Фрэнк фон Хиппель
Наше сотрудничество

Как и большинство американских физиков, я впервые услышал о Сахарове в 1968 г., когда "Нью-Йорк таймс" напечатала его "Размышления о прогрессе, миpном сосуществовании и интеллектуальной свободе". Вскоре я прочел полный вариант этой работы. Самым поразительным было то, что написал это человек, выросший в тоталитарной системе. Двадцать лет спустя я испытал то же волнение, когда прочел в "Атлантик мэгазин" длинные выдержки из лекций о демократии, которые читал китайским студентам физик Фанг Ли Ши.
После того, как я прочел "Размышления", я следил за деятельностью Сахарова с неослабевающим интересом. Его мужество вызывало восхищение: он рисковал говорить правду в стране, где подобные речи рассматриваются как измена родине. Я многому научился на его примере.
В 1967 правительство США приняло решение о создании системы ПРО - якобы с целью защитить города Америки от китайских межконтинентальных баллистических ракет. В действительности это был первый шаг к созданию "густой" системы ПРО против советских ракет. Это решение вызвало резкую политизацию сообщества американских физиков.
В 1968 г. в мартовском выпуске Scientific American Ричард Гарвин и Ганс Бете опубликовали статью, в которой описали относительно несложные контрмеры, с помощью которых можно нейтрализовать ПРО. Например, можно оснастить ракеты многочисленными ложными головками, неотличимыми в космосе от настоящих. Я обнаружил, что в главе "Угроза ядерной войны" Сахаров цитирует Гарвина и Бете и соглашается с ними[1]. Для меня это было первым указанием на то, что открытая дискуссия по ПРО в Соединенных Штатах может в известной степени повлиять на секретные решения советской стороны.
В Соединенных Штатах обсуждение по ПРО тоже вскоре было засекречено. Затем администрация Джонсона отклонила рекомендации своих научных советников и приняла решение развернуть систему ПРО: видимо, в преддверии выборов 1968 г. отсутствие такой системы могло оказаться на руку республиканцам. Некоторые научные советники, в частности Бете и Гарвин, известили о своем несогласии с этим решением широкую публику. Их действия привели к тому, что сенат США в конце концов вынудил администрацию Никсона использовать американскую систему ПРО в качестве "разменной монеты" на переговорах, завершившихся в 1972 г. Договором по ПРО [1]. Так открытая дискуссия привела к тому, что решение, принятое президентом-демократом и подтвержденное его преемником-республиканцем, было изменено.
Сахаров уже тогда пришел к выводу, что Советскому Союзу нужна демократия, и что без гласности современное общество существовать не может.
На взгляды Сахарова, видимо, существенно повлияла его неудачная попытка убедить Хрущева не возобновлять испытания в атмосфере в 1961 г. после 34 месячного советского моратория на подобные испытания, - моратория, к которому присоединились США и Великобритания[2].
Сахаров был озабочен тем, какое влияние на здоровье людей будет иметь выпадение радиоактивных осадков после испытания многомегатонных боеголовок. Согласно собственным оценкам Сахарова, опубликованным в советском журнале "Атомная энергия" в 1958 г., в результате взрыва в атмосфере водородной бомбы мощностью в одну мегатонну около 10 000 человек серьезно пострадают или умрут. Наиболее вреден радиоактивный углерод-14, возникающий в результате нейтронных реакций с азотом-14 [2]. Таким образом, в результате одного лишь советского ядерного испытания в октябре 1961 г. - крупнейшего ядерного взрыва в истории, мощностью примерно в 60 мегатонн - пострадают 600000 человек.
В 1989 г. переводчики воспоминаний Сахарова были настолько потрясены тем числом жертв от испытаний в атмосфере, которое он предсказывал, что меня попросили проверить его расчеты. Используя самые современные данные о действии радиации, я получил почти ту же величину, что и Сахаров. В моих расчетах, однако, было меньше определенности: период полураспада углерода-14 составляет 5600 лет, поэтому в 90 % случаев действие радиации скажется после 2050 г. [3].
В момент, когда отношения между Востоком и Западом особенно обострились (в августе 1961 г. была воздвигнута Берлинская стена), Хрущев хотел произвести на Запад впечатление советской военной мощью. Сахаров был решительно против этой политики устрашения; подобно Гарвину и Бете он считал себя ответственным перед обществом и после того, как выразил свое несогласие с действиями правительства. Однако при Хрущеве, так же как и при Брежневе, никакой свободы слова не было.
Я внимательно следил за правозащитной деятельностью Сахарова в период с 1968 по 1980 гг. Брежневский режим отправлял диссидентов одного за другим в тюрьмы, ссылки и психиатрические больницы, пока Сахаров не остался почти один. Казалось, что противостоять советскому режиму бесполезно. В 1980 г., после выступления против вторжения советских войск в Афганистан, Сахарова отправили в ссылку.
Ссылка Сахарова в Горький вызвала возмущение многих американских ученых. Одним из самых активных тут был Джереми Стоун, президент Федерации американских ученых. Во многом под влиянием Стоуна Национальная академия наук приняла наконец решение прекратить научный обмен с СССР. Стоун считал Сахарова духовным лидером невидимого сообщества ученых доброй воли и всеми силами пытался вызволить его из ссылки.
В марте 1983 г. президент Рейган произнес свою печальной памяти речь о "звездных войнах", призвав американских ученых "разработать такие устройства, чтобы ядерные боеголовки утратили силу". Это был прямой вызов тем, кто боролся за Договор по ПРО, и мы вновь решили обратиться к общественности.
Некоторые члены Академии наук СССР тоже взялись за дело. Они обратились к нам с открытым письмом, спрашивая, поддерживаем ли мы Договор по ПРО. В то время я был выбран председателем Федерации американских ученых; в письме президенту Академии наук СССР Александрову мы со Стоуном от имени нашей организации ответили на этот вопрос утвердительно. Вскоре мы получили письмо от Александрова, доставленное через советское посольство в США.
Федерация американских ученых уже три года бойкотировала советское посольство - с тех самых пор, как Стоуну, собиравшемуся навестить Сахарова в Горьком, было отказано в визе. Однако теперь, когда договор по ПРО оказался под угрозой, Стоун ответил, что мы готовы послать делегацию в Москву, чтобы обсудить с советскими учеными рейгановский план СОИ. Однако Стоун поставил условие: мы приедем, только если в рамках этих же переговоров сможем обсудить положение Сахарова.
Вскоре после этого мы получили приглашение посетить Москву для встречи с недавно созданным в Академии наук СССР Комитетом советских ученых за мир и против ядерной угрозы. И вот в 1983 г., в день Благодарения, мы с Джоном Холдреном, нашим вице-президентом, специально занимавшемся СОИ, прибыли в Москву и встретились с руководством Комитета. В то время его возглавляли Евгений Велихов (председатель), Роальд Сагдеев, Сергей Капица и Андрей Кокошин (заместители председателя).
Во время разговоров с этими учеными, особенно с Велиховым, который был вице-президентом Академии наук СССР, мы настаивали на том, чтобы они помогли Сахарову. В последний день нашего пребывания в Москве Стоун встретился с женой Сахарова, Еленой Боннэр, и помог ей переправить письмо Сахарова Андропову[3].
Однако Сахаров оставался в Горьком, пока Горбачев не отправил в отставку всех сторонников "жесткой линии" в Политбюро. Ему удалось это сделать менее чем за два года пребывания у власти.
Впервые я встретился с Сахаровым вскоре после его возвращения из Горького - в феврале 1987 г., на форуме "За безъядерный мир, за выживание человечества", который был организован Е.Велиховым, консультантом Горбачева по науке. Мы с Джереми Стоуном провели вечер с Сахаровым и Боннэр в их московской квартире. Мы говорили о необходимости полного запрещения ядерных испытаний. Этот вопрос вызывал тогда много споров. Советская сторона объявила односторонний мораторий на испытания; срок действия моратория подходил к концу из-за того, что США к нему не присоединились. Я рассказал Сахарову, что его публикация 1965 г. о взрывном сжатии магнитных полей [4] напугала американцев: мы боялись, что СССР может оказаться впереди в разработке микроволновых генераторов, запускаемых ядерным взрывом. По иронии судьбы, опубликованная два месяца спустя в "Scientific American" статья Теодора Тейлора, "Ядерное оружие третьего поколения", кажется, породила у советских военных похожий страх. Запрещение испытаний ядерного оружия помогло бы преодолеть взаимную подозрительность.
Когда я увидел Сахарова, моей первой мыслью было: как столь хрупкое тело может вмещать в себя столь неукротимый дух? Удивила меня и их с Еленой Боннэр полная убежденность в своей правоте. Выражение неуверенности, готовность уступить в споре считается полезным амортизатором в человеческих отношениях. Видимо, долгая конфронтация с советской системой отучает от подобной гибкости.
Поведение Сахарова на форуме ученых хорошо иллюстрирует то, о чем я говорю. Сахаров не собирался включаться в дискуссию, он пришел на Форум, чтобы обнародовать свои взгляды. После десятилетий поисков истины и честного служения делу, Сахаров в некотором роде стал оракулом. Простым смертным трудно воспринять оракулов. Тем не менее, заявление Сахарова было, пожалуй, самым важным событием форума.
Сахаров доказывал, что для того, чтобы заключить соглашение об ограничении стратегических вооружений, советское руководство не должно требовать от администрации Рейгана обязательного соблюдения Договора по ПРО. Его доводы были таковы: СОИ рухнет под собственной тяжестью, поэтому не следует отказываться от сокращения наступательного ядерного вооружения. Более того, Советский Союз может обусловить свое соблюдение соглашения об ограничении стратегических вооружений соблюдением американцами договора по ПРО. Если США нарушат договор по ПРО и развернут противоракетную оборону, то Советский Союз будет вправе нарушить соглашение; ему хватит времени для того, чтобы восстановить свои наступательные силы прежде, чем заработает система СОИ. Впоследствии[4] советское руководство приняло "сахаровский гамбит", и в отсутствие исходящей от СССР угрозы программа СОИ начала рушиться.
В конце форума Велихов попросил меня подвести итоги Форума, чтобы затем передать мой отчет Горбачеву[5]. В конце своего выступления я сказал [5]:
"Нам было особенно приятно, что в форуме смог принять участие академик Андрей Сахаров. Его мнения по техническим вопросам представляет для нас существенный интерес. Академик Сахаров также сказал очень важные слова об открытости и демократизации общества - без этого процесс разоружения невозможен. За работу в этом направлении Сахаров был награжден Нобелевской премией мира. Эти его взгляды разделяют многие участники форума.
Господин Генеральный секретарь, мы очень ценим ваши усилия, направленные на то, чтобы советское общество стало более открытым и демократичным. Тем самым вы вносите величайший вклад в дело прекращения гонки ядерных вооружений".
Моя следующая встреча с Сахаровым состоялась в январе 1988 г., на первом заседании правления Международного фонда за выживание и развитие человечества. Е.Велихов и Джером Визнер, в прошлом советник президента Кеннеди по науке, были главными создателями этой организации, задача которой - способствовать международному неправительственному сотрудничеству с СССР в области прав человека, международной безопасности, помощи странам третьего мира и образования. Своим названием (кое-кто считал его слишком драматичным) наша организация обязана Сахарову; он настоял на нем, дабы не оставалось сомнений в наших целях.
В дни, когда мы учреждали Фонд, состоялась наша встреча с Горбачевым. Это была первая встреча Сахарова и Горбачева.
Пока мы ожидали в приемной, я спросил Сахарова, был ли он когда-нибудь в Кремле. Он ответил: "Да, я приходил сюда к Берии". (При Сталине шеф тайной полиции Берия осуществлял надзор за разработкой советского ядерного оружия.)
Горбачев вышел к нам; нас по очереди ему представляли. Когда очередь дошла до Сахарова, он сказал Горбачеву: "Я получил свободу; одновременно я чувствую возросшую ответственность. Свобода и ответственность - неразделимы". Горбачев ответил: "Я очень рад, что вы связали эти два слова".
Затем мы вошли в зал и сели вокруг стола. Каждый из нас выступил с коротким заявлением. Сахаров сказал примерно следующее: "Вот, Михаил Сергеевич, - возвращаясь к тому разговору, когда вы звонили мне в Горький, - у меня списокузников совести. Их 200 человек, и я хотел бы, чтобы вы их освободили". Горбачев ответил: "Андрей Дмитриевич, мы не можем двигаться так быстро. Вспомните, как было в Китае с культурной революцией".
Но Горбачев попросил помощника взять список, и почти всех через несколько месяцев освободили.
Сахаров и Горбачев разговаривали друг с другом подчеркнуто уважительно, тщательно подбирая слова. Кажется, оба понимали, что в глазах всего мира они - диссидент и Генеральный секретарь - два самых значительных гражданина СССР.
Когда позже, на пресс-конференции, один журналист спросил Сахарова о том, какое Горбачев произвел на него впечатление, он ответил: "Я думаю, нашей стране сейчас нужен такой человек, как Горбачев".
Моя следующая встреча с Сахаровым произошла в июне 1988 г. в Ленинграде, на организованном Фондом семинаре по глобальным проблемам энергетики, а также на заседании исполнительного комитета Фонда, которое проходило сразу после семинара. Я помню, что выступление Сахарова на семинаре по проблемам энергетики вызвало у меня раздражение.
В своей не терпящей возражений манере Сахаров заявил, что проблему аварий на атомных электростанциях можно решить путем размещения реакторов под землей. В 1974 г. я входил в pабочую группу Американского физического общества по вопросам безопасности реакторов на легкой воде. Я ознакомился со множеством американских инженерных разработок, и пришел к выводу, что преимущества подземного размещения реакторов не столь очевидны, как это кажется с первого взгляда[6].
Уверенность Сахарова в своей правоте меня задела. Мне казалось, что Сахаров недостаточно глубоко знает этот вопрос. Само его выступление было излишне длинным и изобиловало повторениями, поэтому я вмешался и резко сказал, что в США эту идею исследовали достаточно глубоко и что безопасность подземных реакторов сильно преувеличена. Несколько месяцев спустя я послал Сахарову обзор этих американских исследований, но они его не удовлетворили. Теперь я жалею о своей резкости; в любом случае, я не должен был так разговаривать с Сахаровым. Не могу также отделаться от мысли, что интуиция его и здесь не обманула[7].
На собрании исполнительного комитета нашего Фонда, состоявшемся сразу после семинара по энергетике, Сахаров выдвинул несколько предложений. Одно из них я хорошо запомнил - речь шла о новом советском своде законов, который в то время разрабатывался. Сахаров предложил выделить средства для бывших политзаключенных, чтобы они могли консультировать составителей нового кодекса при написании раздела об обращении с заключенными. Мне казалось, что действия такого рода означали бы вмешательство во внутренние дела Советского Союза. Сахаров же полагал, что права человека нельзя рассматривать как чисто внутреннее дело. В любом случае, исполнительный комитет поддержал предложение Сахарова.
И в заключение - еще об одной встрече с Сахаровым. Это было весной 1989 г. Посол Швеции пригласил Сахарова и Елену Боннэр на завтрак. Кроме них, почему-то позвали меня с еще одним американским членом правления Фонда, Биллом Миллером.
Главной темой разговора за завтраком были последние известия о ходе расследования дела Рауля Валленберга, шведского дипломата, арестованного в Венгрии в конце Второй мировой войны после того, как он спас от нацистов тысячи венгерских евреев. Я был поражен, увидев, сколько сил уделял Сахаров этому делу,а ведь в это время он активно занимался законодательной деятельностью.
Тогда я все-таки еще не вполне осознавал, до какой степени Сахаров был цельным и страстным человеком. У него были две главных заботы: одна - будущее человечества, другая - судьбы тех, за кого он считал себя ответственным.
Литература
Joel Primack and Frank von Hippel, Advice and Dissent: Scientists in the Political Arena (New York: Basic Books, 1974; New American Library, 1975), pp. 165-177.
А. Д.Сахаров. Радиоуглерод ядерных взрывов и непороговые биологические эффекты. Атомная энергия, 1958, т. 4, c.576.
Frankvon Hippel, Revising Sakharov's Assumptions.- Science and Global Security, 1990, pp. 185-186.
А. Д.Сахаров. Магнитная кумуляция.- ДАН СССР, 1965, т.165, c.65.
Frank von Hippel. A U.S. Scientist Addresses Gorbachev, Bulletin of Atomic Scientists, May 1987, pp. 12-13.
Доклад Американскому физическому обществу, составленный группой по изучению безопасности реакторов с водяным охлаждением, "Rev. Mod. Phys", 47, 1975, pp. S110-S111.)
Примечания

1. AndreiD.Sacharov. Progress, Coexistence and Intellectual Freedom (New York: W.W.Norton, 1968), p.35. Оpигинал см., напpимеp, в книге: А.Д.Сахаpов. Тpевога и надежда. М., Интеp-Веpсо, 1990, с.15.
2. В своих воспоминаниях (Memoirs, New York: Alfred A. Knopf, 1990) Сахаров перечисляет свои неудачные попытки поддержать мораторий на испытания в 1958 г., действуя через Курчатова (с.207-208), и в 1961 г. путем прямого обращения к Хрущеву. Он также рассказывает о своих попытках в 1962 г. (включая телефонный звонок Хрущеву) предотвратить ненужное, по его мнению, испытание ядерного заряда большой мощности (с.225-229), в результате чего родился Договор о частичном запрещении ядерных испытаний 1963 г. (с.230-231).
3. Боннэр рассказывает об этой встрече в своих воспоминаниях: Елена Боннэр. Постскриптум. Книга о горьковской ссылке. Паpиж, Де ла пресс Либре, 1988 (см.: Нева, 1990, №5-7; М.,Интеpбук, 1990).
4. По свидетельствам очевидцев, когда Сахаров начал говорить, в зал заседаний форума вошел Добрынин; сразу после выступления Сахарова он ушел. Потом стало известно, что он немедленно направился к Горбачеву. Историческое заявление советского правительства, объявляющее об отказе от принципа "пакета", было опубликовано через две недели после выступления Сахарова на форуме; оно положило начало процессу уничтожения ракет с ядерными боеголовками. (Прим. ред.)
5. Форум за безъядерный мир подразделялся на подфорумы по профессиям; в них принимали участие ученые разных специальностей, бизнесмены, писатели, актеры, юристы и врачи.
6. Для того, чтобы перекрыть большие трубы охлаждения и пути подхода к реактору с поверхности, нужны сложные устpойства. Относительно небольшой объем подземной камеры затрудняет контроль за состоянием труб реактора и их ремонт. К тому же давление в подземной камере в случае аварии нарастало бы гораздо быстрее, чем в наземном сооружении большего объема.
7. Для того, чтобы перекрыть большие трубы охлаждения и пути подхода к реактору с поверхности, нужны сложные устpойства. Относительно небольшой объем подземной камеры затрудняет контроль за состоянием труб реактора и их ремонт. К тому же давление в подземной камере в случае аварии нарастало бы гораздо быстрее, чем в наземном сооружении большего объема.








Г.А.Аскарьян
Встречи и размышления

Апрельский день 1963 г. Печальный день - мы собрались на Ваганьковском кладбище: хоронили скоропостижно скончавшуюся Нонну, молодую жену Б.М.Болотовского. Потом я подошел к церкви. У входа белели три детских гробика - мальчишки погибли при взрыве самодельной ракеты.
Я вошел в церковь. Глаза скользнули по стене, остановились на стенде с надписью: "Граждане верующие! За пропажу крышек гробов администрация церкви ответственность не несет". В толпе увидел своего шефа - профессора М.С.Рабиновича. Он смотрел в середину толпы, где только что окончилось отпевание, кого-то увидел, подался вперед. "Это Сахаров!" - прошептал он мне, и я увидел человека со скорбным лицом, стоящего у гроба. По бокам стояли два крепыша. "Мы с ним учились вместе в аспирантуре. Андрей!" - негромко окликнул он его. Тот отвел глаза от лица матери, лежащей в гробу, - сколько горя было в них!- и кивнул головой. М.С.Рабинович подошел к Сахарову, чтобы выразить ему соболезнование, но один крепыш сделал шаг вперед и животом откинул Рабиновича назад, и через секунду Сахарова уже не было видно.
Так я впервые увидел А.Д.Сахарова, о котором раньше так много слышал от моего руководителя по аспирантуре Я.Б.Зельдовича.
Это было в 1952-1954 гг., когда я поступил в аспирантуру Института химической физики АНСССР. Мне дали в руководители Я.Б.Зельдовича, человека легендарной судьбы, прошедшего путь от лаборанта до академика, увенчанного тремя Звездами Героя Социалистического Труда. Он работал в другом месте, о котором все говорили шепотом. Приезжал в ИХФ раз в месяц и начинал тренировать меня, подкидывая физические задачи и каверзные вопросы. Сначала я был для него вроде боксерской груши, но понемногу становился "мальчиком для битья", который начинал давать сдачи в меру своих мальчишеских сил, рефлекторно или со злости.
Я тогда носился с идеей пузырьковой камеры, которую он сразу авторитетно забраковал, однако когда ее сделал Д.Глезер и мне оставался лишь довесок в виде камеры на газированной жидкости, Яков Борисович, посопротивлявшись, признал свою ошибку (признание это мне было слабым утешением, тем более, что вскорости за пузырьковую камеру Глезер получил Нобелевскую премию).
После такого начала я в отместку в штыки встречал предложения Якова Борисовича, относясь к ним столь же критично. Это было, конечно, мальчишество, но Яков Борисович использовал его очень своеобразно и эффективно. Он привозил оттуда некоторые идеи и задачи, которые нужно было критически обсудить и выявить все аргументы "за" и "против". Одна из первых была идея получения сверхсильных магнитных полей взрывом. При этом Яков Борисович предупредил, что это не его идея и что ее нельзя разглашать, так как пока не известно, что из нее может получиться. Идея состояла в том, что взрыв сжимал металлический цилиндр, внутри которого сжимался магнитный поток, и магнитное поле резко увеличивалось. Я сварганил разгромный анализ, сказав, что этот способ крайне неудобен для физиков: опасная взрывная техника, необходимость защиты - дистанционная и слепая, разрушающая диагностика, плохая сходимость металлического цилиндра из-за "вспучеракивания" металла при сжатии (этот термин я ввел тогда из-за низкого уровня своих знаний, я тогда не знал, что такое неустойчивости и прочие премудрости).
"А вот и нет, - возразил мне Яков Борисович, - многое можно преодолеть". И начал восторженно рассказывать об одном физике, не называя его фамилии. Я понял, что у них там появился новый лидер- человек с идеями и большой целеустремленностью в преодолении трудностей и доведении дела до победного завершения.
Позже, когда я (1954 г.) перешел в ФИАН, я услышал о легендарном Сахарове, ученике академика И.Е.Тамма, но только после выхода статьи по взрывным магнитным полям в журнале ДАН СССР сопоставил его с тем лидером.
Я редко встречался с А.Д.Сахаровым по науке, но с большим интересом следил за его статьями, за его манерой выступать, излагать, спорить.
Из двух обсуждений с ним научных вопросов по сжатию магнитных полей лазерным воздействием у меня сложилось впечатление, что он в обсуждении предпочитает аргументированное противодействие (выражаясь терминами пианистов, он не любил, когда педаль рояля проваливалась, западала). Наверно, именно поэтому максимальная плодотворность его соответствовала тому периоду, когда рядом с ним были такие выдающиеся физики, как И.Е.Тамм (необычайная критичность мышления при высочайшей порядочности), Я.Б.Зельдович (великолепный уровень и темп физического интеллекта, нечеловеческая работоспособность) и другие. Именно поэтому его ссылка в Горький была не только преступлением против личности, но и преступлением против науки. Сколько он мог бы сделать в творческом контакте с физиками, участвуя в спорах, диспутах, семинарах...
Что характерно для Андрея Дмитриевича как физика? Прежде всего, прикладная направленность и результативность, множественность зарождения и мудрость отбора идей, открывающих целые направления в науке, - все это при высоком физическом интеллекте, ясности и физичности мышления. Такое сочетание крайне редко, я видел только одного теоретика такого уровня - А.М.Будкера. Но масштабы физического мышления Андрея Дмитриевича были неизмеримо больше.
Вехи творчества А.Д.Сахарова - сущность и реализация термоядерной бомбы, светоабляционное сверхсжатие и управляемый термоядерный синтез, взрывные сверхсильные магнитные поля, идея и расчет тороидального термоядерного реактора токамака, мюонный катализ - холодный синтез - альтернатива термоядерному синтезу, астрофизический прорыв, - и каждая - новое направление в физике. И наконец, гуманистическая, активная гражданственная и пацифистская деятельность - все это было вызвано нуждами России, Науки, Человечества и направлено против самоуничтожения, самоубийства цивилизации, на ее выживание, излечение и процветание.
Каковы истоки, причины и последствия работ, выполненных А.Д.Сахаровым?
Работа над водородной бомбой не была для Андрея Дмитриевича ни средством выдвижения, ни средством получения благ. Просто он считал необходимым сделать ее, чтобы устранить незащищенность России. Эта незащищенность могла привести к войне, которую предпочла бы начать сторона, обладающая таким оружием. Создав бомбу в короткий срок, Россия выровняла соотношение сил хотя бы в отношении ужаса возмездия. И у Андрея Дмитриевича никогда не было раскаяния в содеянном, как об этом часто пишут, сравнивая Андрея Дмитриевича с раскаявшимся грешником, вся деятельность которого якобы была связана с искуплением. Просто он считал, что эту работу нужно сделать, и делал ее, вкладывая весь свой талант.
Я думаю, что и взрывные магнитные поля могли родиться из попыток создания безатомного запала для большой бомбы. Во всяком случае, резкое усиление магнитного поля сжимающейся металлической оболочкой приводило к получению очень больших концентраций энергии и значительному ускорению заряженных частиц, находящихся в магнитном поле. Были получены рекордные напряженности магнитного поля 107Э.В последнее время такие и еще большие поля были достигнуты без взрыва, при сжатии металлического цилиндра сверхбольшим током (работа Фельбера с сотрудниками в США), но вся физика осталась прежней, не говоря уже о преимуществах взрывной установки по весу и габаритам питающего устройства (кстати, сейчас и генераторы мощных токовых импульсов делают по МГД принципу с использованием взрывов).
Новое дыхание получили эти работы Андрея Дмитриевича в лазерном варианте при малых масштабах. Воздействие лазерного излучения на оболочки сопровождается колоссальным абляционным давлением (реактивным давлением оболочки, испаряемой лазерным излучением). Эти давления доходят до миллионов атмосфер и даже больше. Стенки сжимаемой полой мишени смогут сдавливать захваченные поля до больших магнитных давлений (условие противодействия - магнитное давление

соизмеримо с давлением сжатия р, откуда следует

на самом деле так - в квазистатике, а с учетом инерции разогнанной оболочки можно получить еще большие поля. Здесь Н - напряженность поля в эрстедах, давление p в дин/см2).
Оказалось, что, применяя полую сжатую оболочку из термоядерного или ядерного вещества, взрываемую при сверхсжатии, можно использовать еще большие давления от ядерных микровзрывов и получить магнитные поля до 109 Э. При этом индукционные поля могут обеспечить ускорение частиц в сжимаемом поле с плазмой до релятивистских скоростей нуклонов и, в частности, до энергий, при которых рождаются мезоны, появляются нейтрино в коротких вспышках и т.п. Именно эти возможности, опубликованные в моих статьях в "Письма в ЖЭТФ", я и обсуждал с А.Д.Сахаровым после их опубликования (к сожалению, после, а не до, так как мог бы учесть многое из того ценного, что почерпнул из обсуждения).
А.Д.Сахаровым совместно с И.Е.Таммом был предложен тороидальный реактор с осевым током для управляемого термоядерного синтеза. Позже этот тип реактора получил название "токамак", его начали строить во многих термоядерных лабораториях мира, и в течение тридцати лет именно на установках этого типа были получены наиболее оптимистичные результаты, свидетельствующие о приближении к условию возвращения энергии при термоядерных реакциях, близкой к вложенной в плазму (выполнение критерия Лоусона). К сожалению, этот тип реактора не был запатентован советскими физиками ни у нас, ни за границей, и в случае конечного успеха программы УТС (Управляемый термоядерный синтез) на токамаках его можно считать еще одним неоправданно щедрым подарком ученых России человечеству.
К сожалению, большой период процветания токамаков совпал с периодом противостояния Сахарова власти и поэтому авторство Сахарова не было принято упоминать.
Работа Андрея Дмитриевича по мюонному катализу - слияние ядер дейтерия, к одному из которых подсоединился отрицательно заряженный мюон, скомпенсировавший заряд ядра и позволивший тем самым подойти близко к другому ядру и слиться в ядро гелия с выделением энергии, - вызвала поток исследований. Долгое время казалось, что цена получения мюона (затраты энергии) не окупит получение энергии в результате нескольких актов синтеза за время жизни мюона. Но после работ С.С.Герштейна, Л.И.Пономарева и других выяснилось, что можно продвинуться по повышению вероятности процесса, что энергия, выделяемая при попадании нейтронов от актов синтеза в окружающие блоки урана, может быть соизмерима с энергией, затрачиваемой на получение мюона (их теперь пока получают в большом количестве на мезонных фабриках - мощных ускорителях, разгоняющих ядерные частицы до энергий, при которых обильно рождаются пионы, которые при распаде дают мюоны). Однако есть проекты создания индукционных взрывных и микровзрывных установок для создания импульсных ионных токов на энергии несколько сот МэВ, достаточных для рождения мезонов. Холодный синтез все настойчивее заявляет свой голос, альтернативный горячему термояду, и, может быть, уже это поколение ученых доведет его до соперничества.
Представляют несомненный интерес предложения Андрея Дмитриевича по предотвращению сильных землетрясений направленной разрядкой напряжения глубинных слоев пород глубинными взрывами водородных бомб. Хотя были высказаны критические замечания, что такие взрывы могут сами спровоцировать или вызвать землетрясение, но возможность подготовки населения и спецслужб к известному моменту взрыва бомб намного уменьшит число жертв и последствия неожиданного сильного землетрясения.
Как можно охарактеризовать общественно-научно-политическую деятельность А.Д.Сахарова? Это была не только естественная реакция смелого честного человека на несправедливость, вред, причиняемый науке и людям, но и попытка устроить все так, чтобы жизнь была безопасной, нормальной, чтобы не висела угроза репрессий, уничтожения отдельных людей и человечества. Для решения этой глобальной задачи А.Д.Сахаров решил пожертвовать всем, что у него было. Он почувствовал грандиозность проблемы и целиком отдался ее решению, сознавая, что он- плохой оратор, плохой политик (о чем он сам часто говорил). Он исходил из здравого смысла и интуитивно правильных решений.
Часто это в корне расходилось с политикой правительства, что и вызывало бурю организованной критики и шельмования А.Д.Сахарова с использованием неудачных фраз из его выступлений, навязывания ему утверждений, взглядов или споров по мелким вопросам, требующим доказательств, чтобы отвлечь от главного, существенного, которое замалчивалось, маскировалось.
Удалось ли ему чего-либо добиться в политике? Да, несомненно. Он внес в политику то, чего ей не хватало всегда, а в наше время - особенно: совесть, протест против насилия в любой форме, в любой области - интеллектуальной, моральной, физической. Внес бескорыстие служения человечеству. Человечеству, которое давно заслужило право на свободную жизнь, мир, гарантии гуманизма и надежду на будущее.
И настолько он отличался от обычных политиков, у которых похожие слова, произносимые для престижа и обмана доверчивых, расходились с делами, так как они в действительности имели другие цели и методы, часто негуманные и преступные, что можно сказать: появился предтеча новой политики, призывающий к новому, действительно гуманному подходу к решению драматических кардинальных вопросов существования человечества в наше страшное время, насыщенное противоречиями, противоборством при наличии страшного оружия уничтожения.
И его подвижничество - серьезный и вечный укор и другим интеллигентам, оглушенным, обманутым или запуганным официальной пропагандой и делавшим вид, что они не замечают ни нарастающих угроз миру, ни бедствия народов, ни мук инакомыслящих в долгие тяжелые времена массового оглупления. Особый укор ученым Академии наук, дважды отрекшимся (при противостоянии и при выборах народным депутатом) от А.Д.Сахарова, боясь вступить в противодействие с властью. А уж они-то знали цену его честности, принципиальности и таланту.
Высокий интеллект, простая народная мудрость, беззаветная храбрость, стойкость и Совесть, заставляющая его исполнить Долг и не дававшая ему покоя, сделала его из шельмуемого "свихнувшегося" академика народным героем. И только потом, после смерти, зажегся нимб праведника, который становился все ярче и ярче по мере того, как сбывались его предсказания, как стали понятными его мотивации и направленность поступков. И он фактически обрек себя на пожертвование всем, что имел в жизни: наукой, здоровьем и самой жизнью ради людей - соотечественников и человечества. И трудно переоценить сейчас этот его подвиг во имя России и цивилизации. И каждый раз, когда я слышу или читаю сообщения о жертвах гражданского населения в результате грубой или неумной политики, я вспоминаю Андрея Дмитриевича таким, каким увидел его в первый раз, с лицом, полным горечи и отчаяния... И вспоминаю его сутулую фигуру, идущую к трибуне... Боже, как его не хватает нам сейчас!









Г.И.Баренблатт
Из воспоминаний

Я не принадлежал к числу людей, близких к Андрею Дмитриевичу, однако я знал его много лет и встречался с ним в необычных, особых обстоятельствах. Поэтому, как мне кажется, написанное ниже может представить некоторый интерес.
Впервые я увидел Андрея Дмитриевича с глазу на глаз летом 1957 г., при обстоятельствах очень для меня тревожных[1]. А.Д.С. (в отличие от Я.Б.Зельдовича, которого сотрудники именовали Я.Б., для А.Д.Сахарова соответствующее употребительное в то время сокращение было трехбуквенным - А.Д.С.) позвонил мне домой и назвался: "Григорий Исаакович, с Вами говорит Сахаров, знакомый Зельдовича. Вы не могли бы зайти ко мне сегодня около семи?" В назначенное время я был на Щукинской. На двери квартиры приколота записка: "Григорий Исаакович, Владимир Гаврилович! Извините за задержку, я скоро буду". Спустился во двор. Девочка с прыгалками подошла ко мне: "Вы не к моему папе?" - "А Ваш папа?.." - "Сахаров. Подождите его, пожалуйста, он скоро будет. Хотите - подождите дома, я Вам открою". Я подождал во дворе - была теплая летняя погода, - познакомился с Владимиром Гавриловичем, насколько я по-нял- сотрудником А.Д.С. по работе в другом городе. Вскоре мы увидели А.Д.С.- он шел, наклонив голову набок, и облизывал губы (очень типичный для него в то время жест) в обществе элегантного молодого человека. Мы подошли. А.Д.С. любезно поздоровался и заговорил с Владимиром Гавриловичем, на ходу быстро решая их дела. Меня сразу же поразил конкретный характер указаний. Молодой человек в это время спросил, приветливо улыбаясь: "А я Вас не знаю. От кого Вы?" Я представился, сказал, что работаю в Институте нефти Академии наук у академика Христиановича. "А, у Сергея Алексеевича, как же, знаю. А я думал, Вы от Игоря Васильевича..." В свою очередь я решил проявить вежливость: "А Вы, пpостите, где работаете?" - "А я при Андрее Дмитриевиче..." Как раз в это время А.Д.С. закончил свой разговор с Владимиром Гавриловичем и резко повернулся к молодому человеку: "Ваше любопытство совершенно неуместно. А Вы, Григорий Исаакович, напрасно отвечаете на его вопросы!" И снова к молодому человеку: "Можете идти, Вы мне сегодня больше не понадобитесь!"
Мы поднялись наверх. Обстановка скромная, стандартная для той поры рижская мебель. Зачем-то ему понадобилось взять денег. Деньги лежали за стеклом в рижском шкафу - серванте и, как А.Д.С. мне объяснил, по исчерпании дополнялись. Мое волнение как-то сразу исчезло.
"Григорий Исаакович, я знаю, что Ваш отец арестован. Сейчас я напишу письмо Хрущеву с просьбой его освободить. С Вашей помощью я хочу уточнить некоторые детали, а потом я попрошу Вас отвезти письмо в ЦК партии, я Вам скажу куда..."
Мой отец, Исаак Григорьевич Баренблат[2] был врачом, терапевтом-эндокринологом широкого профиля, пользовавшимся в Москве известностью. В частности, он лечил жену А.Д.С.- Клавдию Алексеевну, а также его брата. Отец интересовался политикой, и однажды в беседе со своими товарищами с первого класса витебской гимназии Шуром, Немцем и Брауде сразу после ХХ съезда партии высказал мнение, что Хрущев не имел морального права говорить о Сталине, не упоминая о себе: у него самого руки по локоть в крови.
Отец знал, что говорил: с 1930 по 1938 гг. он работал в Лечсанупpе Кремля (кстати, лечил и самого Хрущева, и его мать). Преодолев, как тогда говорили, ложное чувство товарищества, трое, так сказать, ближайших друзей доложили, куда полагалось. За этим последовало - или этому предшествовало, мне не удалось установить, - заявление пациентов отца, которых он буквально вытащил с того света: племянницы бывшего советского посла в Париже Довгалевской и старика Болотина - он-де рассказал им анекдот (на самом деле библейскую притчу о терпеливом верблюде, облепленном оводами). 8 апреля 1957 г. отец был арестован и названные пятеро были свидетелями обвинения на двух судах над ним: 22 июня и 25 сентября 1957 г.
Вначале в дело вмешался Яков Борисович Зельдович, с которым я активно работал в то время, и первый суд был отложен - формально для медицинской экспертизы, а по существу - судьи не знали как судить: в этот день шел Пленум ЦК, на котором должны были снять Хрущева... У А.Д.С. я был после первого суда, в июле-августе, точной даты я не запомнил.
В деле были две тонкости. Первая: основная вина отца, высказывание о собственных "заслугах" Хрущева, не фигурировала и не должна была фигурировать в деле. Вторая тонкость: я только что узнал о роли отцовских "друзей". До того упомянутая выше троица очень взволновалась и назначила мне встречу, это было в доме у Шура. Беседа шла о возможной вине отца. "Поймите, Гриша, - витийствовал Шур с истерическим блеском в глазах, - за слова сейчас не сажают. Только за дела". Я ему: "Неужели Вы думаете, что отец может участвовать в каком-то противозаконном деле? Он прошел всю гражданскую войну санитаром, добровольно прошел - имея бронь - всю Отечественную, спас жизнь многим людям, давнишний член партии, наконец... Не верю!"
Так или иначе, но троица порекомендовала мне адвоката - их общего знакомого, удовлетворявшего необходимым признакам (партийный, имеющий допуск к закрытым делам), - В.А.Косачевского. Видимо, это хороший адвокат. Впоследствии он защищал правозащитника Александра Гинзбурга и проявил, насколько мне известно, незаурядное мужество. Суд был назначен на 22 июня. 16 июня поздно вечером мне звонит Косачевский: срочно приезжайте. "Не могу защищать Вашего отца. Вам меня порекомендовали наши общие знакомые: Шур, Немец, Брауде - все они свидетели обвинения! Я должен на суде их запутать. Если я это сделаю, КГБ может заподозрить меня в сговоре. Если нет - Вы будете мною недовольны. Поэтому я должен от ведения дела отказаться".
Я просто ополоумел. Суд 22-го, а 17-го у отца нет адвоката. Что отец может подумать! С благодарностью вспоминаю коллегу и друга отца д-ра И.Б.Кабакова[3], который помог найти мне прекрасного адвоката Г.С.Раусова. Григорий Семенович и довел дело до конца. Очень важно - увидел отца и сказал ему, что я делаю все, что в моих силах.
Итак, возвращаюсь к разговору. Я рассказал А.Д.С. о троице, его передернуло от отвращения[4]. Он внимательно выслушал все, что я знал (от Г.С.Раусова и ранее от В.А.Косачевского) о инкриминируемых отцу прегрешениях. (По поводу речи на съезде я не знал - в деле это не фигурировало.) "Здесь что-то не вяжется. Однако, если инкриминируются только притча о верблюде и анекдоты о Хрущеве и Фурцевой, - можно побороться!" Написал от руки письмо Хрущеву с просьбой распорядиться освободить отца, переписал начисто и подписал. Языком заклеил конверт и очень точно пояснил куда, кому и в какое окно отдать. Я понял, что это - очень не все равно, письмо должно попасть к адресату, а не застрять у одного из помощников.
Потянулось ожидание. 25 сентября состоялся второй суд. В коридоре встретил адвоката В.А.Косачевского: "Дела эти проходят сейчас тяжело. Ожидайте 6-8 лет!" Против мрачных предсказаний дали два года. Думаю, что здесь уже сработало письмо А.Д.С. и предыдущее ходатайство Я.Б.Зельдовича, - я написал о нем в своих воспоминаниях о Я.Б.
В январе 1958 г. поздно вечером звонок А.Д.С. "Вы не могли бы приехать в комнату депутатов Казанского вокзала? Я имел здесь беседу по Вашим делам!" Помню тускло освещенную большую комнату, мы сидим в углу за столом. А.Д.С. рассказывает. По словам А.Д.С., участвовали в разговоре трое, а не двое, как он пишет в опубликованных "Воспоминаниях": М.А.Суслов, А.Д.С. и третье лицо, насколько я помню, А.Д.С. назвал его генералом. Различие существенно, ибо Суслов в этом разговоре мне показался как бы третейским судьей, а не стороной.
Суслов сказал А.Д.С., что Хрущев поручил разобрать это дело ему, поскольку он сам, Хрущев, боится здесь быть необъективным - дело касается лично его. А.Д.С. повторил свою точку зрения - инкриминируются анекдоты, за что его можно выругать, ну, в крайнем случае, исключить из партии (отец, повторяю, был давнишним членом партии), но не сажать же в тюрьму выдающегося врача, каждый день приносившего своим искусством пользу многим людям. И Суслов, и генерал повторяли, что Баренблат говорил ужасные, непростительные вещи, которые и повторить-то нельзя. "Какие именно?"- допытывался А.Д.С., не получая ответа. В свете сказанного выше, чего ни А.Д.С., ни я не знали, это становится ясным: нельзя упоминать речь на съезде! Затем генерал (именно он!) сказал, что при обыске у отца было изъято 300000 рублей[5]. А.Д.С. терпеливо разъяснил, что столь выдающийся врач мог иметь и три миллиона, это было бы не удивительно. Генерал на это ответствовал, что у хорошего человека не может быть трехсот тысяч, и, кроме того (этакий, видите ли, Гобсек!) отец был замечен поедающим лапшу в студенческой столовой. Тут, по словам А.Д.С., "я нанес ему моральный удар!" - выразил сомнение в эффективности, судя по материалам дела, дорогостоящей слежки. А.Д.С. снова повторил свое мнение, что все это можно обсуждать, например, на партийном собрании, но это не может быть основанием для ареста и содержания в тюрьме немолодого человека, заслуженного врача, награжденного военными орденами и т.д. Разговор зашел в тупик. Наконец Суслов сказал: "Ладно, будем пpинимать pешение. Весной он из лагеря выйдет! Мы не освободим его сразу же- я им (!) тоже должен бросить кость, Вы понимаете (последние слова я привожу дословно. - Г.Б.). Однако их протесту на мягкость приговора мы хода тоже не дадим. Вы удовлетворены, Андрей Дмитриевич?" - "Нет, я хотел бы, чтобы его освободили сейчас же, его не за что держать в лагере". Суслов развел руками. После этого разговор, по словам А.Д.С., перешел к другим делам, в частности, биологии.
Я, естественно, стал горячо благодарить Андрея Дмитриевича- думаю, что ни один ученый не говорил так с членом Политбюро за все годы. И тут - это просто меня поразило в тот момент- я понял, что он искренне недоволен результатом и считает свою задачу невыполненной. Мне пришлось объяснить ему, со ссылкой на адвоката В.А.Косачевского, что по таким делам отцу грозило 6-8 лет, и его вмешательство уже сильнейшим образом помогло. (Кстати, Суслов слово сдержал, отец вышел из лагеря в последний день весны, 31 мая 1958 г.) В своих "Воспоминаниях" А.Д.С. пишет, что ему приятно думать, что его вмешательство ускорило освобождение отца. На самом деле его вмешательство было решающим, боюсь, однако, что А.Д.С. так и не осознал этого, хотя я много раз впоследствии к этому возвращался и это повторял.
С тех пор я получил привилегию приезжать к А.Д.С. домой и рассказывать ему о своих делах, прежде всего научных.
Однажды, это было в 1963 г., А.Д.С. вместе с Я.Б.Зельдовичем, Ю.Б.Харитоном и Ю.А.Трутневым посетили лабораторию Института механики Московского университета, где я в ту пору работал, и после заслушивания наших результатов и предметов наших интересов обсуждали возможные задачи, интересные для них, которые мы могли бы решать.
Одна такая задача вскоре возникла. Речь шла о применении ядерного взрыва при разработке нефтяных месторождений. Мои ученики и тогдашние коллеги В.М.Ентов, В.А.Городцов и Р.Л.Салганик, и я сам рассмотрели возможное воздействие ядерного взрыва на нефтеотдачу - текущую и общую. Оно в принципе может быть трояким: повышение давления и дополнительное вытеснение нефти, повышение температуры и падение вязкости нефти, что также облегчает вытеснение, и повышение трещиноватости пласта. Первые два фактора, как оказалось, могут быть существенными, только если применить ядерный взрыв на только что вводимом в разработку месторождении. Последний может быть очень эффективным с точки зрения повышения нефтеотдачи, если трещиноватость пласта в его естественном состоянии недостаточна. Зависимость нефтеотдачи от трещиноватости (удельной поверхности трещин) выходит на насыщение, так что если трещиноватость достаточно велика уже до взрыва, воздействие также будет неэффективным. Рассмотрение возможных эффектов для месторождения Грачевка на Востоке страны, намеченного для применения взрыва, показало, что взрыв будет неэффективным. Я доложил это Ю.Б.Харитону и передал ему наш отчет. Ю.Б.Харитон не стал ничего отменять, полагая, что в любом случае подготовка будет полезной для тренировки персонала. К сожалению, это не так: неудача с Грачевкой создала у нефтяников одиум к этому полезному - при надлежащем обеспечении безопасности - делу.
* * *
При обсуждении научных вопросов А.Д.С. всегда поражала глубина и быстрота понимания. То, что я продумывал долгие месяцы, он понимал мгновенно и видел далеко вглубь[6]. Мне представляется, что у него был другой тип мышления, отличный от логического мышления обычных, пусть даже талантливых людей. Он каким-то образом сразу видел ответ, но далеко не всегда мог его объяснить[7]. Помню, например, в конце шестидесятых я приехал к нему рассказывать о промежуточных асимптотиках и новых автомодельностях второго рода, при некоторых значениях параметра становившихся классическими; в то вpемя я занимался этими вопpосами вместе с моим учеником Г.И.Сивашинским. А.Д.С. обратил внимание на некоторую систему ("философию", как он выразился), которая может быть (и действительно оказалась) полезной во многих случаях. Обратил внимание на исключительные значения показателей адиабаты Пуассона, где в задачах газовой динамики появляется дополнительная группа и возможность аналитического, не численного решения задач на собственные значения, к которым приводится определение показателей степени в автомодельных переменных. Я сделал ему также доклад о нашей работе с моим учеником Р.В.Гольдштейном о расклинивании хрупких тел при больших скоростях: он заинтересовался появлением сжимающих напряжений перед клином при переходе через релеевскую скорость и обсуждал возможность возникновения перед клином зоны расплава. Обсуждал и другие тогдашние работы.
В это время А.Д.С. уже был в опале. Помню, он сказал мне, даже, как мне показалось, озадаченно, что тираж его сочинений близок к тиражу Ленина и Мао. Однажды, выходя от А.Д.С. очень воодушевленным, я поймал на себе внимательный взгляд ожидавшего во дворе человека в штатском. Говоря откровенно, я думал в то время, что он зря занимался политикой. Мне показалось, что если бы он не переходил определенную грань в своих отношениях с политическим руководством страны, подобно, например, П.Л.Капице, он смог бы сыграть совершенно выдающуюся, более того, определяющую роль в развитии советской науки в целом и вывести ее из кризиса, тогда уже вполне обозначившегося.
Действительно, при быстрой консолидации науки на Западе, наша наука в то время все более отрывалась от западной. Что можно было делать, когда на все высшие учебные заведения, помимо МГУ (а их порядка тысячи), отпускалась на выписку заграничных журналов жалкая сумма в 120 тысяч? На моих глазах, например, старейшие университеты, такие как Казанский, имевшие кафедру гидромеханики, перестали получать "Journal of Fluid Mechanics", основной журнал по гидромеханике, в отрыве от которого научную работу в этой области просто нельзя было вести. Старшее поколение преподавателей еще ездило в Москву поработать в библиотеке, но уже вырастало более молодое поколение, приученное обходиться без иностранных журналов, иностранных языков, контактов с зарубежной наукой. Более того, возникало осознанное превосходство этого поколения над предыдущим, еще трепыхавшимся, но уже не успевающим.
Добавьте к этому недостаток компьютеров, жалкое состояние приборной базы и разъедающие интриги... Мне казалось, что А.Д.С. был единственной фигурой, способной противостоять, объяснить кому надо наверху, объединить и быть в необходимых случаях верховным судьей[8]. Поэтому его уход в общую политику мне представлялся неправильным: я не понимал, что волей обстоятельств мне довелось знать человека совершенно иного, глобального для человеческой истории, заведомо для истории России масштаба.
* * *
В середине шестидесятых я некоторое время работал - на общественных началах - заместителем директора вновь созданного Института проблем механики Академии наук. На мне в основном лежала организация работы по направлениям, новым для тогдашней механики, связанным с областями, пограничными с физикой, химией, в перспективе - биологией. У нас с А.Ю.Ишлинским, директором и создателем Института возникла мысль - организовать отдел физики прочности и деформирования и пригласить А.Д.С. для заведывания этим отделом на любых угодных ему условиях. А.Д.С. не дал согласия, но и не отказался. Он обсуждал эту возможность и проявил интерес к работам Института. Помню доклад А.Д.С. и группы его сотрудников из другого города на общем семинаре Института. А.Д.С. уже был в опале, его "Размышления..." были опубликованы. Я председательствовал на семинаре, слушателей было много, доклад прошел очень хорошо. А.Д.С. был в миноре, плохо одет, небрит. Я предложил ему отвезти его домой на институтской машине и сам поехал с ним. Попутно рассказал ему о прочитанной недавно в книге западного автора, посвященной трагедии Л.Д.Ландау, версии его, А.Д.С., истории (И.Е.Тамм, выслушав предложение А.Д.С., ведет его на заседание в Президиум АН СССР, где собрались высшие советские авторитеты в области атомной науки, он докладывает там о своих предложениях и т.д.). А.Д.С. печально улыбнулся, махнул рукой и сказал, что лучше расскажет о том, как И.В.Курчатов добился его избрания сразу в академики. Сперва предполагалось избрание А.Д.С. в члены-корреспонденты, потом Игорь Васильевич вдруг задумался и сказал, что все равно старцам (как сейчас слышу мягкое грассирование А.Д.С.) существо дела (т.е. основные идеи, предложенные А.Д.С.) рассказывать нельзя, придется создавать специальную комиссию "на доверие", так не лучше ли упросить старцев сразу избрать в академики? Вечером позвонил: "Старцы согласились!"
Ничего из идеи приглашения А.Д.С. в Институт проблем механики не вышло: его политическая деятельность пошла по нарастающей, да и меня из Института скоро убрали и вопрос отпал сам собой. Было очень темное время, поздняя осень 1968 г.- те, кто тогда участвовал в жизни науки, помнят это время.
* * *
Я вспоминаю много других встреч. В мае 1970 г. после выступления в защиту Жореса Медведева А.Д.С. был лишен привилегии пользоваться услугами Кремлевской больницы. Я встретил его в академической поликлинике, когда он впервые туда пришел. А.Д.С. озирался по сторонам, не зная, что делать. "Андpей Дмитpиевич, что Вы хотите?"- "К зубному врачу!" В то время старшей медицинской сестрой диспансерного отдела поликлиники была Любовь Даниловна, человек по-своему совершенно замечательный. Дело свое она знала божественно, по мнению многих, вполне могла бы с успехом заменить и министра здравоохранения. Я - к ней. Поняла - с четверти слова, бросилась к А.Д.С. с доброй улыбкой, взяла его за руку, повела его куда надо, посадила в кресло к лучшему врачу. Прощаясь, А.Д.С. сказал: "Зубы - проклятье человечества!"
Как-то он мне сказал при одной из таких встреч: "Я теперь живу на площади тещи!" Дал телефон, но домой к нему я больше не приходил, как-то не получилось.
Вспоминаю последнюю встречу перед его ссылкой в Горький. Было Общее собрание Академии, посвященное столетию со дня рождения Эйнштейна: середина декабря 1979 г. Основной доклад делал Я.Б.Зельдович. Мы с Ю.П.Райзером тоже получили приглашение, уселись где-то в середине партера и вдруг увидели А.Д.С.- он идет, а вокруг него - вакуум. Мы стали махать ему, пригласили сесть с нами. Вакуум объял всех троих. Доклад нас захватил - по мнению А.Д.С., он был очень сильным: Я.Б. постарался. Во время доклада А.Д.С. достал приглашение и стал на нем объяснять задачу, над которой в то время думал. Задача была очень необычной, и я порадовался, что он в хорошей форме. "Очень многие сейчас ко мне обращаются по разным делам,- сказал он, - нет времени думать!"
Вспоминаю А.Д.С. на похоронах Я.Б.Зельдовича, уже после возвращения. Как и всех, меня потрясла его речь - мне казалось и кажется, что лучше сказать было невозможно. Я близко знал Я.Б. десятки лет, но А.Д.С. сделал так, что и я увидел много нового. Как-то вдруг реально ощутился масштаб личности, вклад Я.Б. в общее дело, когда-то их связавшее, в физику в целом. Вскоре А.Д.С. опубликовал в "Nature" некролог Я.Б.Как и речь, некролог очень впечатлял, но я был удивлен тем, что в научном плане А.Д.С. в основном ограничился вкладом Я.Б. в физику частиц и космологию: я всегда воспринимал Я.Б. прежде всего как физика-классика, да и он сам в последние годы на главное место ставил свои работы по горению, взрыву, короче - формированию автономных структур в классической физике активных сплошных сред.
На похоронах Я.Б. я, естественно, был среди тех, кто нес его гроб. А.Д.С. с Еленой Георгиевной стояли на первом этаже Президиума. Проходя мимо, я еще раз с болью почувствовал, как Андрей Дмитриевич постарел.
В последний раз я близко общался с А.Д.С. в октябре 1988 г. в Ленинграде, на советско-американском семинаре "Нелинейные системы в прогнозе землетрясений", созванном Национальной академией наук США и Академией наук СССР[9]. Идея семинара, по замыслу его основных организаторов, ученых-сейсмологов В.И.Кейлис-Борока (СССР) и Л.Кнопова (США), заключалась в том, чтобы, собрав вместе крупных специалистов в этой области, которая сейчас называется нелинейной наукой (Non-linear Science), предпринять "мозговой штурм" проблемы. По замыслу В.И.Кейлис-Борока и Л.Кнопова, такой мозговой штурм позволит предложить принципиально новые идеи и существенно продвинуться в трудной и актуальной области прогноза землетрясений.
Трудность прогноза землетрясений, по-видимому, связана, прежде всего, с многофакторностью явления - его зависимостью от очень большого числа различных факторов. Уже давно И.М.Гельфанд (также участвовавший в семинаре) высказал точку зрения, что математика, адекватная проблемам биологии, еще не создана - именно вследствие многофакторности этих проблем. Может быть, проблема землетрясений в этом смысле перекликается с биологическими проблемами?
В пятницу 14 октября, последний день работы семинара, мы, его участники, приехав из гостиницы в здание Академии, увидели в коридоре перед залом заседаний А.Д.Сахарова. Расписание докладов было смещено: А.Д.С. выразил желание выступить с докладом и предупредил, что очень торопится в связи с другими делами.
В своем докладе А.Д.С. высказал мнение, что можно искусственно вызывать землетрясения, используя в качестве спускового механизма ядерный взрыв на большой глубине. Проблема предсказания землетрясений, отметил А.Д.С., остается все еще нерешенной и цель такого воздействия - сбросить накопившуюся энергию, пока еще не ставшую критической, и таким образом избежать больших потерь. А.Д.С. подчеркнул, что он не является специалистом в сейсмологии, он - аутсайдер, но проблему больших взрывов знает, и хотел бы обсудить на семинаре это предложение.

Рис.1 Схема расположения заряда и оценки характеристик взрыва.
Ядерный взрыв, по словам А.Д.С., выбирается потому, что расходы на эквивалентный обычный тротиловый взрыв гораздо больше и существенно больше технические трудности его осуществления. Еще в 1961 г. было проведено испытание 50 мегатонного заряда, относительно просто осуществить и более сильный взрыв. Взрыв следует осуществить на большой глубине - это требуется и по соображениям безопасности и по соображениям эффективности взрыва как спускового механизма землетрясения. Можно реально говорить о глубине во много километров, но достаточной представляется глубина в 5 км. Целесообразно пробурить на такую глубину скважину-шахту диаметром порядка метра (это технически возможно и относительно недорого) и укладывать заряды один на другой (рис.1), после чего надежно изолировать скважину. Течение пластовых жидкостей в пористых пластах - достаточно медленный процесс, так что за время течения радиоактивность продуктов термоядерного взрыва затухнет. Это тем более так, что полость, образовавшаяся при взрыве, будет покрыта стекловидной коркой. Серьезной проблемой (А.Д.С. подчеркнул это специально, отвечая на вопрос проф. У.Ньюмена, США) являются трещины, образования которых можно ожидать при подземном взрыве. По трещинам перенос радиоактивных продуктов происходит гораздо быстрее, однако эта трудность, по-видимому, преодолима.


Рис. 1 Зависимость отношения энергии, выделившейся при взрыве, Е1, к энергии заряда Е0 от промежутка времени t0-t1 от момента взпыва t=t1 до момента самопроизвольного землетрясения t=t0.
Для безопасной мощности взрыва Е (в мегатоннах) на глубине h в (километрах) А.Д.С. предложил воспользоваться формулой
где для коэффициента А он дал оценку А=0,1-0,01. Стоимость проекта А. Д.С. оценил от 10 до 100 млн. рублей, причем он считал равное распределение этой суммы между стоимостью заряда и стоимостью шахты-скважины. Суммарную энергию взрыва А.Д.С. оценил в 1023-1024 эрг (10-100 мегатонн). В конце доклада А.Д.С. привел качественный график зависимости отношения энергии, высвобождающейся при землетрясении, к энергии начального взрыва от времени, отсчитываемого от момента самопроизвольного землетрясения (рис. 2). Наибольший интерес, по мнению А.Д.С., представляет промежуток времени от года до месяца до самопроизвольного землетрясения.
После доклада было интересное обсуждение. Некоторые американцы ворчали: кто его пустит с его бомбой на Сант-Дерис, разлом вблизи Калифорнии, где гнездятся основные землетрясения в этом районе. Много лет зная А.Д.С., я привык к тому, что любая его мысль, какой бы парадоксальной и нереальной она ни казалась вначале, должна быть тщательно изучена и сохранена. Поэтому я собрал прозрачные бумаги, которые А.Д.С. использовал для иллюстрации на кодоскопе, и при полном одобрении всех участников попросил его на одной из прозрачных бумаг расписаться: репродукции обеих "прозрачек" приводятся (рис. 1 и 2).
Потом я сидел рядом с А.Д.С. и переводил ему дальнейшую дискуссию. В конце он взял мою рабочую тетрадь и вписал в нее после записи его доклада свой телефон с пометкой "А.Д.С.". Я спросил - зачем, неужели Вы, Андрей Дмитриевич, думаете, что я не знаю Вашего телефона? "Чтобы звонили",- был ответ.
Затем началась полоса в его жизни, которую знают все, - депутатская работа, общественная деятельность в масштабе страны и планеты. В эпитетах и оценке отдельных людей эта деятельность вряд ли нуждается.
А.Д.С. получил высшие награды самых престижных фондов - Нобелевскую премию, премию дель Дюка[10] и др. В последнее время говорят о возможности его канонизации Русской православной церковью. Рано или поздно это произойдет: его жизнь была жизнью святого, и он творил чудеса.
Примечания

1. В первом томе своих "Воспоминаний" Андрей Дмитриевич отмечает, что при написании опубликованного теперь их варианта ему пришлось обходиться без записей, памятных блокнотов и т.п. Поскольку все происходившее, как будет видно из дальнейшего, было для меня жизненно важным, я все это помню до мельчайших деталей. Читатель не должен удивляться некоторому расхождению излагаемого ниже с "Воспоминаниями" еще и по другой причине: в действительности роль А.Д.С. была куда более решающей, чем он пишет, и, по-видимому, мне писать об этом было проще, чем ему, ввиду особенностей его характера.
2. Когда отец меня записывал и получал для меня метрику, было принято писать удвоенную согласную в словах иностранного происхождения. Позднее, получая введенный паспорт, отец оставил - уже по порядкам того времени - одно "т" в своей фамилии; мне - по метрике - дали паспорт с двумя "т".
3. Его сын, В.И.Кабаков, - очень известный специалист по теплообмену.
4. Кстати, после отцовского освобождения все трое у него лечились в поликлинике. Ничего не поделаешь, отец давал клятву Гиппократа.
5. В тогдашнем исчислении. Замечу, что в протоколе обыска эти деньги не упоминались. Когда я сказал об этом впоследствии отцу, он только пожал плечами.
6. Я вдруг поймал себя на мысли, что пишу теми же словами, что сэр Уинстон Черчилль, когда он описывает в IV томе поразительной книги "Вторая мировая война" свой рассказ Сталину о предстоящей операции в Касабланке. Боюсь, однако, что сэр Уинстон недооценил разведку собеседника.
7. С подобным типом мышления мне приходилось сталкиваться только у одного человека, моего учителя А.Н.Колмогорова.
8. Это, если угодно, самое важное. В течение многих десятилетий в науке формировались и даже насаждались вожди - в каждой области свой. Поссорься с таким - и все кончено, особенно для ученого, работавшего вне Москвы. Самое существование А.Д.С. как верховного авторитета могло многое изменить в благоприятную сторону даже в политических условиях того времени. Сошлюсь на пример замечательного математика И.Г.Петровского, покойного pектора МГУ. Возможность прийти к нему, добиться справедливого решения своего дела, которая была у любого сотрудника и даже студента университета, многое меняла. А.Д.С. потенциально располагал неизмеримо большими возможностями.
9. Я уже писал об этом докладе в жуpнале "Пpиpода", 1990, №8, с.120-121.
10. Фонд имени Симоны и Чино дель Дюка - один из наиболее известных в мире частных фондов - первым присудил А.Д.С. в 1974 г. международную премию мирового масштаба. Фонд основан в 1969 г. и получил государственное утверждение французского правительства в январе 1975 г. Г-жа Симона дель Дюка продолжает быть президентом - основателем фонда; жюри международной премии включает крупнейшие имена в науке и литературе, членов Французской академии и Академии наук Франции.









Г.П.Дюрр
Письмо М.С.Горбачеву

10 июня 1986 г. проф. Г.П.Дюрр передал через Советское посольство в Бонне приведенное здесь письмо Генеральному секретарю ЦК КПСС М.С.Горбачеву. Приблизительно через месяц, 8 июля 1986 г., Г.П.Дюрру, также через посольство, сообщили о положительной реакции на это письмо со стороны М.С.Горбачева. Указывалось на возможное положительное решение. В декабре того же года А.Д.Сахаров вернулся в Москву.
Господину Генеральному секретарю КПСС
Михаилу Горбачеву
Москва, СССР
10 июня 1986 г.
Глубокоуважаемый господин Генеральный секретарь,
Я хотел бы обратиться к Вам по делу Андрея Сахарова. Мне известно, что до меня это уже делали многие. Я не знаю непосредственных причин его принудительного пребывания в Горьком, но должен усиленно подчеркнуть, что многие граждане ФРГ и особенно те, кто искренне поддерживает разрядку между военными блоками, весьма обеспокоены неразрешенным "делом Сахарова". Я не могу исключить себя из числа этих граждан. Я прекрасно понимаю, что там, где нет взаимного доверия, весьма затруднен, а то и просто невозможен разумный и взвешенный диалог, и что шагам навстречу друг другу может помешать недобросовестная политическая пропаганда. Мое обращение также вызовет у Вас недоверие, возможно, еще и потому, что я происхожу из страны, которая в прошлом принесла Вашей родине так много страданий, смерти и разрушений. Но мне кажется, что именно этот страшный опыт войны, последствия которой в полной мере разделила и моя страна, особенно тесно связывает наши две страны, несмотря на то, что в той войне они были противниками. Позвольте мне перед тем, как я перейду непосредственно к моей просьбе, несколько шире развить эту мысль.
Все части Европы, как Восток, так и Запад, объединены мучительным опытом последней войны в едином глубоком желании- чтобы Европа никогда больше не стала театром военных действий. Более того, перед лицом оружия массового уничтожения, которого достаточно, чтобы несколько раз истребить все человечество, всем нам неизбежно придется, наконец, взяться за ум и впредь разрешать свои конфликты не давлением, силой и войной, а другими средствами- если мы хотим иметь шанс на выживание.
Существенный элемент обезвреживания конфликтов и улаживания недоразумений- конструктивный диалог между людьми, разделенными границами стран и блоков. В интенсификации этого диалога ученые могут сыграть важную роль. Несмотря на все внешние противоречия нашего мира, ученые до сих пор составляют единую группу, в которой еще царит взаимное доверие, в которой еще прислушиваются друг к другу, в которой критика еще воспринимается как помощь в поиске решений, а не как проявление соперничества. Поэтому так важны тесные контакты между учеными. Они могут послужить зародышем для всеобщего доверия, особенно при условии, что ученые при этих контактах не будут ограничиваться чисто научно-техническими вопросами, а смело возьмутся за самые сложные и неотложные проблемы современности. Прежде всего, это обеспечение устойчивого мира.
Часто встречаясь с советскими коллегами как в Советском Союзе, так и вне его, я понял важность более глубокого и более детального проникновения в представления собеседника. Только это позволяет понять его опасения и правильно интерпретировать его действия. Если нам не удастся увеличить степень доверия между народами мира, особенно между двумя мировыми державами, то все наши усилия предотвратить войну окажутся бесплодными. Потому что любые научно-технические меры позволяют в лучшем случае лишь удлинить бикфордов шнур, но не предотвратить катастрофу. На это способны только политические меры, а они в конечном счете основываются на доверии. Но там, где нет доверия, невозможно установить его указом. Надо начинать там, где ростки доверия уже имеются.
Чтобы помочь этим росткам, необходимо поощрять сотрудничество между странами, направив его прежде всего на те проблемы, которые обе стороны считают общими. Такими мне кажутся, например, огромные экологические проблемы, угрожающие нашему здоровью и пропитанию, или проблема долгосрочного снабжения энергией, для решения которой, видимо, понадобятся совершенно новые подходы, проведение которых потребует огромных технических усилий. В отношении этих проблем все мы, все страны, и Восток и Запад, находимся в одной лодке. Поэтому нам придется участвовать в разрешении этих серьезных проблем, а сотрудничество в этих совместных проектах поможет разрушить взаимное недоверие.
Для такого процесса сотрудничества требуется время, и прежде всего- атмосфера разрядки. Идущее сейчас укрепление фронтов и безудержная военная эскалация разрушают всяческие основы для конструктивного процесса сближения. Это столь опасное для человечества развитие событий необходимо любой ценой остановить.
С глубоким интересом, господин Генеральный секретарь, я ознакомился со множеством Ваших конструктивных предложений по постепенному радикальному сокращению стратегического наступательного оружия, демонтажу ядерных ракет средней дальности, по уничтожению всяческого химического оружия. Я знаю также и о постоянно продлеваемом Вами моратории на подземные ядерные испытания. Все это дает мне и другим людям надежду, что в конце концов еще возможно даже за пять минут до рокового часа поменять курс, предотвратить падение человечества в пропасть. Меня крайне волнует и огорчает тот факт, что западные правительства пока проявляют мало интереса к Вашим предложениям. Я, как и многие другие, не могу этого понять. Конечно, взаимное недоверие понять можно. Все мы заражены им, это приходится принять как факт. Но не надо лелеять это недоверие как вечный фетиш. Почему, спрашиваю я себя, никто не использует возможность пойти Вам навстречу? Почему не хотят изучить Ваши предложения, разобраться в том, какие преимущества они могут дать обеим сторонам? На самом деле, сейчас многое свидетельствует о том, что у западных правительств просто отсутствует политическая воля к этому, поскольку преобладают иные интересы. Меня глубоко впечатляет то упорство, с которым Вы, господин Генеральный секретарь, несмотря на прохладное и отрицательное отношение западной стороны, продолжаете свой прежний курс. Мне кажется, что такое разумное и целенаправленное поведение завоевало для Вас немало симпатий в Западной Европе. Хотелось бы пожелать, чтобы Вам и впредь удавалось сохранять продемонстрированное до сих пор достоинство и терпение, чтобы продолжался Ваш политически плодотворный путь, несмотря на недоверие со стороны Запада и сомнения в Вашем собственном лагере.
В прошлом я активно занимался вопросами укрепления мира, особенно той ролью, которую могут сыграть в этом ученые и их организации. (Я был одним из инициаторов первого западногерманского конгресса "Ответственность за мир" в Майнце в июле 1983 г., участником международных Пагуошских конференций и Пагуошских рабочих групп, одним из основателей научной группы проекта "Ориентированная на стабильность политика безопасности", созданной в Мюнхене под эгидой Общества имени Макса Планка, Немецкого научно-исследовательского общества и Объединения немецких ученых, научным консультантом при слушаниях бундестага ФРГ и в его комиссиях по вопросам исследования космоса и по стратегической оборонной инициативе, ответственным организатором и одним из инициаторов междисциплинарного курса лекций в немецких университетах и высших школах о науке и проблемах обеспечения мира, и автором множества статей по проблемам мира.) В связи с этим я поддерживаю контакты и с Комитетом советских ученых в защиту мира, против ядерной угрозы при АН СССР, который объединяет 25 выдающихся и активных ученых под руководством Евгения Велихова, вице-президента АН СССР. У меня были случаи конструктивных и стимулирующих бесед с этой группой. Такие беседы будут продолжаться и впредь.
Позвольте мне после этих несколько затянувшихся предварительных замечаний вернуться собственно к теме моего письма, касающегося А.Д.Сахарова.
Сахаров знаком мне лишь издали, как коллега по международным физическим конгрессам, проходившим в СССР за последние двадцать с лишним лет. В последние годы он разрабатывал проблемы в рамках теории гравитации и физики элементарных частиц, близкие мне по моим научным интересам. В дальнейшем я высоко оценил его проницательные и критические замечания по проблематике защиты мира. Но некоторые его более поздние высказывания, например в его письме, направленном моему коллеге американскому физику Сиднею Дреллу (у нас оно опубликовано в газете "Цайт" от 24.06.1983 г.), я не могу принять полностью и с удовольствием поспорил бы об этих высказываниях с их автором не только в письмах, но и устно.
Теперь я хотел бы высказать две настоятельные просьбы:
-Прошу Вас предоставить Сахарову возможность возвратиться из Горького в Москву, чтобы там, в своем прежнем окружении, в контакте со своими прежними коллегами и друзьями, он мог бы работать над интересующими его физическими проблемами;
-Прошу Вас способствовать приему Сахарова в Комитет советских ученых в защиту мира, против ядерной угрозы, чтобы он, с его огромными знаниями и большим опытом мог участвовать в критическом рассмотрении проблем защиты мира и в связанных с ними международных дискуссиях.
Простите мне смелость моего обращения. Меня побудила к нему Ваша новая решимость улучшить шансы на мир в нашем мире. Я убежден, что такой смелый шаг в деле Сахарова станет крайне важным сигналом для всего мира, а для многих- еще одним явным знаком того, что Вы искренне стремитесь создать лучший и более устойчивый мир.
С глубоким уважением
Г.П.Дюрр














Герман Фешбах
Размышления и воспоминания

То, что ко мне обратились с предложением написать об Андрее Сахарове, который к нашему общему несчастью скончался 14 декабря 1989 г.,- для меня большая честь. Я нисколько не сомневаюсь, что он навсегда останется одной из самых значительных фигур в истории второй половины XX века. Действительно, был ли кто-нибудь еще, чей жизненный путь и чье влияние на окружающий мир могли бы сравниться с сахаровским?
Вспоминается ранний период его деятельности, когда он создавал водородную бомбу, и их с И.Е.Таммом работа над "Токамаком", который и по сей день представляется наиболее вероятным источником энергии термоядерного синтеза. Вместе с Я.Б.Зельдовичем он предложил использовать для получения энергии мю-мезоны в реакции мю-катализа. Нельзя не вспомнить и о вкладе Сахарова в физику элементарных частиц, теорию гравитации и космологию. Эти труды отличаются оригинальностью и смелостью. В частности, Сахаров связал асимметрию в распределении масс и зарядов в локальной вселенной (наличие электронов и протонов с почти полным отсутствием позитронов и антипротонов) с нарушением инвариантности по отношению к обращению времени, что привело к выводу о нестабильности протона.
Сахаров получил множество правительственных наград. Ему было трижды присвоено звание Героя Социалистического Труда, он был награжден Ленинской и Сталинской премиями. В 1953 году Сахаров в возрасте 32 лет был избран действительным членом Академии наук СССР.
Как могло случиться, что человек, столь почитаемый в своей стране, имевший возможность посвятить себя науке, которую так любил, стал одним из главных противников советской системы? Сахаров сам ответил на этот вопрос, я же остановлюсь на нескольких событиях, превративших его из Героя Социалистического Труда в диссиденты.
Все началось с того, что Сахаров понял: водородная бомба- это оружие, которое не должно быть использовано никогда. Маршал Неделин, а позже и Хрущев на его идеи реагировали отрицательно. Они считали: дело Сахарова- создавать бомбу, а уж что с ней делать, решают политические и военные лидеры. В 1958 г., осознав, что радиоактивное заражение атмосферы, сопровождающее ядерные испытания, представляет опасность для человечества, Сахаров выступил за прекращение ядерных испытаний. Хрущев снова отверг его предложения и опять по той же причине. Тут Сахаров, однако, в конце концов добился успеха,- договор о частичном запрещении ядерных испытаний был подписан еще в шестидесятыегоды.
Еще раз он действовал вопреки воле Хрущева, когда возглавил кампанию против избрания биолога Нуждина (ставленника Лысенко) в Академию наук. Последний пример: вместе сЗельдовичем он опубликовал в 1958 г. статью, в которой подвергалась сомнению советская политика в области образования. Хрущев в то время считал, что поступать в высшие учебные заведения можно только отработав несколько лет в промышленности или сельском хозяйстве. Вся эта общественная деятельность Сахарова нашла свое отражение в работе "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе", опубликованной в 1968 г. за рубежом. В ответ последовало отстранение от секретной работы и лишение многих привилегий.
В основе гражданской позицииСахарова, побуждавшей его к публичным заявлениям, было стремление к интеллектуальной свободе. По Сахарову, интеллектуальная свобода включала открытость общества и демократию, свободу получения информации, свободу передвижения и выбора места проживания. Он закономерно пришел к требованию освободить узников совести- людей, которые были арестованы за свои убеждения. В 1970 г. Сахаров вместе с А.Н.Твердохлебовым и В.Н.Чалидзе организовал Московский комитет по правам человека. С тех пор вопрос о политзаключенных стал для него важнейшим. Он знал узников совести поименно и делал все возможное, чтобы помочь каждому из них. А власти пытались заставить его молчать. Когда Сахаров публично выступил против вторжения советских войск Афганистан, его сослали в Горький, где продержали до декабря 1986 г. Затем он был освобожден, вернулся в Москву, был избран народным депутатом и незадолго до смерти разработал проект Конституции.
Абсолютно уникальная биография! Тот же самый гений рационального мышления, что привел его к важнейшим научным и техническим открытиям, помог ему осознать весь ужас гонки ядерных вооружений и огромную значимость интеллектуальной свободы для мира и прогресса. Сахаров не только не шел на сделки с совестью, но, напротив, предавал свои идеи гласности, стремясь довести их до руководства страны, которое в ответ оказывало на него сильнейшее физическое и моральное давление. Сахаров и его жена выжили и несмотря на подорванное здоровье вышли из борьбы победителями.
Сахаров уникален во всемирной истории- создатель бомбы, великий ученый, великий диссидент и великий гуманист. Я не вижу никого, с кем его можно было бы поставить в один ряд. Хочется сравнить его с Моисеем (если, конечно, считать Моисея историческим лицом): приемный сын дочери фараона, он возглавил евреев, преследуемых тоталитарной властью, дал им нравственный Закон и умер, так и не войдя в землю обетованную.
Впервые я услышал об Андрее Сахарове в 1968 г. Это было во время войны во Вьетнаме. Американские студенты и преподаватели активно протестовали против той войны. Группа преподавателей, среди которых был и я, подготовила обращение против злоупотребления научными достижениями и 4 марта 1969 г. вышла вместе со студентами на митинг. В это время появилась работа Сахарова "Размышления о пpогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе" (я до сих пор храню этот текст). Это было откровением, предлагавшим путь от гонки вооружений к миру, замену конфронтации сотрудничеством. Оно стало составной частью моего мышления. Кроме того, мы все были поражены мужеством Сахарова. Как мог человек, создавший водородную бомбу, написать такую книгу и иметь смелость опубликовать ее? Наш аналог Сахарова- американский создатель водородной бомбы- был и остается фанатичным врагом Советского Союза.
В 1969 г. Сахаров стал иностранным членом Американской академии наук и искусств. Наше заочное знакомство с ним состоялось в 1973 г. Я возглавлял тогда физический факультет Массачусетского технологического института (MIT). Президент MIT ДжеромВизнер попросил меня как частное лицо пригласить Андрея, Елену и ее детей погостить в моем доме в Кеймбридже. Предполагалось, что они приедут в США на несколько лет. Приглашение было послано. Сахаров, наверное, думал, что частное приглашение в отличие от официального, посланного организацией, с большей вероятностью будет принято советскими властями. Но этого не произошло. Так или иначе, это положило начало моему знакомству с семьей Сахарова.
Немногим позже мне предложили представлять Сахарова на церемонии награждения его премией Международной лиги прав человека. Церемония должна была состояться в Нью-Йорке. Накануне я пытался дозвониться до Сахарова, но дома его не было. Мы забеспокоились- в Москве было уже очень поздно. Потом мы вспомнили, что это День советской Конституции и предположили, что Сахаров участвует в демонстрации против нарушения гражданских прав. Когда мы наконец смогли связаться с ним, то узнали, что он возглавил акцию протеста на Пушкинской площади. Сахаров продиктовал послание Лиге, которое было быстро переведено Эдвардом Клайном и прочитано во время церемонии награждения.
В последующие годы я узнавал о жизни Сахарова все больше и много раз выступал в его защиту. Я был председателем Комитета по общественным делам Американского физического общества. В поддержку Сахарова наш комитет направил Академии наук СССР несколько писем и телеграмм, подписанных президентом Общества. Когда я был президентом Американской академии наук и искусств, мы организовали совместную акцию протеста западных академий. Как член Комитета международной безопасности и контроля над вооружениями я встречался с ведущими советскими учеными, и у меня была возможность объяснить им, что ссылка Сахарова- главное препятствие на пути к нормализации советско-американских отношений и к соглашению по контролю над вооружениями.
В конце 1977 г. дочери Елены, Тане, и ее мужу Ефрему Янкелевичу разрешили эмигрировать. Они поселились в пригороде Бостона- Ньютоне. Сын Елены, Алеша Семенов приехал весной 1978 г. Мы стали хорошими друзьями.
В конце 1986 г. мы с женой были приглашены на вечер, посвященный публикации книги "Alone together", которую Елена Боннэp написала во время визита в США. Я принял приглашение Роберта Арсенала присоединиться к группе президентов университетов, возглавляемой Эдмоном Вольпе; мы должны были выступить в защиту Сахарова на венском заседании Комиссии по безопасности и сотрудничеству в Европе. Но выступать в защиту Сахарова нам на этот раз не пришлось- после знаменитого звонка Горбачева Елена и Андрей вернулись в Москву. Мы посетили их через месяц, и тогда я впервые увидел Андрея. Это была очень памятная и радостная встреча. Я расскажу о двух эпизодах той моей московской поездки.
Мы были приглашены к Сахарову вместе с Бобом Арсеналом и Алешей. После обеда мы с Андреем говорили о физике, а Алеша переводил. Я был поражен: прошел лишь месяц с тех пор, как Андрей вернулся из Горького, а он уже был в курсе современного развития теории Калуцы-Клейна и теории струн для описания элементарных частиц.
На следующий день Сахаров пришел к нам в гостиницу, чтобы передать мне заявление, которое я должен был зачитать через день в Вене. Выходя из номера, где происходила встреча, мы столкнулись с горничной, которая узнала Андрея, схватила его руку и поцеловала.
Я больше не видел Сахарова до конца 1988 г., когда он впервые приехал в США. Сахаров прибыл как член Совета директоров Международного фонда за выживание и развитие человечества, где председателем был Велихов, а вице-председателем ДжеромВизнер. Совет директоров собирался в Вашингтоне.
Сначала Сахаров приехал в Бостон, и мы с женой были среди встречающих. Я воспроизведу лишь один момент этой поездки. В последний день его пребывания в Бостоне, в субботу, состоялась организованная мной встреча Сахарова с местными физиками-теоретиками. Начали с космологии. Обсуждение вскоре сосредоточилось на одном из последних достижений- так называемых "дочерних вселенных". Мы провели вместе несколько часов. Позже Сахаров сказал мне, что он был очень доволен проведенным днем и сожалеет о том, что из-за общественной деятельности, которую он считает своим долгом продолжать, не может уделять науке достаточно времени.
Я встретился с Сахаровым еще раз дома у Янкелевичей в июле 1989 года. На этот раз мы обсуждали сверхновую 1987 а. В июне 1989 г. Сахаров планировал посетить конференцию "Глобальные вопросы открытого мира" в Копенгагене, организованную Ове Натаном, Виктором Вайскопфом и мною, но не смог этого сделать из-за Съезда народных депутатов СССР. Сахаров, однако, послал текст, опубликованный в сборнике трудов конференции.
Каково же влияние его на будущее? Имя Сахарова навсегда останется для нас символом надежды. Читая утреннюю газету, я всякий раз нахожу в ней репортажи о межнациональных конфликтах, о столкновениях между сектами фанатиков, о взрывах и убийствах. Каждый день появляются сообщения о новых опасностях для окружающей среды и нашего здоровья. Продажность, цинизм, властолюбие и жадность политиков ужасают. Но я думаю о Сахарове, о том, чего он достиг, и мое настроение поднимается. Раз человечество смогло произвести Сахарова, значит есть еще некоторая надежда. Сахаров оставил нам программу. Я цитирую из мартовского выпуска "Таймс" за 1987 г.
1. Об интеллектуальной свободе
"Главными и постоянными составляющими моей позиции являются: идея, что сохранение мира неразрывно связано с открытостью общества и соблюдением прав человека, как сформулировано во Всеобщей декларации прав человека, а также убеждение, что только конвергенция социалистической и капиталистической систем может обеспечить долговечный мир и выживание человечества".
2. О сотрудничестве
"Международная безопасность и реальное разоружение невозможны без большего доверия между народами Запада и СССР и других социалистических стран. Необходимо улаживать региональные конфликты на базе компромиссов и восстановления стабильности, где бы это ни происходило. Необходимо покончить с поддержкой дестабилизирующих и экстремистских сил и всех террористических групп, а также с попытками расширить сферу влияния одной стороны за счет другой. Все страны должны сотрудничать в решении экономических, социальных и экологических проблем. Нашей стране необходима большая открытость и демократия. Нам нужны: свободный поток информации, полное и безусловное освобождение узников совести, свобода передвижения, выбор страны и места проживания, эффективный контроль народа над внутренней и внешней политикой".
3. О гонке вооружений
"Без решения политических и гуманитарных проблем прогресс в разоружении и международной безопасности будет необычайно трудным, если вообще возможным. И наоборот, демократизация и либерализация в СССР- а также экономический и социальный прогресс, с ними связанный- будет затруднен, пока не замедлится гонка вооружений".
4. Об отношениях между Западом и СССР
"Запад и весь мир заинтересованы в успехе реформ в СССР. Экономически сильный, демократический и открытый Советский Союз будет важным гарантом международной стабильности, а также хорошим партнером в совместных поисках решения глобальных проблем".
"Не следует надеяться на то, что гонка вооружений истощит материальные и интеллектуальные возможности Советского Союза, или что СССР развалится политически и экономически; весь исторический опыт говорит об обратном. Однако процесс демократизации и либерализации остановится. Научно-техническая революция приобретет выраженный военно-индустриальный характер, и следует опасаться, что во внешней политике будут преобладать экспансионистские мотивы и союз с деструктивными силами".
Если мы будем следовать этим положениям и работать, имея целью "Мир, прогресс, права человека" (так была озаглавлена его Нобелевская речь), это будет лучшей данью его памяти.












Гарри Липкин
Андрей Сахаров и Институт Вейцмана

В мае 1990 г., незадолго до того, как мы с женой Малкой улетели из Израиля в Нью-Йорк, друзья Сахарова, Борис и Лариса Альтшулеры, посетили нас в Израиле и передали несколько рукописей в Нью-Йорк для Эда Клайна. Мы не знали Эда Клайна, а они не знали ни его адреса, ни номера телефона. Однако они сказали, что телефон может знать Елена Боннэр, которая в то время находилась у своего сына Алексея в Бостоне. Телефон Алексея, который мне дали Альтшулеры, оказался неправильным (они перепутали две цифры), и я не знал, как найти Эда Клайна в Нью-Йорке.
Однако мне повезло: профессор Сидней Дрелл из Стэнфоpда, большой друг Сахаровых, был в командировке в Рокфеллеровском университете в Нью-Йорке - там же, куда приехал и я. Я встретил Сида и спросил его, знает ли он кого-нибудь по имени Эд Клайн. "Конечно, - ответил он, - Это замечательный человек, бизнесмен, поддерживающий борьбу за права человека и помогавший детям Сахарова со дня их приезда в Америку. Кстати, Елена Боннэр сейчас в Нью-Йорке, и Клайн знает, как найти ее".
Мы с Сидом долго говорили о Сахарове. Во время последнего приезда Сахарова в США Сид спросил его, не странно ли, что великий поворот к реформам пришел со стороны Горбачева, человека, который был близок к КГБ и от которого скорее можно было бы ожидать репрессий. "Нет, - ответил Андрей, - это совершенно не странно. КГБ - единственная организация в Советском Союзе, которая обладала всей информацией о том, насколько ужасно действительное положение. Только они знали, что во избежание полного распада необходима коренная реформа".
Это небольшое замечание дает некоторый ключ к пониманию блестящих аналитических способностей Сахарова. Он был не только великим правозащитником и человеком высочайших нравственных принципов. Он понимал принципы функционирования советской системы и видел ее слабые стороны лучше, чем те, кто ее возглавлял. Он также понимал, что систему нельзя изменить одними лишь доводами морали; необходимо было убедить политических лидеров в том, что без радикальных изменений система работать не будет.
Интересно применить этот подход к событию, послужившему причиной ссылки Андрея в Горький: к вводу советских войск в Афганистан. Это было не только преступно, но и обречено на провал. Если бы советские лидеры были способны понять это, они бы не пошли на вторжение в Афганистан. Но поскольку они верили в успех, ни доводы морали, ни международное давление уже не могли их остановить.
Андрей обладал замечательной способностью понимать, как функционируют системы - социальные, политические, научные, технологические, и постигать взаимодействие между ними. В некотором смысле он был междисциплинарным системным инженером. Пытаясь на протяжении многих лет помогать Сахарову, я многому у него научился. Один из примеров понимания того, как работают системы, был связан с его голодовкой в Горьком.
Недавно я подарил несколько своих старых статей посетившим Израиль друзьям Сахарова. Особое впечатление пpоизвела на них одна статья, напечатанная в "Джерусалем пост" и посвященная методам борьбы за отказников в СССР. Я писал об уроках сахаровской голодовки. В то время многие не верили в возможность такого рода давления на Андропова и думали, что помочь может только Рейган. Я же утверждал, что у русских есть заботы посерьезнее, чем с евреями-отказниками. Надо показать им, что игнорирование пpоблемы советских евреев приведет к проигрышу в чем-то более важном.
Я описал голодовку Андрея Сахарова как замечательный пример эффективного давления на власти. Когда Сахаров начал голодовку с требованием, чтобы власти позволили Лизе, невесте его пасынка Алексея, поехать в Америку, многие его американские друзья отнеслись к этому критически. Зачем поднимать такой шум по поводу девушки, которая не может уехать, когда многие отказники, такие как Анатолий Щаранский, находятся в гораздо худшем положении? Почему Сахаров лезет из кожи вон, заботясь о собственной семье? Они не оценили блестящей тактики Сахарова, который очень драматично привлек внимание всего мира к проблеме советских отказников в целом.
Осенью 1981 г. Сахаров был почти забыт в Горьком. Русские успешно изолировали его и от советских людей, и от остального мира. Его письма привлекали очень мало внимания, даже когда их удавалось переправить из Советского Союза. Он послал длинное письмо о нарушениях прав человека и о своем собственном положении одному известному американскому профессору. Но ни одна популярная газета, ни один журнал не опубликовали его, потому что обычное нарушение прав человека в Советском Союзе и дурное обращение с Сахаровым уже не было новостью. Советская стратегия была ясна. Ждать, пока Запад устанет от диссидентов и отказников. Тогда КГБ сможет делать, что хочет.
Сахаров все-таки сумел устроить так, что средства массовой информации снова заговорили о нем. Письма протеста против преследований Анатолия Щаранского или даже голодовка в защиту Щаранского получили бы очень небольшой отклик. Но средства массовой информации подняли страшный шум по поводу бедной девушки, которая хочет соединиться со своим мужем, и единственное преступление которой состоит в том, что она вышла замуж за человека, "виновного" в том, что он, будучи уже почти взрослым, позволил своей матери выйти замуж за Сахарова. Русские попались в ловушку. Со всех сторон их осаждали одним-единственным вопросом: "Почему вы не даете этой бедной девушке уехать?" - и им нечего было ответить. Они даже не могли прибегнуть к стандартной советской лжи, вроде той, когда Щаранского называли агентом ЦРУ. Их представители за границей вместо того, чтобы говорить о важных вещах с влиятельными людьми, вынуждены были искать правдоподобные ответы на вопрос: "Почему вы не даете бедной девушке уехать?"
Брежнев собирался в Западную Германию на встречу с канцлером Шмидтом. Он хотел привлечь максимальное внимание к своему визиту, к своим доводам против размещения в Европе американских ракет. Меньше всего Брежнев хотел, чтобы в центре внимания оказался вопрос, почему он не позволил жене пасынка Сахарова уехать в Америку. Сахаров победил. Лизе было позволено воссоединиться с мужем. Но Сахаров выиграл и нечто гораздо большее.
Тактика Сахарова продемонстрировала глубокое понимание не только того, как работает советская система, но и психологии средств массовой информации на Западе. Его победа вышла за рамки простого освобождения невестки. Воспользовавшись всеобщей заинтеpесованностью, всеобщим вниманием, он, не теpяя вpемени, снова обpатился к миpу с пpизывами в защиту узников совести и отказников.
Мы научились у Сахарова применять ту же тактику на более низком уровне. Запад был полон советскими учеными, инженерами, администраторами и даже агентами КГБ, все они выполняли собственные задания и не хотели, чтобы им докучали вопросами об отказниках. Какой-нибудь дружелюбный агент КГБ, желающий завязать контакты с важными людьми, собрать разведывательную информацию и распространить дезинформацию, обнаруживал, что ему приходится терять половину времени, отвечая на вопросы о Сахарове, Орлове и Щаранском. С неудовольствием докладывал он об этом своему начальству. Западные средства массовой информации были важны для русских, которым не хотелось, чтобы их пропаганда попадала на последние страницы, а отказникам посвящали бы передовые статьи. Все, что мы делали, чтобы поддержать живой интерес к отказникам, помогало оказывать давление на советских руководителей, которым приходилось выдерживать настоящий натиск со стороны собственных агентов: "Почему вы не позволили уехать этой несчастной девушке или парню? Это мешает моей миссии. Что мы выигрываем от всего этого?"
Во время сахаровской голодовки Томар Фейгин-Янкелевич, мать Бориса и Ефрема Янкелевичей, попросила меня помочь организовать демонстрацию против советского нобелевского лауреата Николая Геннадиевича Басова, игравшего, как говорили, активную роль в осуждении Сахарова. Басов собирался принять участие в Международной конференции по лазерам в США. Я не нашел никого в Израиле, кто бы ехал на эту конференцию, но послал телеграммы с информацией о визите Басова своим друзьям, включая профессоpа Морриса Припстейна из Калифорнийского университета в Беркли, председателя SOS. Припстейн не знал никого из участвующих в конференции по лазерам, но обнаружил, что Басов принимает участие и в другой конференции в Сан-Франциско. Он организовал демонстрацию видных американских ученых, включая одного нобелевского лауреата, которая была описана в больших статьях с фотографиями в двух центральных газетах и в нескольких заметках в шести более мелких газетах. Копии он послал мне, приложив письмо: "Я вложил сюда копии откликов в прессе на нашу демонстрацию против Басова, которую мы организовали в результате Вашей телеграммы. Мы не знаем, приедет ли он, так как организаторы конференции в Сан-Франциско стараются сохранить это в секрете. Однако мы узнали из близких к Басову источников, что наша демонстрация произвела на него сильное впечатление". Не знаю, насколько это помогло Сахарову. Но советские руководители, безусловно, узнали об этом.
Мои контакты с Андреем Сахаровым начались в 1966 г., задолго до того, как мы встретились. Тогда Сахаров со своим коллегой Я.Б.Зельдовичем опубликовал статью, в которой они ссылались на четыре работы, проведенные Вейцмановским институтом: на две статьи Харари и Липкина, статью Липкина и статью Вейцмановской экспериментальной группы высоких энергий. В то время мы не знали о его работе, а в упомянутой статье содержалось любопытное примечание, указывающее на то, что он не знал о том, что делаем мы. Примечание начиналось так: "В ходе обсуждений на летней школе на озере Балатон (Венгрия) Боб Соколов из Беркли развил гипотезу аддитивности полных сечений при высоких энергиях..." Сахаров не знал, что Боб Соколов приехал на Балатон, проведя несколько месяцев в Вейцмановском институте, и что он докладывал в Реховоте о работе нашей группы.
О том, что группа Сахарова и наша группа работали над одним и тем же, мы не знали вплоть до 1980 г., когда Сахаров оказался в горьковской ссылке и его рукопись была вывезена из Советского Союза его другом, который пытался опубликовать ее в Соединенных Штатах. Я был в то время в командировке в США, и меня попросили прочитать статью и дать на нее рецензию. Американцы хотели исключить любое подозрение в том, что они опубликовали статью по чисто политическим причинам. Я был поражен, обнаружив, что содержание этой статьи почти полностью совпадает с тем, чем я занимался в течение нескольких лет.
Я немедленно начал ссылаться на работу Сахарова во всех своих лекциях и докладах в связи с собственной работой, отмечая, что те же результаты получены Сахаровым в Горьком. Директор итальянской летней школы на Сицилии профессор Антонио Зикики был очень этим удивлен. Он сказал, что эта работа Сахарова должна стать как можно более известной. Русские распространяли слухи, что Сахаров, конечно, великий человек, но теперь уже стар, его способности угасают, так что он изолирован в Горьком для собственного же блага. В моих руках было доказательство того, что это ложь.
Зикики попросил меня написать об этой сахаровской работе популярную статью, которую он потом перевел на итальянский и опубликовал в римской газете "Темпо" с фотографией Сахарова и заголовком "Статья, написанная Андреем Сахаровым в горьковской ссылке". Среди читателей газеты были многие видные политические деятели, включая премьер-министра и Папу. Видя этот заголовок и фотографию, все понимали, что слухи о Сахарове ложны.
Так началась длительная кампания, имевшая целью сделать научную деятельность Сахарова достоянием широкой общественности. Было достаточно известно о его борьбе за права человека и о преследованиях, которым он подвергался. Но важность и значение его научных работ не были столь широко известны. Мы действовали по трем направлениям:
1. Показать, что Сахаров все еще активно занимается наукой и что слухи о его одряхлении ложны.
2. Изложить любопытную историю о его научной работе и контактах с Институтом Вейцмана. Подобные сюжеты могли оживить интерес печати и телевидения, помогая держать Сахарова в центре внимания. За короткое время общественность и средства массовой информации пресытились историями заточения Сахарова в Горький. Было трудно публиковать новости о Сахарове в прессе. Научный аспект мог предоставить новые возможности для появления статей.
3."Тема Галилея-Оппенгеймера". "Сегодня мир помнит имена Галилео Галилея и Роберта Оппенгеймера, в то время как имена их преследователей забыты". Научные достижения Сахарова вполне достаточны, чтобы остаться в истории, и это не смогут стереть из памяти людей ни Брежнев, ни Андропов. Они должны позаботиться о том, что будут думать их внуки, изучая в школе труды этого великого ученого.
Сразу после летней школы в Сицилии я послал Сахарову письмо и несколько оттисков своих работ. Письмо не дошло, однако оттиски Сахаров получил. Он ответил открыткой, которую переслал своей падчерице Татьяне Янкелевич в Бостон. Она не знала, что я в Америке, поскольку Сахаров не видел моего письма. Так как в статье был указан Вейцмановский институт, она, естественно, послала открытку Борису, брату своего мужа Ефрема, который был в то время аспирантом в Институте Вейцмана. Она также приложила копию сахаровской рукописи, не зная, что она у меня уже есть. Но Борис в это время проходил военную службу и передал все Эдуарду Трифонову, сотруднику института, который знал меня, но не представлял, в чем было дело. Он переслал материалы мне в Чикаго с сопроводительным письмом о сахаровских рукописях. Сначала я подумал, что они напрасно беспокоились, посылая мне копии статей, уже имевшихся у меня. Я уже был готов выбросить все это, когда из пакета выпала открытка, и я, наконец, понял, что получил нечто весьма важное.
По совету Курта Готтфрида я послал Джессике Мэттью в "Вашингтон пост" письмо с копией этой открытки. Несколькими днями позже письмо появилось в передовой редакционной статье под заголовком "Голос из мрака". Потом открытка появилась во многих газетах и журналах, включая "Интернэшнл гералд трибьюн", "Сан-Франциско хроникл", New Scientist, Science News и в книге Сноу "Физики". Рассказ об этом был передан по "Голосу Америки" на русском языке, услышан в Москве друзьями Сахарова и передан Сахарову через Елену Боннэр. Вскоре он послал мне вторую открытку, которая опять обошла средства массовой информации.
События развивались таким образом, что эту историю могли рассказывать очень по-разному в самых разных аудиториях - от научных семинаров до клубов. Я написал письмо редактору журнала "New Scientist", в котором полностью поддерживал использование ими моей открытки, но также удивлялся тому, что они не известили об этом меня. Ответ содержал извинение, а также просьбу написать статью о научных работах Сахарова.
Я ответил, что он сделал так много и в столь различных областях, что никто не смог бы в одиночку объять все это. Я согласился написать статью по близким мне вопросам и предложил добавить еще две статьи о его вкладе в другие области физики. Результатом был выпуск журнала "New Scientist", приуроченный к конференции в Нью-Йорке, которая была посвящена шестидесятилетию Сахарова, с фотографией Сахарова на обложке, редакционной статьей "Благородный диссидент" и тремя упомянутыми статьями с предисловием.
Статья, написанная для журнала "Реховот", издаваемого Вейцмановским институтом, привлекла внимание издателя приложения к лондонской газете "Таймс", и он попросил меня написать статью для них в том же духе. В 1983 г. я использовал "Галилеевскую тему" в статье по запросу "Вашингтон пост", которая была также перепечатана другими газетами, включая "Манчестер гардиан". В 1984 г. я использовал все это опять в статье для "Гардиан", предлагая учредить сахаровскую премию за исследования в области энергетики; я отметил, что вклад Андрея Сахарова в эту область оправдывает учреждение такой премии.
В 1983 г. Вейцмановский институт присудил Сахарову почетную докторскую степень, и меня попросили получить за него диплом во время церемонии. Здесь мы опять использовали возможность сказать во всеуслышание о положении Сахарова и подчеркнуть, что он великий ученый и борец за права человека. В 1985 г. я рассказал эту историю о Сахарове биологам во время традиционной междисциплинарной сессии на конференции во Франции, где физики пытаются рассказывать о последних своих достижениях на языке, понятном для биологов. Модель Сахарова-Зельдовича упоминалась постоянно.
После Чернобыля я написал несколько статей. Я утверждал, что если Горбачев всерьез озабочен предотвращением аварий на атомных реакторах, то он должен предоставить это лучшим умам в области ядерной безопасности. Первым шагом было бы возвращение Андрея Сахароваиз Горького в Москву. В 1986 г., незадолго до возвращения Сахарова из ссылки, я упомянул его работу в сообщении для международной конференции, организованной в Советском Союзе. Я согласовал это с устроителями конференции, которые сказали, что я могу спокойно ссылаться на научную работу Сахарова, если не буду касаться политики. Зная советский обычай читать между строк, я начал свой доклад с упоминания большого вклада советской науки в область, которой посвящен мой доклад. Далее я выразил свое сожаление по поводу отсутствия на конференции некоторых крупнейших физиков.
Возвращением Сахарова в Москву завершилась эта глава нашей "кампании по связям с общественностью". Мы встретились в Москве в августе 1988 г. на обеде в квартире Аркадия Мигдала, а потом в сентябре были вместе на Пагуошской конференции и жили с Сахаровым в одной гостинице в Дагомысе. Я не знал, что мы видимся в последний раз. Мы готовились к приезду Андрея и Елены в Изpаиль в 1990 г. В июне 1990 г. мы встретились с Боннэр на церемонии открытия Парка Андрея Сахарова в Иерусалиме и в Вейцмановском институте, где мы надеялись вручить Андрею его почетный диплом. Но Андрея с нами уже не было.
Церемония в Иерусалиме была совершенно особенной. Люди выражали свою личную благодарность Сахарову за его помощь в борьбе за свободу выезда из Советского Союза. Сейчас они были свободными, жили новой жизнью и хотели поблагодарить Сахарова за это. Парк Сахарова - это не только памятник великому человеку. Он также воплощает благодарность множества людей, которым он помог. Я выступал на торжественной церемонии и был представлен как "друг семьи Сахарова". Я был этим очень тронут, особенно когда Елена и Таня сказали после: "Конечно, вы и Малка наши друзья, и Андрей всегда так говорил".
На церемонии в Институте Вейцмана министр науки и энергетики профессор Ювал Нееман рассказал, как Сахаров однажды позвонил ему и сообщил, что Евгений Левич, сын отказника - академика Вениамина Левича, призван на военную службу в Арктику, и что это было сделано единственно с целью навредить семье и никак не связано с безопасностью Советского Союза. Сахаров просил Неемана предать этот случай гласности.
Совсем недавно друзья Сахарова сообщили мне, что цель его голодовок до сих пор многими не понята. Антиперестроечные силы в России изображают Сахарова как великого ученого, которого еврейка-жена сбила с толку и вовлекла в антисоветскую деятельность, чтобы устроить дела своей семьи. Я постарался в этих воспоминаниях объяснить настоящие цели сахаровских голодовок.
В заключение, возвращаюсь к нью-йоркской истории с Эдом Клайном. Я узнал его телефон от Сида Дрелла и позвонил . Вечером мы с Малкой уже были у Клайнов, где в тот день гостила Елена Боннэр. Мы все время возвращались к истории сахаровской голодовки. Елена Боннэр рассказала нам, что вечером, после того как Лиза вылетела в США, в их московской квартире собрались несколько друзей, включая мать Щаранского, Иду Петровну. Кто-то заметил Елене, что неприлично суетиться вокруг собственной родственницы в присутствии матери человека, находящегося в тюрьме. Ида Петровна коротко ответила: "Андрей борется за всех нас!"
Андрей ушел. Но он живет в наших умах и сердцах. И продолжает бороться за нас!












Ж.С.Такибаев
Опеpежавший вpемя

С А.Д.Сахаровым я не был очень близок, но наши отношения всегда были искренними и дружескими. Друзья и дружеские отношения - понятия трудно различимые, и часто этому не придают большого значения. Иное дело с Андреем Дмитриевичем, жизнь, позиция и судьба которого, словно удары горных ливней, легко размыли эти различия, внесли четкие разграничения - друг, недруг, прохладные отношения и отношения дружеские.
Впервые мы встретились в 1945 г., будучи аспирантами теоретического отдела ФИАНа. Знаменитым отделом руководил Игорь Евгеньевич Тамм - выдающийся ученый и человек, исключительно чуткий и заботливый, особенно к тем, кто нуждался в поддержке. Он и был научным руководителем А.Д.Сахарова. Моим же руководителем был Моисей Александрович Марков - человек необычайно скромный и порядочный. Мне, таким образом, тогда сильно повезло, так как я попал в настоящую научную среду.
Четыре аспиранта теоротдела были дружны. Двое, И.Таксар и я, жили в общежитии (на Малой Бронной, 18), М.Рабинович проживал неподалеку, а А.Д.Сахаров был тогда уже семейным, с женой и ребенком жил у родителей и иногда присоединялся к нам. Главные разговоры были тогда о физике, о квантовой теории частиц. Хорошо помню, что А.Д.Сахаров всегда выделялся независимостью суждений и уверенностью в достижении больших вершин в науке, хотя в общении с друзьями был мягок и скромен. Например, некоторые положения маленькой книжки Гейзенберга "Физические принципы квантовой теории" мы воспринимали с трудом и, как нам казалось, из-за недостатка своих знаний. Сахаров как-то с отчаянием говорил, что, наверное, все поймет, когда станет доктором наук. То есть его больше волновало преодоление научных преград, достижение же научных степеней он считал само собой разумеющимся. К слову, некоторые из обсуждаемых нами тогда вопросов так и остались открытыми, а в решение других - вклад А.Д.Сахарова трудно переоценить.
Аспирантура - это не только учеба, но и активная общественно полезная деятельность. Мне запомнились поездки за город в 1945-1946 гг. за саженцами деревьев и последующие работы по благоустройству двора старого здания ФИАНа (надеюсь, эти деревья живы и сейчас во дворе на Миусской, 3). А.Д.Сахаров в полуспортивном костюме цвета хаки старателен, размерен в движениях. Высокий, с очень красивым лицом Христа, как мы шутили, хотя ему такая характеристика не нравилась.
Ложь он не терпел. Его неприятие лжи, несомненно, гармонировало с атмосферой теоротдела, характером самого И.Е.Тамма. Но в отличие от И.Е.Тамма, реагировавшего бурно на малейшее проявление такого человеческого порока, А.Д.Сахаров реагировал абсолютно спокойно и также только отрицательно.
Хотя А.Д.Сахаров был младше нас по возрасту, но его уверенность в себе делала его старше, особенно в вопросах науки. Аспирантская работа сопряжена и с трудностями, а иногда и с неудачами. В такие минуты слегка картавый сахаровский говор успокаивал нас. Говорил он ровно и всем нам одинаково. Правда, таких минут было за все время не так много, больше было дискуссий, фантазий и веселья, несмотря на тяжелое послевоенное время.
В 1948 г. И.Е.Тамм, вероятно по своей личной инициативе, рекомендовал А.Д.Сахарова и некоторых других молодых физиков на работу в атомном проекте. Я был несколько обескуражен. Дело в том, что мой отец умер в начале тридцатых в Семипалатинской тюрьме (ему не было предъявлено обвинений). Хотя я всегда писал об этом в анкетах, но опасался репрессий, тем более оказавшись в столь режимном предприятии. Поэтому я написал отказ, мотивируя желанием работать в своей республике, где, по существу, физической науки еще в то время не было. Думаю, что я поступил благоразумно, а свой отказ и прошения я сдал в ЦК в Москве (здание на ул.Куйбышева), куда нас пригласили для беседы.
В 1949 г. я переехал из Москвы в Алма-Ату. В общежитие меня пришли проводить И.А.Таксар, М.С.Рабинович и А.Д.Сахаров. Мне было приятно ощутить по-прежнему хорошее отношение моих сокурсников, чувствовавших, наверное, мои переживания. Более того, А.Д.Сахаров поехал проводить меня и на вокзал. Он в моем представлении остался выдающейся личностью не только как молодой физик с высоким интеллектуальным потенциалом, но и как бесстрашный человек. Это с особой силой я ощутил, когда уже в конце шестидесятых он опубликовал свои предложения о конвергенции. Не каждый мог пойти на такой подвиг, хотя время было послесталинское. А тогда, в конце сороковых, нам и в голову не приходила мысль о том, что рядом с нами человек с невероятным будущим.
В конце пятидесятых годов я увлекся идеей использования подземных ядерных и термоядерных взрывов в мирных целях, в частности, для добычи подземных вод, нефти из заброшенных скважин и т.п. Расчеты с чертежами, с предложением правительства Казахстана были направлены А.Косыгину и Е.Славскому. Все осталось без ответа, как говорят "ушло в песок", так же, как и заявка на доклад на международную конференцию в Женеве. Только А.Д.Сахаров поддержал эти идеи и ходатайствовал в верхах всесильного ведомства. Все было напрасно - стена молчания. В те годы такой исход был закономерным. Здесь начинается мой новый этап познавания А.Д.Сахарова.
В 1957 г. в Алма-Ату прибыли И.В.Курчатов и Ю.Б.Харитон после очередного (успешного - для военного ведомства, и ужасающего, как оказалось, - для местного населения) испытания атомной бомбы на Семипалатинском полигоне. Тогда же и был решен вопрос об организации в Алма-Ате Института ядерной физики АН Казахской ССР. По делам предполагаемого института я прибыл с ними в Москву. Сразу же связался с А.Д.Сахаровым, желая обсудить научную тематику института, но он был склонен вести разговор об отношении к взрывам в районе Семипалатинска. Он считал продолжение испытаний опасным для человечества в целом, но особенно гибельным для жителей близлежащих к полигону районов. Для меня выяснились и печальные свидетельства: родина моих предков, аул моих родителей (сам я рос в детдоме) оказался чуть ли не в центре атомного полигона. А.Д. перечислял названия знакомых мне мест - Кара-Аул, Кайнар и др. Мир тесен, ирония судьбы - "сахаровские" бомбы рвутся вблизи аула моих предков. Тогда я еще не осознавал опасности, не знал масштабов испытаний. И его резко отрицательное отношение к испытаниям мне было непонятно, тем более слышать такое от одного из создателей бомбы - оружия мощи и силы государства. Он убедил. И не только меня, насколько я теперь понимаю.
Тогда мы в Казахстане подняли весьма робкий протест против испытаний в таком густонаселенном регионе, как Семипалатинская область. Обращение к Н.С.Хрущеву подписали, однако, лишь двое, зато одним из них был великий казахстанский писатель М.О.Ауэзов. Справедливости ради надо отметить, что свои действия мы согласовали с руководством республики, в частности с Д.А.Кунаевым. И, несмотря на это, я получил-таки свою долю - строгое предупреждение от Демичева и Славского. М.О.Ауэзова власти не удостоили ответа вообще, видимо, квалифицируя его как неспециалиста. Я к этому вопросу больше не возвращался - не хватило храбрости, а настойчивые и бесстрашные усилия А.Д.Сахарова увенчались успехом -были приняты международные соглашения о запрещении испытаний в тpех средах.
Летом 1965 г. мы с Сахаровым случайно встретились в Крыму. Оказывается, они тогда часто приезжали именно в этот санаторий. Так получилось, что я, прибыв туда раньше, занял их номер. Одним словом, бывшие аспиранты опять оказались вместе, но уже на отдыхе. Запомнилась мне одна мелочь - А.Д. либо не любил, либо не умел плавать. На пляже и в воде я больше был с его детьми, он на пляж почти не ходил. Может быть, не хотел солнечного загара. Однако я знал, что ему милее всего его любимое Подмосковье. Во время наших бесед он часто отмечал заслуги Н.С.Хрущева, высоко его ценил и считал выдающимся деятелем, хотя и имеющим большие странности и противоречия в речах и действиях.
В связи с этим хочу изложить отношение А.Д.Сахарова к Н.С.Хрущеву и свое мнение на эту тему. Он считал подвигом выступление Н.С.Хрущева на XX съезде КПСС с разоблачением культа личности Сталина. По-видимому, и А.Д.Сахаров мог проявить себя лишь благодаря оттепели Хрущева. Брежневский неосталинизм уже не мог остановить дальнейшего развития начала демократии, возникшего в хрущевский период. Сам же Сахаров до своего выхода на политическую арену как защитника прав человека и до своего видения конвергенции был сосредоточен лишь на научных задачах, но представлял собой почти небесную совестливость и глубокую порядочность. До правления Хрущева он тихо работал в закрытых учреждениях, но со временем стал высказывать тому же Хрущеву свои крамольные взгляды. Хрущеву это, естественно, не нравилось, но совестливый и настойчивый Сахаров не унимался, будучи уверен в своей правоте. Как мне кажется, А.Д.Сахаров является выдающимся сыном хрущевской оттепели, развившимся дальше благодаря своему исключительному таланту, данному Богом, природой.
В последующие годы я встречался с А.Д.Сахаровым лишь один раз, где-то в конце шестидесятых годов. Это было вскоре после смерти его жены, я выразил ему свое соболезнование, так как был очень хорошо знаком с его семьей.
У меня были свои неприятности, связанные с негативным отношением ко мне руководства республики. Многие из этих бывших руководителей оказались коррумпированными людьми, но они были хозяевами в решении не только судеб людей, но и судеб развития отдельных отраслей науки. Я был вынужден в 1976 г. перейти из Академии наук республики в университет. Какая-то негласная реабилитация произошла только в 1987 г.
Возвращение А.Д.Сахарова из Горьковской ссылки, затем его выступления на Съезде народных депутатов я воспринял как надежду на ростки новой демократии. И было очень горько наблюдать враждебность со стороны многих депутатов, не понимавших умные предложения человека, опережающего свое время.
Не будет большим открытием сказать в заключение, что А.Д.Сахаров - явление нашей жизни и нашего общества. В моей жизни ОН действительно остается таким.












И.С.Шкловский
Тепеpь дpугие вpемена

Полный текст воспоминаний опубликован в журнале "Природа" (1990. №8. с.111-114).
Мне было совсем худо. Похоже на то, что я умирал. 5 ноября 1973 г. мой сын Женя привез меня в хорошо знакомую академическую больницу, что на улице Ляпунова, с обширнейшим инфарктом миокарда. Это был второй инфаркт, и он вполне мог оказаться последним.
Лежа в своей отдельной палате, я стал постепенно устанавливать контакты с внешним миром через посредство моего маленького приемника "Сони". Я по нескольку часов в день слушал разного рода вражьи голоса. Эти голоса очень много внимания уделяли тогда личности Андрея Дмитриевича Сахарова и его супруги, давно известной мне под именем "Люся", хотя по паспорту ее имя было Елена. Ее все время тягал на допрос прокурор тов. Маляров[1]. Каждый день академическая чета сообщала иностранным журналистам все перипетии своих сложных отношений с властью, так что я был в курсе дела. Как-то, прослушав очередную порцию подобного рода новостей, я забылся в полудремоте. Когда я очнулся по причине какого-то шума, я понял, что я уже не на этом свете. Судите сами, что же я мог подумать другое: в пустой палате, рядом с моей койкой стояли собственной персоной академик Сахаров и его супруга! Когда до меня наконец дошло, что это не наваждение, я, естественно, обрадовался, увидев давно мне знакомую чету. Тут же выяснилась и причина их появления в академической больнице. Это была неплохая идея - спастись от тов. Малярова в означенной больнице[2]. И вот вчера, в пятницу вечером, они как снег на голову свалились на дежурного в приемном покое... Этого дежурного можно было, конечно, пожалеть. Ему надо было решать непростую задачу. В конце концов, после консультации с больничным начальством было принято соломоново решение: академика - в отдельную палату-люкс (никуда не денешься, такой есть закон!), а его жену - определить в общую палату! Возмущенные этим произволом, супруги пришли ко мне (они каким-то образом знали, что я в больнице) как к "старожилу" этих мест, дабы посоветоваться, как с этим безобразием бороться. "Только не надо устраивать пресс-конференцию, - сказал я. - В выходные дни тут никакого начальства нет. Потерпите еще два дня - и в понедельник Вас воссоединят". Так оно и вышло.
Начался новый, очень яркий этап моей больничной жизни. В спешке бегства от тов. Малярова супруги, подобно древним иудеям, бежавшим из плена египетского, забыли одну важную вещь. Если упомянутые евреи забыли дрожжи, то академическая чета забыла транзисторный приемник. По этой причине каждый вечер после ужина Андрей Дмитриевич либо один, либо вместе с женой приходил ко мне в палату слушать всякого рода голоса. Трогательно было смотреть на них, когда они, сидя у моей постели и слушая радио, все время держали друг друга за руки. Даже молодожены так не сидят... Забавно, конечно, было слушать с ними вместе по Би-би-си, что, мол академика Сахарова насильно доставили в больницу, и московская прогрессивная общественность этим обстоятельством серьезно обеспокоена...
Моя больничная жизнь по причине регулярных визитов Андрея и Люси значительно осложнилась. Сразу вдруг резко увеличилось количество посещений палаты разного рода гостями. Многих из них я до этого не видел долгие годы. Визиты были преимущественно вечерние - каким-то образом они пронюхали время посещения моей палаты знаменитой супружеской парой. Частенько, когда мы вечерами слушали радио, неожиданно приоткрывалась дверь, и оттуда высовывалась какая-нибудь совершенно незнакомая и весьма несимпатичная физиономия. Гости рассказывали мне, что в ожидании прихода ко мне Сахаровых по всему коридору сидели ходячие больные - основной контингент академической больницы. Задолго до того, как академик и его супруга проследуют по коридору моего отделения ко мне в палату, этот контингент занимал места получше (приходили со своими стульями) и терпеливо ждал "явления", благо времени у них было достаточно. В результате такого насыщенного яркими впечатлениями образа жизни во время вечерних обходов мое кровяное давление подскакивало на 20 пунктов.
Несмотря на все эти сложности, ежевечерние беседы с одним из самых замечательных людей нашего времени доставляли мне огромное наслаждение. Они дали мне очень много и позволили лучше понять моего удивительного собеседника. Мы много говорили о науке, об этике ученого, о "климате" научных исследований. Запомнил его замечательную сентенцию: "Вы, астрономы, счастливые люди: у вас еще сохранилась поэзия фактов!" Как это верно сказано! И как глубоко надо понимать дух в сущности далекой от его собственных интересов области знания, чтобы дать такую оценку ситуации.
Мы разговаривали, конечно, не только о науке. Как-то я спросил у Андрея: "Веришь ли ты, что можешь чего-нибудь добиться своей общественной деятельностью в этой стране?" Не раздумывая, он ответил: "Нет". - "Так почему же ты так ведешь себя?" - "Иначе не могу!" - отрезал он. Вообще, сочетание несгибаемой твердости и какой-то детской непосредственности, доброты и даже наивности - отличительные черты его характера. Как-то я спросил у него: читал ли он когда-нибудь программу российской партии конституционных демократов (к которым давно уже прилипла унизительная кличка "кадеты"). Он ответил, что не читал. "По-моему, эта программа очень похожа на твою, а кое в чем даже ее перекрывает. Однако в условиях русской действительности ничего у этих кадетов не вышло. Вместо многочисленных обещанных ими свобод Ленин пообещал мужику землицы - результаты известны". - "Теперь другие времена", - кратко ответил Андрей.
Примечания

1. Здесь неточность: осенью 1973 г. Е.Г.Боннэр вызывал на допросы следователь КГБ Сыщиков; зам. Генерального прокурора СССР Маляров сделал предупреждение А. Д. Сахарову в августе 1973 г.(Прим. ред.)
2. Допросы прекратились 19 ноября, после того как Е.Г.Боннэр легла в академическую больницу; ей было необходимо пройти обследование в связи с предстоящей операцией по поводу тиреотоксикоза. Андрей Дмитриевич тоже прошел обследование, а также хорошо поработал: за 18 дней пребывания в больнице написал статью "Сахаров о себе" - предисловие к книге "Сахаров говорит". (Прим. ред.)










И.М.Дpёмин
Отлученный от "ящика"

Пишущий воспоминания неизбежно преломляет интерпретацию событий и поведение людей через призму своего "я". Избежать этого невозможно, да и не нужно, - лишь бы не было искажений. Это тем более важно, когда речь идет о таком человеке, как Андрей Дмитриевич Сахаров.
В 50-е г. он не числился сотрудником ФИАНа, но его опосредованное влияние ощущалось даже в то время, хотя сам он, видимо, о многом и не подозревал. При моем поступлении в аспирантуру ФИАНа к Игорю Евгеньевичу Тамму возникли формальные трудности в отделе кадров и тот обратился к директору - Дмитрию Владимировичу Скобельцыну. Встретив его как-то в коридоре, Игоpь Евгеньевич обрисовал ситуацию и, указав на меня, сказал: "Я хочу взять этого молодого человека в аспиранты, чтобы вместе обсчитать новую идею. Между прочим, Андрей Дмитриевич находит ее интересной". Мои проблемы вскоре были решены. Тогда я ничего не знал о Сахарове, и в тот момент меня поразило, что такой крупный ученый, как Игорь Евгеньевич, хочет как бы заручиться еще чьей-то поддержкой. Лишь позднее я узнал, насколько тесно связала судьба этих людей и сколь уважительно и тепло относились они друг к другу.
Про Сахарова можно было тогда услышать множество полуисторий-полулегенд, и, конечно, часть из них перекочует на страницы этого сборника. Истинность одной из них мне подтвердил в свое время один из ее участников - заместитель директора по административной части М.Г.Кривоносов. Это был весьма экспрессивный человек, очень активный хозяйственник, в лучшем смысле хозяин, любивший, чтобы в ФИАНе всюду был "настоящий порядок". В это понятие он включал и трудовую дисциплину, понимаемую им как регулярное пребывание индивидуума на своем трудовом посту. И вдруг в конце 40-х гг. он обнаруживает в теоретическом отделе молодого человека, который в рабочее время зачастую вышагивает вдоль коридора. Сделав ему однажды замечание и получив в качестве ответа лишь очаровательно-стеснительную улыбку, в следующий раз он "вскипел" и теперь получил в ответ объяснение, что так лучше работается, которое Кривоносова явно не устраивало. Бог знает, как бы развивалась эта ситуация дальше, но молодой человек вдруг исчез из института, а через несколько лет заместитель директора, уже начавший забывать этот инцидент, узнал, что этого молодого человека избрали академиком. Для Кривоносова это было большим потрясением, и он сумел лишь сказать: "Не понимаю я этих теоретиков..." Надо заметить, что после этого случая с его стороны теоретики всегда встречали доброе расположение[1].
И вот, в конце 60-х гг. мы узнали, что А.Д.Сахарова отлучили от "ящика" и он переходит вновь в теоретический отдел ФИАНа. Так начались наши личные контакты. Два обстоятельства, сопровождавшие этот переход, казались необычными. Во-первых, Андрей Дмитриевич отказался от предложения создать свою группу, а сказал, что будет пока работать один и по мере надобности будет обсуждать и сотрудничать с теми или иными физиками. Рушилось традиционное представление об академике как главе большого коллектива (или хотя бы сектора). Во-вторых, Андрей Дмитриевич согласился не инициировать разговоры на политические темы в отделе. Это вынужденное решение, конечно, было продиктовано большой любовью к отделу и заботой о том, чтобы в тех довольно сложных условиях сохранить отдел как целое, не допустить распада большого научного коллектива.
И, я думаю, отдел отплатил ему в меру своих возможностей. Во всех газетах в 1973 г. печатались письма и выступления с осуждением действий А.Д.Сахарова. Одно из таких писем было предложено подписать и сотрудникам отдела. Об этом парторг отдела в силу фоpмальных обязанностей персонально инфоpмиpовал каждого сотрудника. Но подписей не появилось.
После высылки А.Д. в Горький в 1980 г. заведующий отделом академик В.Л.Гинзбург обратился к президенту АН СССР академику А.П.Александрову, указав на целесообразность научных контактов сотрудников отдела с А.Д.Сахаровым. Потребовалось много дополнительных усилий и в результате было получено решение о поездках сотрудников отдела в Горький. Так у меня в шкафу (а я был тогда заместителем заведующего отделом) появилась стандартная канцелярская папка с надписью "А.Д.", в которой по настоянию В.Л.Гинзбурга я складывал все материалы по пребыванию А.Д. в Горьком.
Этот период подробно описан во многих статьях сборника. Документы приведены в Приложении IV. Вряд ли можно и нужно перечислять все те "мелкие" проблемы, которые возникали при организации этих поездок, но об одной из них я упомяну. То время наглядно характеризует хотя бы тот факт, что даже посланный мной в Горький без какого-либо официального разрешения запрос о годовом отчете по научной работе вызвал негативную реакцию чиновников, которые еще не привыкли к мысли, что А.Д.Сахаров остается сотрудником нашего отдела. Важность этих отчетов трудно переоценить, так как они показывают, что даже в неимоверно тяжелых условиях Андрей Дмитриевич продолжал работать и интересоваться наукой. Убедить в этом было не так-то просто - официозная пропаганда была настолько сильна, что даже от некоторых физиков я слышал скептические высказывания о его творческой активности и "научной мощи". Поездки в Горький помогали развеивать этот скепсис. Хотя условия жизни там были явно не лучшие (например, в мае 1983 г. во время нашей поездки мы везли из Москвы в Горький приготовленные Еленой Георгиевной сумки-термосы с продуктами), но меня приятно удивило, что на мой вопрос о посылке дополнительной научной литературы Андрей Дмитриевич ответил, что он получает ее так много, что не успевает всю просматривать. Надо сказать, что руководство отдела специально позаботилось о том, чтобы через ВИНИТИ в Горький посылались копии оглавлений необходимых журналов и затребованных Сахаровым статей. А.Д. сохранял живой интерес ко всем физическим проблемам и его вопросы поражали меня тем, что они как бы напоминали диполь - либо об основополагающих идеях, либо о "заземленных" числовых результатах и оценках. Лишь потом я понял, что технические промежуточные детали он восстанавливал сам или же черпал из литературы, не тратя на них время при обсуждении.
И вот он вернулся в Москву. "Горьковская папка" была закрыта. Сахарова захватил вихрь политической деятельности, но по вторникам мы часто встречались на семинаре отдела. Не хотелось отнимать его время. Но однажды организаторы научной конференции во Франции попросили узнать, сможет ли А.Д. прибыть туда. Он очень хотел принять в ней участие, и авиабилеты держали готовыми до последней минуты, но оказалось, что необходимо выступить на митинге, и он отказался от поездки[2]. Перед нами был все тот же человек, благорасположенный к людям, с открытой душой и твердой волей.
И еще один эпизод. Гонения закончились. А.Д.Сахарова избрали членом президиума АН СССР. Ученый секретарь института попросил меня подготовить справку о научной и общественной деятельности Сахарова. Собрав имевшиеся у меня материалы, я сделал первый набросок такой справки. Будучи уверен в точности изложения биографической части и научных работ А.Д., я в то же время сомневался в полноте и точности моих формулировок относительно его публицистической и общественной деятельности. Позвонив и договорившись о встрече, я в тот же вечер поехал домой к А.Д. на улицу Чкалова. Он очень внимательно просмотрел написанное и, действительно, не меняя ничего в первой части, практически заново переписал раздел об общественной деятельности. Поражало, насколько тщательны и продуманны были его формулировки, какое большое значение он придавал фактологии и избегал патетических высказываний. А ведь речь шла о судьбоносных предложениях, каждое из которых могло бы сыграть заметную роль в истории не только нашей страны, но и всего мира. Он лишь кратко пояснял мне, что стояло за этими скупыми формулировками. И все это происходило на простом, будничном фоне российской жизни - Елена Георгиевна делала творог из принесенного кефира (готового творога в магазинах достать было уже непросто).
Эти контрасты - удел России. Яркая палитра красок на сером фоне. Величие мысли и долготерпение в повседневной жизни. Прижизненные гонения, освистывание и посмертное возвеличивание. Думал ли он, что его жизнь станет еще одной демонстрацией этого? Наверное, думал.
Примечания

1. См. также статью Л.В.Парийской. (Прим. ред.)
2. Об этом эпизоде см. также в статье И. И. Ройзена. (Прим. ред.)









И.Н.Головин
А.Д.Сахаров- основоположник исследований управляемого термоядерного синтеза в нашей стране

То были последние годы правления Сталина и Берии. Атомная проблема развивалась в обстановке высшей секретности.
В конце октября 1950 г. мне, тогда заместителю Курчатова, позвонил генерал КГБ Н.И.Павлов и пригласил приехать к себе на Ново-Рязанскую улицу в ПГУ[1]. Он был в это время начальником Главка, ведающего атомным оружием, и был тесно связан с Берией.
-Приезжай, будут у меня твой дорогой учитель Игорь Евгеньевич Тамм и Андрей.
На мой вопрос, кто такой Андрей, он ответил:
-Андрея не знаешь? Это Сахаров. Светлая голова. Познакомлю. Это наш парень. Приезжай! Поразишься тому, что они расскажут.
В условленный час я был в его кабинете. У письменного стола против Павлова сидел Игорь Евгеньевич и в присущей ему порывистой манере что-то темпераментно говорил. В отдалении у окна молча сидел молодой брюнет с мягкими приятными чертами лица.
Павлов предложил им обоим рассказать мне о своей работе.
Говорил в основном Сахаров. Неторопливо, грассируя, очень просто и чрезвычайно ясно излагая мысль. Игорь Евгеньевич иногда добавлял свои пояснения. Беседа шла свободно и непринужденно. Андрей рассказал о развитой им с Таммом идее термоизоляции плазмы магнитным полем. Он пояснил, что интенсивная термоядерная реакция будет идти только при температуре в сотни миллионов градусов, которых никакой материал выдержать не может, и термоизоляцией плазмы может служить только магнитное поле. По аналогии с реакторами деления, где для самоподдерживающейся цепной реакции введено понятие критической массы, так и в его случае надо обеспечить для самоподдерживающейся реакции синтеза критический набор параметров. Каковы эти критические параметры? Достижимы ли они практически? Рассмотрим упрощенный пример. Вдоль магнитного поля никакой теплоизоляции не получается. Представим себе прямую трубу с однородным магнитным полем, параллельным стенкам. Что делать с концами, подумаем потом. Пусть труба будет бесконечно длинной в обе стороны. Поперек магнитного поля теплопроводность обратно пропорциональна квадрату магнитного поля. Он написал на листе бумаги формулу для коэффициента теплопроводности. Чтобы тепловые потери поперек магнитного поля не исключали самоподдерживающейся реакции, надо сделать трубу достаточно большой, радиусом около метра, а магнитное поле значительным - 50 килогаусс. "Необходимую обмотку я оценил. Ее сделать можно",- продолжал Андрей. К потере тепла из плазмы теплопроводностью добавятся потери от тормозного излучения электронов. При температуре ниже 32 .кэВ тормозное излучение больше энерговыделения от реакции синтеза в чистом дейтерии, но с подъемом температуры мощность реакции растет быстрее излучения и достаточно будет поднять температуру киловольт до сорока. Самоподдержание в указанной трубе получится при плотности плазмы выше 1014 в кубическом сантиметре. Любопытно, что теплопроводность поперек магнитного поля при этом в 1014 раз меньше, чем в отсутствии магнитного поля! Таким образом, кpитические параметры получаются технически не бессмысленными, хотя и большими.
Чтобы реактор сделать земным, попробуем трубу свернуть в тор. Силовые линии замкнутся, продольные потери исчезнут. Но возникнут поперечные дрейфы. Чтобы с ними справиться, нужны дополнительные меры: большой радиус тора придется сделать метров пять. Остальные вопросы обсудим при другой встрече.
Подавление теплопроводности на 14 порядков! Потрясающая цифра! И в то же время какая простота решения! Плазма в руках Сахарова получалась такой непривычной, непохожей на хорошо знакомую нам плазму газотронов, ионных источников.
Беседа длилась около часа. В заключение Павлов просил меня познакомить Курчатова с изложенным после возвращения его в Москву из дальней командировки и обдумать с ним, как организовать развитие этой работы в нашем институте, тогда ЛИПАНе, так как "там", в КБ-11 у Харитона, у Сахарова и Тамма другая неотложная задача, и они не смогут уделять много времени управляемой реакции.
Условившись о встрече в ФИАНе на Миусской площади, мы с Игорем Евгеньевичем и Андреем Дмитриевичем покинули Павлова.
Так 22 октября 1950 г. были названы параметры современного ИТЭРа[2]!
Через несколько дней приехал Курчатов. Я рассказал ему услышанное и он загорелся. Немедленно пригласил к себе Сахарова и Тамма, имел с ними продолжительную беседу. На их встрече родилось название- "проблема МТР[3]".
Так как в МТР предполагалось сжигать дейтерий и производить тритий, а тритий нужен был для водородной бомбы, то всей работе по условиям секретности того времени был придан высший гриф секретности: "Сов. секретно, особая папка".
Я вскоре побывал в ФИАНе на Миусской. Там вопросы МТР обсуждались с участием В.Л.Гинзбурга, С.З.Беленького и других теоретиков лаборатории Тамма. Некоторое отражение беседы видно в примечании к статье Игоря Евгеньевича в первом томе известного зеленого четырехтомника "Физика плазмы и проблема управляемых термоядерных реакций", изданного по инициативе Курчатова к Женевской конференции 1958 г. Курчатов поручил мне привлекать экспериментаторов, а сам взялся за теоретиков. За несколько дней увлек этими задачами Мигдала и Будкера. Пригласил к себе Ландау. Тот признал задачу достойной внимания, но сам в решении ее участвовать отказался. Курчатов вызвал Н.Н.Боголюбова. Тот увидел в участии в разработке МТР возможность переехать из "заточения" в КБ у Харитона, которым тяготился, в Москву. Активно включился в работу и выговорил право на эту работу в Москве своих киевских учеников, что и было оперативно сделано. Приехал Митропольский, Кононенко, Бажанова и другие. Игорь Васильевич затребовал к себе все отчеты, какие были написаны по вопросам МТР. Оказались в наличии только два отчета Гинзбурга в ФИАНе. Игорь Васильевич детально проштудировал их.
Я рассказал идеи Сахарова Н.А.Явлинскому, А.М.Андриа-нову, С.Ю.Лукьянову и С.М.Осовцу. Сразу стали обдумывать постановку экспериментов и столкнулись с тем, что наша экспериментальная база совсем не годится для постановки необходимых опытов. Сахаров несколько раз приезжал к нам в ЛИПАН и подробно обсуждал как физику явлений в плазме, так и постановку опытов. Он подробно рассказал необходимость того, что позже получило название "вращательного преобразования", показывал результат сложения поперечного дрейфового движения с вращением вокруг тороидальной оси. Разбирал с нами физику того, что диффузия поперек магнитного поля получается в результате столкновения ионов с электронами, а не ион-ионных или электрон-электронных столкновений. Пояснения были очень наглядными и врезались в память навсегда. Сначала он рассматривал применение витка с током, подвешенного на тороидальной оси для подавления тороидального дрейфа, но вместе с нами признал его непригодным из-за недопустимо больших потерь на подвесках, а затем признал, что невозможно на вводе тока в виток избежать дрейфовых потерь и вследствие них разрушения вводов. В процессе обсуждений он остановился на индукционном возбуждении тока в самой плазме. На этом он уехал вновь в КБ-11 к Харитону. Это был конец ноября- начало декабря 1950 г.
Курчатов тем временем пропагандировал МТР в ПГУ. Получил одобрение Ванникова и Завенягина. В аппарате Совета Министров СССР убедил Черепнева, Васина и других в неотложности финансирования этих работ. Новый 1951 г. решил начать "не с оружия, а с МТР" и созвать большое совещание для апробации темы в научной среде, после чего обратиться в правительство с проектом постановления.
Созыв совещания затянулся до конца января. К этому сроку вернулся с завода электромагнитного разделения изотопов Л.А.Арцимович. Он с ревностью отнесся к началу работ без его участия и сам начал активно знакомиться с физическими проблемами МТР, быстро овладевая оценками параметров плазмы.
В январе Сахаров вновь побывал у нас, приехав теперь с идеей медного кожуха для удержания плазменного кольца с током в равновесии и показал, что в кожухе должны быть разрезы- одни по экватору, чтобы можно было беспрепятственно вводить тороидальное магнитное поле, и несколько разрезов по обходу тора для индукционного возбуждения тока в плазме. Он объяснил, что такие разрезы не нарушат равновесия, а только немного увеличат затухание токов Фуко в кожухе. Позже М.А.Леонтович детально рассчитал влияние разрезов.
В конце января состоялось намеченное Курчатовым совещание. Оно проходило в КБ-11 у Харитона вдали от Москвы. В нем участвовали под председательством Курчатова: Арцимович, Боголюбов, Головин, Зельдович, Мещеряков, Сахаров, Тамм, Харитон. С докладами перед аудиторией с участием некоторых теоретиков КБ выступили Сахаров, затем Боголюбов, который проанализировал к тому времени безвредность тепловых флюктуаций плазмы для магнитного удержания. Совещание дружно поддержало развитие работ по МТР, и по возвращении в Москву Курчатов, при поддержке Павлова, начал готовить проект постановления. В феврале он был написан и, с сопроводительным письмом за подписью Курчатова, направлен Берии, который по существовавшему тогда порядку должен был рассмотреть его на Спецкомитете, после чего одобренный или поправленный проект направляли Сталину на подпись.
В проекте после общей преамбулы о важности проблемы было записано возложение на ЛИПАН (Курчатова) ответственности за разработку проблемы, назначение Арцимовича руководителем эксперимента, а Леонтовича- руководителем разработки теоpии МТР, создание Совета по МТР под председательством Курчатова с Сахаровым в качестве заместителя, разрешение Сахарову и Тамму до трети времени тратить на МТР. На ряд институтов было возложено обеспечение измерительной аппаратурой. На Серпуховском конденсаторном заводе было предусмотрено строительство нового цеха импульсных конденсаторов. Из резерва Совета Министров выделялось ЛИПАНу 10миллионов рублей на сооружение стендов и, наконец, была записана постройка восьми двухквартирных коттеджей для поселения иногородних, привлекаемых к МТР.
Прошел март, а никаких откликов на проект постановления не последовало. Мы начали волноваться. В те времена такая затяжка была непривычна. Обычно через неделю-две начиналась проработка в аппарате, и в течение месяца постановление выходило в свет.
В середине апреля, неожиданно, в кабинет Курчатова ворвался министр электропромышленности Д.В.Ефремов с журналом в руке, в котором сообщалось об успешных экспериментах некоего Рихтера в Аргентине, получившем нейтроны в газовом разряде.
-Вот, смотрите, Рихтер уже получил нейтроны в дейтериевом разряде, а мы только собираемся! Как хорошо, что мы уже послали руководству проект постановления, а то руководство всыпало бы нам за бездействие!
Что-то в этом роде скороговоркой проговорил Дмитрий Васильевич. Тотчас же было написано письмо Берии и вместе с переводом статьи и журналом отослано в Кремль.
Через три-четыре дня последовал вызов к Берии на заседание Спецкомитета. Кроме членов Спецкомитета - Курчатова, Ванникова, Завенягина, Павлова, Харитона и других, на нем присутствовали Сахаров, Тамм и Головин. Сахаров кратко изложил суть задачи.
Тамм, Курчатов, Харитон сказали несколько слов в поддержку, и за 20-30 .минут заседание было закончено.
5 мая 1951 г. за подписью Сталина вышло постановление ЦККПСС и Совета Министров СССР, признавшее программу создания МТР государственной задачей. Все записанные нами пункты были утверждены.
Эксперименты начали сразу, но никакого соответствия между расчетами и экспериментально измеряемыми величинами не было.
Андрей Дмитриевич продолжал приезжать к нам. Вскоре предложил вместо реакции на чистом дейтерии ориентироваться на равнокомпонентную смесь дейтерия с тритием, так как сечение DT-реакции при интересующих нас температурах в 100 раз больше, чем DD-реакции. Встречался с теоретиками, работавшими у Леонтовича, и привозил свои работы, выполненные с теоретиками КБ. Очень скоро они рассмотрели вместе с Зубаревым и Климовым задачу о взаимодействии плазмы со стенкой. В этом они почти на 35 лет опередили других теоретиков мира, занимавшихся абстрактной плазмой в, так сказать, математическом пространстве вне материальных стенок. Можно думать, что развитие термоядерной программы пошло бы иначе в мире, сохрани Сахаров активное участие в ней.
Совет по МТР собирался только два раза. Второй раз он был собран Курчатовым в середине 1952 г. для обсуждения результатов опытов Филиппова с сотрудниками, получивших нейтроны в дейтериевом разряде в прямой трубе с электродами на концах. Курчатов собрал широкую аудиторию. Кроме названных ранее участников, на нем были И.Я.Померанчук, Д.И.Блохинцев, Г.Н.Флеров, И.И.Гуревич, В.П.Джелепов и ряд других крупных экспериментаторов и теоретиков.
Филиппов доложил о проведенных экспериментах. Завязался обмен мнениями. Общий тон склонился к тому, что нейтроны свидетельствуют о термоядерной реакции.
Но тут поднялся Аpцимович с категорическим протестом против того, чтобы нейтроны считать термоядерного происхождения. Это не благородные термоядерные нейтроны, а некие нейтроны плебейского происхождения, или стеночные, или результат некоего ускорительного механизма. Получился довольно сумбурный диспут. Теперь непонятно, почему Арцимович не сказал простой вещи, что у нас нет еще закона экстраполяции и мы совсем не знаем, удастся ли импульсы нейтронов увеличивать в миллион раз, что необходимо для пpактического использования. Если удалось бы, то это было бы грандиозным достижением, независящим от "происхождения" нейтронов. Когда шум поутих, Арцимович продолжал, обращая внимание на то, что плазма вообще ведет себя не так, как хотелось бы Сахарову, и потому ожидать, что из бублика с током в плазме получится реактор, не приходится. Нужны новые идеи. Тон речи выдавал ревность к Андрею Дмитриевичу и желание занять самому главенствующую роль.
Андрей Дмитриевич не проронил ни слова.
Курчатов закрыл заседание, так и не подведя итога: получена ли горячая плазма с термоядерной реакцией или нет?
Близился 1953 год- год первого испытания водородной бомбы.
Андрей Дмитриевич реже бывал в нашем Институте, возможно, из-за нарастания занятостью бомбой. Заходя ко мне, он рассказывал, что приезжает смотреть результаты расчетов, которые ведут под руководством Тихонова и Самарского вычислительницы на арифмометрах. Их несколько десятков молодых женщин и они на руках ведут расчеты, которые у них в КБ выполнять некому. Расчеты идут успешно и он все более и более удостоверяется, что испытание подтвердит ожидаемое.
Летом 1953 г. Андрею Дмитриевичу присвоили степень доктора наук.
12 августа 1953 г. на Семипалатинском полигоне, недалеко от места, где четырьмя годами pанее была взорвана советская атомная бомба, также на стальной высокой башне была взорвана первая в мире водородная бомба. Сила взрыва ее была сравнительно небольшой, меньше мегатонны, но идеи были целиком наши, отечественные. Литий6предложил использовать В.Л.Гинзбург, композицию и газодинамику разработал Сахаров от начала до конца по своим идеям с активным участием Тамма и работавших в КБ теоретиков, в том числе Франк-Каменецкого, Романова и других.
В декабре 1990 - январе 1991 г. появилась инсинуация - статья "Бомба и для... Сахарова" полковника в отставке А.С.Феклисова, в которой сообщается о том, что якобы Клаус Фукс передал в КГБ в 1947 г. "все, что он знал о водородной бомбе" и что это позволило в СССР начать работы раньше (?), чем в США (удивительная логика!). Теперь мы знаем, что в 1947 г. в США были только в зародыше идеи о термоядерном оружии. Но зато тогда мы видели многочисленные пестрые обложки американских журналов, на которых пропагандировалась Super Bomb. Эти обложки уже вселяли тревогу и стимулировали наши поиски.
Успех 12 августа был полный. Расчеты хорошо подтвердились. Сахаров, 32-х лет от роду, был избран 23 октября 1953 г. в академики. В феврале 1954 г. Ворошилов, вручая ему звезду Героя Соцтруда, трижды поцеловал его по-русски со словами "из молодых, да ранний"...
Среди нас Сахаров остался прежним. Ни осанка, ни отношение к нам не изменились. Он иногда заходил к нам в лаборатории. Слушал рассказы об экспериментах. Осенью 1954 г. мы беседовали с ним, прохаживаясь взад и вперед пеpед одноэтажным зданием БЭПа[4], где тогда размещались все термоядерные лаборатории и теоретики. Был промозглый, снежный вечер. Я рассказывал, что мы наконец достаточно теоретически и экспериментально подкованы, чтобы приблизиться к воплощению его идеи - строить ТМП - тороид с магнитным полем- первую установку со всеми его атрибутами: тороидальным полем, медным кожухом с разрезами, индукционным возбуждением тока в плазме, и я рассчитываю преодолеть винтовую неустойчивость тем, чтобы длина окружности внутри тора была короче самой длинной волны возмущения, вычисленной по критерию Шафранова. Андрей Дмитриевич согласился, что винтовую неустойчивость это должно подавить, но добавил: "Другие неустойчивости найдут возможность проявить себя, а каково их многообразие, мы не знаем, но наверное, их много".
Мы вошли в теплое помещение и я провел его в зал, где монтировалась ТМП, и Андрей Дмитриевич, впервые увидев материальное воплощение своей идеи об МТР, приободрился. Но мысли его были, видимо, далеко.
Теперь мы знаем, что период с 1954 по 1958 гг. был периодом его активнейшего творчества, рождения новых идей в области водородного оружия. В этот период (он потом в своих воспоминаниях скажет) он был убежден в необходимости создания своего оружия для обеспечения паритета и творческая энергия его была огромна. За эти годы он со своим коллективом теоретиков, там, в КБ-11, развил совершенно новую идею, обеспечивающую создание водородных бомб неограниченно большой мощности.
Бомбы были созданы, испытаны, авторитет Андрея Дмитриевича неизмеримо вырос в кругах руководителей страны. И тут начался поворот в его мышлении.
Первый толчок был сделан маршалом М.И.Неделиным, представлявшим командование армии на полигоне при испытании многомегатонной бомбы 22 ноября 1955 г. На банкете, устроенном после успешного испытания, Неделин дал Сахарову первый тост. И он сказал, что надо пожелать, чтобы такие взрывы происходили и впредь успешно, но никогда не были осуществлены над городами. На что Неделин в полунеприличной, полубогохульной форме ответил другим тостом, означавшим, что вы - физики, знай себе, делайте бомбы, а мы будем решать, где их применять[5].
Сахаров был подавлен. Он осознал, что создал чудовище, вырвавшееся уже из его рук. Вскоре, детально изучив воздействие радиации на человека, он рассчитал, что каждое испытание влечет за собой 10тысяч невинных жертв на мегатонну на всем Земном шаре, погибающих преждевременно от рака или дающих дефект в потомстве от радиоактивности, разносимой в стратосфере и оседающей на поверхность земли.
Он убеждает Курчатова в реальности этих жертв, получает его полную поддержку. Курчатов развивает подготовку делегатов в Женеву на обсуждение договора о запрещении испытаний. Сахаров пишет статьи с детальным обоснованием числа жертв. Его статьи идут в правительство, издаются у нас, переводятся на иностранные языки и используются на женевских переговорах.
Все еще считая, что всего важнее ему оставаться в КБ у Харитона вдали от Москвы, он, продолжая совершенствовать оружие, превращается в борца против его испытаний в атмосфере, несущих гибель невинным жертвам на всей Земле. После смерти Курчатова он вступает в единоборство с Хрущевым, когда тот решает нарушить мораторий и осенью 1961 г. возобновить испытания, чтобы вести политику с позиции силы. Но терпит поражение. В 1962 г. он вновь с исключительной настойчивостью, дойдя до Н.С.Хрущева, пытается добиться (но безуспешно!) отмены испытания одного из мощных термоядерных зарядов, которое с его точки зрения было не оправдано, но угрожало здоровью людей земного шара. Сахаров заостряет внимание на том, что угрозу здоровью миллионов людей можно устранить, заключив договор о частичном запрещении испытаний- запрещении испытаний в атмосфере, под водой и в космосе. Женевские переговоры, зашедшие в тупик из-за сложностей контроля за подземными испытаниями, быстро приводят к Московскому договору о запрете испытаний в трех средах. Таким образом Андрей Дмитриевич содействовал тому, чтобы оградить людей от вредных последствий испытаний ядерного оружия и прежде всего в атмосфере.
Я.Б.Зельдович привлекает внимание А.Д. к проблемам космологии. Тут талант физика Сахарова обнаруживает необъятное поле для творчества. В течение 1962-1967 гг. все больше его внимание и силы занимают проблемы развития Вселенной, задачи физики элементарных частиц и высоких энергий, и он их с успехом развивает и публикует, приобретая большой авторитет в мировой научной среде.
Но одновременно его все больше волнуют проблемы войны и мира. С одной стороны, его привлекают к задачам стратегии термоядерной войны, и он с ужасом обнаруживает, что в Генеральном штабе термоядерные взрывы присутствуют в будничных обсуждениях. С другой стороны, больше бывая в Москве, он начинает встречаться с людьми, которых, как и его самого, беспокоит моральная сторона жизни в нашем тоталитарном государстве, подавление свободы убеждений и выражения мнений. Шаг за шагом он пишет сначала телеграмму, потом письма руководителям нашего государства, но не получает ответов. Выступает на Общем собрании Академии наук СССР против избрания в академики Нуждина- ставленника Лысенко, и все более активно борется с лысенковской лженаукой. Год за годом в нем формируются убеждения, изложенные в 1968 г. в его знаменитых "Размышлениях о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе". Он рассылает этот труд руководству нашей страны, но получает в ответ не взаимопонимание, а ожесточенный отпор. За передачу труда за границу и публикацию в "Нью-Йорк Таймс" его лишают допуска к секретным работам и закрывают въезд в секретное КБ-11, где он проработал 20 лет и заслужил звание трижды Героя Соцтруда, академика и лауреата Сталинских и Ленинской премий.
Пренебрегая покоем и почестями, он, создатель страшного оружия массового уничтожения, поняв, что США и Советским Союзом создана реальная угроза уничтожения всего живого на Земле, отдает отныне все свои силы на защиту человечества от гибели. Он ясно видит конфронтацию Советского Союза с Западным миром и понимает, что в борьбе с партийной пропагандистской машиной он может достигнуть максимального, борясь за открытость общества, то есть за открытое выражение своих убеждений. На этом пути он надеется создать обстановку доверия Советскому Союзу в мировом обществе. Он входит в контакты с зарубежными журналистами, учеными, политическими деятелями. Пишет открытые письма вплоть до глав правительств, получает от них ободряющие ответы. Своими научными трудами, мужественной борьбой с реакционными силами внутри страны и правозащитной деятельностью завоевывает грандиозный всемирный авторитет.
Мы прекрасно знаем, что он вслух говорил то, что многие из нас думали и о чем делились мыслями только в узком кругу. Он возвысил свой голос против афганской войны и за это был сослан в Горький. Терпя бесконечные лишения, он не ожесточился. В его "Воспоминаниях", теперь широко известных, вы не найдете ни одной жалобы, ни одного резкого слова в адрес КГБ и правительства. Будучи патриотом и человеком высшей честности, он ни одним словом не разглашает секретов своей двадцатилетней работы над оружием, руководствуясь тем, что "я ведь дал расписку в сохранении тайны".
В этот период его деятельности я имел с ним только краткие встречи в первой половине 70-х гг. и после его возвращения в Москву из горьковской изоляции.
Он многое перенес, заметно состарился, но остался прежним в своей сути - контактным и дружелюбным. Мы видим, что проблема управляемого термоядерного синтеза, могущая стать решением задачи обеспечения человечества энергией на ближайшие столетия, заняла небольшую долю его жизни, пожалуй, лишь несколько месяцев в 1950-1952 гг. Вся остальная жизнь его была отдана решению других задач всемирного масштаба, давших ему бессмертную славу.
В своей книге "Горький, Москва и далее везде", вспоминая о сложностях личной жизни, он пишет в 1988 г.:
"Еще труднее, трагичнее с моими детьми от первого брака, особенно с младшим сыном Дмитрием. Я не мог жить с ним в годы его отрочества и юности. Сестры тоже не уделили ему должного внимания. Получилось так, что он не "удержался" ни на физфаке, где он дошел до середины второго курса, ни в медвузе- там он числился только один семестр. Он не удерживался долго также ни на одной работе... Как сложится его жизнь, жизнь его сына? Эти вопросы- самые трудные, самые мучительные для меня, для нас с Люсей.
Что еще я думаю, на что надеюсь в нашей жизни в будущем?
Конечно, есть мечта о науке. Может, она не осуществится - слишком много упущено за годы работы над оружием, потом - общественные дела, горьковская изоляция. Ведь наука требует безраздельности, а это все было отвлечением от нее. И все же само присутствие при великих свершениях в физике высоких энергий и космологии - это уже само по себе глубочайшее переживание, ради которого стоило родиться на свет. (Тем более, что в жизни есть и многое другое, общее для всех людей.)
Возможно, я буду также принимать участие (пусть даже в каком-то смысле формальное) в тех делах, где играет роль мое имя - в проблеме управляемого термоядерного синтеза, подземном размещении ядерных реакторов, управлении моментом землетрясений.
Похоже, что мы - я и Люся - не сможем полностью отойти от общественных дел, даже если получат разрешение проблемы узников совести и свободы выбора страны проживания - а пока им не видно скорого конца.
Мои главные мысли по вопросам разоpужения и мира...
Исключительно важно было бы одностороннее сокращение службы в армии (ориентировочно - в два раза), но с сохранением в основном офицерского корпуса...
Я убежден, что такой шаг будет иметь очень большое значение для улучшения всей политической обстановки в мире, для создания атмосферы доверия. Он создаст предпосылки для полной ликвидации ядерного оружия. Очень важно также будет социальное и экономическое значение этого шага.
Мои взгляды сформировались в годы участия в работе над ядерным оружием: в активных действиях против испытаний этого оружия в атмосфере, воде и космосе, в общественной и публицистической деятельности, участии в правозащитном движении и в горьковской изоляции...
Главными и постоянными в моей позиции являются - мысль о неразрывной связи сохранения мира с открытостью общества, с соблюдением прав человека так, как они сформулированы во Всеобщей декларации прав человека ООН; убежден, только конвергенция социалистической и капиталистической систем - кардинальное, окончательное решение проблемы мира и сохранения человечества".
Таков был А.Д.С., нежный в семейных отношениях, железный в отстаивании своих убеждений, конкретный в предлагаемых решениях.
* * *
Готовя эту статью, я размышлял о Сахарове и о нашей действительности.
Вот к каким выводам я пришел.
Ленин расколол мир на два антагонистических враждебных лагеря: на страну социализма и страны не социализма и провозгласил беспощадное кpовавое насилие основой большевизма, основой политики реализации абстрактной гипотезы о возможности построения коммунизма и пути к нему через социализм.
Сахаров первый понял, или во всяком случае первый во весь голос сказал, что в наш век термоядерного оружия это противостояние грозит внезапным уничтожением всего живого на Земле и указал выход.
Борьба за права человека, которую он развил, это не филантропическое занятие досужих интеллигентов, а борьба за превращение нашей страны из диктатуры в демократическое открытое общество, борьба за международное доверие, преодоление конфронтации, за путь к разоружению.
Насилию он противопоставил добро в жизни общества.
Он - гигант-естествоиспытатель и мыслитель, познавший явления природы, ведущие к управляемому ядерному синтезу и к рукотворному термоядерному взрыву неограниченно большой мощности, развивший глубинное понимание законов космологии, происхождения и развития Вселенной - так же глубоко постиг и закономерности жизни общества, указав пути преодоления катаклизма всеобщей гибели, все еще угрожающей человечеству из-за преступных действий и речей реакционной части КПСС и номенклатуры, которых мы являемся свидетелями.
Так же как поступал Андрей Дмитриевич в своих теоретических разработках по прикладной физике, заканчивая их не красивым интегралом, а формулой, готовой для применения, так и в своей общественной деятельности он не бросал лозунги и призывы, а сам сел за написание проекта "Конституции Союза Советских Республик Европы и Азии", стараясь дать нам в руки отточенный инструмент для исправления жизни нашей страны.
Не оборвись его жизнь так внезапно, он сделал бы этот инструмент совершенным.
Примечания

1. ПГУ - Первое главное управление - административная организация, отвечавшая за создание ядерного и термоядерного оружия и за другие применения атомной энергии. Этому Управлению подчинялись министерства, выполнявшие наиболее важные работы по атомной проблеме. В 1954 г. ПГУ было переименовано в Министерство среднего машиностроения.
2. ИТЭР - интернациональный термоядерный экспериментальный реактор. Проект его разрабатывается сейчас объединенными силами США, Западной Европы, России и Японии.
3. МТР - магнитный термоядерный реактор.
4. БЭП - Бюро электроизмерительных приборов - условное наименование подразделения ЛИПАНа, введенное тогда по соображениям секретности.
5. См. статью Ю.Б.Харитона, с.727. (Прим. ред.)






И.М.Капчинский
Студенческие контакты. Ашхабад

Писать об Андрее Дмитриевиче Сахарове сейчас, во второй половине 1990 г., очень трудно: боишься нагородить красивых небылиц. Я постараюсь говорить только о том, что помню отчетливо. К сожалению, память сохранила обрывки, часто случайные.
Мы вместе учились на физическом факультете МГУ в 1938-1942 гг. Он был нашим сокурсником. Таким же, как и все мы, но немножко и не таким. Андрей был очень доброжелателен, отношения были ровные и товарищеские. Но что-то все-таки заставляло относиться к нему по-особенному. В память врезался один эпизод. Был у нас на втором курсе физический кружок. Вел кружок Сергей Григорьевич Калашников, в ту пору доцент физического факультета. Мы выступали с рефератами. Калашников называл всех нас по именам или по фамилиям. И только к Андрею Калашников обращался по имени и отчеству. Почему? Отец Андрея был видным физиком, автором задачника, по которому мы учились. Но представить себе, что именно по этой причине Калашников так уважительно обращался к Андрею, конечно, невозможно. Должна была быть другая, неизвестная мне причина. Об этой причине я не задумывался; тем не менее воспринимал такое обращение к Андрею без удивления. Действительно, Андрей внушал нам особое уважение.
Перед войной мы заканчивали третий курс. 23 июня 1941 г., сдав последний экзамен весенней сессии, я отправился в Краснопресненский райком партии записываться добровольцем. На фронт меня не послали, а определили в Краснопресненский истребительный батальон. В батальоне было много студентов МГУ, в основном историков и биологов. Мы надели военную форму и поселились в пустой школе. По ночам располагались в секреты среди могил Ваганьковского кладбища: считалось, что вражеские агенты с этого кладбища будут сигнализировать немецким летчикам. Днем несколько часов спали, а потом учили уставы и чистили винтовки. В городе появлялись редко. Через некоторое время меня демобилизовали. Как объяснил начальник штаба батальона капитан Лукьянов, есть приказ, подписанный Сталиным, - студентов-физиков старших курсов отправить на доучивание. Теперь я понимаю, что в неразберихе тех дней приказ (если он и существовал) не мог быть полностью выполнен. Несколько наших сокурсников, очень хороших ребят, в октябре 41-го года погибли в рядах народного ополчения (среди них помню Леню Соколова, Петю Васильева-Дворецкого).
Когда я в сентябре оказался на факультете, то выяснил, что всех наших студентов, которые в августе оставались в Москве и подходили по состоянию здоровья (возможно - и по анкетным данным), забрали в Военную академию им.Н.Е.Жуковского. Дальнейшего набора студентов-физиков в Академию уже не производили. Многих ребят по тем или иным причинам в августе в Москве не оказалось. Они в большинстве и попали в конце года в Ашхабад, куда эвакуировался Московский университет. Где был в августе-сентябре Андрей, я не знаю. В Москве я его не встречал.
Я ушел из Москвы 16 октября, в день хорошо известной всеобщей городской паники. После некоторых мытарств в середине декабря 1941-го попал в Ашхабад. В Ашхабаде в тот момент были профессора, доценты и только несколько студентов. Однако уже через неделю прибыл большой эшелон. Приехало много студентов нашего курса, ребят и девушек. Хотелось бы назвать Кота Туманова, Юру Иордана, Петю Кунина, Леона Белла, моих ближайших товарищей. Этим же эшелоном приехал и Андрей Сахаров.
В общежитии наши кровати - Андрея и моя - стояли рядом. Наверное, по этой причине мы с ним много в Ашхабаде контактировали.
Как же проводились занятия на нашем последнем, четвертом курсе? Университет располагался в здании Ашхабадского пединститута, в пригороде Кеши. Учебный план был перекроен на военный лад. Нам предлагалось кончать университет по одной из двух специальностей: "Оборонная электросвязь" или "Оборонное материаловедение". Спецкурсом по специальности "электросвязь" была теория колебаний, а по специальности "материаловедение" (если мне не изменяет память) спецкурсы - магнетизм, рентгеноструктурный анализ. Физиков-теоретиков, естественно, не готовили. Андрей формально кончал по специальности "материаловедение". Читали нам два общих теоретических курса - электродинамику и квантовую механику. Электродинамику очень доходчиво читал доцент В.С.Фурсов. Квантовую механику, несколько театрально - доцент А.А.Власов. Лекции мы посещали аккуратно.
Помню, что после занятий Андрей приходил в общежитие, садился на свою кровать и, устремив взгляд в бесконечность, - думал.
Разговаривали мы с Андреем только о физике. На другие темы, бытовые или военно-политические, Андрей не резонировал. Разговаривать с Андреем было трудно. Он говорил медленно и отрывисто. Не всегда я улавливал связь между его высказываниями. Тем не менее общение с Андреем дало, насколько оказалось для меня доступным, очень много в понимании физики. В частности, это коснулось квантовой механики. Книг у нас практически не было, и постигать физику можно было только на основе лекционного материала. Обсуждение с Андреем некоторых квантовых эффектов (в том числе, помню, туннельного эффекта) многое разъяснило мне в квантовой механике. Андрей умел додумывать до конца.
Как-то А.А.Власов в качестве упражнения предложил мне рассмотреть распространение радиоволны по волноводу. В те годы эта задача не была нам известна. У меня упорно получалось, что фазовая скорость распространения волны зависит от частоты. Результат представлялся мне ошибочным. Я многократно возвращался к расчетам и не мог получить правильного, как мне казалось, ответа. Наконец, я поделился своими сомнениями с Андреем. В своем стиле Андрей тихо подумал, глядя в бесконечность, и уверенно сказал, что дисперсия должна иметь место. После этого я доложил свои расчеты А.А.Власову. Анатолий Александрович сказал мне: "А у Вас пойдет!" Но я-то понимал, что "пойдет" не у меня, а у Андрея.
Наш быт в Ашхабаде был труден. Пропитания, мягко говоря, не хватало. Официально мы имели в день талон на 400г хлеба и тарелку затирухи. (Затирухой называлось блюдо, представляющее собой муку, взболтанную в горячей воде.) На свою стипендию могли еще прикупить на рынке пучок зеленого лука и стакан кислого молока, которое мы называли мацони. Иногда перепадала картошка, однако жира не было никакого. Именно Андрей сумел в этой обстановке вычислить доступный источник жиров: в аптеке продавалось касторовое масло. На собственном примере Андрей показал, что на касторовом масле можно жарить картошку. К запаху мы быстро привыкли и многие воспользовались открытием Андрея.
В окружавшей нас обстановке тяжелого быта Андрей и Петя Кунин одно время развивали идею организации семинара по общей теории относительности. Но среди голодных ребят идея не встретила отклика и постепенно затухла. В июле 1942 г. мы заканчивали в Ашхабаде физический факультет Московского университета, имея за плечами четыре курса. Так называемые спецработы выполнены не были, ввиду полного отсутствия лабораторий. Стояла непривычная для нас жара, временами дул пыльный, раскаленный ветер, называвшийся в Ашхабаде "афганцем". В песках под самым городом не выдержала и скончалась от теплового удара студентка, сестра профессора Гельфанда, Деля. По ночам чувствовалось дыхание Каракумов, духота не спадала. Пожилые профессора мучились. До сих пор стоит в памяти, как тяжело дышал больной профессор Теодорчик.
Мы сдали госэкзамены, получили дипломы и были распределены. Не знаю, кто в тот год поехал по распределению. Все стремились в Москву или на воссоединение с семьями. Только твердо помню, что Андрей (может быть, единственный) отправился в соответствии с путевкой на завод в город Ковров. Андрей всегда казался идеалистом. В послевоенные годы я редко встречался с Андреем. Чаще всего таким случаем оказывался семинар в ФИАНе. После одного семинара мы с Андреем разговорились о поэзии. Раньше такие темы мы не затрагивали. Андрей с некоторой ласковостью сказал, что кофта, которая на нем, подарена ему Галичем. Галич уже был изгнан из страны. Выяснилось, что мы одинаково относимся к стихам Галича.
Помню, на одном из семинаров Яков Борисович Зельдович в ответ на замечание с места весело произнес: "Здесь Андрей Дмитрич. Он не даст мне соврать". В этой шутливой реплике было нечто серьезное.
Я вспоминаю о семинарах, происходивших в тяжелый для Андрея период. А впереди был еще Горький.
В телефонном разговоре в конце 1988 г. я поздравил Андрея с избранием в Президиум Академии наук, но понял, что избрание его не радует. Андрей Дмитриевич тяготился необходимостью участвовать в обсуждениях академических оргвопросов, таких, как распределение финансирования.
Студенты нашего курса впервые собрались вместе в сентябре 1938 г. Но война разметала нас, кончали мы в разное время и в разных условиях, в период 1942-1947 гг. Поэтому на своих периодических сборах мы отмечаем годовщину не окончания университета, а поступления в университет. На нашем юбилейном сборе 1988 г. присутствовал и Андрей. С ним вместе была Елена Георгиевна. Трудно сказать, как Андрей выглядел. Время, видимо, над нами не властно, реальный возраст уже не воспринимается. Мы видим перед собой только те же, ставшие родными, лица, какие видели в студенческие времена.
В слякотный декабрьский день 1989 г. наш курс попрощался с Андреем. Мы составили свою полную смену почетного караула. Это было на панихиде в ФИАНе.
В заключение хочу сказать от имени сокурсников: где бы мы ни находились, какой работой ни занимались, во все времена мы гордились тем, что были товарищами и однокурсниками Андрея Дмитриевича Сахарова. Это не слова.









И.Д.Новиков
Об Андрее Дмитриевиче

Очень трудно писать воспоминания об Андрее Дмитриевиче Сахарове потому, что он был совершенно не похож на других людей, с которыми мне приходилось встречаться. Он был, конечно, гениальный ученый, с совершенно особенным индивидуальным подходом к размышлению о научных проблемах и методах их решения. В шестидесятые годы мы, еще зеленые юнцы из отдела академика Якова Борисовича Зельдовича, часто его совсем не понимали и в душе иногда с ним не соглашались, когда он рассказывал о своих идеях у нас на семинаре. Насколько я знаю, подобное же впечатление часто было не только у меня и моих сверстников, но и у маститых и гораздо более мудрых людей. Например, мне казалась тогда совершенно непонятной и "дикой" идея А.Д. о "многолистных" Вселенных или о времени, текущем в противоположных направлениях от сингулярного состояния Вселенной в начале расширения (в этом случае вопpос о том, что было до начала pасшиpения, теряет смысл, так как в сингулярности меняет направление "стрела времени"). Только много лет спустя до меня начал доходить смысл его идей. К аналогичным подходам с разных точек зрения пришли теперь самые выдающиеся космологи.
Но как бы ни был необычен А.Д. - физик, еще больше поражал он как человек. В своих воспоминаниях встречавшиеся с ним подчеркивают разные черты его личности. Мне особенно памятны две его особенности. Первое - он был совсем обыкновенно прост в обращении и в высказывании своих мыслей - никакой значительности, никакого превосходства над собеседником - совсем обыкновенный человек. Второе- он был "мягкий и абсолютно несгибаемый". Он говорил мягким, очень добрым голосом, без излишних эмоций, и взгляд у него был очень добрый. Но, конечно, никакая сила во Вселенной не могла сдвинуть его с идей и позиций, в которых он был убежден.
Впервые я увидел А.Д., когда он пришел в 1963 г. в ОПМ (ныне ИПМ) в только что созданную Яковом Борисовичем маленькую астрофизическую группу. Он настолько был непохож на ученого, что я сначала принял его за любителя астрономии, которых много повидал в те времена в ГАИШе, где учился, а затем недолго работал ученым секретарем. Я был даже раздосадован, что опять придется выслушивать любительские "окончательные теории" о строении мира (в голову не пришло, что в ОПМ - институт М.В.Келдыша - любители проникнуть не могут), и был совершенно потрясен, когда узнал, что это великий Сахаров. Один раз, забыв о назначенном мне для встречи времени, я пришел для разговора с А.Д. на час позже, и он, ничуть не обидевшись, сказал, что это бывает.
Космология к тому времени стала одним из научных увлечений А.Д. Он интересовался возможностью нетривиальных топологий Вселенных и существованием "многих Вселенных". Я в это время предложил математическую модель проникновения из нашей Вселенной в другую, находящуюся за "бесконечно будущим" нашей Вселенной. Мы много обсуждали эту проблему с А.Д. и Я.Б.Зельдовичем. Тогда вышел общий препринт ИПМ А.Д.Сахарова и мой с итогами нашей работы по топологии Вселенной. А.Д. и в дальнейшем постоянно интересовался проблемами ранней Вселенной. Много раз мне доводилось беседовать с ним на эту тему и, хотя некоторые его идеи казались мне тогда неприемлемыми, я теперь понимаю, что до меня не полностью доходила их абсолютная нетривиальность. А.Д. был официальным оппонентом на защите моей докторской диссертации, посвященной ранней Вселенной.
Последний раз я говорил о науке с А.Д. летом 1989 г. Рассказывал ему о своих новых космологических наблюдениях и новых идеях о принципиальной возможности "машины времени" - устройства для путешествия в прошлое. Он предложил рассказать об этом на семинаре вновь созданного Комитета по космологии и элементарным частицам, который он возглавлял.
Но этим планам не суждено было осуществиться. Большинство людей знают А.Д. как святую совесть народа.
Было бы очень хорошо, если бы знавшие А.Д. ученые рассказали о нем побольше как о научном гении нашего времени.









И.И.Ройзен
Четыре встречи

Впервые я увидел Андрея Дмитриевича в апреле 1963 г. на Ваганьковском кладбище. Там, в кладбищенской церкви отпевали его мать; я же пришел на похороны жены моего друга. Но познакомились мы несколько позже, правда, все же довольно давно, около четверти века тому назад. Собственно говоря, просто кто-то из старших представил меня А.Д.Сахарову во время одного из его приездов, тогда еще нерегулярных, на наш вторничный семинар. Тогда он был для меня только знаменитостью, к тому же окруженной ореолом таинственности, и я никак не мог предположить, что мне предстоят встречи с ним в более непринужденной, так сказать, неслужебной обстановке. Но жизнь распорядилась иначе, хотя эти встречи были случайны и фрагментарны, и никогда я не был знаком с А.Д.Сахаровым близко. Сейчас я горько сожалею, что не вел записи, многое стерлось из памяти, особенно то, что происходило в догорьковскую пору.
Все же один эпизод из тех времен запомнился мне отчетливо. Это было весной 1972 г. на конференции в Дубне. Вечером я спустился в ресторан поужинать и не успел еще сделать заказ, как в дверях появился Андрей Дмитриевич с женой, обвел глазами зал, по-видимому, в поисках знакомых и, увидев меня, приветливо помахал рукой и направился к моему столику, который как раз был свободен. Так я познакомился с Еленой Георгиевной. Ужин прошел в откровенной беседе на злободневные "диссидентские" темы, участниками которой - я заметил это лишь к концу - были, по существу, Елена Георгиевна и я. А.Д. вставлял лишь отдельные фразы и делал скупые замечания. Как всегда он был самоуглублен: если высказывание собеседника не предполагало немедленного ответа, то реакции могло и не быть, либо же она могла наступить некоторое время спустя - А.Д. предпочитал слушать, тщательно (и очень часто тщетно) выискивая смысл в том, что говорится. Конечно, это было оборотной стороной его собственного отношения к слову: с ним редко можно было просто поболтать ни о чем, говорить с ним было ох как непросто, потому что к слову он относился так же ответственно, как к поступку. И вместе с тем ему отнюдь не был чужд юмор или шутка: помню, как в тот вечер мы весело смеялись, обнаружив в четырехъязычном меню название "birds of beef, spanish style", которое было переведено как "испанские птички из говяжьего мяса". Нужно ли говорить, что в наличии этого блюда не оказалось.
Часто по вторникам после семинара Андрей Дмитриевич задерживался в конференц-зале. Говорили обо всем. Я редко участвовал в этих беседах - обычно вокруг А.Д. собирались более близкие ему люди. Но так получилось, что в тот зимний вечер (в конце 88-го или начале 89-го года) я остался. За разговором о текущих событиях и перспективах (перестройка тогда еще была на подъеме) время пролетело быстро, и часам к восьми выяснилось, что А.Д. забыл вызвать из академического гаража машину, чтобы поехать домой. Теперь звонить было уже поздно. Тогда Е.Л.Фейнберг довольно беззаботно предложил, чтобы его отвез я. Андрей Дмитриевич спросил удобно ли и по дороге ли мне это будет и, получив, разумеется, утвердительный ответ, сразу же согласился. Мне стало немножко не по себе. Дорога была довольно скользкой. Память услужливо извлекла воспоминания о том, как я, будучи еще аспирантом, в числе других дежурил в больнице, где лежал совершенно искалеченный в автомобильной катастрофе Ландау, которого вез в Дубну его ученик. И хотя я уже не был новичком за рулем, все же непомерная ценность "груза" держала меня в сковывающем напряжении. В довершение ко всему Андрей Дмитриевич был в дороге необычно разговорчив. Помню, что мы говорили, в частности, о предстоящем выдвижении кандидатов в народные депутаты СССР от Академии наук[1]. Я совершенно не сомневался (о, наивность!), что выдвижение А.Д.Сахарова и его избрание является делом предрешенным. А.Д. был настроен куда как скептически. Он-то прошел хорошую школу и учитывал, что голосовать на Президиуме будут многие из тех, кто не так давно направлял в центральную прессу злобные заявления, очернявшие опального академика, и не раскаялся в этом до сих пор. Между тем, мы благополучно доехали до его дома на улице Чкалова. И только распрощавшись с Андреем Дмитриевичем, я обнаружил, что взмок, как лягушонок.
В конце мая 1989 г. во Франции в замке Блуа состоялась юбилейная международная конференция, посвященная 25-летию одного из самых значительных открытий второй половины нашего столетия - так называемому несохранению комбинированной четности. Организаторы очень хотели видеть на ней А.Д.Сахарова, которому принадлежали важные пионерские идеи, имеющие прямое отношение к этой проблеме. По просьбе одного из них, профессора Тран Тан Вана, я загодя (еще весной 1988 г.) переговорил с Андреем Дмитриевичем о возможности его участия. Он сразу же согласился быть членом оргкомитета (без определенных обязанностей), но очень сомневался в реальной осуществимости своей поездки во Францию, поскольку тогда он еще был невыездным. В конце концов, он все же согласился начать оформление в обычном (тогда еще очень долгом и сложном) порядке, не предвосхищая решения "компетентных органов". При любом исходе стоило начать шевеление в этом направлении- оно, во всяком случае, сулило ответ на вопрос, как долго еще пpодлится это табу. Было очевидно, что пpи стpемительном pазвитии технологии и при современных разведывательных средствах не могут оставаться государственной тайной сведения, которыми располагал А.Д., тридцать лет спустя после главных своих работ по оборонной тематике и двадцать лет спустя после своего отлучения от нее. Можно было не сомневаться и в том, что он никогда не нарушит свои обязательства и не разгласит даже эти псевдосекреты. Дальнейшее развитие событий показало, что, к счастью, это поняли наконец и наверху: в октябре 1988 г. Андрей Дмитриевич впервые уехал за рубеж. Некоторое время спустя я заехал к нему домой в связи с какими-то выездными формальностями, но задержался довольно надолго. Андрей Дмитриевич был поглощен карабахскими и сопутствующими им событиями и сразу же заговорил об этом. Он считал, что Горбачев упускает драгоценное время, что он должен был взять на себя ответственность, разрубить гордиев узел и передать Карабах Армении. Я пытался возражать, говоря, что при всем своем сочувствии армянам, я не вижу законных путей для такого разрешения конфликта. Но А.Д. был уверен, что при желании конституционные формальности можно было бы преодолеть, что нерешительность властей и, тем более, тенденциозное антиармянское освещение событий граничит с попустительством насилию и обернется бесчисленными страданиями и кровью. Каждый остался при своем мнении. Зловещее пророчество Андрея Дмитриевича стало реальностью. А воз, как говорится, и ныне там. Кстати, в ходе этого разговора я высказал предположение, что могла бы оказаться действенной обращенная к обеим республикам угроза исключения из состава СССР, если они будут и далее пытаться разрешить взаимные противоречия варварскими методами. При этом я исходил из того, что беспорядки и насилие инспирируются теми же самыми кругами, для которых исключение из Союза смерти подобно. Тогда Андрей Дмитриевич усомнился в целесообразности подобной меры, но потом, вероятно, усмотрел в ней определенный политический резон (см. сахаровский проект Конституции).
Триумфальное избрание Андрея Дмитриевича народным депутатом сильно осложнило вопрос о возможности его поездки на конференцию в Блуа. Было видно, что ему очень хочется хоть ненадолго вынырнуть из водоворота общественно-политической жизни, захлестнувшего его по возращении из горьковской ссылки, и окунуться в атмосферу научного конгресса - первого в его жизни (не чудовищно ли?!) научного форума за рубежом. Теперь препятствие было далеко не формальным: слишком уж неудачно стыковалась эта конференция (с 22 по 26 мая) с открытием 25 мая первого Съезда народных депутатов СССР. По мере приближения съезда время, отводимое им на пребывание во Франции, постепенно сокращалось и наконец свелось к двум дням. В паспортах Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны уже были проставлены французские визы. Вечером 18 мая я отправился к ним домой, чтобы взять их паспорта и получить в агентстве "Air France" зарезервированные для них билеты. А.Д. появился почти одновременно со мной. Он вернулся с проводившейся Лукьяновым встречи, на которой обсуждался порядок проведения начала съезда и освещения его по телевидению. Андрей Дмитриевич сразу же сказал, что никуда не едет, потому что возникшие там острые разногласия, в частности, попытка отменить уже обещанную ранее прямую трансляцию, обязывают его остаться в Москве. Он добавил, что в воскресенье будет проведен митинг, на котором он собирается выступать. Я предпринял робкую попытку поискать компромисс и спасти поездку, но Андрей Дмитриевич печально и мягко отклонил ее. Мне все же показалось, что можно еще что-то сделать, и я с надеждой посмотрел на Елену Георгиевну. Ответом мне был ее жест, явно означавший, что дальнейший разговор бесполезен. Оставалось только позвонить в Париж и сообщить эту неприятную новость. Что и было сделано тут же. А там уже был заказан именинный торт размером в квадратный метр- Андрей Дмитриевич мог провести в Париже этот последний в своей жизни день рождения, 21 мая 1989 года. Торт все же был испечен, и день рождения был отпразднован заочно. По просьбе Андрея Дмитриевича его представлял при этом А.Н.Скринский. Сборник трудов конференции, посвященный светлой памяти А.Д.Сахарова, открывается его письмом в котором он объясняет причину своего решения: "...К моему глубочайшему сожалению, последние события показали, что я не смогу сдержать своего обещания. До вчерашнего дня я надеялся, что мое избрание в Парламент не лишит меня почетной и приятной возможности участвовать в работе конференции, хотя мне и пришлось урезать пребывание до минимума... Однако, ввиду критической ситуации, сложившейся в моей стране, я пришел к убеждению, что не могу сейчас уехать и вынужден отменить свой визит[2]".
В последний раз я видел Андрея Дмитриевича за три дня до смерти. Он выступал в ФИАНе на митинге за отмену 6-й статьи Конституции[3].
Примечания

1. Дело было до скандально знаменитого "сюрприза", который преподнес Президиум АН СССР, отклонив кандидатуру Сахарова, предложенную чуть ли не всеми учреждениями Академии наук. Хорошо известно, чем это кончилось - вот уж поистине, когда Бог хочет наказать людей, он лишает их разума!
2. Выдержка из письма дается в обратном переводе с английского.
3. Эта статья, провозглашавшая руководящую роль КПСС, была отменена вскоре после его смерти.






И.Л.Розенталь
Прощайте, Андрей Дмитриевич!

С А.Д.Сахаровым я познакомился заочно в конце 30-х гг., когда учился вместе с ним на физическом факультете МГУ, размещавшемся тогда на Моховой.
Причиной нашего знакомства было стахановское поветрие, внедряемое повсюду, в том числе и в университете. Здесь форма внедрения была своеобразной. Приветствовалась досрочная и, разумеется, отличная сдача экзаменов. Отранжированные списки "отличников" вывешивались вблизи профкома факультета. Среди очень способного курса приема 1938 г. в этом списке выделялись два человека: А.Д.Сахаров и П.Е.Кунин[1], сдававшие экзамены задолго до их официального начала и всегда с отличной оценкой.
В те времена формы обучения (в отличие от более поздних времен, когда мы уже до зубов вооружились "нравственным кодексом социализма") были довольно либеральные. Ходили на лекции практически по желанию, и поэтому как наиболее способные, так и самые ленивые появлялись в аудитории лишь в дни выплаты стипендии. Активно ходили только на лекции любимых профессоров (например, С.Э.Хайкина), и здесь встречались студенты разных курсов. Я обратил внимание на очень худого и высокого студента, сидевшего несколько особняком и никогда не записывающего лекции. Я спросил о нем своего соседа. Тот ответил: "Сахаров. Он лекций не записывает, а дома по памяти их восстанавливает". Иногда после лекций между студентами происходил обмен мнениями. Случалось, в эти дискуссии включались и лекторы. Сахаров при таких дискуссиях обычно молчал, и лишь изредка вставлял весьма глубокие замечания. Во время одного из таких диспутов мы и познакомились, однако это знакомство можно назвать "шапочным".
Затем наши судьбы надолго развела война. Знакомство наше возобновилось, когда мы встретились в ФИАНе. Андрей Дмитриевич учился в это время в аспирантуре у И.Е.Тамма, я работал в лаборатории космических лучей. Эта область физики интересовала многих выдающихся ученых (И.Е.Тамм, В.Л.Гинзбург). Андрей Дмитриевич принимал в дискуссиях на "космические" темы активное участие, однако круг его собственных интересов был ограничен чисто теоретическими вопросами.
В 1947-1948 гг. он завершил две превосходные работы, составившие основу его кандидатской диссертации, которую он защитил в 1947 или 1948 г. Одна из них была посвящена теоретическому исследованию образования электронно-позитpонных пар с учетом взаимодействия частиц в конечном состоянии. Эта тема была мне знакома. Моя дипломная работа развила ее, однако в дипломе отсутствовало решение проблемы. Андрей Дмитриевич нашел совершенно новые подходы, завершившие эту задачу.
Защита, на которой я был, прошла блестяще. Кроме традиционных похвал, как мне помнится, кто-то из выступавших сказал, что это не обычная защита, что сегодня можно отметить день рождения выдающегося отечественного таланта. К сожалению, не могу точно вспомнить фамилию пророка (И.Е.Тамм, М.А.Марков?).
Однако к концу 40-х гг. ситуация резко изменилась. Андрей Дмитриевич становится все более замкнутым, отказываясь обсуждать свои планы и работы. Да и вход в две небольшие комнаты, которые тогда занимал теоретический отдел ФИАНа, был практически ограничен. Вскоре Андрей Дмитриевич уехал из Москвы в мозговой центр, где решалась атомная проблема. В ФИАНе он появлялся лишь изредка.
Случилось так, что где-то в середине или во второй половине пятидесятых у нас состоялась длительная беседа, которая, на мой взгляд, имеет ключевой характер для понимания отношения Андрея Дмитриевича к созданию атомного оружия. На этот счет до сих пор в научном и не только научном мире много кривотолков. Я задал ему вопрос, почему он, талантливый физик, тратит лучшие годы на прикладные задачи. Этот вопрос имел для меня принципиальное значение. Дело в том, что в 1947 г. И.В.Курчатов пригласил меня заниматься атомными проблемами. Я отказался, так как в то время был всецело поглощен исследованиями космических лучей. Курчатов понял и не настаивал. Однако я тогда сказал Игорю Васильевичу не всю правду. У меня был и другой резон. Я полагал, что создание атомного оружия лишь усилит сталинский режим, который, как я уже тогда понимал, и без того был трагедией для нашей страны. Разумеется, об этом никому, и даже Андрею Дмитриевичу, я не мог обмолвиться, поэтому мой вопрос Сахарову был в несколько уклончивой форме. Андрей Дмитриевич ответил весьма подробно, и я попробую передать основной ход его мыслей.
В конце 40-х гг. в печати появились сведения о разработке в США водородной бомбы. Андрей Дмитриевич считал тогда этот проект вполне реальным и полагал, что наличие этого оружия в США при отсутствии его в Советском Союзе приведет к опасному нарушению равновесия сил в мире, которое и без того было слишком зыбко после второй мировой войны. Только равновесие сил могло удержать стороны от взаимоуничтожения и таким образом привести к мысли о нецелесообразности большой войны. Именно это, по мысли Сахарова, в будущем могло бы стимулировать постепенное сближение обеих политических систем. Я не способен был заглядывать так далеко вперед. Сталинская система казалась мне тогда совершенно непреодолимой на многие-многие годы вперед. Но вскоре наступила хрущевская оттепель, и я впервые осознал пророческий дар Андрея Дмитриевича.
Андрей Дмитриевич практически не появлялся в ФИАНе до начала 60-х гг., и затем предстал перед нами в ореоле своей славы, и в скромной должности старшего научного сотрудника.
В основном темой его исследований была космология и теория гравитации. Мне известна лишь одна его работа, относящаяся к теории элементарных частиц. В этот период вырисовываются новые грани таланта Андрея Дмитриевича Сахарова. Если ранее, в основном, он решал уже сформулированные задачи, то в этот период А.Д.Сахаров сам ставит и решает фундаментальные проблемы.
Отмечу лишь две работы. В первой анализируется возможная связь между гравитацией и вакуумом. Хотя конкретно эта работа и не получила широкого развития, однако теория вакуума как первоосновы происхождения Вселенной является основой современной физики.
Наибольший резонанс имела работа Андрея Дмитриевича, опубликованная в 1967 г. В ней интерпретируется общеизвестный факт: мир состоит из протонов при отсутствии антипротонов (так называемая барионная асимметрия Вселенной). В основе интерпретации лежала в высшей степени нетривиальная гипотеза - нестабильность протона. К этой гипотезе поначалу отнеслись весьма скептически. Однако примерно через 10 лет после появления статьи Сахарова она явилась основой для развития единой теории поля (Большое Объединение). Сейчас (хотя на опыте и не был обнаружен распад протона) мне неизвестны серьезные теоретики, которые создавали бы теорию Большого Объединения, не включающую гипотезу Сахарова. В работе 1967 года снова проявился пророческий дар Андрея Дмитриевича, но уже в профессиональной сфере. О широком кругозоре и проницательности Андрея Дмитриевича свидетельствует следующий факт. В 1965 г. ленинградский физик Э.Глинер выдвинул гипотезу о важной роли деСиттеровской стадии на начальной стадии расширения Вселенной. Большинство ведущих специалистов (в том числе и Я.Б.Зельдович) отвергли ее. Среди немногих, оказавших Глинеру поддержку, был Андрей Дмитриевич, который, в частности, представил в 1970 г. работу Глинера в ДАН СССР.
Сейчас гипотеза о значительной роли де-Ситтеровской стадии в эволюции Вселенной является общепринятой.
К 60-м гг. можно отнести начало правозащитной деятельности Андрея Дмитриевича. Поскольку защита Сахаровым прав человека теперь широко известна, я коснусь лишь немногих ее аспектов.
В Андрее Дмитриевиче необыкновенно сочетались два, как правило, несовмещающихся у многих свойства - любовь к человечеству и внимание к каждому отдельному человеку. Я довольно часто презентовал Андрею Дмитриевичу свои работы и книги, желая получить его апробацию. При этом неизбежно повторялась одна и та же сцена. Я брался за ручку, чтобы сделать дарственную надпись, а Андрей Дмитриевич пытался помешать мне. В этих несколько комических для постороннего наблюдателя эпизодах был заключен, как мне кажется, глубокий смысл. Андрей Дмитриевич понимал, что все его имущество находится под "недремлющим оком" и опасался за мою судьбу, не прикрытую тремя золотыми звездами и академическим званием. Да и всякое общение с Андреем Дмитриевичем в те времена было опасным. Мне говорили о научных сотрудниках, увольняемых с работы лишь за одно цитирование статей Андрея Дмитриевича.
Об отношении властей к Сахарову в 70-х гг. свидетельствует следующий эпизод. Я однажды столкнулся с ним у проходной ФИАНа. Я прошел, а Андрей Дмитриевич не появляется. Примерно через 5 минут мы встретились по другую сторону проходной. "Что с вами, Андрей Дмитриевич?" - спросил я. "Понимаете, - ответил он, - я возвращаюсь домой из ФИАНа и у меня отбирают пропуск. Теперь хожу по списку". Поразительна мелочность, с которой власти третировали Андрея Дмитриевича.
Так шло время, пока наша история не разразилась вступлением войск в Афганистан. А.Д.Сахаров отреагировал сразу, он осудил в интервью зарубежным журналистам эту акцию, пророчески предрекая ее позорный конец. За это он был выслан в Горький и лишен всех наград и званий (кроме академического). В Горьком почти в полной изоляциии он завершил несколько интересных статей по космологии, которые были опубликованы в ЖЭТФе.
Я встретился с Андреем Дмитриевичем в ФИАНе вскоре после его триумфального возвращения. Все участники семинара стоя устроили овацию академику Сахарову.
Во время нашей последней беседы я спросил Андрея Дмитриевича относительно его научных занятий. "Какая наука, - ответил он, - в Горьком я имел время. Сейчас у меня и минуты свободной нет. Вот сами посудите. Получил недавно письмо от двух старушек, объявивших голодовку в знак протеста против уничтожения церкви в их селе. Нужно им помочь, но я не знаю, как это сделать".
Признаюсь, я испытал некоторую неловкость. Сейчас, подумалось мне, когда решается судьба России, не время думать о двух старушках, которые могли бы и подождать с церковью. К счастью, я не высказал эту дикую мысль вслух. Однако я и не сделал того, что требовали обстоятельства - не предложил Андрею Дмитриевичу поехать и попытаться уладить этот конфликт на месте.
Простите меня и прощайте, Андрей Дмитриевич!
Примечания

1. П.Е.Кунин учился вместе с А.Д.Сахаровым в аспирантуре ФИАНа. Во время кампании против "космополитов" был уволен и исчез из большой физики.







И.С.Шкловский
Тепеpь дpугие вpемена

Полный текст воспоминаний опубликован в журнале "Природа", 1990, №8, с.111-114.
Мне было совсем худо. Похоже на то, что я умирал. 5 ноября 1973 г. мой сын Женя привез меня в хорошо знакомую академическую больницу, что на улице Ляпунова, с обширнейшим инфарктом миокарда. Это был второй инфаркт, и он вполне мог оказаться последним.
Лежа в своей отдельной палате, я стал постепенно устанавливать контакты с внешним миром через посредство моего маленького приемника "Сони". Я по нескольку часов в день слушал разного рода вражьи голоса. Эти голоса очень много внимания уделяли тогда личности Андрея Дмитриевича Сахарова и его супруги, давно известной мне под именем "Люся", хотя по паспорту ее имя было Елена. Ее все время тягал на допрос прокурор тов. Маляров[1]. Каждый день академическая чета сообщала иностранным журналистам все перипетии своих сложных отношений с властью, так что я был в курсе дела. Как-то, прослушав очередную порцию подобного рода новостей, я забылся в полудремоте. Когда я очнулся по причине какого-то шума, я понял, что я уже не на этом свете. Судите сами, что же я мог подумать другое: в пустой палате, рядом с моей койкой стояли собственной персоной академик Сахаров и его супруга! Когда до меня наконец дошло, что это не наваждение, я, естественно, обрадовался, увидев давно мне знакомую чету. Тут же выяснилась и причина их появления в академической больнице. Это была неплохая идея - спастись от тов. Малярова в означенной больнице[2]. И вот вчера, в пятницу вечером, они как снег на голову свалились на дежурного в приемном покое... Этого дежурного можно было, конечно, пожалеть. Ему надо было решать непростую задачу. В конце концов, после консультации с больничным начальством было принято соломоново решение: академика - в отдельную палату-люкс (никуда не денешься, такой есть закон!), а его жену - определить в общую палату! Возмущенные этим произволом, супруги пришли ко мне (они каким-то образом знали, что я в больнице) как к "старожилу" этих мест, дабы посоветоваться, как с этим безобразием бороться. "Только не надо устраивать пресс-конференцию, - сказал я. - В выходные дни тут никакого начальства нет. Потерпите еще два дня - и в понедельник вас воссоединят". Так оно и вышло.
Начался новый, очень яркий этап моей больничной жизни. В спешке бегства от тов. Малярова супруги, подобно древним иудеям, бежавшим из плена египетского, забыли одну важную вещь. Если упомянутые евреи забыли дрожжи, то академическая чета забыла транзисторный приемник. По этой причине каждый вечер после ужина Андрей Дмитриевич либо один, либо вместе с женой приходил ко мне в палату слушать всякого рода голоса. Трогательно было смотреть на них, когда они, сидя у моей постели и слушая радио, все время держали друг друга за руки. Даже молодожены так не сидят... Забавно, конечно, было слушать с ними вместе по Би-би-си, что, мол академика Сахарова насильно доставили в больницу, и московская прогрессивная общественность этим обстоятельством серьезно обеспокоена...
Моя больничная жизнь по причине регулярных визитов Андрея и Люси значительно осложнилась. Сразу вдруг резко увеличилось количество посещений палаты разного рода гостями. Многих из них я до этого не видел долгие годы. Визиты были преимущественно вечерние - каким-то образом они пронюхали время посещения моей палаты знаменитой супружеской парой. Частенько, когда мы вечерами слушали радио, неожиданно приоткрывалась дверь, и оттуда высовывалась какая-нибудь совершенно незнакомая и весьма несимпатичная физиономия. Гости рассказывали мне, что в ожидании прихода ко мне Сахаровых по всему коридору сидели ходячие больные - основной контингент академической больницы. Задолго до того, как академик и его супруга проследуют по коридору моего отделения ко мне в палату, этот контингент занимал места получше (приходили со своими стульями) и терпеливо ждал "явления", благо времени у них было достаточно. В результате такого насыщенного яркими впечатлениями образа жизни во время вечерних обходов мое кровяное давление подскакивало на 20 пунктов.
Несмотря на все эти сложности, ежевечерние беседы с одним из самых замечательных людей нашего времени доставляли мне огромное наслаждение. Они дали мне очень много и позволили лучше понять моего удивительного собеседника. Мы много говорили о науке, об этике ученого, о "климате" научных исследований. Запомнил его замечательную сентенцию: "Вы, астрономы, счастливые люди: у вас еще сохранилась поэзия фактов!" Как это верно сказано! И как глубоко надо понимать дух в сущности далекой от его собственных интересов области знания, чтобы дать такую оценку ситуации.
Мы разговаривали, конечно, не только о науке. Как-то я спросил у Андрея: "Веришь ли ты, что можешь чего-нибудь добиться своей общественной деятельностью в этой стране?" Не раздумывая, он ответил: "Нет". - "Так почему же ты так ведешь себя?" - "Иначе не могу!" - отрезал он. Вообще, сочетание несгибаемой твердости и какой-то детской непосредственности, доброты и даже наивности - отличительные черты его характера. Как-то я спросил у него: читал ли он когда-нибудь программу российской партии конституционных демократов (к которым давно уже прилипла унизительная кличка "кадеты"). Он ответил, что не читал. "По-моему, эта программа очень похожа на твою, а кое в чем даже ее перекрывает. Однако в условиях русской действительности ничего у этих кадетов не вышло. Вместо многочисленных обещанных ими свобод Ленин пообещал мужику землицы - результаты известны". - "Теперь другие времена", - кратко ответил Андрей.
Примечания

1. Здесь неточность: осенью 1973 г. Е.Г.Боннэр вызывал на допросы следователь КГБ Сыщиков; зам. Генерального прокурора СССР Маляров сделал предупреждение А. Д. Сахарову в августе 1973 г.(Прим. ред.)
2. Допросы прекратились 19 ноября, после того как Е.Г.Боннэр легла в академическую больницу; ей было необходимо пройти обследование в связи с предстоящей операцией по поводу тиреотоксикоза. Андрей Дмитриевич тоже прошел обследование, а также хорошо поработал: за 18 дней пребывания в больнице написал статью "Сахаров о себе" - предисловие к книге "Сахаров говорит". (Прим. ред.)







Кристоффер Йоттеруд
Андрей Сахаров и Норвегия

Выступление на первой Международной сахаровской конференции по физике в Москве 22 мая 1991 г.
Андрей Сахаров способствовал повышению престижа Нобелевской премии Мира, наверное, в большей степени, чем Нобелевская премия- повышению его собственного авторитета. Сахаров установил эталон для лауреата Нобелевской премии Мира - эталон неколебимой цельности и приверженности нравственным идеалам.
Достойно сожаления, что Комитет по Нобелевским премиям Мира не всегда следует этому высокому стандарту. От последнего лауреата, как ни печально, Комитет не потребовал уважения прав человека. Поэтому присуждение Нобелевской премии Мира за 1990 г. Горбачеву вызвало столько споров. Присуждение Нобелевской премии Мира Сахарову тоже принесло много волнений, но совсем по иному поводу. Сахаров не прибыл в Осло для получения премии, которая была передана его жене Елене Боннэр.
Понять устройство советской системы нелегко. Помню, как во время нашего разговора в августе 1978 г. Сахаров сказал, что это трудно даже тем, кто в живет СССР.
Андрей Сахаров был удостоен норвежской Премии за свободу слова в 1979 г. В 1981 г. он стал почетным доктором по физике университета в Осло, а в 1986 г. был избран действительным членом Норвежской академии наук и литературы.
Ровно семь лет назад, в дни голодовки Андрея Сахарова и его жены Елены Боннэр, когда все мы боялись за их жизнь, президент Норвежской академии наук и литературы академик и профессор истории Скодвин, академик и профессор права Анденес и ректор университета в Осло академик и профессор медицины Валер обратились к президенту АН СССР академику Александрову с предложением прибыть в Москву. Они собирались говорить о состоянии Сахарова и его жены. Ответа долго не было, и наконец он пришел: "Нет". Это, увы, исторический факт. Обращение властей с Сахаровым останется мрачной страницей истории науки.
Сахаров с женой были в Норвегии один раз - в конце июня 1989 г. Почти через 14 лет после присуждения ему премии норвежский Комитет по Нобелевским премиям мира устроил обед в его честь. По счастливому совпадению Борис Альтшулер, близкий друг и помощник Сахарова, находился тогда в Осло и присутствовал на обеде. Во время пребывания в Норвегии Сахаров неоднократно выражал глубокую обеспокоенность развитием событий в своей стране.
Я хочу воспользоваться случаем и на этой конференции, в духе Сахарова, как частное лицо, обратиться к лауреату Нобелевской премии мира 1990 г. Михаилу Горбачеву, который должен 5 июня этого года отправиться в Осло и прочитать там Нобелевскую лекцию:
"Я глубоко обеспокоен ростом антисемитизма в Вашей стране и Вашим упорным молчанием по поводу этого весьма болезненного явления. Меня тревожит будущее более чем 2000 отказников, все еще ожидающих разрешения на выезд из Советского Союза. Их удерживают фактически в качестве заложников, в большинстве случаев под вымышленным предлогом, будто их отъезд нанесет ущерб безопасности государства. Меня тревожит, что до сих пор неизвестна судьба Рауля Валленберга. Я озабочен погромами, которые в эти дни обрушились на армян.
Я надеюсь, что лауреат Нобелевской премии Мира Михаил Горбачев найдет способ положить конец антисемитизму, позволит отказникам покинуть Советский Союз, сообщит нам, что случилось с Валленбергом, и защитит армян".
В заключение я хотел бы выразить своё восхищение силой и мудростью Елены Боннэр.















Карло Руббиа
Жизнь в служении науке

Находясь в Горьком, Андрей Сахаров продолжал заниматься физикой. Несмотря на тяжелые условия жизни и ограниченный контакт с коллегами, его ум постоянно был занят фундаментальными физическими проблемами. Мы, сотрудники ЦЕРНа (Европейский центр ядерных исследований, Женева), пытались помочь ему, насколько это было в наших силах. Оттиски статей отсылались ему сразу по выходе из печати, причем заказной почтой и с уведомлением о вручении. У нас сохранилось множество ответных открыток с подписью Сахарова и трогательными словами благодарности.
В этой короткой заметке я хочу отдать дань восхищения Сахарову как великому физику. Он внес огромный вклад в ту область, которой мы занимаемся. Даже если оставить в стороне роль Сахарова в создании водородной бомбы (главным образом именно за эти работы он был в возрасте 32 лет избран в Академию наук СССР), можно перечислить множество других его научных достижений. Несмотря на свою чрезвычайную вовлеченность в общественные дела, Сахаров оставался блестящим физиком-теоретиком.
Сахаров был у самых истоков исследования термоядерного синтеза. Совместно с Таммом он разработал "Токамак"- установку для магнитного удержания плазмы. (Первая публикация на эту тему восходит к 1956 г.)
Он внес значительный вклад в космологию в свете достижений современной теории поля. Ему принадлежат работы по развитию кварковой модели и вывод формулы для масс мезонов и барионов. Сахаров первым указал на нестабильность протона; эта идея позднее естественным образом возникла в теориях Великого Объединения, связывающих кварки и лептоны. В 1967 г. он показал, как определенные взаимодействия могут привести к избытку материи над антиматерией на ранней стадии развития Вселенной, когда бульшая часть первозданной материи аннигилирует с антиматерией еще до того, как Вселенная достигает возраста в одну секунду. Теоретические модели с тех пор были значительно усовершенствованы, но основное условие, впервые сформулированное Сахаровым и включающее нарушение СР-симметрии и состояние взрыва, сохраняется в самой сути всех современных подходов.
Его возвращение из ссылки было большой радостью для всех нас. Мы имели честь принимать его в ЦЕРНе в июле 1989 г. Хотя тогда Сахаров уделил много времени членам Орловского комитета, он немало говорил и о физике, интересовался работами на LEP (электpонно-позитpонное накопительное кольцо, электpонно-позитpонный коллайдеp. (Прим. ред.)), который заработал в то лето. Он казался усталым, но мог в течение длительного времени безо всяких записей говорить о сложных технических проблемах.
Мы, сотрудники ЦЕРНа, потеряли коллегу, который показал нам, что научный подход и стремление к истине не должны ограничиваться лишь миром естественных наук. Сахаров дорого заплатил за свои принципы, но память о нем живет глубоко во всех нас.








Л.В.Альтшулер
Рядом с Сахаровым

Два послевоенных десятилетия я находился в близком общении с замечательными учеными России и в их числе с Андреем Дмитриевичем Сахаровым. Многие грани нашего своеобразного существования отражены в книге А.Д.Сахарова "Воспоминания" [1], а также в мемуарах В.А.Цукермана и З.М.Азарх [2], интеpвью Ю.Б.Хаpитона в "Пpавде" [3] и в моем интервью "Литературной газете" [4].
Огороженный колючей проволокой "объект", где мы жили и работали, был одним из многочисленных, разбросанных по всей стране островов большого "белого Архипелага", подвластного Первому Главному Управлению при Совете Министров СССР. Архипелаг возник после Великой Отечественной войны для решения одной, но очень трудной задачи - для создания советского атомного оружия. В то время таким оружием монопольно владели Соединенные Штаты Америки. И это вызывало в нашей стране ощущение незащищенности и большой тревоги. Помню, как однажды летом 1946 г. я шел по Москве со знакомым, командовавшим в годы войны артиллерией корпуса. Был ясный солнечный день. Посмотрев на пешеходов, мой спутник провел ладонью по лицу и неожиданно произнес: "Смотрю на идущих москвичей, и на моих глазах они превращаются в тени людей, испарившихся в огне атомного взрыва".
У всех, кто осознал реальности наступившей атомной эры, быстрое создание советского атомного оружия, нужного для восстановления мирового равновесия, стало "категорическим императивом".
С этой целью на объектах Архипелага были собраны высококвалифицированные ученые, конструкторы и инженеры, построены заводы и реакторные комплексы. Административным руководителем атомного проекта России стал бывший нарком боеприпасов Борис Львович Ванников, а научным руководителем - выдающийся ученый и блестящий организатор науки Игорь Васильевич Курчатов. За глаза его часто немного фамильярно называли "Бородой". Ситуацию лаконично отразил парафраз пушкинских строк:
Богат и славен "Борода",
Его объекты несчислимы.
Ученых бродят там стада,
Хотя и вольны, но... хранимы.
Наш объект находился в самом центре событий. Научное руководство его многогранной деятельностью до сих пор осуществляет замечательный ученый и человек Юлий Борисович Харитон. Образовавшееся на объекте содружество напоминало реторту, в которой развивались цепные реакции идей. Генераторами и катализаторами этих реакций в первое десятилетие часто становились Зельдович и Сахаров. Друг к другу они относились с огромным уважением. По словам Андрея Дмитриевича, "влияние Якова Борисовича на учеников и соратников было поразительным. В них зачастую раскрывались способности к плодотворному научному творчеству, которые без этого могли бы не реализоваться" [5]. В полной мере мобилизующее влияние Зельдовича испытали автор и другие экспериментаторы объекта. В одной лодке с экспериментаторами и теоретиками находились создатели новых приборов и новых методов изучения процессов, протекавших в микросекундном временном масштабе. Методический клан возглавлял физик и инженер "милостью божией" Вениамин Аронович Цукерман.
Материальные условия для жизни и работы ученых были созданы замечательные. В полуразрушенной стране это казалось чудом. Работали от зари до зари, и все были согласны с Юлием Борисовичем Харитоном, что "надо всегда знать на порядок больше того, что нам нужно сегодня". Наpяду с выполнением главных пpавительственных заданий, в коpоткий сpок были изучены свойства матеpии пpи высоких и свеpхвысоких темпеpатуpах и давлениях. Советскими учеными и независимо в Лос-Аламосе учеными Соединенных Штатов Амеpики была создана и pазвита новая научная дисциплина - физика высоких плотностей энеpгии. Многие яpкие главы вписаны в нее А.Д.Сахаpовым, Я.Б.Зельдовичем, Д.А.Фpанк-Каменецким, экспеpиментатоpами объекта.
Первое знакомство с объектом у меня и многолетней сотрудницы Ю.Б.Харитона Татьяны Васильевны Захаровой, состоялось в декабре 1946 г. Место будущей работы, где "назло надменному соседу" был заложен "город", отстояло от железнодорожной станции на несколько десятков километpов. Эту часть пути мы пpоделали в автобусе, одетые в заботливо присланные тулупы. Мимо окон мелькали деревни, напоминавшие селения допетровской Руси. Невольно произнеслись тютчевские строки:
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа -
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
В месте назначения мы увидели монастырские храмы и подворья, лесной массив, вкрапленные в лес финские домики, небольшой механический завод и неизбежные спутники эпохи - "зоны", заселенные представителями всех регионов страны и всех национальностей. Местный фольклор включал рассказы о бесчисленных толпах богомольцев, которых монахи кормили бесплатно, о посещении монастыря особой Государя, а в наше время-о восстании под предводительством военного летчика большой группы ушедших в леса заключенных.
Бьющей в глаза реальностью были колонны зеков, проходившие по поселку утром на работы и вечером в зоны. И снова по ассоциации прозвучала классика - знаменитое стихотворение Лермонтова о "стране рабов, стране господ". "Вы не любите Россию", - услышал я осуждающий голос Татьяны Васильевны и не нашелся, что ответить. Ведь на вопрос "Что такое любить Россию?", как и на евангельский "Что есть истина?" - ответов не существует. Или, во всяком случае, они неоднозначны.
В первые годы на многих угнетающе действовала изоляция от внешнего мира, так как выезд с объекта в личных и даже служебных целях был очень затруднен. В мрачном раздумье местный поэт написал балладу, начинавшуюся словами:
От Москвы и до Сарова[1] ходит самолет.
Кто сюда попал, обратно не придет.
Угнетающе действовал и режим секретности. Это был не просто режим, а образ жизни, определявший манеру поведения, образ мысли людей, их душевное состояние. Много раз преследовал меня один и тот же сон, от которого я просыпался в холодном поту. Снилось мне, что я в Москве, иду по улице и несу в портфеле документы СС (совершенно секретно) и СС ОП (совершенно секретно, особая папка). И я погиб, так как не могу объяснить, как и с какой целью они туда попали. Странные для постороннего глаза события происходили в конце 1947 г. Несколько дней кряду ведущие научные сотрудники одной экспериментальной лаборатории, одетые в новые выданные им полушубки перебирали руками отбросы и снег на институтской свалке. Здесь они искали сверхсекретную деталь, размером с грецкий орех. Один из молодых специалистов[2] забыл ее на лабораторном столе и уборщица вымела ее вместе с мусором. Когда это обнаружилось, был объявлен аврал. На тpетий день поиски увенчались успехом и торжественным по этому случаю банкетом. Но "виновника торжества" на нем не было. Он уже находился не дома. К счастью, только одни сутки. Трагически сложилась судьба старшего научного сотрудника Дмитрия Евлампиевича Стельмаховича. Мы мало что знаем об этом, но когда к нему в дом пришли "двое в штатском", он покончил с собой, застрелившись из охотничьего ружья.
К нескольким ученым, представлявшим для государства особую ценность, одно время были приставлены вооруженные телохранители, сопровождавшие их повсюду. Естественно, что это не прошло мимо внимания местных юмористов. Так, про Андрея Дмитриевича Сахарова были сочинены вирши, где говоpилось, как эти стpажи его стеpегут и благонадежность беpегут.
Не уберегли благонадежность. Очень Андрей Дмитриевич начальство подвел. На него делали ставку. Чистопородный русский, стопроцентно советский гений. А он в партию вступить отказался, а после и вовсе диссидентом сделался, и не просто диссидентом, а всемирно признанным лидером свободомыслия. Это произошло в 1968 г., когда за pубежом были опубликованы знаменитые сахаровские "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе". Но много раньше, с начала 50-х гг. Андрей Дмитриевич ясно представлял, что у нас жизнь устроена не по Гегелю, считавшему, что все действительное pазумно. В окpужающей нас действительности было очень мало разумного и очень много неразумного и аморального. О преступлениях сталинизма мы знали мало. Болезненно воспринимали ученые официальные преследования Науки, - теории относительности, квантовой механики, хромосомной "морганистско-вейсманистской" теории наследственности. В этой удушливой атмосфере иные ученые пытались плыть по течению. Был среди них и известный физик-теоретик Блохинцев, опубликовавший в 1952 г. в "Вопросах философии" свое несогласие с Эйнштейном. Рассказывая об этом у меня дома, Игорь Евгеньевич Тамм с гневом поднял и обрушил на пол стул. Казалось, что он сокрушает и автора злополучной статьи. "Ведь он знает, что это неправда, а пишет, пишет", - почти кричал Игорь Евгеньевич.
В 1951 г. к нам приехала официальная комиссия для проверки уровня политического воспитания руководящих кадров.
Не удержавшись, я сказал на комиссии, что не во всем согласен с официальной идеологией, и в частности с бредовым учением Лысенко. Этого оказалось достаточно для решения о моем увольнении и высылке с объекта в не совсем ясном для меня направлении. Встретив Павла Федоровича Мешика (уполномоченный Берии по нашей тематике, расстрелянный в 1953 г. вместе со своим шефом), я наивно спросил у него: "Почему я все-таки должен уезжать?" "Как! Вы еще здесь?" - только и ответил он мне.
В эти дни на объекте был заместитель Ванникова Аврамий Павлович Завенягин. И тут выяснилось, что даже в самых трудных обстоятельствах солидарность ученых может играть решающую роль. В 12 часов ночи к Завенягину пробился В.А.Цукерман, мой друг со школьных лет. Сейчас он лауреат многих премий и Герой Социалистического Труда, а тогда - кандидат технических наук. Его аргументы в защиту "физика-вейсманиста" были внимательно выслушаны. Утром по тому же вопросу к Завенягину обратились кандидат физико-математических наук Е.И.Забабахин, ставший потом академиком и Героем Социалистического Труда, и Андрей Дмитриевич Сахаров. Ситуация напоминала известную историю с детьми лейтенанта Шмидта в романе Ильфа и Петрова. Но "выноса тела" не произошло. Как мне потом рассказывали, Андрей Дмитриевич, немного растягивая слова и чуть картавя, произнес: "Я пришел к Вам по одному персональному делу". "Знаю, знаю... - остановил его Завенягин. - Я уже слышал о хулиганской выходке Альтшулера. Мы пока не будем увольнять его". (Об этом см. также в книге Сахаpова [1].) В воспитательных целях меня вызвали в Москву к Ванникову. В своем кабинете, без свидетелей, посматривая изредка на лежащее перед ним на столе досье, Борис Львович объяснял мне, какой я плохой человек. "Руководство в ужасе, что Вы оказались на объекте, куда даже секретарей обкомов не пускают. А Вы с линией партии расходитесь по вопросам биологии, и музыки, и литературы. Если бы разрешили всем говорить, что они думают, нас бы смяли, раздавили". Закончил словами "Езжайте, работайте". Решение это было, как оказалось, не окончательное. Относительно скоро, в 1952 г., вечером на дом мне позвонил Ю.Б.Харитон и сказал, чтобы я не выходил на другой день на работу. "Мы скажем вашим сотрудникам и слушателям ваших лекций, что вы заболели". Я провел не самую спокойную в моей жизни ночь. В ожидании худшего мы с женой просматривали письма и некоторые сжигали. На этот раз, чтобы сохранить меня на работе, научному руководителю пришлось обратиться непосредственно к Берии [3].
Примерно в это же время к изгнанию был приговорен высококвалифициpованный математик Маттес Менделевич Агpест, участник Великой Отечественной войны. В связи с каким-то кадpовым вопpосом в Отделе pежима внимательно перечитали его вступительную анкету. Открытым текстом там было написано, что в возрасте 15 лет, в 1930 г., он окончил высшее Еврейское духовное училище и получил диплом раввина. Работники режима пришли в ужас. Ведь это означало, что у нас на объекте несколько лет жил и работал человек, сохранивший прямые контакты с Богом и ветхозаветными пророками, по понятным причинам не имевшими допуска к секретной информации. Поступило pаспоpяжение в 24 часа удалить Агpеста с объекта. Активное вмешательство Д.А.Фpанк-Каменецкого, Н.Н.Боголюбова, И.Е.Там-ма позволило пpодлить этот сpок до недели, а также получить новое назначение на менее секpетный объект в Сухуми. В последние дни пребывания Агpеста на объекте сотрудники и коллеги вели себя с ним очень различно. Одни проходили мимо, не замечая его. Другие не захотели проститься. А Игорь Евгеньевич Тамм демонстративно кончал работу на полчаса раньше, говоря "Я пошел помогать Маттесу Менделевичу паковаться". Андрей Дмитриевич Сахаров поселил Агpеста с его большой семьей на своей московской квартире. Там он и жил несколько месяцев до отъезда на новое место pаботы. Все же в целом в эти годы, в эпоху борьбы с космополитизмом атмосфера у нас была чище, чем в Москве. В этом была заслуга Ю.Б.Хаpитона, И.Е.Тамма, А.Д.Сахарова, дpугих ученых, входивших в мозговой центp объекта.
Впрочем, через некоторое время спохватились - как можно, чтобы в таком серьезном деле первую скрипку играли кандидаты наук - Сахаров, Забабахин, - а среди прочих был еще такой процент "инородцев"! 1952 год - в Москве разворачивается дело врачей, у нас к "жертвоприношению" намечены основоположник теории горения Давид Альбертович Франк-Каменецкий, автор многочисленных экспериментальных методов Вениамин Аронович Цукерман и я. Именно в этом году к нам на объект направили академика М.А.Лаврентьева, а также А.А.Ильюшина[3] с их учениками. Но эти ученые при всех их достоинствах, по разным причинам существенного вклада не сделали. Через несколько лет все они оттуда уехали. А "жертвоприношение" не состоялось, так как наступило 5 марта 1953 г.
По отношению к биологии и многим политическим проблемам взгляды мои и Андрея Дмитриевича Сахаpова совпадали. Но его вольномыслие было глубже и масштабнее. Сначала им владели иллюзии, что он может влиять на самые высокие эшелоны власти. Ведь он довольно часто встречался с военными и государственными руководителями высшего ранга, и в их числе с Хрущевым. Выяснилось, однако, что влияние, которое он может оказывать на них, крайне ограничено. С горечью Андрей Дмитриевич говорил мне, что для Хрущева понятие демократии было лишено всякого содержания. Никита Сергеевич думал и говорил примерно так: "Я же хочу добра советскому народу. Если мне посоветуют что-нибудь полезное, я это сделаю. Чего же еще нужно?" А то, что он может ошибаться в главном, было вне его понимания.
В какой-то момент Андрей Дмитриевич, по его словам, понял, что надо обращаться к тем, кто его будет слушать. И в 1968 г. появились его "Размышления", изданные за рубежом общим тиражом в 20 миллионов экземпляров.
По логике Андрея Дмитриевича, на десятилетия опеpедившей свое вpемя, приоритет в абсолютной шкале ценностей имеют не производственные отношения, а права человека, достоинство и защищенность отдельной личности, демократические институты, обратные связи правительства и народа. Только эти факторы определяют, насколько общество продвинулось на пути от варварства к цивилизации. После того, как "Размышления" стали известны руководителям страны, Сахаров был отстранен от секретной работы. Это случилось в июле 1968 г. Через год с лишним ему разрешили приехать в город, чтобы забрать вещи. Навсегда покинул он объект 14 сентября 1969 г. В тот же день вернулся со своей семьей в Москву и я. Это совпадение только отчасти было случайным. Два десятилетия моя идеология и высказывания воспринимались горкомом КПСС с беспокойством и осуждением. Наши отношения стали остроконфликтными в 1956 г., после венгерских событий, и в 1967 г., после шестидневной арабо-израильской войны. В 1969 г. я уехал в Москву - после того, как горком отказался подписать мою характеристику для выборов в АНСССР, а ученый совет объекта покорно снял мою кандидатуру. (Я.Б.Зельдович, А.Д.Сахаров, И.Е.Тамм и Д.А.Франк-Каменецкий в это время на объекте уже не работали и в ученый совет не входили.)
В Москве встречи с Андреем Дмитриевичем происходили эпизодически. Как-то у него на квартире разговор коснулся нашей прежней работы. "Давайте отойдем от этой темы, - сказал он мне. - Я имею допуск к секретной информации. Вы тоже. Но те, кто нас сейчас подслушивают, не имеют. Будем говорить о другом". Так принципиально и щепетильно относился Сахаров к сохранению известных ему государственных секретов.
В другой раз я подписал у него обращение к Правительству СССР и мировой общественности об освобождении биолога Жореса Медведева, заключенного в психиатрическую больницу. Андрей Дмитриевич рассказывал мне тогда о совещании с главным психиатром СССР Снежневским с участием будущего президента АН СССР А.П.Александрова и нескольких других академиков. Снежневский утверждал, что из анализа трудов Жореса Медведева однозначно следует, что он психически нездоров. Андpей Дмитpиевич вспомнил также, что во время этой встречи Анатолий Петрович заметил ему с укором: "Что вы все стремитесь, чтобы иностранная свинья совала свое рыло в наш советский огород?"
В 1972 г. я подписал организованные Сахаровым обращения против смертной казни и за амнистию политзаключенных. Случилось так, что по просьбе Андрея Дмитриевича я показал академику А.П.Александpову обращение за отмену смертной казни. Анатолий Петрович подписать отказался. "Что вы, что вы, - сказал он. - Разве можно. У нас на каждом углу убивают".
В декабре 1973 г., когда Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна были в академической больнице, я их там навестил. Разговор, в частности, зашел о поправке Джексона[4]. Я напомнил, что после подавления революции 1905 г. Максим Горький ездил по разным странам и призывал не давать кредиты царскому правительству. Андрей Дмитриевич улыбнулся. "Люся, - сказал он, - оказывается, Максим Горький был за поправку Джексона".
Андрей Дмитриевич Сахаров оставил глубокий след в науке и в истории нашей страны. Круг его научных и общественных интересов был непостижимо широк. Много лет он видел свое главное предназначение в создании сверхмощного оружия, делающего невозможным войны. Его остро интересовали вопросы радиационной безопасности и далекие последствия для здоровья будущих поколений атомных испытаний, даже если они незначительно повышают радиационный фон. Его инициативы и усилия ускорили подписание договора о запрещении испытаний ядерных зарядов в атмосфере, воде и космосе. Вместе с И.Е.Таммом им был сделан первый и, возможно, решающий шаг к мирному использованию термоядерной энеpгии. Сахаровым был изобретен способ получения импульсных сверхсильных магнитных полей в миллионы гаусс. Всеобщее признание получили взгляды Сахарова на процессы, протекавшие в первые мгновения существования нашей Вселенной, объясняющие образование вещества в известных нам формах. Все большее число сторонников приобретают аргументы Сахарова в пользу строительства безопасных подземных атомных электростанций.
Бесстpашно выступил А.Д.Сахаpов пpотив пpеступной военной авантюpы в Афганистане. Результатом этого были тяжелые испытания, многие годы ссылки. До последнего часа своей жизни Андрей Дмитриевич Сахаров в своей правозащитной деятельности противостоял огромной репрессивной системе государства. Многие ученые воспpинимали это как нечто пpотивоpечащее основным законам пpиpоды, что-то вpоде нарушения закона сохранения энергии.
Литература
Андрей Сахаров. Воспоминания. Нью-Йорк, изд-во им. Чехова, 1990.
В.А.Цукерман, З.М.Азарх. Люди и взрывы.- Звезда, 1990, №9-11.
Ю. Б. Харитон. Ядерный след.- Правда, 25 авг. 1989, №237.
Л. В. Альтшулер. Так мы делали бомбу. Интервью О.П.Морозу.- Литературная газета, 6 июня 1990, №23.
А. Д. Сахаров. Человек универсальных интересов. Andrey Sakharov. A Man of Universal Interests, Nature, v. 331, February 25, 1988.
Примечания

1. Написать здесь геогpафическое название "гоpода" оказалось возможным только после 25 ноябpя 1990 г., когда "Комсомольская пpавда" pассекpетила местоположение объекта.
2. Б. И. Смагин, см. его статью, где этот эпизод излагается подробно. (Прим. ред.)
3. Академик, двоюродный брат знаменитого авиаконструктора. (Прим. ред.)
4. Знаменитая поправка к американскому закону о торговле, предусматривающая определенные экономические санкции в отношении тех государств, эмиграционное законодательство которых не соответствует Декларации и пактам ООН о правах человека.










Л.Н.Белл
Принцип несоответствия

Мое знакомство с Андреем Дмитриевичем Сахаровым не очень близкое, и есть много людей, которые горaздо чаще и ближе сталкивались с ним, чем я, и потому значительно лучше знали его. Тем не менее, получив предложение составителей книги воспоминаний написать об Андрее Дмитриевиче, я, вопервых, счел своим долгом выполнить эту просьбу и, вовторых, исходил из того, что для лучшего понимания "явления Сахарова", возможно, некоторый интерес могут все же представить и "периферийные" впечатления.
Андрея Сахарова я знал, когда мы были молоды - еще будучи студентами физфака МГУ и аспирантами ФИАНа. Поступили мы в университет в 1938 г. Учились мы с Андреем в разных группах и поэтому общались в основном на лекциях. Мне особенно запомнился один, вроде незначительный, эпизод, но оставивший, тем не менее, заметный след в моей памяти. Закончилась лекция, выходим из Ленинской аудитории в коридор, где студенты горячо обсуждают какойто вопрос, сильно их волновавший. Среди этой группы чисто физически выделялся Андрей: высокий, худой, в неизменных черных, узких и слишком коротких штанах и черном узком пиджаке с короткими рукавами. Все спорят, волнуются, лишь один Андрей, держа под мышкой кипу тетрадей и книг, молчит и как будто стесняется высказать свое мнение. И мне подумалось: жалко парня, такой стеснительный и неуклюжий. Что с ним будет, poor boy?
Вот это впечатление незащищенности и стеснительности не изменилось и при дальнейшем общении с Андреем.
В октябре 1941 г. всем студентам университета, которых не забрали в военные академии (а брали многих; весьма разумный шаг, как показал дальнейший ход событий - страна получила большой контингент очень квалифицированных военнотехнических специалистов), было сказано, что кто не будет эвакуироваться вместе с университетом, будет исключен из него. И вот, сложив наши вещи в коридоре здания физического института, мы приходили каждый день в надежде узнать что-нибудь определенное и каждый же день слышали, что сегодня отъезд не состоится. Прошел день 16 октября и мы все еще в Москве. Но вот где-то в двадцатых числах октября физики, наконец, отправились на станцию метро "Библиотека Ленина", доехали до Казанского вокзала, сели на электричку, доехали до Егорьевска и там, пересев на узкоколейку, доехали до Шатуры.
Помню, как мы расположились в вестибюле какой-то школы, сложив в кучу наши небольшие пожитки. Особенно четко вспоминается присутствие Андрея в этом таборе студентов. Во-первых, он был с отцом, что лишь укрепляло убеждение в его неприспособленности. Во-вторых, помню, как он сидел на рюкзаке, что-то жевал (немаловажная деталь, учитывая тогдашнее время) и читал "Успехи физических наук". На мой вопрос "что ты читаешь", он молча показал статью. Это был обзор по колориметрии. На мой явно излишний вопрос "зачем", я получил краткий и исчерпывающий ответ "интересно".
В Ашхабаде, куда университет эвакуировался, была небольшая группа физиков четвертого курса. Читали нам электродинамику (Фурсов), квантовую механику (Власов - при непрерывном повторении: объект микроскопический, наблюдатель макроскопический), радиотехнику и т.д. Несмотря на тяжелые условия жизни и учебы, Андрей и его близкий друг Петя Кунин решили организовать группу по изучению общей теории относительности и пригласили меня. Я благоразумно отказался, не чувствуя в том состоянии, в котором пребывал тогда, что смогу преодолеть больше того, что требовал университетский курс.
В университете мы в основном сдавали экзамены по нашим записям лекций. Естественно, сидели возможно ближе к лектору и тщательно записывали. А вот Андрей и Петя неизменно сидели в верхних рядах. Были слухи, что Петя там иногда занимался шахматами. Он мне рассказывал, что Андрей мало записывал; в основном это были окончательные результаты; при наличии особых приемов при выводе, записывались эти хитрости. Такую роскошь, несомненно, мог себе позволить только очень сильный, чтобы не сказать больше, студент. Кстати, Андрей не числился в "гениях" на курсе. Интересно, что в дальнейшем наибольших успехов в науке добились не гении, а так называемые крепкие студенты.
У нас на курсе был физический кружок, старостой которого был я. Шефствовал над нами Сергей Григорьевич Калашников. Первый доклад делал я по собственному выбору, что-то вроде "О связи законов Ньютона". Для этого усердно проштудировал "Механику" Маха, не подозревая, поскольку еще не прочитал "Материализм...", насколько это опасно. Петя Кунин выступил с докладом о принципе Больцмана и барометрической формуле (возможно, путаю название), Лева Вайнштейн говорил об эффекте Керра, причем очень ясно и четко, а вот Андрею было предложено рассказать о принципе Ферма. Вопрос и так сложный, да тут еще Андрей с его особенностями мышления. Могу одно сказать - лично я абсолютно ничего не понял. Есть фотография этого заседания нашего кружка (на которой, к сожалению, нет самого докладчика). Интересно выражение лица Сергея Григорьевича: понимал ли он чтонибудь?
Особенности физического мышления Сахарова приводили в смущение и лиц, куда больше смыслящих в физике, чем я. Примерно в 1945 г. в ФИАНе, где я был тогда аспирантом В.И.Векслера в Лаборатории атомного ядра (после Хиросимы это название, так же как и я, быстро исчезло), встречаю Андрея в вестибюле института, опять в сопровождении отца. На мой не очень тактичный вопрос "что ты тут делаешь?", получил, как всегда, краткий ответ "хочу в аспирантуру". И вот Андрей сдает какой-то экзамен, не то вступительный, не то кандидатский. А надо сказать, что в ФИАНе в те времена относились серьезно к экзаменам. У меня, например, экзамен по электродинамике принимали Тамм, Ландсберг и Папалекси (экзамен я не сдал). Рассказывают, что экзаменаторы были в недоумении от ответов Андрея и только постепенно до них доходило, что все верно, но, как кто-то выразился, он вошел не с передней, а с задней двери.
Конечно, все эти маленькие эпизоды показывают лишь то, что потом стало очевидно для всех, а именно исключительно оригинальный образ мышления Андрея Сахарова.
Сталкиваясь время от времени в ФИАНе с Андреем, я все больше укреплялся в убеждении в его незащищенности. А потом, много десятков лет спустя, когда приходилось читать и слышать о тех испытаниях, которые выпали на его долю, о его стойкости, преданности людям, попавшим в беду за свои убеждения и честность, подумалось - какое несоответствие между внешним обликом и внутренней сущностью этого человека. Когда велась необузданная травля Сахарова, я (будучи очень далеко от происходящих событий) мог только выразить полное недоумение моим знакомым и коллегам: что за метаморфоза? Как мог измениться, как нас уверяли, такой прямой и честный человек, каким мы его знали? Все это никак не сходилось с тем Сахаровым, которого я знал 40 лет тому назад (из ФИАНа я был исключен в 1947 г., а Андрея увидел в первый и последний раз после этого в 1988 г.).
Это несоответствие между формой и содержанием окончательно укрепилось в моем сознании во вpемя последней встречи с Андреем Дмитриевичем. Это было на очередной встрече нашего курса. Она происходила в одном из помещений университета. Андрей впервые присутствовал на наших сборах и, естественно, был в центре внимания. Вместе с ним была Елена Георгиевна. Они прекрасно выглядели после недавнего отдыха и непринужденно участвовали в наших беседах. Когда народ уже начал расходиться, я подошел к Андрею проститься и сказал ему: "Андрей, спасибо тебе за все". И в ответ услышал совершенно искренний: "За что?" Что я мог сказать? Я просто ответил: "За все".
Но мне кажется, что он не понял.









Лоренцо Феллин
Приветствие от Падуанского университета

Выступление на первой Международной сахаровской конференции по физике в Москве 22 мая 1991 г.
От имени ректора Падуанского университета и себя лично я хотел бы поблагодарить устроителей Сахаровской конференции по физике. Итальянские ученые высоко чтят Андрея Дмитриевича Сахарова. В декабре прошлого года Падуанский университет и несколько общественных организаций (в том числе Соловьевский центр, названный в честь русского философа Владимира Соловьева; мне выпала честь быть председателем этого центра) провели Сахаровские чтения, на которых присутствовали Елена Боннэр, Анатолий Собчак, Юрий Карякин, отец Глеб Якунин, Борис Болотовский и другие гости из Советского Союза. И это не случайно.
На гербе Падуанского университета с XIII века начертано слово "свобода". Даже в те годы, когда Галилей подвергался преследованиям, Падуанский университет сохранял за ним кафедру. Галилей оставался профессором Падуанского университета восемнадцать лет.
В 1966 г. в Падуе была создана организация, призванная помогать диссидентам во всем мире, особенно в странах Восточной Европы. Эта организация выступила в поддержку Андрея Сахарова, Юрия Орлова, Александра Гинзбурга, Глеба Якунина, Андрея Синявского и многих других. Некоторые западные ученые нас не одобряли. Они опасались, что наши действия помешают официальным научным связям. Мы же были убеждены и не отказались от этого и поныне, что там, где попираются права человека, свобода науки невозможна.
Мы до сих пор, к сожалению, не можем утверждать, что права человека соблюдаются повсюду. Мы, члены международного научного сообщества, должны выступать против каждого случая нарушения прав человека, о котором нам станет известно.
Сохранить верность памяти Сахарова не означает развесить его портреты на стенах и на этом успокоиться. Мы будем упорно работать во имя цели, достижению которой он отдал свою жизнь. Мы надеемся, что ученые всего мира продолжат дело Сахарова - борьбу за права человека.
Спасибо вам, Андрей Сахаров!











Л.В.Келдыш
Слово об Андрее Сахарове

Речь на открытии I Международного конгресса памяти А.Д.Сахарова "Мир, прогресс, права человека" 21 мая 1991 г.
Глубокоуважаемые дамы и господа!
Андрей Дмитриевич был не только выдающийся гражданин и общественный деятель, но и выдающийся физик. Более того, сам он неоднократно и совершенно определенно говорил, что призванием своим считает именно исследовательскую работу, что именно участие в процессе научного познания доставляет ему, по его собственным словам, "глубокую внутреннюю радость". Поэтому невозможно сколько-нибудь полно представить его, не сказав об этой стороне его жизни. О той роли, которую он сыграл и продолжает играть в развитии физики второй половины ХХ века, о том, каким его видели коллеги.
Андрей Дмитриевич был поразительно одаренным человеком, и к тому же очень разносторонне одаренным. Эти слова не преувеличение. Их произносят все, кто когда-либо с ним сталкивался. Но чтобы реализовать в полной мере все свои таланты, ему понадобилось бы много жизней, а она у него оказалась одна и не очень длинная, да и к тому же еще и с купюрами. Поэтому свой удивительный талант физика он реализовал далеко не полностью. По существу, он принес его в жертву тому, что считал своим общественным долгом. И приходится поражаться тому, насколько велик вклад его в современную физику, несмотря на эту жертву.
Я понимаю, что большинство присутствующих в этом зале далеки от физики. Поэтому постараюсь лишь очень коротко и в самых общих чертах охарактеризовать основные его научные идеи и результаты, их место в нашем сегодняшнем взгляде на природу физического мира. Зато мне хотелось бы сказать и о самом Андрее Дмитриевиче как о творческой личности, о стиле его работы и мышления, также весьма необычных. Тем более, что Андрей Дмитриевич был удивительно целостным человеком, и многие наиболее характерные черты его научной и общественной деятельности имеют, как мне кажется, одни и те же глубинные корни.
Для тех же, кого научное наследство Андрея Дмитриевича интересует более профессионально, хочу сообщить, что на следующей неделе в понедельник (27 мая 1991) в Физическом институте им. П.Н.Лебедева, где он работал, начинается международная конференция, посвященная современному состоянию тех областей физики, в создание или развитие которых он внес решающий вклад.
Андрей Дмитриевич всегда возмущался мифотворчеством вокруг его собственного имени. Я постараюсь поэтому по возможности избегать мифов. Однако должен сказать, что это действительно не просто. Потому что его имя было окутано легендами с самого начала его научной деятельности. Слово "легенда" в том или ином контексте присутствует в большинстве опубликованных о нем воспоминаний. И это не удивительно - настолько необычны и сама личность Андрея Дмитриевича, и его судьба. Поначалу это были легенды о совершенно поразительном сочетании таланта физика-теоретика и изобретателя. Дело в том, что вопреки распространенному мнению талант исследователя, особенно теоретика, и талант инженера или конструктора совершенно различны. Каждый крупный талант - большая редкость, а сочетание в одном лице двух различных крупных талантов - редкость исключительная. Андрей Дмитриевич был, конечно, в первую очередь физиком-теоретиком. Характерным для него было, однако, и то, что нередко, выдвинув какую-нибудь физическую идею, он тут же начинал рисовать эскизы экспериментальных или даже промышленных установок для ее реализации и делать количественные оценки возможных результатов. Мышление Андрея Дмитриевича было конкретным и образным, даже в самых абстрактных вопросах теоретической физики. Недаром, наверное, он имел обыкновение, размышляя, рисовать какие-то не всегда понятные образы. В то же время сам ход его мысли был крайне необычен, а зачастую и просто непонятен. Именно это служило основой множества легенд. Еще собираясь поступать в аспирантуру, Андрей Дмитриевич послал несколько своих работ своему будущему руководителю - И.Е.Тамму. Игорь Евгеньевич любил потом с гордостью рассказывать: "Я ничего не понял. Понял только, что это тот человек, который нужен". А Игорь Евгеньевич тоже был острый человек. И это вполне типичный случай. Примерно то же произошло на кандидатском экзамене. И школьные и университетские друзья свидетельствуют, что обычно он быстро давал правильный ответ задачи, но объяснения его нередко были непонятны. Впоследствии, когда никто уже не сомневался в его высочайшей квалификации и способностях, также бывали случаи, когда крайне трудно оказывалось проследить за ходом его мыслей и логикой рассуждений.
Когда-то давно я слышал, что наши сны не протекают во времени, как нам кажется, а возникают, как единая мгновенная картина. Я не физиолог и не знаю, насколько это верно. Кажется, эта гипотеза уже оставлена. Но доклады Андрея Дмитриевича иногда производили впечатление, что он, в отличие от большинства из нас, не строит цепь последовательных рассуждений шаг за шагом, а в голове его каким-то образом сразу возникает законченная картина явления или даже совокупности явлений, и он не всегда сразу может объяснить, почему она именно такая. Но она его редко подводила. Хотя, конечно, случались и сбои. В подтверждение приведу еще раз слова того же Игоря Евгеньевича, который его хорошо знал и любил (из отзыва на докторскую диссертацию Андрея Дмитриевича): "...весь стиль его творчества свидетельствует о том, что физические законы и связи явлений для него непосредственно зримы и ощутимы во всей своей внутренней простоте". Иными словами, он понимал язык природы.
Другая, важнейшая черта Андрея Дмитриевича - абсолютная раскрепощенность мышления, отсутствие для него каких-либо незыблемых авторитетов, каких-либо незыблемых догм, кроме догм нравственных. Тот же Игорь Евгеньевич говорил: "Сахаров рассматривает любую проблему так, как если бы перед ним был чистый лист бумаги, и потому делает удивительные открытия". И это не имело ничего общего с нигилизмом или высокомерием. Андрей Дмитриевич умел слушать и уважать мнение собеседников. Но выслушав всех, изучив все, что было известно, и переработав в своем мозгу всю полученную информацию, он не попадал под чье-либо влияние, а выносил свое собственное суждение, которое и было для него решающим. Именно этим определяется его поразительная способность уклоняться от исхоженных троп и для каждой задачи находить свой наиболее адекватный подход и путь решения.
И еще одна характерная черта Андрея Дмитриевича - абсолютно точное соответствие слов и мысли. Многие обращали внимание на то, что он говорит, как бы с трудом подбирая слова. В каком-то смысле так оно и было: он действительно тщательно подбирал слова, чтобы они максимально точно соответствовали тому, что он думал и хотел сказать. Несомненно это было взаимосвязано и с четкостью самого мышления. А с другой стороны, я думаю, глубоко присущее Андрею Дмитриевичу чувство собственного достоинства, так же как и уважение к слушателям, не позволяло ему жонглировать словами, делать непродуманные высказывания, говорить что-то, когда сказать нечего, а тем более словами прикрывать или приспосабливать к собеседнику свои мысли. Он всегда говорил правду и только правду, а иначе, по-видимому, просто не умел. И еще. Мне кажется, что Андрей Дмитриевич совершенно четко представлял себе и свои возможности, и свое значение как в науке, так и в обществе. Но в сочетании с его незыблемыми этическими нормами это осознание давало ему не чувство превосходства над окружающими, проявлений которого у него никто и никогда не видел, а, наоборот, воспринималось им как некий возложенный на него долг, а иногда и крест.
"...Для меня представляются главными принципы, которые владели Игорем Евгеньевичем - абсолютная интеллектуальная честность и смелость, готовность пересмотреть свои взгляды ради истины, активная бескомпромиссная позиция - дела, а не фрондирование в узком кругу". Это уже слова самого Андрея Дмитриевича об Игоре Евгеньевиче. Но с не меньшим основанием они могут быть отнесены к нему самому. И несомненно также, что с этими чертами - раскрепощенностью мышления, осознанием своей значимости и глубочайшей внутренней порядочностью - неразрывно связана и та несгибаемая, несокрушимая сила духа, которая так поражала всех в этом мягком, предельно деликатном человеке.
Диапазон его научных интересов очень широк. Однако бросается в глаза одна общая черта всего, что он делал: он неизменно ставит перед собой только наиболее крупные цели, хотя на пути к их осуществлению решает и множество конкретных задач. В целом же это либо проблемы общечеловеческой значимости, либо наиболее принципиальные вопросы основ мироздания. Перечислю лишь некоторые примеры. Общеизвестна его роль как создателя водородной бомбы. Нравственный аспект этой проблемы он сам обсуждал неоднократно, и я не буду на этом останавливаться. Но значительно меньше известно неспециалистам, что в те же самые годы он предложил и детально разработал идею использования управляемого термоядерного синтеза, как наиболее радикального пути решения стоящих перед человечеством энергетических, а частично и экологических проблем. Уже в самые последние годы жизни он предложил программу кардинального решения проблемы безопасности ядерной энергетики, а также указал возможность предотвращения массовой гибели людей при наиболее разрушительных землетрясениях.
Не менее впечатляющи масштабы и оригинальность его результатов в области фундаментальной науки. Достаточно упомянуть работу по так называемой "индуцированной гравитации", представляющую собой, по существу, попытку увязать воедино силы всемирного тяготения, управляющие поведением материи в космических масштабах, включая всю Вселенную в целом, и силы, действующие на микроскопическом уровне, определяющие свойства атомов, атомных ядер, да и самих элементарных частиц.
Другой не менее яркий пример - предсказание возможной нестабильности протона, простейшего строительного "кирпичика" любого атомного ядра, а, следовательно, и всего окружающего нас материального мира. Эта идея о взаимопревращении протона и других элементарных частиц позволила впервые понять, каким образом в процессе эволюции возник и развился именно тот конкретный "протонно-электронный" мир, в котором мы живем и продуктом которого сами являемся.
Как и некоторые другие идеи Андрея Дмитриевича, эти две работы были поначалу восприняты снисходительно, как некая форма чудачества, которую может себе позволить великий человек. И потребовалось свыше 10 лет, чтобы они стали входить в науку, как нечто само собой разумеющееся. Сегодня это самый передний край современной физики, и хотя многое еще неясно, конкретные варианты теорий меняются и еще будут меняться, но принципиальная значимость всего этого направления, так же как и пионерская роль Андрея Дмитриевича в постановке этих вопросов не подлежит переоценке.
Я не буду больше говорить о других конкретных работах Андрея Дмитриевича, среди которых есть как знаменитые, уже состоявшиеся, так и пока еще загадочные. Многое из того, что он сделал, уже прочно вошло в науку и в жизнь. Некоторые его идеи породили целые направления современной физики и техники. Другие еще ждут своего часа, оставаясь как бы его завещанием современной физике и вызовом нынешнему и последующим поколениям физиков и инженеров.
Благодарю вас за внимание.








Воспоминания о СахаровеЛ.Б.Литинский
Об А.Д.Сахарове и вокруг
Предисловие
Мы с женой (И.М.Кагановой) познакомились с семейством Сахаровых летом
75-го, подружились - с 76-го. После того, как в 77 году детей Елены
Георгиевны вынудили уехать на Запад, старались помогать "старикам" в
организации быта, жизни и прочего. Правозащитной деятельностью никогда не
занимались.
Общение с Сахаровыми продолжалось и в период их горьковской ссылки -
письмами, и во время приездов Елены Георгиевны в Москву. В 84-м году, за
попытку помочь Сахаровым, когда на Елену Георгиевну в Горьком обрушили
уголовное преследование, а Андрей Дмитриевич объявил голодовку, я
подвергался - не знаю, как правильно: "гласному надзору КГБ"? - четыре
месяца круглосуточного конвоирования "топтунами", куда бы и когда бы я ни
шел (но в пределах г. Троицка, где я жил и работал; в Москву не пускали;
начавшись 12 мая, конвоирование окончилось 12 сентября 1984 года после
того, как 8 сентября в Горьком соединили Сахаровых, на четыре месяца
насильственно разлученных КГБ.) В Москве в худшем положении, чем мы,
находилась Ирина Кристи, действовавшая решительнее меня и сумевшая помочь
Сахаровым много больше.
Данные воспоминания представляют собой рассказ о множестве эпизодов,
связанных с именем А.Д.Сахарова. Одни эпизоды совсем коротенькие, другие -
длинные; разные эпизоды отделяются друг от друга типографскими
звездочками. Оказалось удобным сгруппировать эпизоды в четыре главы,
каждая из которых имеет свое название. Пятая глава - несколько писем А.Д.
к нам; они, на мой взгляд, достаточно характерны. Первая глава написана в
августе 1990, остальные - в ноябре-декабре 1995.
Я благодарен Е.Г.Боннэр, Б.Л.Альтшулеру, А.Ю.Семенову и Ю.А.Шихановичу,
просмотревшим предварительный вариант этой работ и внесшим в изложение
несколько существенных уточнений.

Об антисахаровской пропаганде
На тему об антисахаровской пропаганде можно бы сказать очень многое.
Интересно было бы проанализировать реакцию различных слоев общества на
широко проводившуюся клеветническую кампанию против Елены Георгиевны. Или
- разобраться с 2500 письмами "возмущенной общественности", хлынувшими в
Горький после известного письма академиков Дородницына, Прохорова,
Скрябина и Тихонова - "Когда теряют честь и совесть" (Известия, 3 июля
1983). В то время достаточно было написать на конверте "Горький, Сахарову"
и письмо доставляли адресату. Никакого контроля за содержанием писем не
было (я знаю людей, пославших тогда письмо поддержки с таким минимальным
адресом, и Сахаровы это письмо получили). Вся эта корреспонденция хранится
в "Архиве А. Д. Сахарова". Любопытно было бы проанализировать содержание
писем - повторяются ли всюду одни и те же обвинения, или каждый
корреспондент пишет что-то свое? Этот материал еще ждет своего
исследователя. Я хочу рассказать о нескольких эпизодах, свидетелем которых
был сам.
...73-й год. Мы тогда жили в Харькове и с Сахаровыми еще не были знакомы.
В июле-августе разразилась газетная кампания по очернительству Сахарова (и
Солженицына). Массированность огня, сам характер "дискуссии", когда
обвиняемому слова не дают сказать, у нас с друзьями вызывали только
недоверие, несмотря на высокие имена обвинителей. И ведь даже не очень
понятны причины этого недоверия. Ни одной работы Сахарова мы тогда не
читали. О его правозащитной деятельности почти ничего не знали - так,
глухо только что-то о Комитете по правам человека, но даже неясно было,
что это за Комитет. Не говоря уж о том, что и понятия такого -
правозащитная деятельность - для нас тогда не существовало. Видимо, сама
оголтелость кампании была разоблачительной.
На пляже в Судаке, где нас застало начало кампании, полуголые люди
схватывались в спорах о Сахарове и Солженицыне у газетных киосков.
Выглядело довольно дико...
* * *
Тесть моего брата - в войну был в плену, потом всю жизнь на заводе
рабочим, - прочитав как-то газетку с очередной "критикой", обратился в
молодым: "Слышь, а ваш Сахаров-то, видать враг?.." Брат мне потом
рассказывал, что даже растерялся от неожиданности- как возразить? А его
жена, показывая на первую страницу "Правды", спросила отца: "Ты вот этому
веришь, тому, что здесь написано?" "Ну, нет..." - протянул дядя Володя.
"Так чего ж ты тогда этому веришь?" - перевернула она газету на последнюю
страницу, где была заметка о Сахарове. Инцидент был исчерпан, но не всегда
вопрос решался так просто.
* * *
Очернительская кампания получила новый импульс после правого переворота в
Чили 11 сентября 1973 года. В результате переворота начались преследования
чилийских инакомыслящих, в том числе - и Пабло Неруда. Сахаров, Максимов и
Галич обратились к Пиночету с письмом в защиту известного поэта и
общественного деятеля. Это письмо и послужило поводом для новой волны
травли.
Помню напряженный спор с одним сочувствующим Сахарову физиком, из
институтских обсуждений принесшим вердикт о том, что в обращении к
Пиночету содержится оценочное суждение о его правительстве, как о
приличном и заслуживающем уважения. "Ну где ж содержится? - возражал я. -
Пиночет объявил о создании правительства возрождения и обновления. К нему
и обращаются: если Вы заявляете себя такими хорошими, то вот, обратите
внимание на произвол в отношении Пабло Неруда. Если бы Пиночет объявил
себя главарем бандитов, единственная цель которых - всех задавить и
запугать пулеметами, к нему бы не обращались, или обращались бы как-нибудь
иначе. Где ж тут оценочное суждение?". И характерный ответ: "Может
формально ты и прав, но вот Миша (зять Сахарова. - Л. Л.) сказал, что
Андрей Дмитриевич сам недоволен своим обращением..."
При чем тут Миша? Тем более, что потом выяснилось - и это неправда: ни в
своей "Автобиографии" 73-го года [1], ни в "Воспоминаниях" [2] Сахаров ни
на йоту не пожалел об обращении, а эту часть газетной кампании
характеризовал как "наигранный гнев по поводу вырванной из контекста
фразы".
* * *
Многие поддавались искушению хоть частично принять за правду
пропагандистскую ерунду просто потому, что привыкли обращаться к газетам
как к источнику информации - вот нет другого источника и все тут. Поневоле
возьмешь. что имеется. Постоянное употребление газетной отравы приводит к
тому, что капля за каплей, штришок за штришком, насаждаемый образ мыслей
накапливается в человеке, пополняя тот запас чувств и рефлексов, на
котором власти могут играть. Да что - "газетная отрава"! Из собственного
опыта, относящегося к более позднему периоду, когда я уже был не только
знаком с Сахаровыми, но и имел какое-то отношение к их судьбе, расскажу
вполне характерную историю.
Я газет вообще никогда не читал, а все новости узнавал от друзей, из
передач западного радио или из "рассеянной информации". И то в голову
набивался всякий мусор.
Так, я знал, что гады-американцы затевают в космосе страшную штуку -
Стратегическую Оборонную Инициативу, что грозит это всему миру
неисчислимыми бедами, и что мы хоть последние штаны снимем, но не
допустим... Осенью 86-го года Горбачев встречался с Рейганом в Рейкъявике
и потом по телевизору (на фоне сидящего с похоронным видом Шеварднадзе)
рассказал всему советскому народу, как они с Эдуардом Амвросиевичем готовы
были пойти на какие угодно уступки в отношении вооружений в Европе - и
тактических, и стратегических, на любые почти проверки, в общем - почти на
что угодно, но сорвалось, потому что Рейган отказался в обмен на это
прекратить разработку СОИ. Иначе говоря, отказался увязать СОИ в один
пакет с проблемой разоружений.
Выступление Горбачева произвело впечатление. И не только на меня: на
следующий день, сидя в очереди в поликлинике, я слушал громогласный
рассказ об этом выступлении одного известного в Троицке магазинного
скандалиста. Разъясняя своему несколько заторможенному товарищу, что такое
СОИ, он горячился: "А вот возьмут американцы, да как черканут по нам лучом
из космоса - и будь здоров, ничего не останется! Не веришь? Да ты почитай
- об этом Лев Толстой еще когда писал! Граф, понимаешь, а ты не веришь..."
Эта сценка с кашей из двух Толстых (оба - графы, и оба - Николаевичи) была
так забавна, что я даже описал весь эпизод в письме к Сахаровым. В
последнем письме, которое послал им в Горький: через неделю им звонил
Горбачев, а еще через две недели они уже были в Москве.
В январе 87-го, в первой декаде месяца, А.Д. дал интервью "Литературке": в
дальнейшем оно в газете так и не появилось, но поначалу публикация
планировалась и работа над согласованием текста шла вовсю (это интервью, а
также история его появления опубликованы в статье О. П. Мороза в сб. [3]).

По моей просьбе Елена Георгиевна. дала мне его почитать. Я прочел - и
ужаснулся: ответы на вопросы по поводу СОИ звучали так, будто Сахаров
собирается выдать нас американцам с головой! Написано было приблизительно
следующее: "Моя позиция по СОИ отличается как от американской, так и от
советской. Я не считаю, что СОИ будет столь эффективным средством
противоракетной обороны, каковые надежды возлагает на него американское
руководство. С другой стороны, считая проблему сокращения вооружений
приоритетной, я против принципа пакета, которого придерживается советская
сторона. Сначала надо сократить все, что можно, а по проблеме СОИ садиться
за стол переговоров отдельно. Более того: если сокращение вооружений
пойдет успешно, необходимость в СОИ отпадет сама собой".
Ничего себе! Будет СОИ эффективно или не будет - это, в конце концов,
всего лишь личное мнение Сахарова; американцы, к примеру, считают, что
будет эффективно, раз его затевают. Но остальное-то: значит, пока мы будем
разоружаться, они там в космосе будут себе все мастерить и уйдут далеко
вперед, мы их потом и при большом желании не догоним ("а они лучом как
черканут!"). Да и вообще, видно же, что мы полностью отдаемся на милость
другой стороны: имея на ходу программу СОИ, именно американцы будут
решать, успешно или неуспешно идет процесс разоружения; вполне могут
решить, что нет, недостаточно успешно...
Елена Георгиевна направила меня к А.Д: "Ему сейчас это и обсудить особенно
не с кем, пойди, поговори с ним". Трясясь от волнения, я изложил Андрею
Дмитриевичу все эти сомнения. Он выслушал меня, стал выяснять, что я знаю
о СОИ, а выяснив уровень знаний, стал объяснять, что СОИ ни в коем случае
нельзя рассматривать как наступательное оружие; что ни о каких лучах,
которыми можно "черкануть" по наземным объектам, не может быть и речи; что
даже по космическим объектам "черкануть" пока нечем - лазеры с ядерной
накачкой и для этого не годятся; что пока планируют размещать в космосе
пушки, стреляющие металлическими болванками. Что нельзя, конечно,
исключить вероятность появления каких-либо новых открытий, раздвигающих,
так сказать, горизонты возможного, но пока неизвестны даже физические
принципы, лежащие в их основе. А ведь такие открытия могут появиться в
любой области знания, и нас это как-то не волнует.
Для полноты картины обсудили ту точку зрения, что СОИ может явиться своего
рода локомотивом развития всей экономики- масса исследований и разработок,
необходимых для СОИ, приведет к созданию новых технологий. "Нет" - сказал
Сахаров- "СОИ - очень специфическая вещь и быть локомотивом всей экономики
ни в коем случае не может".
Вся тема была исчерпана минут за 15-20; под конец я стал убеждать А.Д.
найти для ответов в интервью такие формулировки, которые вот так же, как в
разговоре со мной, разъясняли бы суть дела: "Ведь о СОИ у всех такое же,
приблизительно, представление, как у меня. И если убедительных ответов не
найти, на Вас всех собак навешают". А.Д., потеряв интерес к исчерпанной
теме, механически взял со стола какой-то английский журнал и стал его
проглядывать - была у него такая способность, разговаривая - что-то
пробегать глазами. "Конечно, может это Вас не интересует", - возвысил я
голос, имея в виду, что не интересуют новые "навешанные собаки" - сколько
их уже на него навешали. "Нет, нет, - поспешно бросая журнальчик,
испугался Сахаров, что обижает собеседника своей невнимательностью, -
очень интересует. Но видишь ли, я свою точку зрения изложил совершенно
точно. Всем всего не разъяснишь..." - дальнейшей аргументации я не помню.
"Ну хорошо, а как по Вашему - почему Горбачев с Рейганом не смогли
договориться в Рейкъявике?" "Могу тебе сказать свое личное мнение по этому
поводу, основанное только на интуиции и больше ни на чем, - произнес А.Д.
с характерным сосредоточиванием выговаривая подготовительную фразу, когда
не то продумывалось что-то еще раз, не то слова поточнее подбирались, -
потому, что оба они не имели полномочий на что-либо соглашаться. Потому,
что они могли только посмотреть, как будет реагировать другая сторона на
то или иное предложение, так сказать - разведка..."
История на этом не кончается. Через полмесяца сидела у нас за столом
большая компания друзей, и я, под свежим еще впечатлением, всю историю
пересказал (и если сейчас в технических деталях где и проврался, то тогда
был точнее). Один из присутствующих - физик, доктор наук, хороший
специалист, сам ракетными делами никогда не занимавшийся, но с соседними
тематиками профессионально знакомый (и не хвастун - что для дальнейшего
важно) - он и говорит: "Ну и правильно, все, что Сахаров говорит - я все
это знаю: и не наступательное оружие, и подходов к решению еще не видно, и
про болванки металлические - все известно. А то, о чем наши шумят - это
чистой воды пропаганда. Безусловно, Сахаров прав".
Ладно. Проходит месяц, и вдруг я собственными ушами слышу, что наши
руководители отказываются от принципа пакета и начинают договариваться с
американцами о сокращении ракет какой-то дальности. Совершенно потрясенный
звоню Сахаровым, а Елена Георгиевна, довольным тоном: "Да, отказываются. А
что - я всегда говорила, что у меня очень умный муж, а вы все не
верите..."
Так, что умный - это известно, это Бог с ним; в этом вопросе умных вон
сколько - достаточно быть хорошим специалистом в соседней области, ну,
уровня доктора наук хотя бы - и будешь все это правильно понимать. Но
почему же на всю эту рать умных нашелся только один, который вот что знал
- то и говорил вслух, не сообразуясь ни с политикой момента, ни с тем
невыгодным впечатлением, которое он на всех произведет?
Мне кажется, что Сахаров нередко говорил вещи, витавшие в воздухе,
высказывал мысли, общие для многих; что в первом еще своем "Меморандуме",
что - в "Памятной записке" Брежневу, что - протестуя против войны в
Афганистане. Да и с СОИ, и с "Декретом о власти" на Первом Съезде - то же
самое.
Ну, положим, не боялся. Но не боялся - это то, что позволяло говорить. А
что - заставляло? Чувство ответственности?
Что есть ответственность? Человек обнаруживает нечто, осознает его
важность для всех и начинает это важное утверждать в жизни всеми
доступными ему средствами. Нужна, во-первых, добросовестность - чтобы на
каждом шагу быть уверенным в правильности своих суждений. А во-вторых -
необходима особая слитность между словом и делом, готовность "валютой
поступков", тратой своих сил и времени, подкрепить высказанные
утверждения.
Такой валюты у Сахарова было сколько угодно. А слова о традициях
"добросовестного отношения к труду", в которых он был воспитан,
встречаются уже в первых абзацах любой его автобиографии [1,2].

Отношение к Сахаровым их среды
Вообще говоря, отношение к Сахаровым их среды - технической и гуманитарной
интеллигенции - тема обширная и многоплановая. Когда начинаешь размышлять
об этом и вспоминать все, что тебе известно из личного опыта или по
рассказам, становится ясно, что без систематического исследования здесь не
обойтись.
Взять даже не самый, казалось бы, сложный ее аспект - перечисление фактов
типа "такой-то совершил такую-то подлость по отношению к Елене Георгиевне,
а такой-то так-то предал А.Д.". Даже подобный перечень составить
практически невозможно - за исключением, конечно, особо скандальных
публикаций вроде незабвенного Н.Н.Яковлева (автор книги "ЦРУ против СССР",
содержащей гнусные нападки на Елену Георгиевну; знаменит пощечиной,
полученной от А.Д.Сахарова), "цепных" журналистов или академиков
Дородницына-Прохорова-Скрябина-Тихонова (см. выше). Но во всех остальных
случаях - кто будет решать, что является подлостью и предательством, а что
нет? Кто возьмется отделить заслуживающее осуждения от того, чем можно
пренебречь? По крайней мере, у пишущего эти строки есть масса претензий к
самому себе за то, что не раз бывал неправ в оценке тех или иных
сахаровских инициатив, хотя, в основном, и по мелочи. Но то-то и оно, что
мне они представляются мелочью, а как на самом деле?..
Мне кажется, что отстраненное отношение к Сахаровым подавляющей части
интеллигенции, в значительной степени, объясняется присущими всем нам
эгоизмом и внутренней закрепощенностью.
* * *
...В первых числах декабря 86 года я случайно оказался на заседании
довольно необычного исторического семинара. Оказывается, группа коротко
связанных друг с другом московских математиков (в возрасте 30-40 лет) уже
не один год занимается углубленным изучением истории. Распределяют темы,
готовят доклады, регулярно собираются друг у друга на квартирах и
абсолютно свободно обсуждают любую тему. Держатся, естественно, замкнуто и
почти не расширяют своего круга. Меня привел на очередное заседание
докладчик - мой хороший приятель. Разбиралась Великая французская
революция.
После содержательной лекции и ее обсуждения пили чай с вишневым вареньем,
подкреплялись бутербродами, болтали на различные темы. Я, с пылом неофита,
черпал из сокровищницы знаний более просвещенных товарищей в области
философии истории. Все было в высшей степени comme il faut.
Хозяйка дома (из семьи известных математиков) неожиданно сообщила, что по
имеющимся у нее сведениям Горбачев решил отпустить Сахарова из Горького. Я
усомнился и указал на факты, свидетельствующие о по-прежнему жестком
отношении властей к диссидентам (по западному радио сообщали о голодовке и
тяжелом состоянии Анатолия Марченко в Чистопольской тюрьме). Хозяйка,
разумеется, ни за что не ручалась, но повторила, что С.П. Капица в узком
кругу положительно утверждал, что Сахарова возвращают в Москву. (И ведь
оказалась права - через десять дней Сахаровым в Горький позвонил
Горбачев!)
В разговор вступил еще один собеседник - тоже математик, уже составивший
собственное имя в науке. Это был один из непременных участников семинара,
даже, как я понял, один из его руководителей. Тоном почти непререкаемым,
без доли сомнений, он развил тему следующим образом: Сахаров-то оно,
конечно, Сахаров, но вопрос в том, чего нам от Сахарова ждать? Если
Сахаров собирается бороться с существующим порядком вещей, сеять смуту и
расшатывать устои, то надо ведь ясно понимать - принеси его усилия плоды,
и на неопределенное время в стране установится такой бедлам, что не дай
Бог. Сейчас он (оратор) свои три сотни в месяц имеет, есть любимая работа,
прочное положение. А что будет, когда Сахаров возьмется за дело - это еще
вилами по воде писано... Скорее всего, что именно бедлам и будет, так что,
хе-хе, ни о каких трех сотнях говорить уже не придется. Поэтому, если
выбирать между Сахаровым и правительством, то, пожалуй, он (оратор) видит
себя на стороне правительства. Хотя, может быть, кому-то это покажется
неромантичным...
Не вдаваясь в моральную оценку изложенной позиции, обращу внимание на то,
как (в силу внутренней потребности в душевном комфорте?) оратор поменял
местами причину и следствие. Ведь диссидентское движение - и Сахарова, как
одно из его проявлений, - нельзя считать ни зачинщиком "беспорядков", ни
причиной падения советского режима. В частности, к началу вынужденных
преобразований Горбачева диссидентское движение было разгромлено, а
Сахаров надежно упрятан в Горький.
Диссиденты были лишь одним из симптомов нездоровья системы, верхушкой
айсберга, образованного всеобщим недовольством. Вспомним хотя бы массовое
воровство на производстве и отлынивание от работы, пьянство и
разочарование в идеологии. Ответственность за то, что эти проблемы
накапливались и, в конце концов, взорвали систему, лежит исключительно на
советском правительстве, сторону которого так охотно принимает мой оратор
- профессионал логического мышления! Ну, а чтобы угадать трудности нашего
сегодняшнего дня - "бедлам", отсутствие эквивалента "трем сотням" и пр. -
на это особого ума не надо. Достаточно мало-мальской осведомленности в
истории.
Вообще, весь этот эпизод служит хорошей иллюстрацией к известному
математическому принципу: из истины следует только истина, из ложных
посылок можно получить как ложь, так и истину.
* * *
...Когда в 77-78 годах детей Елены Георгиевны вытеснили из Союза, в Москве
пришлось задержаться Алешиной невесте - Лизе Алексеевой (Алеша - сын Елены
Георгиевны). Молодые люди вместе учились в пединституте и собирались
пожениться, однако не успели этого сделать к моменту вынужденного отъезда.
Условились, что Лиза приедет позже.
Вскоре после Алешиного отъезда Лизу отчислили из института, она стала
работать оператором вычислительных машин и переселилась к Сахаровым на ул.
Чкалова. (Необходимо пояснить, что со своими родителями, жившими в
Подмосковье, у Лизы были сложные отношения; ее отец - кадровый военный, во
многих отношениях придерживался традиционных взглядов и требовал, чтобы
Лиза порвала с Сахаровыми. Между прочим, подобные требования не такая уж
редкость: мой собственный дядька, заботясь исключительно обо мне и моей
семье, в 76 году специально повидался со мной в Москве, чтобы постараться
убедить- раз вся страна считает Сахарова отщепенцем, то не стоит так уж
противопоставлять себя общественному мнению.).
Тем временем Алеша в Америке выполнил все необходимые формальности и
заключил с Лизой заочный брак (эта форма заключения брака признавалась и в
СССР). Затем он вызвал к себе Лизу как жену, однако тут-то и оказалось,
что выпускать ее не собираются. В общей сложности Лиза прожила с
Сахаровыми четыре года, насыщенных многими драматическими событиями.
Постепенно она втянулась в атмосферу своего нового дома, стала
полноправным членом семьи и постепенно сужающегося круга правозащитников,
державшихся возле Сахаровых.
В эти годы на квартире Сахаровых неоднократно заседала Московская
хельсинкская группа. Несколько раз я встречал на Чкалова Ваню Ковалева,
Алешу Смирнова и Володю Тольца, приезжавших на квартиру для разборки
документов (они собирали и обрабатывали приходившие к ним по различным
каналам свидетельства о нарушении прав человека в СССР). Пару раз
пересекался с Юрой Шихановичем, во время работы над очередным номером
"Хроники текущих событий" приезжавшим на квартиру пользоваться
замечательной "базой данных" - стоящими здесь в открытом доступе всеми
изданными ранее книжечками "Хроники" (этот правозащитный бюллетень
создавался в Москве и пускался в самиздат, а кроме того - переправлялся на
Запад, где издавался типографским способом, после чего уже книжечками
опять перекал границу, возвращаясь на историческую родину).
Подобные мероприятия проводились на Чкалова, потому что риск налета КГБ на
квартиру академика Сахарова (даже в его отсутствие) был невелик. Я
оказывался иногда случайным свидетелем этих сходок, а Лиза была посвящена
в них, кормила ребят и оказывала им, как минимум, техническую помощь.
Потом уже, после Лизиного отъезда за границу, Елена Георгиевна скажет: "Не
понимаю я наши власти. Ведь пока здесь находилась Лизка, была не квартира,
а настоящая диссидентская "хаза" - чего здесь только не устраивалось. А
отпусти они ее - ничего этого не было бы. Зачем им это понадобилось?
Дураки какие-то..."
Оказалось, однако, что не совсем дураки. Постепенно прояснилось, что КГБ
придерживает Лизу как некую дополнительную возможность держать Сахарова за
горло (Елена Георгиевна тогда однажды говорила: "Андрей не делает того-то
и того-то, потому что опасается за судьбу Лизки"). Либо же - как карту,
которую в нужный момент можно и разыграть. Молодая женщина, почти еще
девчонка, оказалась в очень непростом положении - заложницей КГБ. Добавить
сюда разлуку с любимым, разлад с родителями, напряженную обстановку вокруг
сахаровского семейства, и станет понятно, какой она подвергалась
психологической пытке.
С другой стороны, зная независимый характер Сахарова, легко понять,
насколько невыносимым было для него сознание того, что за него взят
заложник. Сахаровыми были предприняты огромные усилия для того, чтобы
помочь Лизе выехать к мужу - к кому только не обращались с просьбой
оказать на власти давление в этом вопросе. Все безрезультатно. Одним из
последних шагов стало письменное обращение А.Д. к знавшим его лично
академикам Зельдовичу, Кадомцеву и Харитону. Позже я видел одно из этих
писем - в обычной для А.Д. спокойной и уважительной манере излагалась
просьба использовать свое влияние для решения этой, лично для него
"чрезвычайно важной гуманитарной проблемы". Когда все было исчерпано,
Сахаровы объявили голодовку. Настоял на голодовке А.Д.
Надо сказать, что не все даже в близком окружении Сахаровых одобрили этот
шаг. Нашлись люди из ближайшего круга, пытавшиеся убедить А.Д. в том, что
не стоит ему подвергать свою жизнь опасности по такому частному поводу.
(Если не ошибаюсь, кое-что из этой аргументации было доведено и до
сведения Лизы. Представляю, что она при этом испытывала...) Тем не менее,
22 ноября 1981 года голодовка в Горьком началась. 23-го Лизу в Москве
вызвали в ОВИР и демонстративно отказали (в очередной раз). В тот же день
на Чкалова была созвана пресс-конференция, на которой об отказе
проинформировали зарубежных корреспондентов.
Первые дня три голодовки прошли без видимой реакции властей. На четвертый
день к Сахаровым под балкон, куда они выходили для прогулок, явились
милиционеры с неожиданным предложением. Де-ло в том, что месяцем раньше,
24 октября, у Сахаровых в Горьком угнали машину (явная работа КГБ -
подробности см. в [2]). Это случилось через день после того, как 22
октября А.Д. уведомил телеграммами Брежнева и Александрова (Президент АН)
о начинаемой им через месяц голодовке (машина, между прочим, была для
Сахаровых практически единственной возможностью как-то передвигаться по
городу). И вот теперь милиционеры сообщали, что где-то там, вдалеке,
найдена их машина, так надо бы съездить и опознать. А когда на это
заманчивое предложение А.Д. и Елена Георгиевна отвечали, что сейчас они не
могут, сейчас они голодовку проводят, милиционеры с невинным видом
продолжали уговаривать: дескать, ничего, мы мигом обернемся - туда и
назад. И порядок.
Эти уговоры время от времени возобновлялись, и, наконец, 4 декабря к
балкону приехал совсем уже крупный чин, который стал на них прямо кричать,
что так себя не ведут, что они тормозят следствие, что либо они немедленно
едут, либо милиция снимает с себя всякую ответственность!.. Пока Сахаровы
с балкона оправдывались и вели переговоры, у них за спиной потихоньку
открыли дверь, и в квартиру вломилась куча народа в штатском. Кто-то в
белом халате объявил голодающим, что на тринадцатый день голодовки им
необходимо стационарное наблюдение - "Елена Георгиевна, Вы же, как медик,
должны это понимать". Сахаровы потребовали, чтобы их поместили вместе. Это
было обещано. Дали собрать вещи. Покидав в два пакета самое необходимое,
вышли из квартиры. На улице их усадили в две машины и развезли в разные
стороны. Елену Георгиевну поместили в одну больницу, а А.Д. - в другую...
...В Москве, в нашей компании, напряжение в эти дни все время нарастало:
"И спасти захочешь друга, да не выдумаешь как..." (Ю.Ким). Дело шло к
трагической развязке, и других вариантов не просматривалось. Лизины
телеграммы до Сахаровых не доходили (судя по отсутствию ответных
телеграмм). Вдруг 1 декабря пришла телеграмма из Горького: "Бодры, живем
по режиму, поздравь таких-то, как здоровье такого-то". Не фальшивка ли?
Как они ее отправили- не выходили же из дома на 10-й день голодовки?!
Разве - попросили почтальона?.. В одной из центральных газет в этот момент
что-то такое напечатали, что провокация Сахаровых будоражит западный мир,
так можно не сильно беспокоиться - пока все идет по схеме диетического
голодания. Я приезжал на Чкалова раза три. Как-то попал на совещание - что
предпринять? Один из обсуждавшихся вариантов - еще раз обратиться к
Зельдовичу и Харитону: все-таки, уже идущая голодовка создала новую
реальность. Решили, что бессмысленно, Лиза пыталась наладить контакт с
властями, добивалась приема у Александрова. Сколько я помню, большую
практическую помощь в эти дни оказал Лизе Боря Альтшулер. В надежде узнать
какие-нибудь новости квартиру на Чкалова посещали западные корреспонденты.
Через некоторое время Лиза сказала мне, что Белла Коваль ездила в Горький
и в условленное время видела Сахаровых на балконе. Предательски отлегло на
душе - хоть какая-то связь есть. Потом не стало и ее...
...Елена Георгиевна потом рассказывала, что они не были готовы к тому, что
их разлучат. Даже вещи в спешке она собирала бессистемно, на двоих;
поэтому, когда их разделили и каждому сунули по пакету, в том, что
достался А.Д., оказались и ее носильные вещи. Хуже было то, что она не
проинструктировала его по-настоящему, как себя вести на этой стадии
голодовки. "Поэтому я" - рассказывала она потом - "принимала ванны, много
двигалась - это необходимо для работы организма. Мне вообще повезло - в
моем пакете оказался приемничек, и я могла слушать, что говорят о нашем
деле западные радиостанции. А Андрей был в полной изоляции. У меня такое
впечатление, что он просто улегся в постель, сложил вот так руки,
отвернулся и приготовился помереть".
Насильственного кормления не было, только пугали. Регулярно осматривали
врачи, всегда одни и те же, из местного персонала. Давили на психику,
уговаривали снять голодовку; сообщали, что у другого дела уже совсем
плохи, так хоть его пожалейте. Пару раз осматривал приглашенный врач,
профессор. Позже выяснилось, что сначала он осматривал ее, а потом - его.
Когда после голодовки А.Д. это узнал, то был поражен тем, что медик,
крупный врач, в ответ на расспросы о состоянии жены прикинулся ничего не
знающим.
8 декабря к А.Д. приехал какой-то чин из центрального КГБ и пообещал, что
проблема выезда Лизы будет в ближайшие дни решена, если голодовка
прекратится. Для принятия решения А.Д. потребовал свидания с женой.
Кагэбэшник ушел и с тем же предложением поехал к Елене Георгиевне. Она
отвечала то же самое. К вечеру их соединили...
Хотя первоначально условием прекращения голодовки была выдача Лизе
документов на выезд, посовещавшись, Сахаровы решили принять условия КГБ.
Кончался семнадцатый день голодовки...

<<

стр. 6
(всего 14)

СОДЕРЖАНИЕ

>>