<<

стр. 9
(всего 14)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

по воробьям из пушек.
Совместных работ у нас, увы, с А.Д. не получилось: какой-то расчет полетел
в корзину, относительно другого он только сказал "тяжело звучит", а
однажды вдруг посреди работы остановился и показал, что результат просто
следует из размерностей - уровень самоуважения А.Д. был столь высок, что
он не позволял себе публиковать работы, которые может выполнить средний
теоретик. Вспоминается такой случай. Уже позже, на одной конференции мы
сидели рядом на докладе о проблеме солнечных нейтрино - их поток
оказывался много ниже того, что требовала теория. Мне пришло в голову, что
трудность может быть обойдена добавлением других реакций с учетом так
называемого многофотонного поглощения. А.Д. решил, что такую идею надо
срочно рассчитать и потребовал, чтобы я немедленно этим занялся. В
обеденный перерыв я продумал, как и откуда подойти к задаче, сказал это
А.Д., но тут же получил отповедь: "Да не пути нужны сейчас, а цифры", и он
сам на каких-то клочках бумаги начал считать, время от времени лукаво на
меня поглядывая и слегка любуясь своею скоростью работы. Через полчаса
счет был закончен - идея не прошла, можно было вернуться в зал. (Проблема,
насколько я знаю, не решена и по сей день.)
В это лето мы много говорили о проблемах преподавания физики в школе и в
вузах. А.Д. мечтал читать лекции и много думал о принципах построения
различных курсов по физике, но преподавать ему после аспирантуры не
довелось (если не считать более pанних лекций в МЭИ): до 1968 г. был занят
оборонной, как ее называли, тематикой, когда освободился, его не допускали
к студентам, а после возвращения из Горького, в ответ на мой вопрос о его
намерениях, с горечью сказал, что уже физически не сможет прочесть лекцию.
Так и не исполнилась мечта Андрея Дмитриевича стать профессором...
А.Д. с большим уважением относился к памяти своего отца, известного
преподавателя и методиста Дмитрия Ивановича Сахарова. Он переработал и
подготовил к печати его учебник физики для техникумов; А.Д. говорил, что
эта книга может, как ему кажется, пригодиться и для средней школы, хотя
весь его педагогический опыт сводился лишь к занятиям со своими детьми.
Учебник этот, к сожалению, до сих пор не издан (сохранился ли?). Помимо
того, А.Д. переработал и сумел в 1973 г. выпустить в издательстве
"Просвещение" двенадцатое издание "Сборника задач по физике" Д.И.Сахарова,
предназначенное, как гласит титульный лист, для студентов педагогических
институтов. Надо сказать, что задачников по курсу общей физики существует
немало, они, как правило, очень схожи, и однотипные задачи кочуют из
одного в другой, отличаясь, в основном, лишь разбивкой по отделам,
подробностями в помещенных тут же решениях, да изредка добавкой новых
задач - их очень трудно придумать в классических, "обсосанных", как
говорят ученые, областях физики. Но в этом издании многое по-иному, здесь
живо проявилась индивидуальность А.Д.: ряд совершенно оригинальных задач,
в других- необычайные, свойственные лишь ему повороты мысли, способы
решения; боюсь только, что вряд ли эти задачи будут по плечу не только
средним студентам, но и их преподавателям. В черновиках у А.Д., возможно,
сохранились и другие задачи: он их рассказывал и от некоторых после
обсуждения отказывался, как от слишком трудных для студентов первых
курсов. (Более подробный разбор этих проблем - тема для другой статьи.)
Работа над задачником шла у А.Д. после основной, для отдыха. По утрам, до
завтрака он читал в то лето только что вышедшую книгу Адлера и Дашена
"Алгебры токов и их пpименение в физике частиц". Затем шел с детьми на
пляж, где обычно просиживали до обеда, благо на самом пляже были довольно
густые деревья. На пляже за А.Д. надо было внимательно следить - увлекшись
размышлениями он начинал подолгу бродить на солнце и дело кончалось
втиранием одеколона ит.п. Трудность была и в том, что в отличие от обычных
смертных А.Д., глядя на тихие волны, успокаивающий прибой или полет
бабочек, не затихал в истоме, а продолжал что-то обдумывать и вдруг
внезапно продолжал вчерашний разговор или спрашивал: "А как вы думаете,
студент сразу применит к такой системе правила Кирхгофа или постарается ее
симметризовать?", а то и похлеще: "Давайте оценим, за сколько времени
округляется в море булыжник". Через несколько дней я почувствовал, что
больше не выдержу таких пляжных испытаний и начал упреждать вопросы А.Д.
своими - парадоксами, задачами "кухонной физики" и т.п., которые
накапливаются у каждого ученого, имеющего отношение к преподаванию, тем
более, что ответы на них я обычно знал и мог спокойно предаваться нирване,
пока А.Д. размышлял. (Главным в общении с А.Д. было умение молчать, мы
могли часами сидеть рядом или прогуливаться, не говоря ни слова. Он не
испытывал от этого никаких неудобств.)
После обеда А.Д. отдыхал, дети читали, а затем допоздна пили чай. Он и
здесь был оригинален: сыпал в стакан 10-12 ложек сахара, нарезал яблоко, а
затем, не размешивая, все подливал и подливал кипятку, выпивая за вечер в
сумме несколько стаканов.
Первое время и на пляже, и во время чаепитий Люба очень нервничала - она
боялась, что разговоры будут вестись в основном о политике, но когда
убедилась, что мы говорим о физике, о поэзии, об истории, успокоилась, и
стало видно, что это просто маленькая, по сути, девочка, напуганная
обрушившимися на семью бедами, угнетенная необходимостью вести дом и все
время быть рядом с гениальным, но далеко не во всем понятным отцом. Как-то
все же Люба уберегла нас от надвигавшегося эксцесса. При поездке в Сухуми
А.Д. обратил внимание на многочисленные портреты Сталина - в маршальской
форме, в наряде генералиссимуса со всеми регалиями, с сыном Василием, даже
с пионеркой Мамлакат - приклееные к парпризам[1] машин, на витринах мелких
сапожников и овощных лавок (в те годы они были в большой моде, причем -
парадоксальным образом - именно у мелких частников). Мы оба стали совсем
по-детски соревноваться- кто обнаружит портрет в самом смешном соседстве.
Разъяренная Люба с трудом остановила нас и прошипела, что уже начинают
обращать на нас внимание возмущенные поклонники вождя и отца народов...
Второй смешной случай произошел, когда к нам проездом заехал мой друг,
большой любитель споров на любые темы. Почему-то они с А.Д. начали
разбирать, чертя на песке, ход лучей в каком-то сложном объективе -
вопрос, вообще говоря, школьной физики. При этом ни один не уступал, оба
горячились и отвергали мои третейские предложения. После того, как они
заключили пари (на козлиные рога, таккак мой друг - А.А.Козлов, против
сахарной головы) и мой друг уехал, А.Д. очень смущенно сказал, что он
слишком увлекся и, вообще говоря, спорить было нечестно, так как он только
что редактировал книгу отца, где этот объектив подробно рассмотрен.
Чтобы проиллюстрировать некоторые черты стиля научного мышления А.Д.,
позволю себе рассказать историю представления им моих работ.
При первой нашей встрече, когда А.Д. расспрашивал о том, чем я занимаюсь,
я рассказал о своей многолетней полемике с М.А.Леонтовичем и другими по
поводу релятивистских обобщений так называемых соотношений Крамерса -
Кронига. А.Д. очень высоко ценил Леонтовича и как ученого, и как человека,
поэтому с большим пристрастием проверял и его и мои выкладки, даже взял их
с собою в Москву, обсуждал в ФИАНе, но в итоге ("Платон мне друг, но
истина дороже") представил статью в журнал.
В 1970 г. я рассказал А.Д. свою теорию, по которой при фазовом переходе
(например, при конденсации пара или замерзании воды) выделяющаяся теплота
должна конвертироваться в характеристическое инфракрасное излучение. Идея
эта казалась с первого взгляда настолько дикой, что я уже потерял надежду
хотя бы досказать кому-нибудь ее до конца. А.Д. все терпеливо выслушал и,
конечно, начал столь же терпеливо мне объяснять, что этого не может быть,
но я не сдавался, приводил все новые доводы. Так продолжалось два вечера.
Наконец, А.Д. вдруг сразу как-то сказал, как бы додумывая вслух:
"Послушайте, а ведь это очень просто! Если, например, переохлажденная
жидкость быстро замерзает, то процесс выделения тепла - объемный, а
скорость любой теплопередачи, кроме излучательной, пропорциональна площади
поверхности. Значит, они - несовместимы. Срочно садитесь и пишите статью!"

(А.Д., правда, потребовал, чтобы я обсудил статью с Л.В.Келдышем и
Е.С.Фрадкиным, но здесь волновали его в основном детали применяемых
методов расчета, в необходимости существования эффекта он, видимо, не
сомневался. Более того, он все время настаивал, чтобы я поставил нужные
эксперименты, говорил, что иначе он сам проведет их у себя на кухне с
переохлажденным нафталином или салолом, чье излучение при принудительной
кристаллизации затравкой может или должно заставить кристаллизоваться
соседние переохлажденные капли.)
Метод рассуждений А.Д., когда он признал возможность существования эффекта
излучения, был самым простым из всех возможных- он сопоставил размерности
двух процессов: выделения тепла и его удаления. Нужно только подчеркнуть,
что рассуждения эти не только простейшие, они в то же время и наиболее
фундаментальны. (Видимо, именно потому творения гения кажутся - когда они
уже поняты и приняты - всегда очень простыми.)
Следующая работа относилась к такой проблеме. Известно, что световые
потоки имеют двойственную природу: некоторые явления можно описывать, лишь
считая их потоками квантов (поглощение, излучение), а некоторые - на
основе волновой теории (распространение в прозрачной среде,
интерференция). Единство двух типов описания стало в последние десятилетия
настолько привычным, а попытки выйти за его пределы - столь еретичными,
что никто не хотел слушать о построенной нами с Г.М.Рубинштейн теории, по
которой особенности распространения света в различных средах и некоторые
другие явления объясняются не волновой природой света, а учетом
длительности процесса поглощения и переизлучения квантов электронами
среды.
Эту идею А.Д. принял сразу - он сказал, что его всегда заботила проблема
дуалистичности световых волн и он сам всегда рисовал себе более
механистическую картину столкновения и взаимодействий частиц - физики его
поколения в отличие от последующих еще воспитывались в рамках классической
парадигмы и поэтому внутренне были готовы к обсуждению концептуальных
проблем. (По рассказам А.Д. я понял, что в молодости он был близок к
идеям, которые привели Фейнмана к созданию так называемого метода
диаграмм, и очень жалеет, что не успел или не смог нечто подобное
осуществить.) Поэтому еще одну мою работу - по общей теории длительности
взаимодействия частиц - А.Д. безоговорочно и даже почти без обсуждений
представил в "Доклады": он всегда был уверен, что процесс столкновения
частиц длится вполне определенное время, хотя в канонической теории этот
вопрос не обсуждается.
Нужно вспомнить разговор еще по одной проблеме. Я как-то заметил, что с
детства пытаюсь выяснить, что заставляет воду подниматься вверх по
древесному столбу, ведь никакие капиллярные силы или внутреннее сцепление
столба воды не могут обеспечить подъем влаги, иногда на сто метров. А.Д.
очень оживился, сказал, что сам над этим думал, опыты в этом направлении
когда-то ставил еще его отец. Мы разобрали ряд гипотез, хотя и сознавали
свой дилетантизм, но все же смогли все их отвергнуть. Через год или два я
снова заговорил о проблеме деревьев, сказал, что придумал некий вариант
ультразвукового насоса (от излучений клеток корней). Такой подход А.Д. в
принципе одобрил, хотя и мне и ему было ясно, что надо от "принципа"
переходить к более основательным расчетам и только тогда, если они
приведут к обнадеживающим результатам, можно будет говорить об
экспериментальной проверке ит.д. Все эти построения заняли у меня и моих
соавторов много времени, а статьи по этой проблеме были нами опубликованы
в таких журналах, где почему-то не разрешается приносить кому-либо
благодарности.
Обсуждения с А.Д. сыграли внутренне очень большую роль в этой работе, а
кроме того, я наглядно убедился в его интересе к весьма далеким областям
науки.
Каюсь, и тогда, и позже я воспринимал А.Д. в первую очередь как великого
ученого. Было просто обидно, что он тратит свой колоссальный творческий
потенциал на что-то иное, кроме науки. Да и кто мог предвидеть наступление
таких времен, когда Андрей Дмитриевич будет выступать на Съезде, на
Верховном Совете, и мы сможем месяцами почти ежедневно видеть его на
экране телевизора? (Говорят, Елена Георгиевна на панихиде сказала
М.С.Горбачеву, что жалеет его: "Где Вы теперь найдете такого оппонента?")
А.Д. никогда не обижался, когда я осторожно спрашивал, почему он
занимается правозащитной и общественной деятельностью. Он объяснял свое
поведение и семейными традициями (предки были священниками, учителями), и
тем, что ему - при наличии всех его регалий (это было до ссылки в Горький)
- грозят меньшие беды, чем другим, фактически он, мол, может до какой-то
степени прикрывать собою других диссидентов. И потом, неизменно добавлял
он, должен ведь кто-то начать, показать пример народу. Весь мой скепсис
разбивался о его целенаправленную жертвенность - А.Д. действительно ничего
не боялся! Большую роль в его интересе к общественным делам играло, мне
кажется, и то, что, во всяком случае, до начала совместной жизни с Еленой
Георгиевной, его интеллектуальный багаж покоился на традициях
дореволюционной русской интеллигенции: с ним много занимались дома, и это
уберегло его в ранние годы от литературы соцреализма, дало иную шкалу
моральных ценностей. Меня поразило, например, что А.Д. мог читать наизусть
Надсона, кумира студенчества времен его дедов. Как-то очень тепло он
говорил о В.Г.Короленко. (Мне всегда казалось, что они во многом схожи.)
Больший интерес к современной литературе, осмелюсь утверждать, возник у
А.Д. под влиянием Елены Георгиевны, которая, видимо, всегда была причастна
к литературно-художественной среде. (Помню в "Юности" 60-х гг. ее
публикации стихов Вс.Багрицкого и др.)
Единственный вопpос, котоpый я ни pазу не pешился пpямо задать, это о
чувстве личной ответственности за pешающее участие в создании водоpодной
бомбы. Впpочем, случайно возникали ситуации, схожие с таким вопpосом. Так,
пеpебиpая как-то только что купленные мною книги, А.Д. взял почитать на
ночь "Колыбель для кошки" Куpта Воннегута. (Содеpжание напоминать, думаю,
не надо - вещь сейчас уже известная.) Утpом, когда он ее веpнул, вид у
него был невыспавшийся, и весь день он ходил как-то особенно погpуженным в
себя. Я спpосил его о книге, он только досадливо мотнул головой и не
ответил, но когда вечеpом я сам ее пpочел, то ужаснулся своей
неостоpожности - аналогии могли быть достаточно пpямыми, и больше о ней не
говоpил. Косвенный ответ я получил и тогда, когда как-то обpонил, что если
бы не бомбаpдиpовка Хиpосимы и Нагасаки, то тpетья миpовая война, да и
только высадка амеpиканцев в Японию пpинесли бы несpавненно больше жеpтв.
А.Д. очень разволновался и сказал, что никакие последующие события не
могут оправдать эти бомбардировки. (Сейчас, конечно, ответы на эти и
многие другие вопросы нужно искать в сборнике статей А.Д. "Тревоги и
надежды" и в двух книгах его воспоминаний, изданных в США, которые,
несомненно, выйдут и у нас. Делом чести для Академии наукСССР должно быть
издание Собрания сочинений А.Д.Cахарова!)
Разногласия возникали и при разговорах о поддержке некоторых диссидентов,
которых я знал. В то время было очень много разговоров и волнений по
поводу возможности отъезда некоего X, физика по образованию, рьяно
поддерживавшего все псевдонаучные завихрения. Мне казалось, что подобным
людям нельзя доверять - они одним своим соучастием могут опорочить любую
идею. А.Д. возражал: пусть человек путается в науке, она вообще не его
дело, но если он прав в своих политических воззрениях, нужно ему помочь. И
таких случаев было немало, всепрощенство А.Д. носило поистине евангельский
характер! Вот пример: как-то вечером, уже в 1988 г., Елена Георгиевна
рассказывала, что в Горький было прислано более четырех тысяч ругательных
и оскорбительных писем - и не только от коллег. Одно письмо было особенно
обидным, исходило оно от физика, которого А.Д. хорошо знал уже лет сорок.
А.Д. согласно кивал головой, когда Елена Георгиевна, кипя от возмущения,
говорила, что это письмо она не может забыть. И надо же было так
случиться, что на следующее утро, когда мы стояли у входа в аудиторию,
именно этот человек бросился радостно приветствовать А.Д. Я попытался
встать между ними, но А.Д. пожал протянутую руку и спокойно заговорил. Я
не выдержал и спросил у этого коллеги - помнил ли он о письме в Горький.
Он как-то смешался, но А.Д., честное слово, покраснел намного больше, ему
было стыдно за старого знакомого, а может быть, и за меня.
Возможно, А.Д. был единственным истинным христианином, которого я видел.
Когда, году в 1973, Елена Георгиевна и А.Д. впервые попали в древний
Сионский собор в Тбилиси, они поставили и зажгли свечи у одной из икон. В
те годы это еще не было принято; я, конечно, ничего не заметил, но потом
как-то заговорил о Боге, о вере, о разнообразии верований среди ученых.
А.Д. охотно поддерживал этот разговор, говорил о своем естественном
неприятии тех или иных систем догм, но в то же время о религии как
основном источнике морали народа. У него не было какого-либо однозначно
выработанного отношения ко всем этим проблемам (такое состояние, мне
кажется, характерно для ученых-естественников).
Не являлась при этом исключением и заповедь "не сотвори себе кумира". А.Д.
с громадным, прямо сыновним пиететом говорил об Игоре Евгеньевиче Тамме,
рассердился, когда я повторил какую-то довольно-таки безобидную шутку,
ходившую между физиками, о И.В.Курчатове. ("И неправда. Это совсем не
так", - мгновенно ответил он. У А.Д., когда он сердился, голос становился
высоким и тонким, а слово "неправда" являлось, по-видимому, самым резким
выражением.) Он с восхищением рассказывал о невероятной выносливости
Ю.Б.Харитона, о фантазии и богатстве идей Я.Б.Зельдовича, знал и при
случае приводил множество историй о Я.И.Френкеле, экстраординарность
которого, по-видимому, очень ценил. Но при этом все ссылки на тот или иной
авторитет, даже на почти священный для всех физиков "Курс теоретической
физики" Л.Д.Ландау и Е.М.Лифши-ца, воспринимал с едва заметной, но явно
скептической улыбкой. Однажды я даже услышал от него почти
святотатственные слова: я сослался на статью Эйнштейна, А.Д. отодвинул
книгу, задумался и сказал: "Нет, что-то не то". Долго, очень долго
пришлось убеждать его, что это "то", аргументы он, казалось, просто не
слышал, пока сам не пришел к выводу, что Эйнштейн прав. (Дня два я был как
на раскаленной сковороде: аргументация Эйнштейна казалась мне, как всегда,
безупречной, но ведь А.Д. в ней сомневался!)
А.Д. мог быть и бывал очень резок в научных спорах. На тех немногих
семинарах, где мне довелось его видеть, он мог сразу оборвать
выступающего, который ошибается или мешает проведению основной линии
обсуждения. В политических спорах он, вероятно, бывал много мягче, понимая
возможную вариативность мнений или решений, необходимость компромиссов,
недопустимых в науке. В споры литературные общего плана ит.п. он старался
не вступать или, если он высказывал какое-то мнение, а ему противоречили,
как бы отходил, с мягкой улыбкой, в сторону.
Но вернусь к хронологической последовательности событий.
Отдых нравился как будто и А.Д., и детям, но в начале августа А.Д. настоял
на отъезде, так как Дима не выполнил какое-то школьное задание и обещал
сделать его именно в августе. Возможно, у А.Д. были и другие причины
торопиться в Москву - я не считал удобным расспрашивать его о
правозащитном движении, а А.Д. сам на эти темы никогда не заговаривал.
Вскоре после отъезда А.Д. в эту же деревушку по его устной рекомендации
приехала Елена Георгиевна с сыном. При первом знакомстве мы почему-то
решили, что она служит совсем по другому ведомству: ее энергичность, даже
напористость, весь темперамент как-то резко контрастировали с характером и
поведением А.Д. Попытки с того или иного бока выяснить истину ничего не
давали, Елена Георгиевна смеялась над нашими осторожными вопросами и
заходами, ни в чем не признавалась. А зимою, когда я в Москве позвонил
А.Д., Люба мне сказала, что папа теперь живет на улице Чкалова.
В квартире Елены Георгиевны, казалось, плотность населения превышает все
мыслимые пределы. Единственное относительно свободное место - довольно
большая, по московским, конечно, масштабам, кухня с диваном и овальным
обеденным столом. Первое впечатление, что молодожены несколько стесняются
своего счастья перед посторонними. Кажется также (и это не только мое
мнение), что Елена Георгиевна вначале недооценивает научный потенциал и
заслуги А.Д. Потом только начинаем понимать, что ей, врачу-педиатру по
специальности, но гуманитарию по всему складу характера, конечно, ближе и
понятнее Саха-ров- великий гуманист, чем Сахаров - великий физик-теоретик.

Разительны изменения во внешнем облике А.Д.: если раньше он мог с
недоумением вытащить из кармана майку вместо платка или задумчиво пытаться
засунуть в карман полотенце, выйти в порванных брюках, то теперь Елена
Георгиевна тщательно следит за его одеянием, повязывает галстук, который
позже - это неисправимо - обязательно сбивается набок. (Светскость,
впрочем, привить ему было невозможно. Как-то много лет спустя я преподнес
Елене Георгиевне миниатюрный томик Высоцкого. "Посмотри, Андрюша, какая
милая книжка", - сказала она. А.Д.С. cпиною к нам смотрел в окно. "Да, да.
Очень милая", - не поворачиваясь, вежливо отвечает он.)
Мягко, но решительно А.Д. перебивает Елену Георгиевну и начинается
разговор о физике, работа ведется тут же, на краешке стола: светские
формальности окончены. В перерывах этих расчетов мы о чем-то говорим, пьем
чай, кто-то из домашних заходит и выходит, звонит телефон, кухня полна
дыма - "Беломор" хозяйки и мои сигареты, А.Д., присутствуя, отсутствует -
он думает.
Летом 1976 г. они вдвоем приезжают в Тбилиси - здесь проводится очередная
Рочестерская конференция. Время не очень подходящее для южного города, но
большинство участников - преподаватели университетов и все большие научные
конференции приходится приурочивать к студенческим каникулам.
Мне опять везет и почти все время конференции удается проводить с А.Д.
(Неожиданный финал: из высоких сфер мне передают, но только устно и после
конференции, благодарность за то, что я все время был рядом с А.Д. и тем
самым, мол, уберегал его от контактов с иностранцами и диссидентами.
Правда, очень много времени вместе с нами бывал Сидней Дрелл, известный
физик из США, которому в 1983 г. А.Д. адресовал свое знаменитое открытое
письмо, да в номер заходили активные деятели хельсинского движения в
Грузии М.Костава и З.Гамсахурдия, но это, по-видимому, считалось меньшим
злом.)
А.Д., как и шесть лет назад, исправно посещает все заседания, он уже
кое-как понимает и английский (точнее, "физический английский")
докладчиков. Здесь уже все знают, что это и есть тот самый Сахаров, его
издали и вблизи фотографируют, просят разрешения пожать руку и, конечно,
цитируют работы по распаду протона, которые, если они подтвердятся,
приведут к революции в физике элементарных частиц. (Вопрос об
экспериментальном подтверждении или опровержении этой фундаментальной
теории А.Д. до сих пор не решен.)
А.Д. известен уже не только в среде физиков, даже в ресторане, где мы
постоянно обедали, официанты молниеносно - не думая о чаевых - нас
обслуживают и сообщают всем посетителям, кто у них в зале. А когда
потребовалось переменить авиационные билеты и мы с А.Д. пришли в
переполненное здание аэровокзала, то начальник, к которому я подошел с
документами А.Д., спросил: "Тот? Можно пожать ему руку?" - и тотчас
приказал сделать все, что нужно, категорически отказавшись взять доплату,
он только с истинно кавказским темпераментом повторял: "Такая честь!"
В перерывах заседаний мы водили Елену Георгиевну и А.Д. по мастерским
наших художников, которые тихо спрашивали: "А можно им что-нибудь
подарить?". А.Д. очень нравилось мастерство чеканщиков и сам процесс
изготовления картины на листе меди. Он расспрашивал К.Гурули о деталях
работы и говорил, что хочет сам когда-нибудь попытаться чеканить. (А.Д.
часто говорил о том, что мечтает делать что-нибудь руками, мастерить, но,
по-моему, ему это редко удавалось.)
В последний день конференции правительство Грузии во главе с
Э.А.Шеварднадзе устраивало прием в честь почетных иностранных гостей.
Приглашение получил, к своему невероятному удивлению (напомню, семьдесят
шестой год), и А.Д., впервые за последние и, конечно, последующие 10 лет:
блистательные дипломатические таланты Шеварднадзе тогда еще никто не
провидел, этот его поступок вызвал буквально шок в кругах собравшихся в
Тбилиси физиков.
Поведение А.Д. все время контролировалось соответствующими органами, и
когда, например, он с супругой был у нас дома, то почти на каждой площадке
лестницы стояло по одному штатскому "искусствоведу". (На самой
конференции, в общем столпотворении, они были незаметны.) Но такая слежка
носила, надо сказать, двойственный характер. Так, однажды мы возвращались
поздно вечером после традиционного конференционного банкета на горе Св.
Давида. Так как мы ушли с середины банкета, надо было пройти пешком
довольно приличное расстояние по плохо освещенным улицам. В Тбилиси по
вечерам и тогда и сейчас спокойнее, пожалуй, чем в любом другом городе, но
я все же нервничал и попросил даже одного из своих друзей пойти вместе с
нами. По дороге я заметил, что то впереди, то позади нас все время идут
два плотных молодых человека, явно не физики и явно не тбилисцы, причем
они не пытаются как-то маскироваться, но и не стараются услышать наш
разговор. А.Д., когда я ему их показал, махнул рукой и сказал, что его
просто охраняют - ведь если даже нечаянно что-нибудь с ним случится, то
обвинят правительство, вот оно и принимает меры.
Кстати, я несколько раз его спрашивал о взаимоотношениях с этими органами.
Он говорил, что ему приходилось не раз встречаться с Берия, но о деталях
умалчивал, только усмехался. Однажды лишь он рассказал о самой
запомнившейся истории, связанной с КГБ. Двум выпускникам спецшколы было
дано нечто вроде дипломного задания: не имея никакой предварительной
информации и никаких связей, приехать в Москву, отыскать город и
местоположение секретного объекта, устроиться в нем на работу, пройти в
кабинет А.Д. и вручить ему документы с какими-то добытыми сведениями. "Я
был потрясен, - сказал А.Д., - и поставил им пятерки. Не знаю только, чем
это кончилось для их начальства".
Один характерный для стиля работы А.Д. штрих. Его очень заинтересовала
одна моя работа и при каждой встрече он спрашивал, как она продвигается,
понукал меня, говоря, что сам поставит у себя дома на кухне решающий
эксперимент. Опытная проверка, однако, оказалась не такой простой, она и
посейчас не представляется мне законченной, но тогда почудилось, что
главный результат уже налицо. Поскольку выводы были все же не
однозначными, А.Д. предложил провести обсуждение, что-то вроде маленького
семинара с участием нескольких сотрудников ФИАНа и нашего Института. Тут,
честно говоря, и мне, и экспериментаторам досталось по первое число: А.Д.,
как уже говорилось, на семинарах был беспощаден, требовал дотошного
анализа малейших деталей, проверок и перепроверок, отмечал все мыслимые
возможности влияния посторонних факторов.
Статья с описанием обсужденного тогда, но все же предварительного
результата, была опубликована в международном журнале лишь через год,
когда после утомительной борьбы в инстанциях мы опустили в ней
благодарности за обсуждения. (В конце научных статей полагается
благодарить тех, кто существенно помог в ходе работы, при обсуждении
результатов ит.п. Наше руководство боялось запятнать себя признанием того,
что советы сотрудникам вверенных их попечениям учреждений дает опальный
академик.)
В следующий раз Елена Георгиевна и Андрей Дмитриевич приехали в Тбилиси
лишь в мае 1988 г. на конференцию "Кварки88". Годы ссылки очень повлияли
на А.Д. - он ссутулился, стал как-то ниже ростом, жаловался на быструю
утомляемость. А.Д., по-видимому, никогда не был хорошим оратором, но
сейчас он еще больше запинался, как бы думал вслух. Во время конференции
он признался, что уже не все с ходу понимает - годы без семинаров, с
редкими лишь приездами коллег-теоретиков из ФИАНа сделали свое, и
некоторые новейшие направления теории А.Д. должен был осваивать заново. А
тут все больше и больше времени и сил требовали общественно-политические
проблемы, где, как сейчас выяснилось, его никто заменить не может...
Несмотря на все это, А.Д. с прежним энтузиазмом обсуждал ряд парадоксов
физики, наш разговор начался так, как будто и не было перерыва в 12 лет -
он помнил и свои возражения, и мои аргументы, и детали экспериментов.
Смогли также подробно обсудить мою книжку, которая готовилась к печати и
контрольный экземпляр которой я успел переслать А.Д. осенью его последнего
года. С удовольствием- как читатель тонкого журнала кроссвордов - он
обсуждал возникающие и давно известные парадоксы: это ведь тоже
своеобразная интеллектуальная игра, не влияющая, как правило, на
практические результаты и поэтому часто опускаемая более прагматически
настроенными учеными.
Интерес А.Д. к этой книжке подкреплялся и такими обстоятельствами. Как и
всякий ученый, он хотел, чтобы его работы были известны научному
сообществу и должным образом оценены. Между тем, много его работ, и притом
пионерских, до сих пор имеют различные грифы секретности, давно уже не
актуальные, и потому не публикуются. А.Д., естественно, не хотелось
числиться физиком, известным главным образом по Нобелевской премии мира,
самой, конечно, престижной, единственной в СССР, которой тщетно добивались
многие выдающиеся деятели, но премии все же не профессиональной. (За
осуществление термоядерных реакций премия, ввиду, по-видимому, их военных
приложений, ни А.Д., ни Э.Теллеру не была присуждена: распад протона,
работа нобелевского класса, до сих пор не идентифицирован
экспериментально.) Поэтому А.Д. было неприятно замалчивание некоторых из
его немногочисленных опубликованных работ.
Так, А.Д. несколько раз мне рассказывал, что еще в своей кандидатской
диссертации 47года он фактически первым предложил так называемую теорию
многофотонных процессов, микроскопическую основу нелинейной оптики,
переоткрытой и бурно развивавшейся после 1960 г. Диссертация эта осталась,
к сожалению, неопубликованной, и только в одной его статье того времени
удалось найти подстрочное примечание, где упоминалась основная идея такой
теории. Эта идея А.Д. осталась, таким образом, забытой, никем и никогда
она не упоминалась. Мы обговорили, как и где ее можно упомянуть, и я,
конечно, процитировал статью в книжке, отметил большую поддержку,
оказанную А.Д. моей работе и т.д.
Еще один раз мне удалось обрадовать А.Д. Я давно мечтал получить его
портрет с автографом, но как-то раньше не было подходящей фотографии, было
неудобно беспокоить его по пустякам. И вот тут я дал ему случайно
затерявшийся у меня дома номер журнала "Физикс тудэй" 1985 г. с
фотографией и заметкой о присуждении А.Сахарову высшей научной награды США
- премии Франклина - за основополагающие работы по термоядерным реакциям и
за выдвижение идеи термоядерного реактора, Токамака. Оказалось, что А.Д.
об этой премии забыл - журналы в Горький ему пересылали весьма выборочно.
Он очень обрадовался, забрал журнал, на следующий день рассказал об этом
некоторым физикам, а всего через несколько дней в "Известиях" или в
"Правде" появилась статья о прогрессе в развитии термоядерных реакторов и
о заслугах в этой области академика А.Д.Сахарова.
О жизни в Горьком Елена Георгиевна и Андрей Дмитриевич старались говорить
с юмором, вспоминали, как много там удалось купить книг, недоступных в
Москве, никогда не доводилось чаще смотреть кинофильмы. Тут же, правда,
замечалось, как выбирали себе будущее место на кладбище. Вспомнили, как с
них хотели получить квартплату за квартиру, в которую насильно вселили, и
как внезапно ночью, в декабре восемьдесят шестого, к ним постучали в дверь
и деликатно попросили разрешения установить телефон и при этом сказали,
что за установку денег платить не надо (через день к А.Д. звонил
М.С.Горбачев). Елена Георгиевна вспоминала газетную кампанию против них,
поток ругательных писем, никто из сотрудников теоретического отдела ФИАНа
не согласился выступить против А.Д. (это им стоило многих поездок, премий
и т.д.), академик В.И.Гольданский в ответ на предложение написать письмо с
порицанием попросил показать ему, чтобы точнее обосновать свою критику,
иностранные публикации А.Д. - их, конечно, не показали, но и настаивать на
писании перестали...
А.Д. только улыбался: он, как видно, не таил зла. Единственно только,
когда разговор дошел до пощечины, которую он дал известному обскуранту
Н.Н.Яковлеву, автору статей и книги "ЦРУ против СССР", в которых, помимо
всего прочего, написано черт-те что о Елене Георгиевне, А.Д. оживился, и с
гордостью подтвердил факт пощечины (все же и он не полностью проникся
духом евангельского смирения). Показательно, как этот эпизод воспpиняли
другие люди: Лидии Корнеевне Чуковской принадлежит замечательная фраза -
"Как мог Андрей Дмитриевич позволить себе дотронуться до него рукой?" (Я
вспомнил и, конечно, тут же передал А.Д. еще одну книгу того же автора -
"1 августа 1914 года", где столь же убедительно выявляются масонские
заговоры, приведшие к началу пеpвой мировой войны, а, следовательно, затем
и к революциям в России.)
Во время конференции А.Д. передали обращение к нему ученых Академии наук
Азербайджана и копии документов по истории Карабаха как исконной
территории Азербайджана. Мы долго говорили о самом понятии "исконная
территория" - какой исторический момент принять за точку отсчета
принадлежности той или иной области, особенно при этнической и
исторической чересполосице Кавказа? Ситуация патовая, радикальные выходы
не просматриваются. Новый Кашмир или Ольстер? Больше всего, сказал А.Д.,
он боится того или иного фундаментализма. А может, предложить такую меру,
как исключение республики из Союза? (Позднее такое предложение он оформил
как статью 18 своего проекта новой Конституции.)
Елена Георгиевна саркастично заметила, что она очень удобная жена для
академика Сахарова: она была еврейка, когда нужно - она армянка, повод
обвинить А.Д. в пристрастии всегда найдется.
А.Д. меньше, чем в прошлые годы, говорил о науке. Повлияло, видимо, многое
- ссылка, возраст, возможности большей политической активности. Он только
с обидой сказал, что никто не счел нужным прибегнуть к его опыту для
анализа причин и последствий аварии в Чернобыле, ни обсудить на должном
уровне его предложения о путях развития атомной энергетики. (Трудно
понять, чем руководствовалась при таком небрежении правительственная
комиссия, если она действительно ставила перед собою конструктивные цели.)

Вспомнил А.Д. об учебнике своего отца, сказал, что постарается к нему
вернуться, что накопились у него и некоторые новые задачи для младших
школьников. (Пару задач он тут же подкинул моему сыну.)
Об отношении А.Д. к национальным проблемам можно, как мне представляется,
судить по истории, которую рассказал мне как-то физик Y, а затем полностью
подтвердил А.Д.
В 1946 или 1947 г. Y был прикомандирован как начинающий теоретик к отделу
И.Е.Тамма. Вскоре уже он просто бредил А.Д., считая, что перед ним
гениальнейший физик будущего. Y решил, что нужно непременно с ним поближе
сойтись, начал искать повод поговорить по душам. Тут как-то на семинаре во
время доклада А.Д. несколько теоретиков, по какому-то совпадению - все
евреи, бурно с ним поспорили. Y, решив, что теперь тема для разговора
есть, подошел после доклада к А.Д. и стал говорить, что надо всем
порядочным людям объединиться против этого еврейского засилия в физике и
т.п.
А.Д. молча выслушал этот монолог, повернулся и, не сказав ни слова, ушел.
Через четверть часа Y был вызван к Тамму. В кабинете сидел А.Д., который
слово в слово повторил всю речь Y. Игорь Евгеньевич резко сказал: "Молодой
человек, потрудитесь до конца дня взять все свои документы. Завтра Вас
сюда не пустят".
Лет через 25 после этого мы как-то встретились втроем. А.Д. вполне
доброжелательно говорил с Y, расспрашивал о его работе. Потом он мне
сказал, что это, по-видимому, была просто глупая юношеская выходка: Y
занимал высокое научно-административное положение, и никто его в
антисемитизме или национализме не обвинял.
Характерным для А.Д. как человека, пришедшего к проповеди гуманизма через
науку, было такое рассуждение. Говорили о чьей-то болезни, лечение ввиду
сложности и редкости заболевания могло обойтись во много десятков тысяч
долларов. А.Д. резко сказал, что такое лечение безнравственно - при общем
дефиците медикаментов и услуг на эту же сумму можно излечить многих и
многих больных. Здесь уже над эмоциями явно превалировал государственный
подход- стремление оптимизировать баланс реальных нужд и возможностей
общества, того, что через год, увы, лишь начало проявляться в деятельности
народного депутата А.Д.Сахарова.
А.Д. сказал, что ему награды так и не вернули и, более того, Елену
Георгиевну помиловали, а не реабилитировали. Оба только засмеялись, когда
моя жена заметила, что А.Д. теперь дважды Герой Соцтруда, так как в
опубликованном постановлении было сказано, что он лишается звания Героя -
а он ведь был трижды Герой. А.Д. заметил, что юридически он действительно
дважды Герой, раньше он этого не учитывал, так как постановления сам не
читал; интересно, как отреагируют в верхах, если он так где-нибудь
подпишется.
В последний раз Сахаровы приехали - на два дня - в Тбилиси в мае 1989 г.:
после кровавых событий 9апреля академик Т.В.Гамкрелидзе[2] уговорил А.Д.
приехать и самому посмотреть на место и на жертвы трагедии - мнение А.Д.,
его выводы о причинах и последствиях этой бойни могли, в условиях
конфронтации населения Грузии и всей демократической общественности с
верхушкой армии и бюрократии, иметь решающее значение.
Прилетели они поздно ночью, и А.Д. тут же попросил меня прийти к ним
пораньше утром: оказалось, что он в суматохе проходившего накануне
собрания Академии наук согласился на просьбу Т.В.Гамкрелидзе; главное для
него - помочь людям, сделать все, чтобы вмешательство военных в
демократический процесс не стало прецедентом.
Пришлось заочно знакомить А.Д. с людьми, с которыми ему предстояло
видеться, еще раз в качестве свидетеля - говорить о том, что никаких
антирусских выступлений в Тбилиси не было, город ни в коей мере не утратил
своих интернациональных черт, принципов "общего дома", некоторая
обостренность национального самосознания- это, увы, печальное веяние
времени, несколько отдельных выкриков, два-три лозунга не делают погоды
среди сотен других. А.Д. и Елена Георгиевна просто еще раз проверяли себя:
много раз бывая в Грузии, в Тбилиси и на побережье, они считали, что здесь
националистические эксцессы невозможны, обострения - да, но такие, которые
можно разрешить мирным путем.
В первый же день А.Д. побывал у Первого секретаря ЦККП Грузии
Г.Г.Гумбаридзе, где просил о скорейшем освобождении пяти арестованных
тогда лидеров неформалов, а также в больницах, где лежали раненные и
отравленные участники демонстрации. Их пребывание в больнице было снято
для телевидения: А.Д. пытался утешать людей, уговорить их, ссылаясь на
свой нелегкий опыт, прекратить голодовку. Елена Геоpгиевна звонила детям в
США, друзьям в Италии и Франции, послу США Мэтлоку с просьбой о приезде
иностранных врачей. (Приезд врачей существенно разрядил обстановку в
Грузии!)
Мне удалось пробыть с ними и проговорить несколько ча-сов- завтраки и
обеды в гостинице. А.Д. был очень печален: положение больных, общая
ситуация в республиках, национальная напряженность, подготовка к I Съезду
требовали колоссальной затраты эмоциональных и интеллектуальных сил. Я
никогда не слышал от А.Д. резких выражений, но лицо его было именно в этом
плане весьма выразительным, презрительно сморщилось, когда Т.В.Гамкрелидзе
упомянул о "Русофобии" И.Р.Шафаревича, некогда его соратника по так
называемому диссидентскому движению.
Науки мы коснулись лишь однажды, стоя на балкончике над Курою. А.Д.,
по-видимому, не любил делиться какими-либо замыслами будущих работ: если
идея возникала, он ее сам тут же и разрабатывал или откидывал. Но тут
вдруг, правда, с подачи Елены Георгиевны, он начал обсуждать проблему
прогноза землетрясений (знал, что я этим занимался) и возможность снятия
напряжений серией превентивных направленных взрывов. Моя пессимистическая
оценка его разочаровала, и мы снова вернулись к национальным проблемам.
Через несколько часов А.Д. улетел в Москву.
Мне не хочется заканчивать эти воспоминания на такой печальной ноте.
Постараюсь поэтому кое-что добавить для воссоздания облика великого
ученого.
Легенды об Андрее Дмитриевиче, ходившие, в основном, между физиками, очень
характерны: в них делалась невольная (достойная анализа Фрейда) попытка
объяснить его необычность, непредсказуемость решений и замыслов
какими-либо внешними и поэтому более понятными факторами. Вспомним, для
пояснения этого феномена, бесчисленные легенды и анекдоты об А.С.Пушкине,
бурно публиковавшиеся лет сто назад, - он единственный из русских
писателей был удостоен чести войти в герои фольклора.
Легенды об ученых распространены в научной среде (частично они были
собраны В.Турчиным в книге "Физики продолжают шутить"). Наиболее красочные
из них, в основном об Я.И.Френкеле, Андрей Дмитриевич любил пересказывать.
Поэтому, а также потому, что эти слухи и рассказы явственно показывают
отношение к А.Д. со стороны физического сообщества, я позволю себе
изложить их тут. Некоторые эти легенды я пересказывал А.Д., и он, смущенно
улыбаясь, опровергал их или подтверждал.
1. А.Д.Сахаров, конечно, еврей и настоящая его фамилия Цуккерман.
Эта версия, столь удобная для общества "Память" и иже с ним, иронически
отражена даже в одной из депутатских элегий Е.Евтушенко.
А.Д. говорил, что фамилия его, несомненно, крестьянского происхождения,
прадеды были священниками, единственная "посторонняя часть" - дед со
стороны матери, обрусевший грек А.С.Софиано, офицер-артиллерист.
2. Сахаров происходил из очень богатой семьи, поэтому с ним особенно много
занимались в детстве, он и стал вундеркиндом.
Родители А.Д., как он говорил, были не очень высокого мнения о советской
школе и до шестого класса он занимался с ними и с приглашаемыми учителями
дома. Отец очень рано определил его способности к точным наукам и
инженерии. На вопросы о "богатстве" семьи или просто достатке А.Д. только
улыбался.
3. Уникальные способности и знания А.Д. проявились уже на пеpвом курсе
университета. Так, в теплушке, во время эвакуации, он сходу одолел книгу
В.Гайтлера "Квантовая теория излучения", в те годы- предел сложности для
начинающих физиков-теоретиков.
Эта история рассказана в одной из блестящих новелл И.С.Шкловского в
журнале "Химия и жизнь" 1988 г. Когда я ее пересказал, А.Д. досадливо
махнул рукой и сказал, что тогда дай Бог ему было суметь прочесть
какую-нибудь книгу по общей физике, а успехи в студенческие годы были
далеки от блестящих.
4. После университета А.Д. работал на заводе и сделал какие-то важные
изобретения.
"Да, - подтвердил А.Д., - на заводе действительно работал, чуть ли не в
военной приемке. Изобретения были и, знаете, я ими очень горжусь". (А.Д.
как-то сказал, что жалеет о невозможности получить авторское свидетельство
на "магнитную бутылку", очень уж такое свидетельство красиво выглядит -
еще одно проявление сохранившейся в нем детскости и непосредственности.)
5. Сахаров пытался поступить в аспирантуру к Л.Д.Ландау, но не мог с
требуемой скоростью провести какой-то расчет. Расстроенный отец тут же
позвонил И.Е.Тамму, Тамм попросил А.Д. срочно придти и они вдвоем всю ночь
прогуляли по набережной, говоря о физике. К утру Игорь Евгеньевич сказал
удивленному А.Д., что он уже сдал экзамен и принят в аспирантуру. (В этом
рассказе, его, кстати, очень любят именно в ФИАНе, отражается и всеобщее
поклонение памяти И.Е.Тамма.)
А.Д., когда я ему рассказал эту легенду, удивился: он никогда не пытался
сдавать ландауский минимум, при всем уважении к Л.Д.Ландау он всегда
чувствовал, что ему ближе школа Л.И.Мандельштама и И.Е.Тамма, а в
аспирантуру был принят после посылки Тамму некоторых, самостоятельно
выполненных расчетов.
6. Сахаров был выбран академиком прямо из кандидатов наук.
И это было не так. Первоначально планировалось, что его выберут
членом-корреспондентом, что не давало еще почему-то степени доктора наук.
Поэтому срочно, с его минимальным участием и, конечно, без защиты, была по
отчетам оформлена докторская диссертация и затем лишь прошли выборы.
7. Сахаров всегда высказывал крамольные мысли, но по личному приказу Берия
и его ближайших преемников около него находились два-три доверенных
человека, которые ему поддакивали и тем самым пресекали их дальнейшее
распространение.
А.Д. сказал, что хотя, по счастливой случайности, самые близкие ему люди в
годы террора не пострадали, он всегда понимал, где находится, записывать
свои мысли начал только во времена поздней оттепели, но какую-то
правдоподобность рассказов отвергнуть все же не может.
8. Когда правительство подарило Сахарову, одному из первых, только что
начавшую выпускаться автомашину "Победа", он, поездив на ней пару дней,
обменял машину на подержанный велосипед кого-то из сотрудников, на который
давно зарился.
А.Д. смущенно улыбался, не опровергая и не подтверждая такие рассказы.
9. Сахаров пользовался таким авторитетом в Академии наук, что мог
проводить на выборах тех, кому симпатизировал.
А.Д. усмехнулся и сказал, что несколько раз предлагал выбрать иностранным
членом Академии американского теоретика М.Гелл-Манна, но ему всякий раз
заявляли, что это политически нецелесообразно и лучше даже не ставить
вопрос на голосование, чтобы потом не конфузиться. (Кстати, он никогда и
не пытался выдвинуть кандидатуру Р.Фейнмана, физическое мировоззрение
которого ему почему-то не импонировало.)
10. Как-то в большой комнате теоретического отдела ФИАНа, где за одним из
столов работал А.Д., несколько молодых сотрудников говорили о дороговизне
джинсов (это было в середине семидесятых)! А.Д. поднял голову и сказал,
что он однажды видел множество джинсов в магазине "Березка" и, кроме того,
по совсем иным ценам. Вечером он сам зашел в магазин, попросил завернуть
несколько пар штанов, а когда продавцы отказались принять обычные деньги,
он указал на подпись на банковских билетах: "Обеспечивается... имеет
хождение..." Директор судорожно звонил в соответствующие органы, ему
приказали поскорее все выдать и не связываться с академиком Сахаровым.
Наутро сотрудники А.Д. получили свои джинсы по доступной цене и на обычные
советские рубли.
11. Когда А.Д. по известному указу лишили наград и выслали в Горький, то
Академии наук было велено исключить его. На Общем собрании президент АН
СССР А.П.Александров сказал: "Сейчас по повестке дня мы должны рассмотреть
вопрос об исключении А.Д.Сахарова из состава Академии. Правда, такого
прецедента в Академии наук еще не было". Но тут П.Л.Капица, около которого
- совершенно случайно, конечно, - оказался микрофон, громко заметил:
"Неправда, такой прецедент был - в 1933 г. Эйнштейна исключили из Прусской
академии наук". Анатолий Петрович немножко помедлил и сказал: "Итак,
переходим к следующему вопросу повестки дня".
И Александров, и Капица знали, что прецедентов - и в Германии, и в большем
числе у нас - было предостаточно, но тут инцидент был артистически
исчерпан.
О правдивости этих последних историй я так и не успел ничего спросить у
Андрея Дмитриевича.
Только сейчас, работая над этими записками, я, кажется, понял, что было
главным, определяющим в интеллекте и характере А.Д.Сахарова: он был очень
уверенным в себе человеком (точнее, в своих возможностях всесторонне, до
конца и полностью продумывать проблемы), что давало ему фактически
абсолютную независимость от мнений и отношений окружающих - после того,
конечно, как он для себя мог эти мнения проанализировать. Высокая
самооценка - подкрепленная, естественно, выдающимися ранними научными
успехами и их признанием - не нуждалась в столь частом в науке
соперничестве с кем-либо, а это вместе с природной добротой делало его
открытым к мыслям и идеям других ученых.
Работа с большим коллективом, руководство им, поставили перед А.Д.
социальные проблемы. И он в силу своих научных методов не мог остановиться
на решении лишь насущных задач: он должен был- как ученый - докопаться до
первооснов, и приняв критически тот или иной набор социальных аксиом,
выстроить на их основе возможные миры, сравнить их достоинства и
недостатки, оптимизировать исходные положения и их результаты. А вот тут
уже, сочетаясь с абсолютной личной смелостью (вспомните М.Сервета или
Дж.Бруно) и интеллигентской бессребреностью, вступало кредо ученого: на
том стою!
То, что А.Д. всегда исходил лишь из первооснов, которые не могут
подвергаться сомнению, я могу проиллюстрировать одним примером.
Как-то мне пришла в голову сумасшедшая мысль - второй закон термодинамики
может нарушаться при лазерном излучении. Наскоро сделав за ночь какие-то
оценки, я утром попытался показать А.Д., но он неожиданно горячо
отмахнулся: "Не надо! Нужно ведь хоть в чем-то не сомневаться!" (Разговор
происходил до обобщения этого закона Хокингом.)
Заинтригованный необычной резкостью А.Д., я попытался позже выяснить его,
если можно так выразиться, методологические позиции, тем паче, что мы
нередко спорили о построении курса преподавания физики в школе и в вузах.
Оказалось, что, во-первых, А.Д. очень ясно, как бы в картинках,
представляет себе все взаимодействия частиц при протекании физических
процессов (отсюда, признался, и поддержка моих работ) и поэтому - в
отличие от многих теоретиков - никакие математические соотношения никогда
не являлись исходными для его работ. Во-вторых, он не помнил (видимо,
сознательно не запоминал) многочисленные формулы, составляющие почти
обязательный багаж каждого уважающего себя физика-теоретика. А поскольку и
книгами он весьма мало пользовался (в доме на улице Чкалова в первые годы
книг по физике почти и не было), то при каждом расче-те- на первый взгляд,
это весьма непроизводительно - ему приходилось все необходимые
промежуточные выкладки делать самому, то есть начинать, как говорят, с
первых принципов.
Вспомним наиболее известные научные достижения академика Сахарова.
Должна возникнуть среда с температурой в десятки-сотни миллионов градусов.
В чем ее удержать? Самые тугоплавкие стенки не выдержат более пяти тысяч
градусов. Идея А.Д. достаточно сумасшедшая: а почему, собственно говоря, у
сосудов должны быть стенки? Так начиналась магнитная бутылка Сахарова.
(Любопытно отметить, что в 60-х гг. даже многие выдающиеся ученые
объясняли общественную и правозащитную деятельность А.Д. тем, что он,
обладая, несомненно, задатками гения, проявил себя не в фундаментальной,
а, по сути дела, в прикладной науке.)
Второй интеллектуальный подвиг А.Д.Сахарова, причем именно
фундаментальный, таков. Физика покоится на нескольких законах сохранения -
энергии, импульса, момента, положения центра масс, электрического,
лептонного и барионного зарядов. И вдруг А.Д. показывает, что закон
сохранения барионного заряда может и не соблюдаться - протон может
распасться. Время его жизни, правда, сравнимо, а то и больше времени
существования Вселенной, но это не суть важно, главное - принцип!
Можно, конечно, причислить сюда работы А.Д. по космологии и дpугие pаботы.

Для нас сейчас из всего сказанного важен один вывод: обдумывая ту или иную
проблему, Андрей Дмитриевич опирался на очень малое число исходных аксиом,
он всегда мог и никогда не боялся сам пройти весь долгий путь размышлений
и построений от исходных принципов до окончательных выводов. Только
огромная сила его интеллекта, сосредоточенности на проблеме, отсутствие
страха перед возможностью ошибки и, тем более, отсутствие боязни
последствий могли привести к успеху.
Точно таким же был его подход и к социальным и политическим проблемам:
никаких догм, никаких авторитетов, в основу всех дальнейших построений
кладутся несколько основных аксиом - каждый человек достоин счастья и
должен быть счастлив. Реалии сегодняшнего мира играют роль краевых и
начальных условий для уравнений эволюции общества, оптимизируем их, и
тогда общество сможет развиваться нормально. (А.Д. не утопист, может быть,
он лишь преувеличивает возможности интеллекта толпы.)
Поэтому нельзя отделить Сахарова-физика от Сахарова-философа,
общественного и политического деятеля - это две ипостаси гениального
человека, проявления бесстрашия мысли и жизни.
И еще. Андрею Дмитриевичу очень повезло в жизни: его семья почти не
пострадала в страшные годы репрессий; здоровье не позволило ему попасть на
фронт, где было выбито почти полностью его поколение; он попал в школу
И.Е.Тамма, ту единственную, в которой мог развиться его экстраординарный
метод мышления; в период своих закрытых работ он находился в тесном
контакте с такими выдающимися и разными физиками, как И.Е.Тамм,
Ю.Б.Харитон, Я.Б.Зельдович, на более короткое время к ним присоединялись
Л.Д.Ландау, Н.Н.Боголюбов и другие; диссидентство во времена стагнации
было наказано "всего лишь" ссылкой в Горький; огромную и еще не оцененную
роль сыграла поддержка и единомыслие жены, Елены Георгиевны Боннэр, во
всей нечеловеческой борьбе последних 18 лет жизни. И жизнь его была
счастливой, она прошла в борьбе, где он не знал интеллектуальных и
моральных поражений, где он даже дождался фактически полного признания
своей правоты.
Мне хочется закончить эти воспоминания так, как примерно Б.Рассел сказал о
Спинозе: были, возможно, люди с еще более гениальным интеллектом, но не
было никого благородней.

Литература
А. Д.Сахаpов. Тpевога и надежда. М., Интеp-Веpсо, 1990.

Примечания

1. От франц. pare-brise - ветровое стекло. (Прим. ред.)
2. Гамкpелидзе Тамаз Валеpианович - известный лингвист, один из автоpов
новой теоpии пpоисхождения индоевpопейских языков и наpодов, академик
АНСССР и АН Гpузинской ССР, лауpеат Ленинской пpемии.










Моррис Припстейн
Сахаров, ученые и права человека

Гореть в огне,
что в самом пекле ада,-
Вот участь тех,
кто остается безучастен
В эпоху нравственных
испытаний.
Пpезидент
Дж. Ф.Кеннеди
(пеpефpазиpуя Данте)
Служа науке, ощущаешь свою принадлежность к всемирному братству ученых. Так повелось еще со времен Исаака Ньютона. Законы физики, химии и генетики универсальны и не зависят от идеологии, и никакие политики не в силах этого изменить.
Настоящий ученый проникнут духом свободного поиска; права человека для него - величайшая ценность. Именно поэтому ученые особенно часто становятся жертвами политических репрессий. Ярчайший пример тому - Андрей Сахаров...
Ученые, возможно, первыми среди американцев, стали искать пути сближения с советскими коллегами. Первым шагом стала Рочестерская конференция по физике высоких энергий, которая начала свою работу в декабре 1956 г. В последующие годы научное сотрудничество между СССР и Западом развивалось вполне успешно, однако преследование инакомыслящих в СССР, кульминацией которого явилась горьковская ссылка Сахарова в 1980 г., сильно изменили позицию западных ученых.
Многие их тех, кто раньше выступал за расширение научных связей с Советским Союзом, решили приостановить сотрудничество с советскими учеными, пока положение в СССР не улучшится. Делалось это с большой неохотой, но мы ощущали, что другого выхода нет. Впервые после Второй мировой войны мораторий на научные обмены был одобрен самими учеными.
Летом 1978 г., в период судебных процессов над Орловым и Щаранским, мы создали международное движение в поддержку и защиту прав ученых - SOS (Ученые за Сахарова, Орлова и Щаранского). Движение SOS было образовано группой ученых, преимущественно физиков, из Калифорнийского университета в Беркли. Особенно активно движение SOS заработало после ссылки Сахарова в Горький. Количество членов организации тогда стало быстро расти. Всего к движению присоединились около 8тысяч известных ученых и инженеров из более чем 44 стран, среди них - 30нобелевских лауреатов, несколько сот членов американской Национальной академии наук, Лондонского королевского общества.
Основные принципы нашей деятельности были следующими.
1. Ученые должны индивидуально, то есть независимо от правительства, бороться за права своих коллег, самостоятельно выбирая средства для этой борьбы. В 1980 г. члены SOS объявили мораторий на научный обмен с Советским Союзом. Этот мораторий был пpекpащен в 1987 г., вскоре после возвращения Сахарова в Москву.
2. Научное сотрудничество между странами должно быть независимым от политики и включать гарантии свободы общения и уважение к основным правам человека.
SOS руководствуется этими принципами по сей день.
Теперь о моих личных впечатлениях от общения с Сахаровым. Мне необыкновенно повезло: во время его двух визитов в Соединенные Штаты у меня было с ним несколько встреч.
Две из них мне особенно запомнились. Одна произошла в декабре 1988 г., когда Сахаров принимал членов исполнительного комитета SOS в доме Янкелевичей в Ньютоне (Массачусетс). Вторая - в августе 1989 г., на вечере, организованном в честь Сахарова членами SOS.
Перед тем как встретиться с Сахаровым, я полагал, по-видимому, ошибочно, что уже достаточно знаю об этом человеке. Ощущение просветленности, исходившее от Сахарова, оказывало на всех окружающих очень успокаивающее действие. Несмотря на все, что ему довелось пережить, у него было постоянное стремление к новому и юношеская способность удивляться. Это ощущалось даже в мелочах: пробовал ли он экзотические блюда, катался ли на моторной лодке по заливу в Сан-Франциско или слушал негритянские песни.
При всем этом, конечно, было видно, насколько он озабочен будущим своей страны. Во время встречи в Ньютоне он дал всесторонний анализ политической и социальной ситуации в Советском Союзе; он говорил о вариантах развития событий, многие из этих предсказаний впоследствии сбылись. В Беркли Сахаров призвал к поддержке китайских студентов - организаторов демонстрации на площади Тяньаньмынь... Он также поделился своими надеждами и опасениями по поводу приближающегося Съезда народных депутатов в Москве.
Будучи поглощен политикой, Сахаров тем не менее оставался в курсе событий, происходящих в научном мире. Он подробно обсуждал с нами проект создания нового ускорителя в Техасе, "сверхпроводящего суперколлайдера". Особенно его интересовали конструкции магнитов и устройство детектора.
Он не дождался осуществления многих из своих идей. Мы не должны забывать Андрея Сахарова, и мы его не забудем.









М.С.Рабинович
Как мы начинали

Воспоминания записаны близкими Матвея Самсоновича Рабиновича в 1982 г, в последние месяцы его жизни, когда он был тяжело болен, не мог двигаться, не мог писать. М.С.Рабинович рассказывал о своей жизни в науке, о людях, с которыми общался, которых хорошо знал. Перед теми, кто слушал его рассказы, оживала история физики - за несколько десятков лет. Это рассказ умудренного жизнью, активного и талантливого человека о достижениях, драмах, противоречиях, иногда - ошибках. Этот отpывок воспоминаний записан О.Коломийцевой.
Я пришел в ФИАН в начале 1945 г. Война еще не кончилась, но чувствовалось приближение победы. Физика стала бурно развиваться: особое значение приобретала атомная проблема. К тому времени ФИАН еще был очень небольшим институтом, всего около двухсот научных сотрудников. Но в основном это были очень серьезные ученые: из двухсот - пятьдесят или шестьдесят докторов наук. Помню, тогда по ФИАНу гуляла фраза, брошенная однажды в сердцах помощником директора по хозяйственной части: "Мне один истопник дороже, чем три доктора наук!" Как видите, и тогда вопрос об этом соотношении стоял остро...
Для ученых было характерно единство. Регулярно проводился общий семинар - на нем обсуждались проблемы от космических лучей до люминесценции. И физика была небольшая, уютная, и журналов было немного. Все следили за журналами, да и легко было следить. У теоретиков журналы раздавали всем участникам семинара, и они рассказывали о тех проблемах, которые их интересовали. Был характерен широкий подход, и научным сотрудникам, теоретикам в особенности, требовалось знать физику широко, а не только одно направление.
Это было основой подготовки в отделе, которым руководил И.Е.Тамм. Теоретический отдел - уникальное явление в ФИАНе. Широко известна созданная в нем научная школа. Но его традиции, высочайший моральный уровень людей, там работающих, отношение к науке, к своим товарищам, внимание к молодежи... Все это сохранилось, удивительно каким образом, до сих пор.
Я стал аспирантом теоротдела. Нас было пятеро: Андрей Сахаров, Жабага Такибаев, Шура Таксар, Петя Кунин и я. Моим научным руководителем был Е.Л.Фейнберг, у Андрея - И.Е.Тамм. Андрей во время аспирантуры очень дружил с Петей Куниным. Петя обладал рядом исключительных способностей, знал несколько языков, литературу и искусство, был блестящим оратором. Нет пророка в своем отечестве... Отец Андрея, Дмитрий Иванович Сахаров, считал, что Петя гораздо способнее Андрея. Когда ему говорили: ваш сын обладает уникальными способностями, он обычно отвечал: "Ну что вы... Вот Петя Кунин - это да, это настоящий талант".
Работа в аспирантуре шла успешно, особенно у Андрея. Он шел, как говорится, с опережением графика. Прошло полтора года, как он был в аспирантуре, и как раз перед летом он хотел защититься. Но не были сданы все экзамены. Ну, он сдал их по языку, по специальности, оставался экзамен по философии. Готовились они вместе с Куниным. И пошли сдавать. Насколько я помню, Петя получил тройку, а Андрей- двойку! Засыпались они вот на чем. Их спросили: читали ли они Чернышевского, что-то об эстетическом в природе. Петя, как принято, конечно, сказал, что да, читал, а Андрей - со своей фантастической честностью- что не читал, а только посмотрел в "Философском словаре". Вот ему и влепили двойку, и это на год задержало его защиту. Закончить аспирантуру раньше срока не удалось.
Вспоминаю Андрея тех лет. Он производил исключительное впечатление умением решать физические задачи, быстротой, с которой выдвигал предложения. Он очень любил ставить различные парадоксы и решать их, придумывал замысловатые задачи и давал на них нетривиальные ответы. По-видимому, тогда он еще не обладал большим объемом знаний по литературе, истории, политике. Конечно, он много знал, но эти знания не производили большого впечатления, а вот знания по физике - производили... Даже такой человек, как Померанчук, не любивший делать комплименты, в моем присутствии сказал: "В нашей стране есть только два физика - Ландау и Сахаров". Уже после защиты Андреем диссертации на собрании в теоротделе И.Е.Тамм, разбирая хорошие результаты многих сотрудников, говорил: "Работа Андрея Дмитриевича - совсем особого рода, о ней я буду говорить в другом месте".
Могу добавить, что в те годы Андрей практически не ходил в кино, в театр, не посещал концертов. Всю свою энергию он отдавал физике и решению различных задач. Много позже он вырос в крупного политического деятеля, но в молодые годы он от этого был далек. Во всяком случае, это не проглядывалось. Крупный ученый - это было очевидно, но знаний в области политики, экономики (а экономика - мое хобби) тогда я у него не замечал.
В годы аспирантуры и особенно позже, уже после отъезда Пети Кунина в Ригу, в конце сороковых годов, мы очень сдружились с Андреем, он стал больше делиться со мной своими мыслями и заботами. Тогда открылось издательство "Иностранная литература" (впоследствии "Мир"), стали выпускаться научные сборники, иностранную литературу начали переводить на русский язык. Мы, аспиранты и молодые ученые, на этом немного подрабатывали. Принимал в этом участие и Андрей, а я там был главный заводила. Много таких сборников было выпущено, возможно, более сотни. Они сыграли большую роль в распространении знаний по физике, многие ученые к ней потянулись. Людей, которые имели чисто физическое образование, явно не хватало.
Теоретический отдел в ФИАНе начал заниматься атомной проблемой. Я к этим работам не был привлечен, видел все со стороны. Андрей же был втянут в эту орбиту. О своей работе он уже не рассказывал мне ни слова, но много говорил о жизни. Рассказывал о тех предложениях, которые ему делали, - перейти работать в другое место, на высокий пост. О встрече с Г.Н.Бабакиным на приеме в Кремле, о тех тостах, что там произносились в честь Бабакина. Когда он делился со мной, то иногда говорил: "Знаешь, ты единственный человек, которому я могу еще хоть пару слов сказать". Андрей был в те годы, по сути дела, очень одинок. Думаю, настоящей близости между нами так и не возникло, хотя Андрей относился ко мне хорошо, а я к не-му- можно сказать, с восхищением.
Однажды он рассказывал мне: "Получается такая ситуация. Меня часто приглашают в Кремль, на заседание. Оно длится обычно часов до четырех утра, потом все участники идут к своим легковым машинам, а у меня машины нет, и никто не знает, что машины нет, я этого никому не говорю. И нужно от Кремля добираться до Октябрьского поля - а это километров двенадцать, а то и пятнадцать". И он, если не схватит такси, пешком шагает домой.
Еще запомнился наш разговор. Андрей говорит: "Знаешь, мне предлагают перейти на новый, большой пост. Стоит соглашаться или нет?" Я начал разводить общетеоретические разглагольствования: "Тебе надо заниматься наукой, нужны ли тебе большие посты?" А он в ответ: "Есть разные люди, которые делают предложения. И есть такие, которым нельзя отказать, если они что-то предлагают". Он не назвал фамилий, но примерно я догадывался. "Я сейчас вхожу в очень большие сферы, - добавил он, - и не знаю, как дальше будет складываться моя судьба".
Как-то я ему говорю: "Знаешь, Андрей, у меня такое чувство, что мы нескоро с тобой увидимся. Дай я тебя сфотографирую на память. Сколько раз ты сидел под этим абажуром - садись сюда, а я буду тебя снимать!" Дело происходило у меня дома, в старом доме на Спиридоньевке. Комната в квартире, где жило девять семей, была большая, высота потолка - 3,5метра, а в центре комнаты - огромный шелковый абажур. Я очень увлекался фотографированием... Сам все делал - снимал, проявлял, печатал. Андрей сел, я взял фотоаппарат, зажег лампы, приготовился, но в тот момент, когда я нажал кнопку, он "скорчил рожу" - как маленький! Я говорю стpого: "Андрей, сиди нормально, не кривляйся!" А он продолжает дурачиться - то высовывает язык, то выпячивает губу, то что-то такое делает глазами. Я и ругал его, и просил, но продолжал фотографировать. Когда он несколько успокоился, я сделал и "нормальные" снимки.
Я проявил и напечатал снимки и носил их в кармане в институт, в специальном черном светозащитном конверте. Надеялся, что увижу Андрея и отдам их ему. Но Андрей исчез надолго. Прошло, наверное, года два. Я знал, что он переехал в новое место и напряженно работает. Знал, что там же - И.Е.Тамм. И вот я встречаю Тамма в ФИАНе. Я подошел к нему, поздоровался. "Игорь Евгеньевич, вы увидите Андрея Дмитриевича?" - "Да, обязательно". - "Вы можете передать ему пачку фотографий?"- "Почему же, конечно, могу!" Я вручил ему конверт. Тут Игорь Евгеньевич говорит мне: "А можно посмотреть?" - и взгляд такой любопытный-прелюбопытный! Тамм иногда становился таким - ребячливым, ну просто ребенком, с отчаянным любопытством он меня спросил! Я говорю: "Конечно". Он вынул фотографии, посмотрел, ухмыльнулся, покачал головой, но ничего не сказал.
Андрея я увидел примерно через год после этого эпизода. Я уже начал заниматься проблемами управляемого термоядерного синтеза и довольно часто бывал в институте Курчатова. И вдруг там столкнулся с Андреем. Он обрадовался. "Знаешь, - говорит,- я сегодня вечером уезжаю, хочется с тобой повидаться и поговорить. Давай, я сейчас сделаю кое-какие дела, а потом пойдем ко мне домой". Я тоже был рад его видеть: "Ладно, жду". Но тут подкатил на машине Будкер, подошел к нам. "Андрей Дмитриевич, - говорит, - у меня кое-что есть для вас, надо поговорить". "А сколько нужно времени?"- спрашивает Андрей. "По крайней мере час". - "Знаете, часа я не имею, я сегодня уезжаю, и вот с Мусей условились поговорить". Будкер: "Меньше, чем за час не уложимся". Андрей: "Тогда отложим на следующий раз". Но Будкеру, видимо, не хотелось откладывать разговор, он спрашивает: "А сколько времени вы можете мне уделить?" Андрей отвечает: "Пятнадцать минут". Будкер досадливо вздохнул: "Ну ладно". И они удалились. К их работам я тогда не был допущен, и о чем они говорили, догадался лишь через несколько лет. Они вышли через пятнадцать минут. Андрей говорит Будкеру: "Все ясно, не надо тратить ни часа, ни пятнадцати минут, я все понял, что вы хотите сказать, что хотите делать". Тогда Андрей Михайлович Будкер рассказал Сахарову о своей идее пробкотрона.
Потом мы пошли домой к Андрею. В проходной он вместо пропуска предъявил паспорт. Паспорт был буквально измочаленный, грязный, надорванный. Я спрашиваю: "Андрей, почему ты предъявляешь паспорт, а не пропуск?" "А мне из особого доверия разрешается проходить по паспорту!" Я засмеялся: "Брось, такое уважаемое лицо могли бы без всякого документа пропускать, а уж если предъявлять, так лучше пропуск, чем такой измочаленный паспорт". Андрей улыбнулся: "Да, надо его поменять, совсем износился". Мы пришли к нему домой, теперь он жил на Щукинской улице, в хорошей квартире...
Я вспомнил, как навещал его несколько лет назад в первой, полученной Сахаровым от ФИАНа, комнате. Это была комната в старом доме, за ГУМом, небольшая по размеру. Сам дом вызывал ассоциации с диккенсовскими временами: железные лестницы, ведущие прямо с улицы на второй этаж, длинные темные коридоры, туалет, который запирали не только изнутри, но и снаружи. Однажды я пришел: Танечка - дочка - больна. Я спрашиваю Клаву, жену Андрея: "А где Андрей?" "Пошел покупать стул. Мы пригласили к Тане врача, а его не на что посадить". В комнате не было ни табуреток, ни стульев- сидеть можно было только на кроватях. И Андрей отправился покупать стул для врача.
Потом они жили в квартире на Октябрьском поле, всегда очень скромно, я несколько раз посещал их там. Опишу одно из таких посещений. Когда я приехал, Клавы не было, один Андрей дома. Нам захотелось поесть, стали жарить картошку. Я спрашиваю: "Андрей, где Клава?"- "Знаешь, я получил премию, большие деньги. У нас теперь целый бидон денег (почему-то деньги они тогда хранили в бидоне - быт был совсем не налажен). Я дал Клаве большую сумму, чтобы она, в конце концов, купила себе шубу, а то ходит в совершенно негодном пальто". Ну, мы пожарили картошку, поели, наконец, появилась Клава. Шубу купила- по-видимому, из самых недорогих. Мы с Андреем были недовольны. Андрей ей говорит: "Клава, у тебя были большие деньги, ты могла купить прекрасную шубу!" Она в ответ: "Я не хочу, такая шуба меня вполне устраивает!"
Да, Андрей Сахаров тех лет совсем не похож на того Сахарова, которого теперь мы все знаем. Наверное, общее осталось только - исключительная честность и прямота, эти его качества сразу обращали на себя внимание. Он был замечательным физиком. Но другие его черты... На некоторых людей он не производил притягательного впечатления. Его жена Клава, очень хорошая и добрая женщина, много рассказывала мне об Андрее, посмеивалась над его застенчивостью. Говорила, что в юности он никак не решался объясниться ей в любви и сделал это только в письменном виде.
Между Андреем и Клавой была действительно большая любовь. Но не все понимали это, в том числе и мать Андрея. Мы, окружавшие Андрея, уважали и любили его, это чувство переносили мы и на Клаву. Она умерла молодой...
И вот я у них на Щукинской, нас встречает Клава. Поговорили о событиях, которые прошли, о детях, о жизни. Клава жаловалась на охрану, которая не дает им покоя и вмешивается в личную жизнь. С Андреем говорили о науке. Я спрашиваю (теперь понимаю, вопрос был довольно глупый): "Скажи, Андрей, а наукой ты занимаешься?" Я имел в виду фундаментальную науку. Андрей отнесся к вопросу серьезно. "Знаешь, практически нет. Когда на тебя ложится такая колоссальная ответственность, когда отвечаешь за много разных вещей, то думаешь только о задаче, которую необходимо решить. Времени ни для чего другого не остается". Ответ был прямой, но не совсем правильный. Потому что в те годы Андрей Дмитриевич все же выкраивал иногда время для решения задач, парадоксов, он по-прежнему жить не мог без физики! Но понятие "заниматься физикой" для разных людей имеет разное значение. Для него это значило - решать крупные проблемы. А на это времени действительно не хватало.
У нас зашел разговор о фотографиях, которые я передал ему через Игоря Евгеньевича. Андрей говорит: "Знаешь, ты меня здорово подкузьмил". - "Чем же я тебя подкузьмил?" - "Ты разрешил Тамму посмотреть фотографии, а он потом стал надо мной смеяться... Говорил: знаете, Андрей Дмитриевич, когда вы на этих фотографиях кривлялись, старались изобразить сумасшедшего, психа, вы подчеркнули некоторые особенности своего лица, и теперь, даже когда вы не кривляетесь, я вижу в вашем лице что-то не совсем нормальное!"
Мы посмеялись. Разговаривали долго, мне было очень тепло, очень хорошо, никогда мы не были так близки. Я очень засиделся. Понимал, что Андрею надо уезжать, понимал, что надо уходить, но... не уходил. Я видел, что и Андрею уже надоел, и Клаве надоел - люди собираются в путь. Но никак не мог уйти от Андрея! Мне опять казалось, что мы видимся в последний раз. И я не уходил, хотя понимал, что это ужасно бестактно. Никогда со мной такого не было...
Наконец, я распрощался. Мне очень хотелось еще заходить к Андрею, хотелось, чтобы он меня пригласил, но он ни слова не сказал мне при прощанье, не предложил еще бывать у него, заходить. Тогда я обиделся... Потом обида, конечно, прошла.
Но больше я никогда у Сахарова не бывал.










М.А.Васильев
Три поездки в Горький

Так случилось, что я стал сотрудником Теоретического отдела ФИАНа в конце 1979 г., незадолго до того, как Сахаров был выслан в Горький. Спустя несколько месяцев заведовавший в это время Отделом академик В.Л.Гинзбург распорядился, чтобы В.Н.Зайкин и я разместились в опустевшем кабинете, хотя бы отчасти разряжая хроническую нехватку рабочих мест. Незамедлительно мы стали объектами характерной для того времени шутки, к которой многие, по-видимому, приходили независимо. Очередной сотрудник, заходивший в кабинет, спрашивал нас: "Ну что? Будете сидеть теперь вместо Сахарова?" Возможно, именно эта способность шутить в нешуточных обстоятельствах позволила сохраниться и выжить Отделу, хотя, конечно, дело отнюдь не ограничивалось шутками, и руководству Отдела- в первую очередь, Виталию Лазаревичу Гинзбургу - пришлось в то время многое вынести и преодолеть. Одним из бесспорных достижений была организация поездок сотрудников Отдела в Горький для научных контактов с опальным академиком. Трижды участвовал в таких поездках и я - в сентябре 1982 г., марте 1983 г. и апреле 1986 г. Благодаря им я имел счастье узнать Андрея Дмитриевича гораздо лучше, чем если бы все эти шесть лет он продолжал ходить на семинары в ФИАНе. Впрочем, ни на какую близость с А.Д.Сахаровым я претендовать не могу. Просто попробую вспомнить то, что видел, по возможности избегая пересечений с другими аналогичными воспоминаниями.
В поездках в Горький обычно принимали участие двое. Часто один - научный сотрудник со стажем и весом, давно знающий Сахарова, а второй - молодой, берущийся на роль научного статиста, способного заполнить паузу более или менее развернутой репликой о современных достижениях науки. Именно в этом последнем качестве я и поехал в первый раз в Горький вместе с Владимиром Яковлевичем Файнбергом в сентябре 1982 г.
Первое, что меня удивило в Горьком, это то, что Андрей Дмитриевич оказался очень неплохо информированным о последних научных новостях. Иногда лучше, чем мы в Москве. У него на столе лежала целая кипа свежих препринтов. Изо всех стран мира институты, библиотеки и отдельные ученые посылали академику Сахарову оттиски последних научных работ. И они доходили. И довольно быстро - часто быстрее, чем аналогичная почта, направленная в ФИАН (в то время "быстро" означало один-два месяца). Помню, Андрей Дмитриевич даже предлагал мне взять в Москву несколько новых препринтов по суперсимметрии, с тем, чтобы вернуть их ему со следующими визитерами.
И все же препринты - препринтами, а живые научные контакты- нечто совсем иное. Мне кажется, что даже при том весьма ограниченном круге лиц, посещавших Горький, - исключительно сотрудники Теоретического отдела ФИАНа, - Андрею Дмитриевичу удавалось почувствовать, чем дышала наука тех лет - какие идеи входили в моду, какие исчерпали себя, какие имелись надежды ит.д. При этом интерес Андрея Дмитриевича был неизменно серьезным научным интересом, ничего общего не имеющим со светской беседой на научную тему. Он разговаривал лишь о том, что считал действительно важным, всякий раз переводя разговор на интересующую его тему, как только речь заходила о предметах второстепенных. В полной мере проявлялась здесь эта странная смесь мягкости и непреклонной принципиальности, столь характерная для этого человека.
Должен сказать, что для меня все это было некоторой неожиданностью. Мало что имея за душой, кроме максимализма молодости, я скорее ожидал встретить человека, утратившего серьезный интерес к науке и сконцентрировавшегося целиком и полностью на своей гражданской деятельности. Относясь с величайшим уважением к гражданской позиции и мужеству Андрея Дмитриевича, как и многие другие в то время, я скептически относился к его социально-общественным идеям, считая их слишком прямолинейными и даже наивными для того, чтобы они могли повлиять на что-либо в нашем государстве, казавшемся застывшим навсегда. (Впрочем, уже тогда бросалось в глаза, что власть предержащие потихоньку заимствовали идеи Сахарова, преобразуя их в броские политические лозунги - например, тезис о неприменении ядерного оружия первыми.) В чем-то схожим было и мое отношение к его научной деятельности в конце 70-х гг., о которой я пытался судить по нескольким сделанным им тогда докладам на семинарах в ФИАНе. По сути дела, на них Сахаров лишь информировал аудиторию о том, что он думает по той или иной проблеме. Подробные доказательства зачастую заменялись "прямым усмотрением истины". Мне же такой метод всегда представлялся (и представляется) сомнительным. Однако, если до поездок в Горький я не верил в такую возможность абсолютно, то теперь вынужден допустить существование умов, не нуждающихся в подробных логических связках, гарантирующих от ошибок остальную часть научного сообщества.
С каждым часом общения с Андреем Дмитриевичем я убеждался в том, что мой собеседник обладает свободным, активным и оригинальным естественно-научным мышлением. Обладает, несмотря на солидный возраст, который, как мне тогда казалось, уже сам по себе не позволяет активно заниматься серьезной наукой. К тому же, во время разговора он иногда закрывал глаза и начинал дремать. Поначалу это смущало меня настолько, что я умолкал, не желая его беспокоить. Но из последующих его замечаний чаще всего выяснялось, что он следил за предметом, успевая прорабатывать новую информацию, что выражалось в точных, а подчас и глубоких последующих замечаниях. Позднее я привык к "научным контактам" со "спящим" Сахаровым. Впрочем, Андрей Дмитриевич, действительно, был уже не молод - ему было за шестьдесят, - да и ссылка - не дом отдыха. После обеда он обычно отдыхал в течение одного-двух часов. Мы же в это время ходили отмечать командировки в Институт химии АН СССР, куда формально и направлялись.
Мы не только рассказывали Андрею Дмитриевичу о последних научных достижениях (наших и мировых), но и, конечно, интересовались его достижениями. Дважды его ответы меня поразили. Один раз (кажется, это было во время моей последней поездки с Ренатой Эрнестовной Каллош в апреле 1986 г.), отвечая на подобный вопрос, он показал нам какой-то увесистый том по биологии и стал увлеченно рассказывать о том, какая это замечательная книга и какие интересные проблемы стоят сейчас перед биологией. Закончил же он словами, что если бы у него было больше времени, он бы выучил все науки - так все это интересно. Как всегда в его словах не было и тени рисовки. Наверное, именно тогда я впервые оценил в полной мере все величие этого человека, осознав, что, если бы обстоятельства сложились иначе, он бы действительно выучил все науки (подозреваю, что речь все же шла лишь о естественных науках).
Другой эпизод, подтверждающий серьезность этого высказывания, произошел во время поездки с А.Е.Шабадом в марте 1983 г. Андрей Дмитриевич сказал нам тогда, что серьезно заниматься наукой ему в последнее время не удается, и он решает чисто математические задачи, близкие по духу к теории чисел. Речь шла о вероятностных распределениях чисел Фибоначчи. К величайшему сожалению, память не сохранила ни точной постановки задачи, ни тем более конкретного метода ее решения. Однако хорошо помню, что этот метод был по духу совершенно физическим. Сахарова интересовали не строгие доказательства, а достижение такого уровня правдоподобия, который позволял ему быть уверенным в своей правоте. Он знал, что ответ верен и не нуждался в доказательствах. Мне кажется, что анализ подобных задач служил Андрею Дмитриевичу средством успокоения, в то время как его основные усилия были связаны с написанием книги воспоминаний (о том, что Андрей Дмитриевич занимался тогда именно этим, я узнал лишь недавно от Б.Л.Альтшулера). Совершенно ясно, что все разрешимые проблемы этого класса уже были решены лет сто пятьдесят назад и речь здесь шла скорее о тренировке ума - поднимающий гирю делает зарядку, не думая о том, что вес этот давно взят. Основные же научные интересы Сахарова были связаны в последние годы с космологией - соответствующие публикации могут быть найдены в ЖЭТФе.
И все же наука, являвшаяся основным предметом обсуждений во время визитов в Горький (по крайней мере тех из них, в которых участвовал я), конечно, не была в то время главным делом жизни Сахарова. Правозащитная же его деятельность по понятным причинам обычно не обсуждалась. Впрочем, это правило не столь строго соблюдалось в присутствии Елены Георгиевны. Сам же Андрей Дмитриевич нарушал его лишь в исключительных случаях, когда у него не оставалось других возможностей для установления связи с внешним миром. При этом Сахаров мог проявить большую настойчивость, даже когда человек, к которому он обращался, по тем или иным причинам не считал возможным выполнить его просьбу. Поскольку было абсолютно ясно, что все разговоры в квартире Андрея Дмитриевича прослушивались, в щекотливых случаях он прибегал к обмену записками.
Кроме науки и правозащитной деятельности у ссыльного академика Сахарова была еще и повседневная человеческая жизнь. Запомнилось, что он много и охотно рассказывал о семье, которая, очевидно, много для него значила.
В быту Сахаров был совершенно неприхотлив, в чем я вполне убедился в первые же минуты своего первого посещения, когда Андрей Дмитриевич предложил Владимиру Яковлевичу Файнбергу и мне разделить с ним его любимый завтрак, состоявший из нескольких подогретых на сковородке ломтиков плохо проваренной свеклы. Впрочем, эта сторона жизни Андрея Дмитриевича радикально преображалась, когда в Горьком находилась Елена Георгиевна. Не могу не выразить здесь своего восхищения ее кулинарным искусством, которое мне посчастливилось оценить вместе с А.Е.Шабадом. Елена Георгиевна удивила нас тогда, сообщив, что продукты, получаемые ею как инвалидом войны, куда лучше тех, которые выдавались действительным членам АН СССР. Так или иначе, но благодаря усилиям Елены Георгиевны холодильник Андрея Дмитриевича обычно не пустовал.
Дополнительным источником переживаний для Андрея Дмитриевича служила его машина, стоявшая у дома. Известно, что эту машину постоянно грабили и портили профессионалы большой дороги. Поскольку Владимир Яковлевич Файнберг - заядлый автолюбитель с большим стажем, автомобильная тема активно обсуждалась во время нашей с ним поездки. Андрей Дмитриевич предложил покатать нас и показать красоты Волги и Оки. Стояла золотая осень и было в самом деле очень красиво. В целом поездка была очень приятной, но неопытность водителя, помноженная на ненадежность техники, порождала некоторую нервозность. Мне кажется, что схожие чувства испытывал и Владимир Яковлевич, поскольку при первой же возможности он пересел за руль, стремясь оптимизировать по крайней мере один из двух факторов. Я же успокаивал себя тем, что в крайнем случае не дадут пропасть недремлющие специальные службы.
Во время этой автомобильной прогулки с изменением внешних обстоятельств изменилась и тема разговора. Запомнилось, как Андрей Дмитриевич рассказывал о людях, с которыми ему приходилось встречаться в повседневной жизни. О женщине-почтальоне, вынужденной носить ему телеграммы по нескольку раз в день, о богомольцах, которых они с Еленой Георгиевной подвозили к церкви на высоком берегу. Было ясно, что в понятии и даже самом слове "человек" заключена для него высшая ценность. Тогда казалось, что это отношение одностороннее и не встречает ответной реакции. Позднее, уже после возвращения Сахарова из ссылки, мне пришлось убедиться в обратном. Оказалось, что Сахаров стал восприниматься народом как заступник. К нему обращались тогда, когда больше было уже обращаться не к кому. Свидетельством тому были сотни телефонных звонков (телефон на его рабочем столе в ФИАНе не умолкал) и тысячи писем, пришедших на его имя. И все это притом, что отношение Сахарова к людям не имело ничего общего с непротивлением злу. Общеизвестно, как он встретил и одновременно проводил пасквилянта Яковлева, рискнувшего приехать к нему в Горький. Так же жестко он обошелся и с "хозяйкой" квартиры, в которую его поселили. На вопрос В.Я.Файнберга, куда она исчезла, Андрей Дмитриевич без лишних эмоций ответил, что когда чаша его терпения переполнилась, он выставил ее за дверь и попросил больше не показываться, что и было исполнено.
Прошел год, как не стало Андрея Дмитриевича Сахарова. Его так не хватает нам сейчас, в смутное время. И все же боль смягчается осознанием того, что он пережил звездный час возвращения. Судьба не часто одаряет борцов прижизненным признанием правоты.









Н.А.Дмитриев
Политический оппонент


Хотя я проработал очень близко от Андрея Дмитриевича Сахарова все восемнадцать лет, которые он пробыл в нашем учреждении, я с ним практически не взаимодействовал -так получилось. Я не был с ним также в близких приятельских отношениях, как некоторые другие теоретики. Правда, в начале его пребывания он однажды был у меня в небольшой компании, пил водку, точнее спирт с медом. Но ни ему, ни мне этот напиток не понравился. Случилось также так, что мы на одном заседании защищали диссертации: он - докторскую, я - кандидатскую. Только после этого он пошел дальше вверх по науке, я-нет.
Во второй половине его пребывания он иногда заходил в мою комнату поговорить о политике. Иногда мы там бывали вдвоем с приятелем, иногда я был один.
Однажды он высказал мысль, что нашей стране исключительно не повезло, что после революции у нас был Сталин. Мы возразили, что, наоборот, если не как правило, то очень часто после большой революции возникает тирания, и мы все согласились, что правильнее будет сказать, что нашей стране не очень повезло.
Другой раз А.Д. спросил: "Как вы думаете, чем мне следует заниматься?" Это совсем не был чисто личный вопрос. Вопрос на самом деле стоял так: какой может или должен быть следующий шаг вперед после создания водородной бомбы?
Мы без спора согласились, что термояд - это несерьезно, не практический вопрос. А.Д. выдвинул идею, что надо овладеть высокотемпературной сверхпроводимостью, чтобы потом строить сверхпроводящие линии электропередачи от угольных электростанций на Енисее в Центральную Россию. Я выразил сомнение. Сложная техника, основанная на большой науке, может быть хороша для оружия, но едва ли окажется практичной в большой экономике. "Поскольку Вас, А.Д., не интересует вопрос о построении классического истолкования квантовой механики, а интересует практическая польза, то главной практической нашей проблемой после создания водородной бомбы, даже более важной, является преобразование нашей политики, используя накопленный опыт научной работы, нацеленной на практику, и накопленный авторитет".
В конце лета 1968 г. до нас дошел слух, что А.Д. написал общеполитический меморандум и дает его читать кое-кому. Я съездил к нему. Он мне дал прочесть меморандум у себя дома на Октябрьском Поле. С этого момента, а я еще два или три раза в течение следующего десятилетия ездил к нему с аналогичной целью, я пытался убедить его в правильности марксизма и коммунистических идеалов. Из этого, в основном, ничего не вышло. А.Д. не был спорщиком и не был склонен подвергать сомнению свое мнение. Я помню единственный случай, когда, я не знаю, удалось ли мне его убедить, но его позиция изменилась или чуть-чуть изменилась. Тогда было ухудшение отношений с Китаем, и общество в основном считало, что идеологический разрыв с китайцами и сближение за этот счет с Западом, с США, приведет к либеральным сдвигам у нас. Я доказывал, что дело обстоит наоборот. Хороши китайцы или плохи, но надежда за счет разрыва с ними приобрести какие-то выгоды крайне аморальна, в сущности является проявлением империалистической политики с нашей стороны. Всякая же аморальность вызывает шаг назад от либерализма. Характерно, что по этому вопросу меня поддержала присутствовавшая при разговоре Елена Георгиевна Боннэр, жена А.Д. (или я ее поддержал). Так или иначе, А.Д. антикитайских выступлений не производил, а вскоре вопрос был снят, это Китай допустил аморальность, перекинувшись на сторону Запада.
В общем, по-моему, многое или даже большая часть того, что говорил А.Д., было неправильно, и тем не менее, я считал его деятельность полезной, и говорил ему об этом, и продолжаю так считать. То, что было неправильного, до народа не доходило или плохо доходило. Доходило же только то, что есть, мол, ученый Сахаров, который "за народ", который говорит все, что хочет, и заглушить его невозможно. А.Д., так сказать, ввел явочным порядком "гласность".
Что мне казалось неправильным в выступлениях Сахарова? Уже в самом первом меморандуме меня покоробила не резкость критики А.Д. нашего общественного строя, а использование штампов и языка западной пропаганды, употребление термина "тоталитарный" ит.п. Сейчас это общепринято, но по-прежнему звучит как-то некрасиво, то ли как некультурность, то ли как неостроумие.
Во-вторых, в меморандуме было утверждение, что наиболее эффективным строем является не капитализм и не социализм, а нечто среднее. Когда я спросил А.Д., откуда он это взял, он ответил, что оптимум всегда бывает посередине - утверждение для естественника несколько легкомысленное. Не менее правдоподобна ситуация, когда эффективность, как функция расстояния строя от социализма или капитализма - вогнутая, обе крайние точки образуют относительные максимумы, т.е. и социализм, и капитализм устойчивы по отношению к малым возмущениям, а посередине имеется не максимум, а минимум эффективности, т.е. положение, заведомо неустойчивое. Похоже, что и опыт, и логическое рассуждение говорят именно за такую ситуацию.
В дальнейшем мне казалась неправильной и позиция А.Д. по колониальному вопросу. Хорошо, предположим, что, освободившись от марксистской идеологии и перейдя на "общечеловеческую" позицию, приходится отказаться от постулата, что восставшие колонии всегда правы, а колонизаторы всегда неправы. Но заменять его противоположным постулатом, что колонизаторы всегда правы, по-моему, нет никаких оснований.
Не нравилась мне и позиция А.Д. по еврейскому вопросу, слишком просионистская и, по-моему, антиеврейская. Например, когда палестинские террористы убили израильских спортсменов на Олимпиаде, израильтяне ответили на это возмездием -бомбардировкой палестинских лагерей. Государство, претендующее на цивилизованность и моральность, стало на одну доску с террористами. А.Д. тогда заявил протест против действий палестинцев. Я спросил у него, почему бы не подвергнуть критике заодно и действия Израиля? А.Д. сказал, что это излишне, желающих критиковать Израиль и без него достаточно.
Но таковы правила политической игры. Еще обсуждая первый меморандум А.Д., я обратил его внимание, что довести до властей свое мнение, скажем, меморандум, будь он даже вполне правилен, недостаточно. Чей-чей, а исходящий от А.Д. меморандум прочтут с вниманием, скажут спасибо, и что дальше? Нужно найти способ произвести политическое давление на правительство. Оказалось, что единственный реальный путь для этого - использование иностранного радио. Конечно, опираться на западные средства массовой информации, получать Нобелевскую премию мира, значит идти на определенное унижение, а что делать?
Чтобы делать политику вполне честно, надо стать на уровень Иисуса Христа, не только идти на любые жертвы, но и стать выше духа борьбы, логики борьбы. Однажды я спорил с А.Д. на какую-то политико-моральную тему, что-то вроде того, что добро должно быть с кулаками, и в качестве последнего аргумента я привел, что и Евангелие требует того же. А.Д. на это спокойно ответил: "А я - не христианин". Я совершенно растерялся и сказал, что во всяком случае это мнение надо учитывать, на что А.Д. ответил: "Я все учитываю". Тем не менее, я думаю, что по существу я был прав. Если по моральному вопросу совпадают мнения марксизма и Евангелия, скорее всего, это мнение правильное. Кто хочет быть гуманнее Иисуса Христа, рискует сильно ошибиться, а кто считает возможным предъявлять моральные требования ниже, чем предъявляет марксизм (хотя бы на словах), рискует далеко зайти. Во время Второй мировой мы видели социализм, чуть менее гуманный, чем марксистский,- национал-социализм.




Н.М.Нестерова
А.Д.Сахаров в МЭИ


В конце 40-х гг. Андрей Дмитриевич Сахаров преподавал в Московском энергетическом институте теорию относительности.
В институте в связи с начавшимся бурным развитием атомной энергетики был создан специальный физико-энергетический факультет для обучения будущих инженеров-физиков технике ускорителей, ядерных реакторов и электронной автоматике в применении к изучению ядерных процессов.
На старшие курсы были приняты студенты разных других факультетов института, в основном из межфакультетской группы слушателей дополнительных разделов высшей математики, организованной ранее.
Кроме специальных предметов, на созданном факультете было введено изучение многих предметов, связанных с ядерной физикой. Преподавались такие предметы, как квантовая механика, статистическая физика, теория относительности и др. Курс экспериментальной ядерной физики читали Н.А.Добротин и П.А.Черенков.
Андрей Дмитриевич был тогда одним из самых молодых преподавателей, ровесником той части студентов, которые пришли в институт с фронта, после окончания Отечественной войны. Это был молодой человек с лучистыми глазами и слегка оттопыренными ушами. Лекции он читал размеренным голосом, без излишнего артистизма. Студенты относились к нему доброжелательно. По воспоминаниям наиболее совестливых студентов: не знать у него предмет было стыдно.
Начал он свою преподавательскую деятельность с чтения курса "Общая теория относительности". Студенты плохо поняли этот предмет то ли из-за трудности его восприятия, то ли из-за неопытности начинающего лектора.
В то время отношения студентов с факультетской администрацией были достаточно свободными. Последняя, особенно в лице Е.Костровой, относилась к студентам с доверием и постоянно интересовалась их мнением о процессе преподавания. Ректорату в такой атмосфере, естественно, стало известно о проблемах с преподаванием теории относительности. Ректорат в свою очередь обратился к непосредственному руководителю Андрея Дмитриевича - Игорю Евгеньевичу Тамму, который ответил, что он вряд ли чем может помочь, так как "это лучшее, что у него есть".
На следующий год Андрей Дмитриевич продолжал читать лекции уже на нашем курсе, но начал сразу со "Специальной теории относительности". По мнению наиболее способных к его осмыслению, этот курс был изложен практически идеально, и нам был непонятен инцидент с предыдущим курсом. Автор же этих стpок смогла оценить полноту и четкость изложения, вернувшись к своим конспектам лекций Андрея Дмитриевича после прочтения соответствующей литературы.










Ричард Вилсон
Пpизнание пpи жизни


Впервые я увидел Сахарова в мае 1979 г. у него дома. Я тогда приехал в СССР к моему другу Владимиру Лобашову, возглавлявшему научно-исследовательскую группу в Лаборатории ядерной физики в Гатчине. Поскольку это было через две недели после аварии на Три Майл Айленд[1], я прочел доклад о том, что там произошло.
Лет за пятнадцать до этого я несколько раз встречался с Юрием Орловым: в Дубне, в Новосибирске и в Ереване. Когда Орлова посадили в лагерь в Перми, вся моя исследовательская группа подписалась под телеграммой протеста в адрес Брежнева. Преследования Орлова и других ученых заставили меня присоединиться ко многим американским физикам, объявившим личный бойкот СССР. Мы с женой нарушили этот бойкот, намереваясь по вечерам навещать отказников и диссидентов (я здесь использую привычное в Америке слово "диссидент", которое Андрей терпеть не мог).
Мне казалось, что мы встpечались с Сахаровым во время одной из моих предыдущих поездок в СССР, скорее всего, когда я читал лекции в ФИАНе в 1959 г. Андрей сказал мне, что его тогда не было в Москве, но что мы оба принимали участие в конференции по физике высоких энергий в Киеве в 1970 г., где я делал доклад.
Я хотел обсудить с Андреем три темы: о ядерной энергетике, о Юрии Орлове и об интересующих меня проблемах физики. Найти его оказалось непросто. До приезда в Москву я не знал номера его телефона, в Москве мне дал его другой мой друг, физик Владимир Харитонов - одноклассник Андрея. Владимир был среди 60друзей, которые вместе с Сахаровым и Боннэр стояли у здания суда, где Орлов был приговорен к семи годам заключения в лагере строгого режима. Я звонил Андрею много раз, но стоило мне заговорить по-английски, как связь обрывалась. Наконец,в одиннадцать часов вечера в пятницу нам удалось поговорить, и Андрей дал мне свой адрес. Мы с женой отправились к нему немедленно и пробыли там несколько часов. Андрей и Елена встретили нас очень тепло.
Андрей сразу же предупредил нас, что его квартира уже десять лет как прослушивается, и потому мы должны разговаривать очень осторожно. Мы с женой взяли себе за правило, что все, что мы говорим в СССР, за исключением беседы с глазу на глаз в чистом поле, подслушивается. Андрей не захотел сам дать мне адрес Юрия Орлова: "Это слишком опасно". (До сих пор не понимаю, почему это было опаснее, чем многое другое.) Он, однако, советовал мне посылать Орлову в лагерь письма и телеграммы и побудить его друзей и коллег на Западе поступать так же. "Юрий не получит писем и не сможет прочесть их,- сказал Андрей,- но власти их прочтут, и это может на них повлиять". Вернувшись в США, я достал адрес Орлова; мы посылали ему заказные письма в пермский лагерь. Позже Юрий говорил мне, что ничего не получал, но я полагаю, что наши усилия не пропали даром.
В ту первую нашу встречу Андрей написал одно из своих многочисленных открытых писем на Запад. Он продиктовал его по-русски своей жене, Елене Боннэр, которая немедленно его отпечатала. После того как письмо было переведено на английский, я специально ездил с ним в Вашингтон. Письмо это было составлено в очень аккуратных выражениях, хотя Сахаров и написал его поразительно быстро. Речь шла о тридцати узниках совести. При этом Сахаров всячески подчеркивал всеобщий характер проблемы гражданских прав: евреи и пятидесятники были упомянуты рядом, так что никто не смог бы назвать это сионистской или религиозной пропагандой. Он заботился о том же и в разговоре.
Еще Сахаров передал нам письмо для дочери Боннэр, Татьяны Янкелевич, и ее мужа Ефрема. Оказалось, что они живут в Массачусетсе, неподалеку от нас. Оказавшись с детьми в чужой стране, Татьяна тем не менее предпринимала огромные усилия, чтобы не дать западному миру забыть о ее матери и отчиме. Елена и Андрей тяжело переживали разлуку с родными и боялись, что никогда с ними не увидятся.
Мы покинули дом № 48-б по улице Чкалова в три часа утра. Московское метро уже не работало. Андрей спустился с нами на улицу и помог нам поймать такси, редкое в этот час. Увиделись мы лишь через восемь лет...
Я впервые услышал об Андрее Сахарове от Игоря Тамма, которому позднее вместе с Франком и Черенковым была присуждена Нобелевская премия за объяснение эффекта Черенкова. Андрей присоединился к исследовательской группе Тамма после Второй мировой войны. Тамм стал его научным руководителем, и они плодотворно работали в Москве в течение нескольких лет, пока Сахаров не перешел на "объект", где разрабатывалась водородная бомба.
Мы встретились с Игорем Таммом в 1958 г. на конференции в Женеве и даже совершили совместное восхождение на небольшую гору. Игорь Тамм был исключительно доброжелательным человеком. В разговоре со мной он упомянул о Сахарове, назвав его молодым человеком с выдающимися способностями. Когда годом позже я приехал в СССР и читал лекции в ФИАНе, мы снова встретились с Таммом, но Андрей, увы, был все еще далеко от Москвы, на "объекте".
Как я понимаю, именно на "объекте" Андрей встретил Зельдовича, с которым очень подружился. По-настоящему Андрея всегда интересовала именно теоретическая физика. В конце шестидесятых он опубликовал статьи по гравитации, нарушению СР-инвариантности и происхождению Вселенной. Я обратил внимание на то, что в отличие от других авторов, он не указывал своего адреса: мы догадались, что он все еще на "объекте".
В июле 1968 г. я прочел в "Нью-Йорк таймс" в сокращенном варианте его знаменитую статью "Размышления о прогрессе...". Это была выдающаяся статья, и я до сих пор считаю ее одной из лучших его работ. Думаю, в тот момент западные ученые подвели его. Cтатья почти не получила отклика. Нашей Национальной академии следовало бы недвусмысленно заявить, что с нашей стороны мы тоже не видим альтернативы мирному сосуществованию. В этом случае наша духовная связь с Сахаровым установилась бы на 18 лет раньше, чем это в конце концов произошло. Но мы были слишком обременены тем, что натворили во Вьетнаме, чтобы думать и действовать разумно.
Примерно в то время, когда вышли "Размышления", в Праге был смещен Дубчек, и Андрей вернулся в Москву. Он посещал семинары в ФИАНе, но его личные контакты с коллегами сократились. Мне говорили, что около 1975 г. Зельдович перестал поддерживать с ним отношения. Насколько я понимаю, отношения Сахарова с сыном от первого брака стали напряженными. Андрей никогда не говорил со мной о сыне, об этом я слышал от других. В то время, когда мы познакомились, его великой гордостью и радостью были дети и внуки Елены Боннэр. По-моему, лишь несколько человек навещали его в Горьком. В 1987 г. Андрей с большой грустью вспоминал о поведении многих своих коллег, особенно Зельдовича. Андрей умел понять и простить. Мне рассказывали, что он самым трогательным образом почтил память Зельдовича на его похоронах три года назад.
Трудно критиковать государственную политику, не выступая против основных ее принципов. Андрей делал это постоянно. Он всегда поддерживал идею использования ядерной энергии для оказания помощи слаборазвитым странам. В то время многие американские ученые были против этого. В поддержку программы широкого строительства АЭС он в 1976 г. по просьбе Франтишека Яноуха написал статью для американского журнала "Bulletin of the Atomic Scientists". В 1979 г., после событий на Три Майл Айленд, я захотел узнать, не изменилось ли его мнение. Сахаров ответил, что единичный случай не может изменить его взглядов и что он никогда не рассчитывал на идеальную технику. Он сказал мне: "Никто не может остановить прогресс и не должен делать этого". Будучи реалистом, Сахаров понимал, что человек учится на ошибках. Он критиковал советскую программу развития атомной энергетики в большой степени за то, что она не учитывает свои и чужие ошибки. Во время нашей встречи в 1979 г. я заявил ему, что если не произойдет коренных изменений в советском подходе к безопасности, то не пройдет и десяти лет, как случится крупная авария; отсутствие у советских реакторов специальной оболочки для удержания радиоактивных продуктов аварии приведет к гибели большого числа людей. Андрей понял мои опасения: он согласился, что такая оболочка весьма желательна, хотя заметил, что предпочитает подземные реакторы- из числа известных мне ученых это мнение разделял только Эдвард Теллер. На форуме "За безъядерный мир" в Москве в феврале 1987 г. западногерманские "зеленые" спутали ядерную энергетику с ядерным оружием и протестовали против того и другого. Андрей в своем выступлении убеждал их направить усилия на борьбу за безопасность ядерных реакторов, "потому что мир будет нуждаться в ядерной энергии, и развитые страны предоставят ее слаборазвитым, чтобы те не истощали скудные природные запасы".
Когда Андрей был в ссылке в Горьком, я послал ему несколько своих статей; в одной из них я писал об осцилляции нейтронов- возможность таких осцилляций он предположил пятнадцатью годами ранее. Каждый год мы посылали ему рождественские открытки и часто получали ответные поздравления. Я никогда не был уверен, что статьи и открытки до него дойдут, но они, должно быть, доходили.
В 1987 г., после его возвращения из ссылки и после Чернобыля, я навещал Сахарова еще несколько раз, привозя письма и подарки от его родных из США. К тому времени он вернулся к активной деятельности и постоянно был кому-то нужен. Я помню вечер, когда в гостях у него был чех, рассказывавший новости о чешских диссидентах; Сахаров следил за ними с 1968 г. Раздался телефонный звонок из США. "Телефон звонит, не переста-вая",- пожаловался Андрей. "В Горьком он никогда не зво-нил",- заметила Елена Боннэр. "Однажды звонил- как раз год назад",- речь шла о звонке Горбачева, пригласившего его вернуться в Москву.
Андрей никогда не довольствовался чисто технической стороной дела. Всякую задачу он умел видеть шире, чем окружающие. Так, еще в 1960 г., подсчитав дозу радиации от радиоактивных осадков, он попытался убедить Хрущева не проводить испытания больших 100 мегатонных бомб, поскольку это приведет к росту числа раковых заболеваний- Сахаров исходил из предположения, что действие радиации пропорционально дозе облучения. Двадцать восемь лет спустя мы обсуждали с ним подробности аварии в Чернобыле (как раз перед моей первой поездкой к поврежденному реактору) и ее последствия для здоровья людей. Говоря о радиации, Андрей постоянно сравнивал ее с курением (сам он не курил). Это сравнение мне нравилось, я им тоже часто пользовался. Сахаров исходил из того, что выкуривание 50 сигарет эквивалентно дозе облучения 1б эр. Он спросил, какую цифру я считаю наиболее правдоподобной. На мой взгляд, он преуменьшил воздействие радиации: 1 бэр скорее соответствует 500 сигаретам.
Мы также обсуждали способы предотвращения подобных аварий в будущем. Сахаров советовал мне не принимать на веру любые официальные сообщения. Например, из доклада, подготовленного в августе 1986 г. для Международного агентства по атомной энергии в Вене, следовало, что все жители 30 километровой зоны были эвакуированы днем в воскресенье, 27 апреля. Однако Андрей рассказал мне о трех девушках, вернувшихся через неделю после аварии к себе домой в Горький, после того как они пробыли три дня в пяти километрах от АЭС. Он также рассказал о том, как Валерий Легасов говорил в Академии наук СССР в октябре 1986 г.: "Я не лгал в Вене, но и не сказал всей правды". Я, впрочем, был в СССР несколько раз и никогда не ожидал услышать всей правды. Я научился слышать невысказанное и читать между строк. О предостережении Сахарова я вспомнил еще раз, когда в марте 1989 г. Академия медицинских наук СССР с опозданием признала, что в Белоруссии, на северо-востоке от Гомеля, имеется большое количество радиоактивных осадков.
Несмотря на всю свою открытость Сахаров умел быть сдержанным. Однажды разговор зашел об аварии в Кыштыме было ясно, что Андрей знал больше, чем мог сказать. Мне, конечно, хотелось удовлетворить свое любопытство (и любопытство моих западных коллег) и расспросить его подробнее, но настаивать было бы бестактно. Вопреки тому, как обращалось с ним государство, он сохранял известную лояльность, и то, что считалось секретным, обсуждению не подлежало. Теперь, когда стали известны некоторые детали взрыва под Кыштымом, я хотел бы узнать, что он думает, но это, увы, уже невозможно...
Забота Андрея о правах человека не ограничивалась советскими людьми. Однажды он спросил меня, правда ли, что большая часть средств, направленных в помощь голодающим в Судане, оседала у армейских офицеров, или помощь все же доходила до тех, кому была предназначена. Я ответил, что, к сожалению, это верно, но что раньше дело с гуманитарной помощью обстояло еще хуже. Андрей сравнил положение в Судане с тем, что было на Украине в 1930 г., когда Красная Армия реквизировала хлеб и крестьяне умирали от голода. Я читал об этом преступлении Сталина еще в детстве, в Англии, в тридцатые годы, но забыл. А Сахаров такие вещи никогда не забывал.
Последний раз я видел Андрея в США, в августе 1989 г., когда он, Елена и их дочь Татьяна зашли на чашку чая к нам домой, перед самым отъездом в Москву. Он не хотел большого количества гостей- мы просто посмотрели сад моей жены и поговорили. Его интересовали люди, а не церемонии, идеи, а не слова. Андрей и раньше никогда не вел себя напыщенно, но в тот раз держался особенно свободно. Он залез на стену в нашем саду и поднял руку, изображая статую Свободы. Он был счастлив тогда- гораздо счастливее, чем двенадцать лет назад, когда я впервые увидел его. Его избрали в Верховный Совет, Горбачев считался с его мнением. Не думаю, что он когда-либо ожидал быть признанным при жизни: такая радость дается немногим. Даже на его похоронах проявились мелкие черточки того, насколько нормальнее стали отношения с Советским Союзом. Так, я обнаружил, что фирма "Florists' Transworld Delivery" доставляет теперь цветы в Москву даже зимой.
Андрей был выдающимся физиком, мужественным борцом за права человека, добросердечным человеком и замечательным другом. В своей стране он был удостоен высших почестей, но рискнул отказаться от них и избрал иной путь, потому что считал, что общество находится на ложном пути. Невозможно не восхищаться таким человеком. Нам всем будет его недоставать. Мы, живущие на Западе, выражаем Елене Боннэр и другим членам семьи искреннее сочувствие и благодарность: они сделали очень многое, чтобы мы услышали слова Андрея.
Примечания

1. Американская атомная станция. (Прим. ред.)




Сидней Бладмен
Сахаров о жизни и смерти, благословении и проклятии науки


Выступление 20 мая 1984 г. на церемонии по случаю присвоения А. Д. Сахарову звания почетного профессора Пенсильванского университета, США.
Я ни разу не встречался с Андреем Сахаровым, но мне кажется, что по работам в области элементарных частиц, космологии, по отзывам известных мне диссидентов и отказников я знаю его очень хорошо. Нас особенно объединяют общие взгляды на науку и общественное устройство. Если бы не случайный географический фактор рождения, я вполне мог бы оказаться на его месте, а он - на моем, отстаивая и защищая меня.
Ученые образуют единое братство не только по профессиональным интересам, но и по разделяемым ими общечеловеческим ценностям. Ученые раньше других начинают понимать, какие огромные возможности открывают достижения физики, химии и биологии для улучшения уровня жизни, и какую чудовищную опасность таит в себе технический прогресс, не контролируемый с позиций общечеловеческих ценностей.
Для совершения открытий, для постоянного созидания требуется широта, независимость и оригинальность мысли. Именно поэтому все настоящие ученые-Сахаров, Оппенгеймер, Эйнштейн, Галилей, Коперник и другие, вплоть до Адама и Евы, вкусивших от древа познания, - так раздражают власть и представляют для нее столь большую угрозу.
Почему же власть так боится великих ученых, будь то Сахаров, Эйнштейн или Галилей? Видимо, потому, что эти люди раньше, чем кто бы то ни было, сознают потенциал добра и зла, таящийся в научных открытиях. Их опыт и знания позволяют им действовать независимо и свободно. Невозможно быть хорошим ученым в отсутствие свободы мнения, свободы обмена информацией, свободы въезда и выезда из страны - всего того, в чем ныне отказывают Сахарову и многочисленным диссидентам и отказникам в Советском Союзе и в других странах (в том числе,увы,и в нашей стране). Лишение свободы наносит науке непоправимый ущерб, без свободы она не может служить обществу.
Сахаров - один из величайших физиков-теоретиков XX века. Его достижения в области управляемого термоядерного синтеза, космологии, физики элементарных частиц, предсказание им распада протона и в конечном счете всей материи - все эти идеи на годы опередили его время. Но Сахаров занимается и правами человека, контролем над вооружениями, выступает в поддержку разрядки, защиты окружающей среды, потому что без всего этого не может быть хорошей науки - науки на службе человечеству, нау-киблагословения, а не проклятия.
Советско-американские отношения еще никогда не были так плохи со времен Карибского кризиса в 1962 г. Если с нашей помощью в Советском Союзе верх возьмут политики умеренных взглядов, то госпоже Сахаровой позволят выехать за границу для жизненно необходимого ей лечения. Такое разрешение стало бы свидетельством того, что Советы в некоторых вопросах стали проявлять добрую волю. Если же Сахаров и его жена погибнут в Горьком, то это послужит для нас зловещим признаком: как минимум, на протяжении жизни целого поколения научному и культурному обмену между нашими странами будет положен конец.
Сегодня мы присутствовали на торжественном богослужении в честь наших бакалавров. Это важный день в жизни каждого из нас. Многие из нас в Соединенных Штатах, в странах Западной и Восточной Европы восходят в своих убеждениях к религиозной традиции. Религия несет идеалы социальной справедливости, мира и в конечном счете стимулирует научные открытия. Я хотел бы закончить свое выступление словами из обращения Моисея к народу Израиля (Второзаконие, 30,19):
"Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жить тебе и потомству твоему".
"Избери жизнь!" - это заповедь религии, гуманизма и науки. Это главная Весть, которую несет нам Андрей Сахаров.










Стенли Дезер
Дань личного уважения


Жизнь великого человека продолжается в его делах и освещается воспоминаниями современников. Работа и мысль Сахарова затрагивали очень многих, и каждый будет помнить его по-своему. В эти очень короткие заметки войдут исключительно мои личные воспоминания.
Впервые я услышал о Сахарове в конце шестидесятых годов в связи с двумя его блестящими идеями в теории гравитации и космологии. Эти идеи оказались очень близки тому, чем занимался мой отчим Оскар Клейн. Мы с Клейном часто говорили на эти темы; работы Сахарова произвели большое впечатление на нас обоих. Гипотеза Сахарова об индуцированной гравитации потом широко обсуждалась. Ей был посвящен большой обзор С.Л.Адлера, опубликованный в "Review of Modern Physics" в 1982 г. Это была попытка получить классическую эйнштейновскую гравитацию как следствие радиационных поправок при рассмотрении квантовых полей материи на гравитационном фоне. При этом также обходилась главная (и до сих пор неразрешенная) трудность с квантованием самой теории Эйнштейна. Хотя аналогичные идеи высказывались и ранее, в рамках обычной квантовой теории поля, мысль о том, что квантовые поправки могут генерировать собственно геометрию как эффективное действие, представляла в то время совершенно необычную форму "объединения", в которой фундаментальными составляющими были фермионы. Хотя эта программа встретилась с собственными проблемами расходимости, с которыми Сахаров боролся в последующих публикациях, и в своей первоначальной формулировке не была реализована, она открыла новые пути объединения гравитации и материи, диаметрально противоположные классическим эйнштейновским идеям. В определенном смысле последующее развитие супергравитации и особенно теории струн находится в русле идей Сахарова. Интересно также, что другой выдающийся физик, Я.Б.Зельдович, предпринял похожую попытку получения "индуцированного электромагнетизма", который, совместно с тем, что предлагал Сахаров, свел бы все известные в то время калибровочные теории к эффектам материи.
Вторая идея была по крайней мере столь же нова, сколь и первая, и оказала глубокое влияние на развитие современной физики. Речь шла о "состыковке" гравитации, космологии и физики частиц - о возможном объяснении барионной асимметрии Вселенной. Сахаров попытался количественно объяснить возникновение этой асимметрии открытым незадолго до этого СР-нарушением в сочетании с постулируемой нестабильностью протона. Идея была выдержана в лучших традициях физики и имела последующее развитие - такое, как теория великого объединения. Двадцать лет спустя на Фридмановском симпозиуме 1988 г., к которому я вернусь позже, знакомясь с обновленными теоретическими построениями Сахарова, основанными на современных инфляционных моделях, я пережил радость узнавания.
Сахарову скоро суждено было стать гораздо более известным в совершенно другой области, в которой он явил миру те же черты - остроту ума, широту видения проблемы и оригинальность, но здесь от него также потребовалась высочайшее личное мужество. Несмотря на то, что правозащитная деятельность поглощала у него массу сил, Сахаров не переставал заниматься наукой. Расскажу лишь об одном эпизоде.
Когда приближалось 60-летие Сахарова, Л.Аббот и я заканчивали в ЦЕРНе работу по теории гравитации. Мы решили посвятить ее Андрею Сахарову по случаю юбилея; просвещенные коллеги сказали нам, что, бесконечно малый эффект этого жеста будет по крайней мере иметь правильный знак. ЦЕРН оставался одним из немногих западных центров, с которыми в те мрачные времена советские физики продолжали активно сотрудничать. Статья была принята в ведущий европейский журнал, но, к нашему изумлению, в гранках мы посвящения не обнаружили. Таково было решение редколлегии (а не издателя); они боялись поставить под угрозу присылку статей из СССР, хотя было совершенно ясно, что советское правительство высоко ценит престиж научных публикаций на Западе и не станет им противодействовать. Наши доводы, однако, не были услышаны. Поэтому мы решили просто восстановить посвящение. К нашей радости, оно прошло в печать. И особенно приятно мне было узнать (много позже, от самого Андрея), что Сахаров получил оттиски в Горьком и одобрил нашу работу.
Первый раз я встретился с Сахаровым весной 1987 г. на Четвеpтом московском семинаpе по квантовой гpавитации, организованном академиком М.А.Марковым. Сахаpов вызвал у меня чувство благоговения (редкость для физиков!). Наши советские коллеги явно испытывали то же самое: в истории физики такое уважение выпадало на долю лишь нескольких гигантов. Несмотря на пошатнувшееся здоровье и огромный "спрос" на Сахарова, он был целиком поглощен симпозиумом.
Одним из самых ярких моих впечатлений останется вечер, проведенный дома у Сахарова. Андрей пригласил нас с Джоном Уилером поговорить о физике. Это все еще казалось чудом - после недавнего его заточения в Горьком. Следуя инструкциям Бориса Альтшулера, который должен был быть нашим переводчиком, я пришел первым. Когда я поднялся наверх, Сахаров как раз шел в находящуюся поблизости квартиру, которую они только что получили. Он пригласил меня войти и подождать. Пока я был один, телефон звонил не переставая. Используя немногие русские слова, которыми владею, я просил звонить позже. К постоянным звонкам в этом доме, очевидно, привыкли. Звонили журналисты, правозащитники, просители. Тем временем вернулся Сахаров, появились Уилер и Альтшулер, Елена Боннэр вернулась из обычного московского похода за продуктами и удалилась на кухню. В СССР нас, иностранцев, кормили очень вкусно и обильно, но добывание пищи требовало, видимо, героических усилий.
Нас приглашали поговорить о науке, но времени хватило и на многое другое. Было ясно, что Андрей очень хорошо понимает английскую речь, но предпочитает сосредоточиться на физике, а не на чужом языке. Мы говорили о квантовой гравитации, космологии, а также теории струн, находившейся тогда на подъеме и очень его занимавшей. К концу вечера мы с Уилером чувствовали себя совершенно вымотанными; у нас, однако, было ощущение, что после нашего ухода Сахаров продолжит работать. Только Сахаров был в состоянии справляться одновременно с научной, общественной деятельностью и помощью тем, кто в нем нуждался. Сахаров заботился не только о человечестве в целом, но и об отдельных людях.
Следующий (и, увы, последний) раз я встретил его в июне 1988 г. на конференции, организованной в честь 100-летнего юбилея советского космолога А.А.Фридмана в Ленинграде. К тому времени роль Сахарова в политической жизни страны еще более возросла, и эта его общественная деятельность все больше отдаляла его от физики, к которой он так стремился. Я думаю, эта жертва стоила ему очень многого. Тем не менее он очень плодотворно и сосредоточенно работал в дни конференции. Свой доклад он посвятил важнейшей для себя теме, о которой я упоминал выше, - современным инфляционным моделям. Опубликованный вариант доклада содержит личный взгляд Сахарова на историю вопроса и читается с большим удовольствием. Он также включает маленький шарж на эксперимент на Пизанской башне, короткое стихотворение и автограф автора.
Сахаров оставил нам множество глубоких и оригинальных идей. Обстоятельства, однако, требовали от него заниматься не только наукой. Можно только гадать, каким было бы влияние Сахарова на физику, живи он в более благоприятные времена.






С.А.Ковалев
Простак


В соответствии с желанием С.А.Ковалева мы помещаем в книге его речь на траурной панихиде в Лужниках в день похорон Андрея Дмитриевича 18 декабря 1989 г.
Когда-то давно, кажется в начале 70-х годов, грязный пакостник написал об Андрее Дмитриевиче, - глумливо написал: "Простак!". Хотел унизить как можно больше, хотел облить самой черной грязью и нечаянно сказал правду. Вся жизнь Андрея Дмитриевича - полная, невыразимая, неслыханная простота. Он глубоко и ясно мыслил, говорил, что думал, и поступал так, как думал и говорил. Очень просто. По сути дела, у него никогда не было выбора. Так был устроен этот человек. У него не было выбора, что сказать и как сделать, потому что правда, ответственность и добросовестность - это неотделимые друг от друга черты его дара, его человеческого гения. У него не было выбора, заступиться или не заступиться; он заступался всегда. У него не было выбора, промолчать или не промолчать. У него не было выбора тогда, когда мерзавцы, назвавшие себя "черным сентябрем", пришли к нему в квартиру и, угрожая оружием, требовали подписать отречение от того, что он сказал только что. Ему протягивали текст. Он сказал очень просто, как говорил всегда: "Я никогда не подписываю ничего, что не написал бы сам или с чем не был согласен". У него не было выбора и недавно, когда под свист и топанье ногами, под шиканье и выкрики он упрямо выходил снова и снова на трибуну и говорил то, что думал, хотя этому поношению, стоя, аплодировали высшие авторитеты. Он не имел выбора, и это была черта его дара. И еще один глубокий и человеческий дар. Андрей Дмитриевич умел чувствовать чужую боль собственной кожей. Вот этот острый талант, острый и высокий, заставлял его не быть безразличным никогда. Нехотя, равнодушно, не стремясь к этому, он вошел в Историю, он давно там свой человек. Было сказано: "Не стоит село без праведника". Вот что же теперь? На нас лег дополнительный груз. На нас легли новые, высокие, нелегкие обязательства. Андрей Дмитриевич был человеком, который подтверждал свою точку зрения не словами, он подтверждал ее поступками, подтверждал ее фактами своей биографии. Он произнес все свои аргументы, все доводы налицо, и вот последний довод стоит перед нами. Говорят теперь о новом политическом мышлении. Он никогда не делил мышление на политическое и неполитическое, на новое и старое. Он просто всегда был правдив, ответственен и добросовестен. Говорят, что Сахаров имел привилегии: он, во всяком случае, не сидел в тюрьме. Это - неправда. Он сидел в тюрьме тысячи раз, с каждым из нас, с друзьями и с людьми, которых никогда не видел. И последнее. Вот, аргументы теперь не за ним, простак выложил все аргументы. Так всегда поступают простые люди, ничего не тая. Аргументы теперь за нами. Вот один из них - это море людей на этой площади. Пусть он не будет последним. Есть еще политические заключенные. Их мало: небольшая пермская зона да два человека вне ее. Андрей Дмитриевич умер за каждого из них, просто за каждого. Давайте добьемся того, чтобы их освободили.







С.М.Шапиро
Встречи на Моховой


Впервые я увидела Андрея Сахарова (иначе я его называть не могу) в сентябре 1938 г. в длинном коридоре старого университетского здания на Моховой, вблизи Ленинской аудитории. Здесь мы, студенты первого курса физфака МГУ, слушали лекции по трем математическим курсам. Физики еще не было, она была впереди. В аудиториях, выходящих в коридор, мы решали задачи под руководством ассистентов. Это называлось, кажется, упражнениями. Мы с Андреем оказались в одной группе № 13. В эту же группу попал и Е.И.Забабахин, пришедший с завода. Основная масса студентов была со школьной скамьи.
Андрей, ему было тогда 17 лет, остался у меня в памяти долговязым, худым парнем со слегка запрокинутой головой, ясными глазами и очень сосредоточенным взглядом. Он мало общался с однокурсниками, обычно он вышагивал по коридору один, иногда с И.Добровольским, который позже погиб на фронте, иногда с А. и И.Ягломами. Я не знаю, каковы были его интересы, помимо математики. В одном я твердо уверена, девочки его не интересовали вовсе. Он не ходил на клубные вечера отдыха, которые устраивались обычно для физиков и химиков или для физиков и биологов, так как на физфаке девочек было мало. И, конечно, он не танцевал.
Я была девочкой из провинции, из Ростова-на-Дону. И хотя в своей ростовской школе была сверхотличницей, в университете на первом курсе, да и вообще в Москве, чувствовала себя очень неуверенно. Многие студенты-москвичи в разговорах блистали эрудицией, приобретенной в московских физических кружках, а некоторые и в семьях. У нас на курсе учился сын В.Мухиной - В.Замков, только что вернувшийся из Парижа, дочь крупного патологоанатома, дети физиков, врачей и т.п.
Андрей, хотя именно он был сыном известного физика, держался очень просто, ему чужда была спесь, тщеславие, хотя очень скоро выяснилось, что он с легкостью решает трудные задачи и хорошо понимает теоретические построения. И обращаться к нему за помощью было легко и просто. На вопросы он отвечал обстоятельно, предварительно спросив: "Ты каким учебником пользуешься?" Если это "Грэнвиль и Лузин", то объяснение было попроще, если "Гурса", то соответственно посложнее.
К сожалению, мы нормально проучились только тpи года. Когда мы закончили третий курс, успев сдать весеннюю сессию, началась Отечественная война, которая прервала наши занятия и разбросала нас по всей стране. Все здоровые мужчины пошли в армию, в том числе в ополчение, или были мобилизованы в ВВИА им. Н.Е.Жуковского. Женщины поехали на оборонные и сельхозработы и только одна по комсомольской путевке попала в формировавшийся женский авиаполк М.Расковой. Это И.В.Ракобольская. Впоследствии она стала начальником штаба полка и прошла с ним весь путь до Берлина. В московское ополчение ушли А.С.Боровик-Романов, Ю.Иордан и Ю.Шартнер (погиб). В истребительном батальоне погибло несколько наших студентов. Отчетливо помню способного студентаВасильева-Дворецкого.
Андрея я в течение лета и осени 1941 г. не видела и ничего о нем не знала. Увидела его уже в 1942 г. в Ашхабаде, где обосновался университет и куда он приехал с эшелоном студентов. Там мы вместе закончили физический факультет по специальности "оборонное материаловедение" (была еще одна специальность "оборонная радиотехника"). Я мало сталкивалась с Андреем в Ашхабаде. Помню только, что он тяжело болел дизентерией (так как питались мы отвратительно), и наш собственный "доктор" (дочь врача), Леночка Талалаева, его лечила, и все, слава Богу, обошлось. Нас "распределяли" на работу летом 1942 г. в Ашхабаде: меня в распоряжение Министерства цветметзолота. Андрея - в Ковров, на завод.
Я вернулась в Москву в августе 1942 г., Андрея не встречала и ничего о нем не знала до своего замужества. В 1945 г. я вышла замуж за аспиранта ФИАНа Ф.Л.Шапиро и узнала, что Андрей аспирант, а потом сотрудник И.Е.Тамма. Знала, что он женат и что у него есть дочь.
Прошло много лет, в течение которых мы не общались, хотя я и мой муж знали о всех перипетиях его жизни. Уже после "отлучения" и возвращения в Москву Андрей однажды вечером пришел к нам домой на улицу Вавилова. Боюсь ошибиться, мне кажется, это был 1969 г. Я открыла ему дверь, он снял галоши и между нами произошел смешной разговор: "Здравствуй, а ты что здесь делаешь?" Пришлось мне ответить, что я жена своего мужа, к которому он пришел. Он то ли не знал, то ли забыл об этом. У него тогда были какие-то идеи, имеющие отношение к нейтронной физике и он хотел поговорить с мужем.
Мы знали, что для Андрея наступили тяжелые времена. Он очень изменился, стал более общительным, с ним произошел тот перелом, который превратил его из кабинетного ученого в крупную общественную и политическую фигуру. Мы иногда виделись от случая к случаю то в поликлинике Академии наук, то на улице. Он познакомил меня с женой Е.Г.Боннэр (Люсей). Он знал о моих несчастьях - смерти мужа и сына. Потом был Горький.
Новый пик общения наступил в 1988 г., когда мы (И.В.Ракобольская, Р.Л.Ривкес и я) организовали вечер встречи нашего курса: "Год поступления 1938". Всем разослали письма. Андрей позвонил мне и спросил, можно ли прийти с женой, я с радостью сказала - конечно. Они заехали за мной, и мы все провели счастливый, ничем не затуманенный вечер воспоминаний в университетской столовой на Ленинских горах. Всего пришли и приехали около 60 человек. Мы все были горды тем, что учились когда-то вместе с ним, что можем видеть его и разговаривать с ним. Андрей был в центре внимания. Он не без юмора рассказывал о своей Горьковской эпопее. Потом Андрей и Люся проводили меня домой. Я несколько раз разговаривала с ними по телефону. Я стеснялась часто звонить, ведь он был так загружен, так уставал.
И вдруг неожиданно наступил конец.
Я не решалась начинать эти записки, но Елена Георгиевна просила, и для меня также это важно. Кроме того, может быть, крохи моих воспоминаний будут капелькой в той скульптуре, которую вылепит Книга воспоминаний об Андрее Дмитриевиче Сахарове.





Том Герелс
Андрей Сахаров: интеллект, мужество, цельность

Живя среди людей, мы иногда видим примеры исключительного мужества и высокой нравственности. Некоторые люди выглядят более завершенными, более цельными, чем остальные. В очень немногих три качества - интеллект, мужество и цельность - соединяются в единое целое. Одним из таких редких людей был Андрей Сахаров.
В поисках сравнения мне приходит на ум только Махатма Ганди. На первый взгляд сравнение Сахарова с Ганди может показаться странным. Какое может быть сходство между создателем бомб и провозвестником миpа? В самом деле, и профессии у них были pазные, и выглядели они поpазному. Конечно, трудно представить себе Сахарова посреди русской зимы в одной лишь домотканой набедренной повязке. Была, конечно, и разница в образовании и культурной традиции. Сахаров был воспитан в культуре, основанной на рационалистических принципах. С другой стороны, обладал Сахаров и славянской чувствительностью, что сближает его с Ганди сильнее, чем это кажется с первого взгляда. Во время Второй мировой войны чувство принадлежности к родине было в Сахарове особенно сильно; он очень хорошо описывает это в первых главах своих "Воспоминаний".
Будучи физиком, Сахаров пришел к созданию водородной бомбы. В то время он верил в необходимость атомного оружия, но постепенно проблемы выживания человечества и недопущения войны стали для него главными. В этой статье я собираюсь показать, что в Сахарове и Махатме Ганди есть много общего. Я буду часто цитировать Ганди, который умел в нескольких словах выразить главное.
В ряду других человеческих качеств цельность представляется наиболее существенной. Ганди пишет[1]:
Прекрасный дворец,
покинутый обитателями,
выглядит как развалины.
Таков же и человек без характера,
как бы богат он ни был.
Из своих встреч с людьми я вынес убеждение, что цельность- это первейший критерий даже в таком деле, как выбор руководителя лаборатории или декана факультета, не говоря уже о спутнике жизни.
Почему же цельность столь важна? И тут мы снова обращаемся к Ганди, который понимает цельность как стремление к Истине. Это стремление составляет самую сущность человеческого духа. Ганди отождествляет Истину с Богом:
Что такое Бог, сказать трудно,
понятие же Истины
есть у каждого в сердце.
Истина- это то,
что ты полагаешь пpавильным,
и это твой Бог.
Почитая эту истину,
мы со временем постигнем
Истину абсолютную,
то есть Бога.
Глубинная вера в Бога,
которого понимаю как Истину,
поможет мне сохранить покой.
Много есть описаний Бога,
но для себя я решил:
Бог- это Истина.
Можно возpазить: "Это прекрасный принцип, но реальная жизнь заставляет быть более прагматичным". Однако как мы увидим ниже, Ганди и Сахаров не были мечтателями. Абсолютная Истина часто недоступна нашему пониманию, но мы должны стремиться к ней. Ганди пишет:
Конечным человеческим существам
никогда не узнать во всей полноте
Истину и Любовь,
которые бесконечны.
Но мы знаем достаточно,
чтобы выбpать путь.
Следование Истине совсем не означает непрактичности, оторванности от жизни. Истина всегда проще, чем хитросплетения лжи и полуправды. Менее всего путаницы бывает тогда, когда говорят только правду. Например, Соединенные Штаты гордятся Конституцией, которая содержит прекрасные этические концепции. Но политика США не всегда опирается на эти концепции. Свидетельство тому- вооружение Ирака в восьмидесятые годы. Если бы политика великих держав в большей мере направлялась Истиной, войны с Ираком в 1991 г. можно было избежать. Думаю, Сахаров бы со мной согласился.
Из "Воспоминаний" Сахарова видно, что он был человеком простодушным. Если он считал что-то истинным, касалось ли это физики или прав человека, он чувствовал потребность высказать свое мнение. В 1966 г., когда Сахаров только начинал заниматься общественной деятельностью, его попросили подписать письмо против реабилитации Сталина. В то время подписывать подобные письма было небезопасно. Но Сахаров просто говорит: "Проект письма не вызвал у меня возражений, и я его подписал" [1].
Сахарова не смущали трудности жизни, работа на военном заводе. Он вспоминает, как с восторгом обнаружил, что может решать все более сложные инженерные и физические задачи. Потом его живой ум привлекли проблемы, связанные с правами человека и сохранением окружающей среды.
Здесь обнаруживается еще одна общая черта с Махатмой Ганди, который начал свою карьеру пpостым адвокатом в бедном районе Дуpбана в Южной Африке. Постепенно Ганди понял, что может помочь своему народу, и открыл для себя новый путь.
Сахаров стал одним из величайших физиков. Я узнал об одной из его лучших идей- о распаде протона- когда был в Индии. На индийских физиков его работа произвела большое впечатление. В глубокой шахте для добычи золота вблизи Колара в Южной Индии они поставили эксперимент, призванный ответить на вопросы, ограниченно или бесконечно время жизни вещества, верно ли, что протон распадается. Возникла мысль об участии Сахарова в Коларском эксперименте вместе с индийскими физиками. Всем нам, конечно, хотелось вызволить Сахарова и его жену Елену Боннэр из Горького. В pазговоpе с премьер-министром Индирой Ганди в 1984 г. я пpосил помочь Сахаpову. Однако, по ее словам, было трудно что-либо сделать. В ходе ее общения с генсеком Черненко она поняла, что делом Сахарова занимается не он, а кто-то другой. В то время трудно было понять, кто вершит делами в Советском Союзе. У меня, однако, сложилось впечатление, что правительство Индии всерьез рассматривало возможность устроить приезд Сахарова в Индию.
Госпожа Ганди осознавала, что даже в Индии Сахаров стал бы продолжать свою правозащитную деятельность. Индира Ганди глубоко уважала Сахарова. Мы оба знали, что Сахаров- один из тех немногих, у кого есть дело, ради которого стоит жить, а при необходимости и умереть. У Махатмы Ганди это выражено так:
Есть вечные принципы,
не допускающие компромиссов,
и нужно быть готовым
отдать свою жизнь,
следуя этим принципам.
Госпожа Ганди была убита чеpез несколько месяцев после нашей встречи. У нее тоже было дело, ради которого стоило жить и умирать. Накануне роковых выстрелов Индира Ганди обратилась к толпе со словами: "Я не стремлюсь к долгой жизни. Смерть меня не страшит. Я готова отдать свою жизнь, служа моему народу, и если я сегодня погибну, то каждая капля моей крови даст ему силу[2]".
Откуда берется в человеке смелость? Отчасти она, наверное, наследуется, отчасти- развивается под влиянием воспитания и среды. Похоже, что наибольшее влияние оказывают очень ранние годы, до пяти лет. Можно вспомнить немало мужественных поступков Сахарова. Его слова о том, что "...в вопросах, затрагивающих все общество в целом, и касающихся отдельных людей, важна гласность", звучат весьма буднично [2]. Но ведь это относилось к обществу, где в ответ на такие обpащения "пpинимались меpы".
Важны и другие черты характера- некоторая отрешенность, чувство юмора, умение идти на компромиссы, не поступаясь главным. Слово "мужество", по-моему, здесь больше подходит, чем "смелость". Мужество- это независимость, сила духа в преодолении несчастий. Мужество подразумевает также оптимизм и веру в будущее. Сахаров пишет: "Я увидел у Солженицына другое, чем у меня, отношение к прогрессу. Я вполне понимаю огромные экологические и социальные опасности, которые несет в себе прогресс. Но прогресс, в первую очередь, все же приводит к улучшению условий жизни всех людей на Земле, снимает, если говорить в целом, трагическую остроту социальных, расовых и географических противоречий, уменьшает неравенство в самом необходимом, приводит к уменьшению все еще очень распространенных страданий миллионов людей от голода, нищеты, болезней. И если человечество в целом- здоровый организм, а я верю в это, то именно прогресс, наука, умное и доброе внимание людей к возникающим проблемам помогут справиться с опасностями"[3].
Сахаpов был очень великодушным человеком. Это видно во всех его воспоминаниях, даже пpи описании того ужасного обpащения, котоpому они с Боннэp подвеpгались в Гоpьком. Он мог простить человека, обидевшего его: "Сейчас я хотел бы вернуться к более терпимому взгляду, с учетом всех сторон его богатой личности и всей его судьбы. Недавно Зельдович подошел ко мне во время собрания АН и сказал на бегу (как всегда, он куда-то торопился): "В прошлом было всякое, давайте забудем плохое, жизнь продолжается". Да, конечно"[4].
Махатма Ганди говорит:
Есть постоянство,
которое мудро,
и постоянство,
которое глупо.
Тот, кто ради постоянства
ходит раздетым
и под горячим солнцем Индии
и в зимней Норвегии,
глуп и погибнет.
Но вечный поиск Истины
научил меня ценить
красоту компромисса.
Сахаров призывал "...к компромиссу, сочетанию прогресса с разумным консерватизмом и осторожностью. Эволюция, а не революция, как лучший "локомотив истории". (Маркс писал: "Революция- локомотив истории".) Так что "бой", который я имел в виду,- мирный, эволюционный"[5].
И Ганди, и Сахаров удивительным образом сочетали в себе твердость принципов с готовностью идти на компромиссы. Ганди говорил:
Заблуждаться,
и даже пагубно заблуждаться,
свойственно человеку.
Но это свойство простительно,
если только есть стремление
исправить ошибку.
Удовлетворение в усилии,
а не в достижении.
Полное усилие-
это полная победа.
Ганди и Сахаров не были просто мучениками, наоборот, они прекрасно сознавали, как направить свои усилия, чтобы достичь максимального успеха. Они умели выбрать момент для голодовки и, голодая, привлечь к себе общественное внимание. Ганди пишет:
Думая, что средства и цель
не связаны, ты глубоко заблуждаешься.
Мы пожинаем ровно то, что сеем.
Оба обладали развитым политическим инстинктом. Это сходство между Сахаровым и Ганди опять поражает. Ганди замечает:
Голодовка может быть
одинаково мощным орудием
и потворства, и обуздания.
Честность и цельность обоих проявляется также в их верности друзьям. Любовь Сахарова к своей жене Елене Боннэр, духовная близость с ней- главная тема последних глав "Воспоминаний", на титульном листе которых написано "Посвящается Люсе". Этим именем ее называли в детстве, так зовут ее близкие дpузья и тепеpь. Сахаров пишет:
"...Своей статье ("Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе".- Прим. перев.) я предпослал эпиграф из второй части "Фауста" Гёте:
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день идет за них на бой!
Эти очень часто цитируемые строки близки мне своим активным героическим романтизмом. Они отвечают мироощущению- жизнь прекрасна и трагична. Я писал в статье о трагических, необычайно важных вещах, звал к преодолению конфликта эпохи. Поэтому я выбрал такой оптимистически-трагический эпиграф, и я до сих пор рад этому выбору. Много потом я узнал, что этот поэтический эпиграф привлек внимание моей будущей жены- Люси, понравился ей. Она, совсем ничего не зная обо мне, будучи вообще очень далекой от академических кругов, увидела в выбранном мною эпиграфе что-то юношеское и романтическое. Так этот эпиграф установил между нами какую-то духовную связь за несколько лет до нашей фактической встречи"[6].
Очень многое о человеке можно узнать из того, как он оценивает других. Вот как Сахаров говорит о своем учителе Игоре Тамме:
"Сейчас для меня представляются главными именно основные принципы, которым следовал Игорь Евгеньевич- абсолютная интеллектуальная честность и смелость, готовность пересмотреть свои взгляды ради истины, активная бескомпромиссная позиция- дела, а не только фрондирование в узком кругу"[7].
Взгляды, высказанные Сахаровым в его "Размышлениях о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе" вполне применимы и сегодня, так же как и в 1968 г. На Западе они служат напоминанием: идея конвергенции предполагает использование положительных сторон как социалистической, так и капиталистической систем. Сходство между Сахаровым и Ганди снова приходит на ум, когда читаешь второй том "Воспоминаний" ("Горький, Москва, далее везде". - Прим. ред.) Деятельность Сахарова в последний годы его жизни- встречи со множеством людей, обмен мнениями с политическими лидерами своей страны и других стран, напоминает жизнь Ганди в его ашраме в Ахмедабаде.
Закончу словами Ганди:
Жизнь есть стремление.
Мы стремимся к совеpшенству,
то есть к самоосуществлению.
Я признателен Мэри Геppиеpи и Веславу Вишневскому за ценные замечания.
Литература
Андрей Сахаров. Воспоминания. Нью-Йорк, изд-во им.Че-хова, 1990. (В оригинале статьи ссылки даны на английский перевод: Memoirs, A. Sakharov, New York, Alfred A. Knopf, 1990.)Ч.II. Гл. 1, с.354.
Там же.Ч. II. Гл. 1, с.359.
Ч. II. Гл. 16, с.561.
Ч. I. Гл. 8, с.185.
Ч. II. Гл. 2, с.375.
Ч. II. Гл. 2, с.374-375.
Ч. I. Гл. 8, с.164.
Примечания

1. Цитаты из Махатмы Ганди взяты из небольшой книжки "Ганди" (Бомбей, Valil & Sons, 205 с., года не указано).
2. Заметки о премьер-министре Индире Ганди взяты из моей книги "On the Glassy Sea, an Astronomer's Journey" ("На стеклянном море. Путешествие астронома"). Нью-Йорк, Американский институт физики, 1988. Между прочим, Индира не была родственницей Махатмы Ганди.






Ю.Б.Харитон
Ради ядерного паритета

Интервью академика Ю.Б.Харитона журналисту Олегу Морозу 19 декабря 1989 года. Печатается по тексту "Досье Литературной газеты", январь 1990 г. Кроме высказываний Ю.Б.Харитона, в тексте содержится еще информация, добавленная О.П.Морозом. Она выделена курсивом. Кроме того, в конце имеется приложение, также добавленное О.П.Морозом. По желанию Ю.Б.Харитона и с согласия О.П.Моpоза, весь текст воспроизводится без изменений.
На вопросы корреспондента "Литеpатуpной газеты" отвечает трижды Герой Социалистического Труда академик Ю.Б.Харитон. Этот человек - живая легенда. Один из представителей знаменитой физической школы Иоффе, ученик Резерфорда и Семенова, в послевоенные годы он стал главным конструктором атомной бомбы, после работал над термоядерным оружием, продолжает активно трудиться и сегодня, несмотря на свои 85 лет.
-Юлий Борисович, мы с вами встретились по скорбному поводу, вчера мы проводили в последний путь вашего старого товарища, человека, с которым вы долгие годы работали, - Андрея Дмитриевича Сахарова...
-Вряд ли я смогу сказать об Андрее Дмитриевиче что-нибудь новое: уже столько слов прозвучало, особенно в эти дни.
-Да, действительно, после его кончины так много выплеснулось, что найти новые слова нелегко. Единственное, что тут можно возразить: то время, когда вы с ним близко соприкасались, почти не было отражено - просто некому о тех временах рассказывать.
-Понимаете, в чем трагедия: слишком подробно об обстоятельствах того времени, той работы, которую мы тогда вели, я не могу говорить, а рассказывать общо - неинтересно. Как и все, Андрей Дмитриевич был поглощен работой, отлично понимая, что надо во что бы то ни стало добиваться равенства в вооружениях, не допускать отставания. И эта работа поглощала его целиком.
В интервью, которое Андрей Дмитриевич дал 3 января 1987 г. корреспондентам "Литературной газеты" Юрию Росту и мне (это интервью не было опубликовано), он так рассказывает о том давнем периоде своей жизни:
"В 1948 г. я вошел в исследовательскую группу, которая занималась разработкой термоядерного оружия. В то время все мы были убеждены, что наша работа необходима для создания мирового равновесия... работали мы с увлечением и с ощущением, что это нужно. Грандиозность задачи, трудность ее усиливали впечатление, что мы делаем героическую работу. Но я каждую минуту своей жизни понимаю, что если все же произойдет это величайшее несчастье - термоядерная война - и если я еще буду иметь время о чем-то подумать, то моя оценка моей личной роли может трагически измениться".
-Вы на семнадцать лет старше Андрея Дмитриевича. Сказывалась ли на ваших отношениях эта разница в возрасте? Чувствовали ли вы себя принадлежащими к разным поколениям?
-Ни в коей мере. У нас были простые товарищеские отношения. Многому я у него научился, кое-чему, надеюсь, - и он у меня. Как ученый он был, конечно, более высокого класса, чем я. Это был гениальный человек. Даже такой человек, как Зельдович, - тоже совершенно исключительный ученый - отзывался о Сахарове как о необычном феномене.
-Приходилось слышать, что все-таки он не реализовал себя в полной мере - из-за бурной общественной деятельности: высказывал какую-то гениальную идею, но довести ее до конца у него просто не было возможности...
-Я бы, пожалуй, отнес это утверждение лишь к последней его великой идее - концепции Вселенной. Он действительно не успел ее довести, что называется, до ума. Но вот вопрос: если бы ее не выдвинул Сахаров, выдвинул ли бы ее кто-нибудь другой? Известны ведь слова Эйнштейна: все, что я сделал, за исключением общей теории относительности, могли бы сделать другие, разве что на два-три года позже; что касается общей теории относительности, другие могли бы к ней прийти лет через пятьдесят. Так и с идеей Сахарова.
-Были ли у него как у ученого какие-либо слабости?
-Если и были, то - проистекающие от силы. Он чувствовал свою силу и не мог себе даже представить, чтобы кто-то в чем-то разобрался лучше, чем он. Как-то один из наших коллег нашел решение газодинамической задачи, которое не смог найти Андрей Дмитриевич. Для него это было настолько неожиданно и непривычно, что он исключительно энергично принялся искать изъяны в предложенном решении. И лишь спустя какое-то время, не найдя их, вынужден был признать, что решение правильное. И тут мне опять на ум приходит аналогия с Эйнштейном. Вы, конечно, знаете, что советский ученый Фридман нашел нестационарное решение так называемых мировых уравнений Эйнштейна- показал, что Вселенная не обязательно должна быть стационарна, она может, допустим, расширяться. Эйнштейн вначале отверг это решение как ошибочное, однако в дальнейшем, после того как Фридман написал ему письмо с дополнительными разъяснениями, вынужден был с ним согласиться.
-Не тяготили его работа "на войну", изоляция от мира, режим, подчинение военным?
-Не тяготили. Он понимал, что это надо. Более того, эта работа, как я уже сказал, поглощала его целиком. Такая деталь. Тот же Яков Борисович Зельдович подходил к делу несколько иначе. Он не позволял себе отставать от общего развития физики, находил время, чтобы следить за всем сколько-нибудь существенным. Что касается Андрея Дмитриевича, он не отвлекался ни на что, непосредственно не относящееся к работе. По крайней мере в пятидесятые годы.
-Какие у него были отношения с начальством? Не происходило никаких трений?
-Нет. В Институте абсолютно никаких. Напротив. Помню, одного из начальников сняли, в общем-то, несправедливо. И видя эту несправедливость, как бы в знак солидарности с ним, Андрей Дмитриевич с Яковом Борисовичем поехали его провожать на аэродром. Так что, в общем, отношения с начальством были нормальные.
Из интервью Сахарова "Литературной газете" (январь 1987 г.):
"22 ноября 1955 года было испытание термоядерного заряда, которое явилось неким поворотным пунктом во всей разработке термоядерного оружия в СССР. Это был очень сильный взрыв, и при нем произошли несчастные случаи. На расстоянии в несколько десятков километров от точки взрыва в траншее погиб молодой солдат - траншею завалило. А за пределами полигона погибла двухлетняя девочка. В этом населенном пункте, в деревне было сделано бомбоубежище. Все население было собрано в этом бомбоубежище, но когда произошел взрыв, вспышка осветила через открытую дверь это помещение, все выбежали на улицу, а эта девочка осталась перекладывать кубики. И ее завалило, она погибла. Были и другие несчастные случаи, уже не со смертельным исходом, но с тяжелыми травмами., так что ощущение торжества по поводу большой технической победы было одновременно сопряжено с ужасом по поводу того, что погибли люди. Этот ужас, я думаю, испытывал не только я, но и многие другие. Тем не менее был небольшой банкет в коттедже, где жил руководитель испытаний маршал Неделин, главнокомандующий ракетными войсками СССР. И на этот банкет были приглашены руководители разработки этого термоядерного заряда. И вообще ведущие ученые, некоторые генералы, адмиралы, военные летчики и т.д. В общем, такой банкет для избранных по поводу победы. Неделин предложил первый тост произнести мне. Я сказал, что я предлагаю выпить за то, чтобы наши изделия так же удачно взрывались над полигонами и никогда не взрывались над городами. Видимо, я сказал что-то не совсем подходящее, с точки зрения Неделина. Он усмехнулся и произнес ответный тост в виде притчи. Притча была такая, не совсем приличная. Старуха лежит на печи, старик молится. Она его ждет. Старик молится: "Господи, укрепи и направь!" А старуха подает реплику с печи: "Молись только об укреплении - направить я как-нибудь и сама сумею". Вот такая притча, которая меня задела не своей формой, а своим содержанием. Содержание было несколько зловещим. Я ничего не ответил, но был внутренне потрясен. В какой-то мере можно сказать, если вдаваться в литературу, что это был один из толчков, который сделал из меня диссидента".
-Когда вы впервые заметили у Андрея Дмитриевича "крамольные" настроения?
-Нельзя сказать, чтобы они казались мне крамольными. Так, в 1962 г. Андрей Дмитриевич предпринял очень большие усилия, чтобы не допустить испытательный взрыв, который с технической точки зрения был излишним - так по крайней мере ему казалось. Я был с ним совершенно согласен: с помощью этого взрыва ничего существенного получить было нельзя, вред же здоровью людей он бы неминуемо нанес значительный. Взрыв намечался на большой высоте, и радиоактивность должна была распространиться буквально по всему миру. Сахаров просто не мог не вступить в борьбу за его отмену. Он дозвонился до Хрущева, который в ту пору был где-то на Востоке, и уговаривал его отменить взрыв. Для него непереносимо было сознавать, что какое-то дополнительное число людей - тысячи или десятки тысяч - заболеют онкологическими заболеваниями. Он был очень чувствителен. С одним испытанием он еще согласился, потому что без него обойтись было нельзя, а вот лишнее испытание - это для него было невероятно тяжело.
-Не отговаривали вы его?
-Отговаривать его было бессмысленно, хотя я понимал, что все его попытки предотвратить взрыв - как говорится, полная безнадега.
Бороться с бессмысленными ядерными испытаниями Сахаров начал уже в конце пятидесятых годов. И не только с бессмысленными с технической точки зрения. Из его интервью "Литературной газете" (январь 1987 г.):
"Я был глубоко озабочен проблемой биологических последствий ядерных испытаний. Каждое большое ядерное испытание - это нечто вроде Чернобыля. Не подземное, конечно. Тогда, в пятидесятые годы, подземные ядерные испытания не проводились... Весной 1958 г. Хрущев объявил односторонний мораторий на проведение ядерных испытаний. А США заявили, что они не могут оборвать свою серию ядерных испытаний, они будут еще некоторое время их проводить, а затем примкнут к нашему мораторию. Но Хрущев к осени передумал и решил возобновить испытания. Я считал это совершенно неправильным. Меня беспокоило то, что продолжение ядерных испытаний в атмосфере приводит к большим человеческим жертвам, и если не будут прекращены испытания, то число этих жертв будет чрезвычайно большим. И кроме того, я считал совершенно неправильным политически, объявив мораторий, не дождавшись того, что он приведет к прекращению испытаний во всем мире, вновь начинать испытания. С этим я пошел к Курчатову. В то время он был очень болен, некоторое время перед этим у него был инсульт. Он не ходил в свой институт, но ежедневно принимал сотрудников у себя дома... Курчатов долго меня расспрашивал и решил, что я прав. И тогда он, пренебрегая запретами врачей, сел в самолет и полетел к Хрущеву в Крым, где тот в то время отдыхал, потому что решить этот вопрос мог только Хрущев. Хрущев был очень разозлен, отказался последовать совету Курчатова, и испытания осенью 1958 г. были продолжены. Курчатов же после этого потерял милость Хрущева..."
-Для меня эта вот его, так сказать, общественная деятельность в этот момент проявилась впервые. Второе проявление совпало с началом его работы над "Размышлениями о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе". Мы с ним много беседовали на темы, которые нашли отражение в "Размышлениях". Не со всеми его мыслями я был согласен, некоторые из них казались мне немножко наивными. Сегодня мы видим, как трудно найти правильную дорогу - при самых хороших побуждениях. Ему же казалось, что он ее видит. Ключевой его идеей была идея конвергенции. Я считал, что это слишком просто и может быть воспринято как скатывание к чему-то, похожему на капитализм.
Из интервью Сахарова "Литературной газете" (январь 1987 г.):
"Моя общественно-публицистическая деятельность началась почти двадцать лет назад с попытки по предложению Э.Генри напечатать в "Литературной газете" статью в форме интервью. Статья долго рассматривалась Сусловым, но не была разрешена к опубликованию. Из нее выросли "Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе"... Основные мысли, высказанные в "Размышлениях" и в Нобелевской лекции "Мир, прогресс, права человека", представляются мне правильными и сейчас. Это утверждения о неразрывной связи международной безопасности с открытостью общества, соблюдения прав человека (идеология защиты мира и прав человека) и об исторической необходимости конвергенции социалистической и капиталистической систем как условии выживания человечества".
-Как вы считаете, отдавал ли Андрей Дмитриевич себе отчет, что рано или поздно эта вот его деятельность поставит его перед необходимостью покинуть ваш дружный и сплоченный коллектив? Не беспокоило ли это его?
-Думаю, он понимал это очень хорошо и это его не беспокоило. Он видел, что основное дело сделано, военный паритет достигнут. В ту пору еще не было видно, что в этой области возможно большое продвижение вперед. Паритет есть, - ну, и слава богу, и больше этим можно не заниматься.
Из интервью Сахарова "Литературной газете" (январь 1987 г.):
"В шестьдесят восьмом "Размышления" были опубликованы за границей, после чего я был сразу же отстранен от секретной работы и вернулся в ФИАН, к своим научным истокам... Хотя с формальной точки зрения это и было значительным понижением по службе, но благодаря этому передо мной вновь открывалась возможность заняться наиболее интересными для меня научными проблемами, прежде всего в области физики элементарных частиц".
-Вы говорите: Сахарову в ту пору чего-то не было видно, каких-то возможностей в развитии той оборонной тематики, которой он занимался. Какие же столбовые направления он тут не разглядел? После того как он оставил работу, открылись какие-то принципиально новые вещи?
-Пока что ничего такого нет, но нельзя исключать, что в дальнейшем что-то будет обнаружено. Тут я не могу вдаваться в подробности.
-Как вы считаете, если бы Андрей Дмитриевич продолжал заниматься оборонной тематикой, принесло бы это пользу?
-Я думаю, что если бы он продолжал этим заниматься, он дошел бы кое до чего...
-Вы говорите о Сахарове почти теми же словами, какие гениальный Ньютон сказал о своем гениальном ученике Котсе, рано умершем: если бы жив был мистер Котс, мы бы от него узнали кое-что...
-...То, что и он, и Зельдович отошли от этой тематики... Понимаете, как бы это сказать... И Сахаров, и Зельдович считали, что все уже сделано, дальше, как говорится, дело техники. У меня же есть один принцип, который я проповедую: знать надо в десять раз больше, чем используешь. Иными словами, надо входить во все детали, хотя они кажутся лишними, чтобы было абсолютно полное исследование всех процессов, связанных с основной идеей. Потому что в ходе этого углубления, уточнения могут выскочить еще какие-то дополнительные вещи. Поэтому у меня есть просто глубокая уверенность, что если бы Сахаров и Зельдович продолжали свою деятельность в области оборонной тематики, они выкопали бы что-то существенное.
-Кто, по-вашему, внес наибольший вклад в создание советской термоядерной бомбы?
-Я думаю, что решающий шаг сделал, конечно, Андрей Дмитриевич. Но здесь достаточно велика также роль многих других. В общем-то, это была коллективная работа. В одном из отчетов самого начального периода Андрей Дмитриевич оговаривается, что развивает некоторые идеи, высказанные Зельдовичем. Так что трудно сказать, пришли бы ему в голову решающие мысли, если бы не было более ранних работ Якова Борисовича.
Из интервью Сахарова "Литературной газете" (январь 1987 г.):
"Иногда меня называют "отцом водородной бомбы", особенно в западной печати. Это не совсем правомерно, в действительности работа была коллективной, и многие люди внесли свой вклад..."
-Вы никогда не вели записей, дневников, относящихся к тем временам, когда вы работали вместе с Сахаровым?
-Нет, я абсолютно не способен к такого рода деятельности.
-Наверное, вам и не рекомендовалось это делать?
-Нет, просто это не в моем характере. Я очень жалею об этом, но ничего не могу поделать. Это мне не свойственно.
-Можете ли вы себе представить, что вы могли заняться в ту пору такой же "общественной" деятельностью, как Сахаров? Или вы не разделяли убеждения Андрея Дмитриевича, что это необходимо, что это правильно?
-Я не видел способа исправить положение в стране, ничего не мог предложить. Ясно было, например, что во многом мы отстаем от Запада. Ему же казалось, что он может что-то предложить. Теперь для нас очевидно, насколько это тяжело - отыскать способы не устранения, а хотя бы сокращения нашего отставания.
-Надо ли вас понимать так, что вы довольно скептически оцениваете общественную деятельность Сахарова?
-Нет, отчего же, к той части этой его деятельности, когда он боролся с явной несправедливостью, я отношусь с большим уважением...
-Вы имеете в виду его правозащитную деятельность?..
-Да. А некоторый мой скепсис относится к его идеям, касающимся экономических вопросов.
-Юлий Борисович, в августе 1973 г. вы подписали письмо сорока академиков, которое послужило сигналом для начала самой мощной кампании травли Сахарова. Мне рассказывали, что из всех сорока лишь две подписи удивили Андрея Дмитриевича- Ильи Михайловича Франка и ваша. Что побудило вас поставить свою подпись?
-Дело в том, что с некоторыми положениями, которые развивал Андрей Дмитриевич, в частности, касающимися характеристик социализма и капитализма, я был не согласен. Сейчас я сожалею о своей подписи: никакие наши разногласия, разумеется, не должны были меня побудить участвовать в этой акции. И, конечно, я не ожидал, что за этим письмом последует такая кампания травли.
-Не пытались ли вы как-то помочь Андрею Дмитриевичу, когда он был сослан в Горький?
-У меня были разговоры с Андроповым по этому поводу - в ту пору он был председателем КГБ. Я пытался убедить его облегчить положение Сахарова. К сожалению, он мне отказал, не вдаваясь при этом в подробное обоснование отказа.
-Вы не поднимали вопрос о возвращении Сахарова в Москву?
-Нет. Я понимал, что это безнадежно.
-У вас были какие-либо контакты с Сахаровым в этот период?
-Нет. Переписываться с ним я не мог - меня бы привлекли за это к ответственности. Так что он так и не узнал, что я ходил к Андропову.
-На панихиде в ФИАНе вы сказали, что вы в последний раз беседовали с ним примерно за две недели до его кончины и между вами вышел спор. О чем он был?
-Спор был на тему, которая широко сейчас обсуждается. Он доказывал мне, что если мы сейчас объявим мораторий на ядерные испытания и продержимся достаточно долго, то в конце концов американцы вынуждены будут к нему присоединиться. Я убеждал его, что это ничего, кроме вреда, не принесет. У них ведь позиция совершенно четкая: пока ядерное оружие существует, испытания должны идти. Они явно лукавят при этом: дескать, ядерное оружие слишком сложная вещь, можно не уследить за мелкими изменениями технологии и в результате может случиться отказ, или произойдет какая-то порча в процессе хранения; в общем-то, все это правильно, но они ведь проводят испытания не только из-за этого - они со всей своей энергией ищут новые пути развития ядерного оружия. А если такой научный авторитет, как Андрей Дмитриевич, считает, что обходиться без испытаний можно, то такая позиция способна принести вред.
-Когда мы беседовали три года назад и разговор зашел о моратории на ядерные испытания, Андрей Дмитриевич довольно равнодушно высказывался об идее моратория - сказал, что никакой особой роли этот мораторий не играет...
-Вот видите, значит, произошла эволюция взглядов.
-Да, три года назад он считал подземные взрывы экологически чистыми, а сейчас сделалось ясно, что это не так...
Из интервью Сахарова "Литературной газете" (январь 1987 г.):
"Проблема запрещения подземных ядерных испытаний кажется мне второстепенной, вторичной по сравнению с другими проблемами ядерного разоружения. Новые системы ядерного оружия можно создавать, а старые проверять и без ядерных взрывов. В условиях, когда нет соглашения о запрещении ядерного оружия, подземные ядерные испытания, не наносящие экологического ущерба другим странам, являются внутренним делом каждого государства. Что было действительно важно, так это запрещение ядерных испытаний в атмосфере, в воде и космосе, наносивших огромный ущерб среде обитания. Я горжусь тем, что был одним из инициаторов Договора о запрещении ядерных испытаний в трех средах".
-В заключение как бы вы определили то место, которое предназначено занять Сахарову в истории?
-Андрей Дмитриевич Сахаров - совершенно уникальное явление в нашей науке, нашей общественной жизни. Это ясно было давно, но с течением времени будет становиться все ясней.
Пpиложение
В качестве приложения к этому интервью сказать ли несколько слов о той недостойной антисахаровской кампании конца лета - начала осени 1973 г., о которой вскользь помянуто в нашей с Юлием Борисовичем Харитоном беседе?
Нынче всем хорошо известно: ядерная угроза была первым толчком, побудившим Сахарова стать на тропу "общественно-публицистической" деятельности, как он именовал свое четвертьвековое героическое, жертвенное подвижничество. И с тех пор он не сворачивал с этой тропы. Тем не менее в разгар брежневщины его обвиняли как раз в обратном - в призывах к войне. Нет пределов для лжи. Отмашку к началу кампании августа - сентября 1973 г. дала "Правда", напечатав 29 августа "Письмо членов Академии наук СССР".
Число подписчиков почему-то оказалось круглым - сорок. Или так было задумано? Главным сборщиком подписей и выкручивателем рук (далеко не всем, конечно, пришлось выкручивать- немало оказалось и добровольцев) был Главный теоретик космонавтики М.В.Келдыш.
Правду сказать, кое-каких имен в этом списке недоставало - В.Л.Гинзбурга, например, Я.Б.Зельдовича, П.Л.Капицы, М.А.Леонтовича, С.П.Новикова. Иные, с риском для себя отвергли предложение о подписи, другим и не предлагали, заведомо зная, что они откажутся.
При всем при том Виталий Лазаревич Гинзбург рассказывал, что он с тревогой раскрывал каждое утро газету, опасаясь увидеть свою фамилию под какой-нибудь антисахаровской петицией. Такова была атмосфера.
Позднее, в 1980-м П.Л.Капица написал письмо Ю.В.Андропову, вступаясь за сосланного А.Д.Сахарова и осужденного Ю.Ф.Орлова.
Кампания 1973 г. - ценнейший памятник эпохи. Из письма сорока академиков невозможно понять, что же такое сказал в своем интервью зарубежным корреспондентам Сахаров (а именно это ставилось ему в вину), за что его следует решительно осуждать. Между тем все последующие письма, напечатанные в газетах, ссылались именно на это первое письмо, как содержащее некую информацию. То есть обсуждалось и осуждалось нечто неведомое, но обсуждавшие и осуждавшие делали вид, что предмет разговора им доподлинно известен.
Писатели:
"Прочитав опубликованное в вашей газете письмо членов Академии наук СССР относительно поведения академика Сахарова, порочащего честь и достоинство советского ученого, мы считаем своим долгом выразить полное согласие с позицией авторов письма..."
Медицинские академики:
"Мы, советские ученые-медики, оскорблены поведением академика А.Д.Сахарова, порочащим честь и достоинство советского ученого, и вместе с учеными Академии наук СССР решительно осуждаем..."
Слова-то какие - "поведение академика Сахарова". Точно это не взрослый человек, известный ученый, а ученик пятого класса Ваня Сидоров...
Академики-художники:
"Мы, члены Академии художеств СССР, целиком поддерживаем протест членов Академии наук СССР, опубликованный в газете "Правда", и решительно осуждаем клеветнические заявления академика Сахарова. Мы считаем его поведение..."
Композиторы:
"Ознакомившись с письмом членов Академии наук СССР, опубликованным в газете "Правда" от 29 августа, мы, советские композиторы и музыковеды, целиком присоединяемся к их оценке действий А.Д.Сахарова..."
Деятели кино:
"Мы, советские кинематографисты, ознакомившись с письмом группы академиков, опубликованным в газете "Правда", полностью присоединяемся к их оценке недостойного поведения А.Д.Сахарова..."
Интересно рассматривать сегодня подписи под письмами. Писательские, например: Ч.Айтматов, Ю.Бондарев, В.Быков, Р.Гамзатов, О.Гончар, Н.Грибачев, С.Залыгин, В.Катаев, А.Кешоков, В.Кожевников, М.Луконин, Г.Марков, И.Мележ, С.Михалков, С.Наровчатов, В.Озеров, Б.Полевой, А.Салынский, С.Сартаков, К.Симонов, С.С.Смирнов, А.Софронов, А.Сурков, М.Стельмах, Н.Тихонов, М.Турсунзаде, К.Федин, Н.Федоренко, А.Чаковский, М.Шолохов, С.Щипачев.
Или композиторские: Д.Кабалевский, К.Караев, П.Савинцев, Г.Свиридов, С.Туликов, А.Хачатурян, А.Холминов, Т.Хренников, Д.Шостакович, Р.Щедрин, А.Эшпай, Б.Ярустовский.
Или кинематографисты: Г.Александров, А.Алов, В.Артма-не, С.Бондарчук, С.Герасимов, Е.Дзиган, С.Долидзе, М.Донской, В.Жалакявичус, А.Зархи, А.Згуриди, А.Караганов, Р.Кармен, Л.Кулиджанов, Т.Левчук, Е.Матвеев, А.Медведкин, В.Монахов, В.Наумов, Ю.Озеров, Ю.Райзман, Г.Рошаль, В.Тихонов, В.Санаев, И.Хейфиц, Д.Храбровицкий, Л.Чурсина, С.Юткевич.
Почему-то отставшие от поезда академики Н.Цицин и А.Имшенецкий напечатали индивидуальные письма. Надо полагать- чтобы их молчание не посчитали вольнодумством. Забавно при этом: в письме А.Имшенецкого просочилось, что Сахаров все-таки выступает за мирное сосуществование, а не против. Собрат по академии лишь поучал Андрея Дмитриевича, что он делает это как-то не так:
"Горько видеть, что знания у специалиста сочетаются с абсолютным непониманием того, как он должен бороться за мирное сосуществование стран, имеющих различные социальные системы..."
Отдельно прислали письмо из Сибирского отделения Академии наук. Там среди других стояли подписи М.А.Лаврентьева, Г.И.Марчука, А.Н.Скринского, А.А.Трофимука, В.А.Коптюга, С.С.Кутателадзе.
С осуждением Сахарова выступил известный полевод, почетный член ВАСХНИЛ Т.С.Мальцев:
"Я до глубины души возмущен и вместе с тем удивлен, что среди академиков нашелся человек, которому не дороги принципы мирного сосуществования..."
Тут, видите, опять - мирное сосуществование не дорого.
"...Он заодно с заядлыми нашими врагами-империалистами стремится чинить препятствия налаживанию мирной жизни народов нашей планеты.
Члены Академии наук правильно осудили отступника. Академик Сахаров заслуживает всеобщего презрения за предательство интересов науки, интересов советского народа, всего прогрессивного человечества".
Еще крепче "прикладывал" Сахарова белорусский академик Н.Еругин:
"Забросив науку, он ринулся в атаку на мирную советскую политику, на советский образ жизни. Маска сброшена, перед нами предстала, по сути дела, марионетка в руках темных империалистических сил".
Интересно, до чего бы договорились авторы этих писем, распаляя друг друга, если бы эта кампания длилась не неделю, а дольше.
Одновременно с письмами известных деятелей печатались письма рядовых читателей:
"Мы, представители многотысячного коллектива рабочих Автозавода имени И.А.Лихачева..."
"Мы, механизаторы тракторной бригады ордена Ленина колхоза имени ХХ съезда КПСС Новоукраинского района Кировоградской области..."
"Мы, доменщики Магнитогорска..."
"Коллектив нашей бригады с возмущением узнал о поведении академика Сахарова..."
"Наши колхозники до глубины души возмущены непорядочными действиями академика Сахарова..."
"Я и мои товарищи по труду прочитали письмо выдающихся советских ученых-академиков по поводу недостойных действий академика Сахарова..."
Какие действия? Какое поведение? - спросить бы у тех, чьи фамилии стоят под этими строчками.
Впрочем, известно, как в былые годы "организовывались" подобные "письма трудящихся".
Как пятнадцать лет назад Пастернака, Сахарова упрекали в том, что он неблагодарный едок народного хлеба.
"...Человек, который, используя все блага советского строя, стал ученым, живет в условиях, которым позавидовали бы многие ученые мира... (я тут вспоминал двухкомнатную обшарпанную квартиру Сахаровых на улице Чкалова. - О.М.) ...теперь пытается охаивать и миролюбивую политику нашей партии, и советский образ жизни".
"Как можно пользоваться благами советского ученого и гражданина и в то же время поносить самое святое - Родину нашу, отвоеванный и укрепленный мир?"
"...Неблагодарность... к народу, тебя воспитавшему, к Родине, создавшей все условия для плодотворной успешной работы, преступна".
"...Не укладывается в сознании, как гражданин Советского Союза, используя все блага нашей жизни, все, что дано советским строем, мог дойти до такого падения!"
Бывший партизан из Подольска рассказал в своем письме об украинской Зое - партизанке Кате Ганзиной, замученной и сожженной в известковой печи. У читателя создавалось ощущение, что это чуть ли не Сахаров ее замучил и сжег.
Текстам соответствовали и заголовки писем: "Отповедь клеветнику", "Предел падения", "Недостойно звания ученого", "Грязная попытка", "Позорит звание гражданина", "Недостойная акция", "Такое поведение - предательство", "Позиция, чуждая народу", "Заодно с врагами"...
...В морозное воскресенье 17 декабря прошлого года, когда непрерывающийся поток обледенелых москвичей и приезжих (сколько вдруг единовременно собралось вместе чистых, светлых, интеллигентных лиц!) все тек и тек мимо гроба Андрея Дмитриевича во Дворце молодежи, обтекая его с двух сторон, всякий примечал посреди капитальных казенных венков воткнутую бумажку с надписью, сделанной от руки красным фломастером, - "Прости нас!" - самые точные слова, какие можно сказать последнему святому, отринутому на грешной и беспутной земле русской.
Олег Мороз





Ю.А.Романов
Ответы на вопросы сотрудников американского телевидения

Беседа с коppеспондентами компании "Вашингтон Медиа Ассошиэйтс" Шеppи Джонс (пpезидент) и Луи Менаше.
Корр.: Когда Вы узнали о том, что американцы сбросили атомную бомбу на Японию, какова была Ваша pеакция? А реакция правительства?
Ю.Р.: В 1945 г. я был студентом только что созданного для подготовки специалистов по атомной науке и технике инженерно-физического факультета Московского механического института (ныне МИФИ). Поэтому факт создания атомной бомбы для меня не был новостью. Наша страна пережила жестокую войну, и на фоне пережитого атомная бомбардировка Японии мне не показалась столь ужасной. Катастрофические последствия атомной войны я осознал позднее, когда более плотно столкнулся с этими проблемами.
Я не помню, чтобы в официальной прессе того времени, сразу после взрыва, выражались резкие ноты осуждения атомной бомбардировки. Фактическая реакция правительства была четкой - в интересах укрепления обороноспособности страны необходимо всемерно форсировать работы по атомной проблеме.
Корр.: Каково отношение ученых объекта, как Вам представляется, к этой важнейшей задаче?
Ю.Р.: Ученые института (объекта), понимая важность поставленной задачи создания ядерного оружия, трудились самоотверженно, не жалея ни времени, ни сил.
Корр.: Каковы были общие условия на объекте? Были ли они благоприятны для работы? Как "вписывался" Сахаров в эту среду? Ваши первые впечатления о нем? Менялись ли эти впечатления со временем?
Ю.Р.: После голодных военных и первых послевоенных лет условия жизни на объекте казались очень хорошими. Зарплата сотрудников была в два-три раза выше зарплаты на "большой земле". В магазинах по государственной цене был большой выбор товаров и продовольствия. Техническое обеспечение проводимых исследований было первоочередным. В трудное в экономическом отношении послевоенное время все делалось для создания благоприятных условий работы сотрудников объекта. Сахаров сразу же после приезда на объект проявил себя в коллективе института как талантливый ученый, человек высоких моральных качеств и пользовался большим уважением. Его авторитет был непререкаем.
Корр.: Вы прибыли на объект в 1950 г. с Сахаровым и проработали в тесном общении с ним в течение пяти лет. Опишите это время. Опишите Сахарова как ученого, его намерения. Вы сказали: "Широта его познаний дополнялась его нестандартным подходом к проблемам. Такого универсального ученого я, возможно, никогда не встречал ранее". Что Вы подразумеваете под словами "универсальный ученый"?
Ю.Р.: Пять лет я проработал на объекте с Андреем Дмитриевичем в самом тесном контакте. До этого два года работал в одной комнате с ним, в Физическом институте в Москве, полгода мы жили вместе в одном номере гостиницы. Я часто бывал в доме Сахаровых, его жена Клавдия Алексеевна была всегда гостеприимна, с дочерьми Татьяной и Любой до сих пор связывают добрые отношения.
Отличительными чертами его научного стиля были: умение выделить главные вопросы в проблеме, способность наглядного, лаконичного и четкого понимания новых процессов и явлений, его научная прозорливость сочеталась с выдающимися способностями изобретателя, он прекрасно чувствовал все инженерные вопросы реализации тех или иных предложений. Это был ученый, который по всем параметрам оптимальным образом подходил для той деятельности, для которой он приехал на объект.
Был вопрос, что значит универсальный ученый. Есть понятие узкий специалист, хорошо разбирающийся в одной или немногих областях науки. Что касается Сахарова, то он мог квалифицированно судить о широком круге научных и технических вопросов. Я, лично, преклонялся перед гением Сахарова, старался насколько возможно чему-то научиться у него. Что касается отношения Сахарова ко мне- об этом немало сказано в его книге воспоминаний. Андрей Дмитриевич всегда очень уважительно относился к своим младшим коллегам. Мне недавно пришлось изучить один из его годовых отчетов того времени. Он с большой подробностью описывает содержание работ, выполненных Романовым, что по моему мнению, того не заслуживало по сравнению с фундаментальными предложениями самого Сахарова.
Корр.: Расскажите нам что-нибудь о Клаве и их семейной жизни. Вы подолгу разлучались со своими семьями. Разговаривали ли Вы с Сахаровым об этом?
Ю.Р.: О жене Андрея Дмитриевича, Клаве, много сказано в его книге воспоминаний. Что добавить к этому. На ней лежали все домашние заботы, прежде всего о детях, которые не отличались здоровьем. Жила семья на два дома - в Москве и на объекте, деля время примерно пополам. Хотя после приезда на объект зарплата Андрея Дмитриевича была по тем временам сравнительно большая, домашняя обстановка и одежда Андрея Дмитриевича и членов семьи была очень скромной, - по-видимому, на эту сторону жизни обращалось мало внимания. Неиспользованные денежные средства были в последующее время переданы Сахаровым на благотворительные нужды. В 1969 г. я и моя жена присутствовали на похоронах Клавдии Алексеевны. Андрей Дмитриевич тяжело переживал утрату, я видел, что при прощании в крематории Донского монастыря по щекам его текли слезы.
Корр.: Мы хотим воспользоваться некоторыми Вашими рассказами, о которых Вы писали, - так же, как и другие. Например рассказом о Сахарове и мышах. И рассказом о том, как вы были задержаны за то, что прогуливались в месте, где не положено находиться на объекте.
Ю.Р.: Мне трудно что-либо добавить к тому моему рассказу, который опубликован в журнале "Природа".
Корр.: Опишите мгновение в 1953 г., когда Вами был успешно произведен взрыв изделия. Реакция Ваших коллег? Помните ли Вы реакцию Тамма? Реакцию Сахарова?
Ю.Р.: 12 августа 1953 г., дата взрыва первого детища А.Д.Сахарова памятна на всю жизнь. Тамм и Сахаров в момент взрыва находились на командном пункте руководства. Я и ряд других сотрудников нашего и других институтов находились вблизи командного пункта в поле в положении лежа на земле с темными очками, напяленными на глаза. Точно в намеченный момент выросло на горизонте второе солнце, затем образовался грибовидный столб. Помню впечатления от поездки на поле с большим числом поверженных сооружений. Ликование было всеобщим. Для Сахарова и Тамма это была реализация их творческих идей и исполнение гражданского долга.
Корр.: А успешное испытание 1955 г.? Помните ли Вы последующий праздничный банкет, устроенный маршалом Неделиным? Сахаров пишет о замечаниях Неделина, обращенных к нему на этом банкете. Можете ли Вы рассказать нам об этом моменте?
Ю.Р.: Успешное испытание 1955 г. (22 ноября) было не менее значительной вехой в создании ядерного оружия в СССР. В последнее время в иностранной печати появились статьи, в которых указывается, что наводящие соображения о возможном типе конструкции ядерного устройства были получены из данных радиохимических проб американских испытаний. Могу всех заверить, что это не так по простой причине - в 1952 г. только что созданная служба сбора радиохимических проб в атмосфере не смогла получить необходимых данных. После успешного испытания маршал Неделин пригласил на товарищеский ужин относительно узкий круг (человек 25). Я тоже был там, по-видимому, в числе самых молодых. Воинственный тон высказываний маршала я помню, что же касается притчи о старухе и старике, может быть, она была сказана в личной беседе. К этому времени я уже понимал губительность ядерной войны и в споре с Неделиным мне импонировала точка зрения Сахарова.
Корр.: Расскажите нам о беседах Ваших и Сахарова - с Таммом. Выходили ли они за рамки работы, которой Вы занимались? Его мнение о роли ученого в мире. Об ответственности ученого?
И расскажите о самом Тамме. Что за человеком и ученым был он? Какое влияние оказывал он на Сахарова?
Каково в идеале должно быть отношение между наукой и государством? Меняется ли это отношение с изменением режима?
Изменило ли это отношение изобретение ядерного оружия?
Ю.Р.: Игорь Евгеньевич Тамм - ученый, известный всему миру своими классическими работами по физике элементарных частиц, электродинамике и физике твердого тела. Его всегда волновали самые фундаментальные проблемы, больше всего гордился своей работой, предсказывающей роль мезонов в формировании ядерных сил. Уже будучи тяжело больным, он самозабвенно трудился над проблемой борьбы с расходимостями в физике элементарных частиц. И.Е.Тамм был прекрасным педагогом - благожелательным и строгим, им создана большая школа физиков-теоретиков. А.Д.Сахаров - тоже открытие И.Е.Тамма. Он ценил и любил его больше, чем самого себя. И.Е.Тамм обладал талантом очень образно и понятно излагать научные соображения. Благодаря его докладам на высоких уровнях государственного руководства, идеи А.Д.Сахарова получали быструю поддержку. Ему в меньшей степени, чем Сахарову, присуща способность к изобретательству, зато он был исключительным мастером в строгой постановке физических задач и их математической реализации. Про меня не помню, кто сказал: "добрый теленок двух маток сосет", имея в виду, что я мог заимствовать стиль обоих моих замечательных учителей. Игорь Евгеньевич был весьма разносторонним человеком. Перед сном он любил читать детективы Агаты Кристи, иностранные языки для него не были барьером. Музыку понимал не очень. Его спортивными увлечениями были альпинизм и горные лыжи, очень любил играть в шахматы, мы часто вечерами сражались, когда в течение двух лет жили на объекте в одном коттедже. Эти сражения продолжались до самой кончины, когда к нему, больному, будучи в Москве, я регулярно заходил. Игорь Евгеньевич увлек меня игрой в большой теннис. Я не могу сказать, чтобы он играл сильно, я тоже не силен, но однажды после сильного удара мяч попал мне в открытый рот, и я его еле выплюнул. Часты были зимние прогулки с Игорем Евгеньевичем на лыжах.
Игорь Евгеньевич был человеком большой души, честности и принципиальности. И он всегда был нетерпим к любым проявлениям лженауки. Поражала его смелость в разоблачении так называемых философов и физиков, пытавшихся клеймо идеализма нанести на квантовую механику и теорию относительности. Энергичная борьба ученых и прежде всего тех, которые были связаны с атомной проблемой, воспрепятствовала этой вакханалии. В первых рядах ученых смело выступал И.Е.Тамм. Правительство не могло не поверить людям, которые работают над атомным оружием, в этом смысле атомная бомба спасла физику.
Известна роль И.Е.Тамма (и А.Д.Сахарова) в борьбе против лысенковщины. Хотя Игорь Евгеньевич прежде всего был ученым-физиком, он понимал и большую роль ученых, определяющих технический прогресс как в военной, так и в гражданской области, в формировании социальных и политических позиций.
Корр.: Со временем Сахарова все более беспокоили эффекты радиоактивных выпадений от ядерных испытаний. Делился ли он своими сомнениями с Вами и другими? И Ваша реакция? Что Вы думаете о его последних усилиях, направленных на прекращение испытаний? В конце 50-х гг. Сахаров имел обыкновение запираться в своем кабинете на две недели до каждого испытательного взрыва и подсчитывать количество возможных человеческих жертв на земле в результате возрастающего радиоактивного загрязнения атмосферы.
Ю.Р.: Вопросы радиационных последствий от ядерных испытаний очень волновали А.Д.Сахарова с конца 50-х гг. Не могу подтвердить, запирался ли он по этому поводу в своем кабинете. Должен признать, что не всеми тогда принимались всерьез его доводы. Тем не менее положительный эффект был налицо - вскоре ядерные испытания стали проводиться только под землей.
Корр.: Пожалуйста, расскажите о втором испытании в 1962 г., ставшем предметом полемики. В это время Вы находились при второй разработке. Считали ли Вы, что необходимо было проводить два испытания? Говорили ли Вы с Сахаровым о его беспокойстве в то время, когда он пытался добиться запрещения второго испытания?
Ю.Р.: Полемика, связанная с дублированием разработки и испытания, определялась конкурентными соображениями двух организаций. Я был в стороне от этой полемики, поскольку инициатива конкурентной разработки исходила от других сотрудников института, однако сам считал, что Сахаров был прав.
Кстати должен сказать об одной непоследовательности Андрея Дмитриевича. Будучи ярым сторонником сокращения и прекращения испытаний, он оказался инициатором создания, разработки и испытания самой мощной водородной бомбы, за что он был награжден третьей Золотой Звездой Героя. Один из товарищей по этому поводу сказал: "Пацифист дал трещину". Действительно, время показало, что такая разработка с военно-технической стороны бесполезна, и испытание неоправдано, даже при принятии всех мер по уменьшению экологического вреда. Сахаров пишет об этом в своих "Воспоминаниях".
Корр.: Как Вы оцениваете Сахарова как ученого? Имел ли он слабости? Какова его сила духа? И как оцениваете Вы его как гражданина?
Ю.Р.: Сахаров, безусловно, выдающийся ученый нашего времени. По таланту, богатству, глубине и оригинальности его идей он стоит много выше своих коллег. Вы спрашиваете, были ли у него слабости. Я был бы лакировщиком, если бы сказал, что все, что изрекал Андрей Дмитриевич было гениально. Он смело выражал нетривиальные новые идеи, а были и такие, которые не осуществились. Немного, но были. Андрей Дмитриевич не мешал своим авторитетом работать другим сотрудникам. Однако были случаи, когда он утверждал отчет, не читая его, в том числе ошибочные отчеты, не считая нужным помочь товарищу разобраться в ошибках. Но надо ли корить Андрея Дмитриевича за эти так называемые слабости, это является оборотной стороной смелости мысли и благожелательности.
А.Д.Сахаров стал известен всему миру смелыми выступлениями с критикой недостатков в нашей стране, ряда политических акций. Время показало, в чем Андрей Дмитриевич был глубоко прав. Интуиция Сахарова и в этой области была смелой и в основном правильной, несмотря на то, что она не опиралась на детальные социально-экономические разработки. Мне казались мелкими его выступления в защиту так называемых инакомыслящих, хотя в последнее время я понял, что уважение к плюрализму мнений и свободе есть основа любого демократического общества. Высоко оценивая гражданские качества А.Д.Сахарова, мне одновременно трудно отделаться от мысли, сколько нового А.Д. мог бы совершить в науке, не занимаясь общественно-политическими делами. А другой спросит, что важнее.
Корр.: Участвовали ли Вы в подписании писем, осуждающих Сахарова?
Ю. Р.: Я не участвовал в подписании писем, осуждающих Сахарова. Но это не мой героизм, мне просто не предлагали их подписать, а инициатива от меня, сами понимаете, происходить не могла.
Корр.: Ваша реакция, когда Вы услышали о ссылке его в Горький?
Ю. Р.: Какая реакция - ясно, когда она относится к товарищу и другу.
Корр.: Каково его место в истории?
Ю. Р.: Не надо повторяться, об А.Д. много сказано в этом интервью, ясно, что имя Сахарова останется в истории и нашей страны, и всего мира.









Юрий Рост
ФИАН, 30 декабря 1986 года

<<

стр. 9
(всего 14)

СОДЕРЖАНИЕ

>>