<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

Банк (банковская система) 104, 108,
143, 144
Бедность 124, 125, 148, 153, 155, 158 Безопасность 103, 153, 169 Белые воротнички 144, 146 Белый дом 151 Билль о правах 111, 126, 159 Бельгия 120, 175 Биологическая теория 12 Бисмарк О. фон 101 Блок М. 163, 192 Бог 108 Бог-Отец 48 Богемия 73, 75 Большинство 99, 103, 104, ПО, 112, 113,
115, 118, 128, 141, 143, 145, 149-151,
153-155, 166, 176, 182 Боттичелли С. 67 Брак 82, 98, 134 Буддизм 181
* Настоящий указатель включает как имена, так и термины, содержащиеся в книге Т. Парсонса "Система современных обществ". Имена и термины даются в смешанном виде, в едином алфавитном порядке, иноязычные термины и выражения - отдельным списком после русского алфавита. В указателе приняты следующие знаки препинания: в круглых скобках указаны синонимы данного термина, употребляемые в книге; после запятой, отделяющей имя или термин, следует его уточнение; втяжкой под ключевым термином даются производные, конкретизирующие термины; знаком ˜ обозначается повтор ключевого термина в случаях, когда это необходимо для точного прочтения. - Прим. ред.
195

Буржуазия 76, 83, 84, 96, 109, ПО, 154,
165, 172
Бюрократизация 117, 141, 142, 163 Бюрократия 138-140, 155, 156
Вандея 91
Вассал 56, 57, 63, 64
Ватиканский собор, второй 133, 140
Вебер М. 96, 97, 117, 118, 138, 183,
190
Великая хартия вольностей 65 Вена 72
Венгрия 72, 73, 75, 170 Венский конгресс 115 Вера, религиозная 70 Версаль 151
Вестфальский договор 73, 99, 101 Взаимодействие 15, 16, 18, 19, 28, 29,
34, 39, 46, ПО, 131, 185 Взаимообмен 17, 18, 20, 21, 27, 31, 32,
39, 40, 45, 60, 107 Взаимопроникновение 17,19, 20, 21,
33, 74 Византийская империя (Византия) 59,
61 Включение 12, 24, 32, 43-45, 66, 75,
87, 94, 118, 119, 123-126, 132, 150,
159, 166 Власть 27, 28, 31, 32, 37, 39, 44, 50, 56,
58, 63-65, 69, 71-74, 77-78, 80-
89, 92, 94, 95, 98, 100, 107-110, 116,
121, 125, 126, 130, 136-139, 154
законодательная 34, 42, 122, 140
исполнительная 34, 85, 86, 122, 140
политическая 45, 51-53, 62, 83
светская 51, 53
˜ и авторитет 34, 159
вакуум ˜ 76, 180, 187
концентрация - 139, 160, 163, 167 Властвующая элита 154, 176 Влияние 11, 27-29, 31, 42, 45, 59, 65,
162, 179, 185 Война 73, 78, 80, 115, 118, 119, 164,
165, 167, 170-175, 180, 182, 186, 187
вторая мировая 170, 172, 180
Гражданская (за независимость) 119
гражданская 78, 165
первая мировая 115, 119, 173, 174,
175, 180
Тридцатилетняя 73
ядерная 186
Вольный город 63, 69, 76, 185 Воспроизводство образца 15, 16, 18,
196

23, 24, 28, 33, 40, 62, 93, 98, 132, 134, 135, 172, 175 Вьетнам 171
Габсбурги, династия 72, 73, 75, 99
Ганноверская династия 82
Галилей Г. 74, 185
Гегель Г.В.Ф. 190
Генерализация ценностей 24, 29, 43-
45, 93, 126, 132-134, 164 Генрих VIII 71, 73 Германия 74-76, 79, 99, 101, 115, 143,
144, 164, 172-177, 179, 180, 185 Германская империя 101 Гильдия 30, 58, 65, 88, 92
юридическая 30 Гогенцоллерны, династия 99 Голландия 73, 74, 77-79, 86, 92, 96,
103, 108, 109, 119, 164, 175, 176, 185 Голль Ш. де 174 Город 48, 49, 54, 55, 57, 59, 61-65, 69,
72, 76, 81,83, 86, 87, 90-92, 95, 96,
103, 116, 119, 154, 166, 185, 192 Город-государство 49, 54, 62, 69, 72, Господин 56, 64 Государство 11, 25, 30, 31, 33-37, 41,
42, 53, 54, 56, 57, 62-65, 69, 71-77,
80-83, 85, 87-89, 92-95, 98-101,
103, 107-110, 112-118, 120, 122, 125,
126, 129, 136, 141, 142, 152, 159, 165,
166, 168, 169, 172, 175, 180, 184
авторитарное 115
национальное 75-77, 82, 87
территориальное 74, 75 Государственная служба 89, 137, 138 Град Божий 52 Гражданин 112, 126, 145, 160, 168
гражданские права 37, 88, 168 Гражданство 93,94, 109, 112-113, 116,
124-126, 136, 141, 148, 152, 168, 169
компоненты 111, 113 Грамотность 127 Греция, древняя 184 Григорий VII, папа римский 59 Группа 81, 86, 93, 106, 120, 124, 136,
137, 165, 176
этническая 76, 80, 120, 124, 153
интересов 88, 113, 123, 137
Дарвинизм 133
Дворянство 84, 86, 87, 100
Декарт Р. 185
Декларация прав человека 111
Действие 5. 6, 15-21, 23, 24, 27-29.

31-33, 36, 39, 42, 44-47, 51, 59, 60, 65,66,97,96,99, 113, 128, 131, 132, 134, 137, 138, 140, 158, 170, 181 система ˜ 15-17, 20, 21, 23, 24 социальное 6, 29 технологическое 32 экономическое 32
Демократизация 87, 115, 146, 169, 173
Демократия 72, 124, 137, 138, 156, 157, 160, 182, 193
Децентрализация 61, 137, 163
Деятельность 30, 31, 36, 42, 45, 48, 67, 68, 87, 89,96,97, 105, 111, 123, 127, 131, 134, 135, 142, 143, 145, 159, 160 законодательная 31 исполнительная 31
Джентри 85-87, 90, 92, 95, 100, ПО, 185
Дискриминация ПО, 147, 154, 158, 159, 166
Диссидент 78, 80, 93, 95 диссидентство 78
Дифференциация 19, 25-26, 31-33, 36, 38, 43, 44, 46, 48, 50, 51, 53, 55, 60, 62, 63, 66-68, 74, 77-81, 83, 85, 89, 92-98, 101-103, 105, 108, ПО, 113, 115, 117, 119, 122, 134-136, 139, 142, 144, 145, 148, 164, 166, 176, 184
Диффузность 57, 145
Добровольность 29, 41, 164
Доверие 108, ПО
Должность 39, 40, 52, 54, 59, 64, 83, 84, 88, 91, 121, 122, 136-138, 140, 141, 148, 152, 155, 160, 161
Домохозяйство 44, 147
Дух Божий 49
Духовенство 52, 59, 60, 69, 70
Духовное 48
Дюрер А. 69
Дюркгейм Э. 6, 17, 18, 21, 32, 88, 102, 107, ПО
Евреи 121
Европа 11, 12, 54, 57, 59-63, 72, 74-76, 79, 82, 87, 93, 98-102, 117, 119, 121, 123-125, 128, 138, 144, 146, 151, 153, 163, 164, 166, 170-172, 174, 177, 179, 181, 185
Елизавета, королева Англии 78
Епископат 59
Естественное право 111,159
Закон 19, 24, 31, 34, 35, 42, 47, 52-54, 56, 59, 60, 68, 73, 78, 84, 87-89, 91,

100, 104, 109-111, 121, 122, 125, 126, 128, 140, 142, 154, 162, 170, 175, 176
Занятость 117, 144
система-93, 106, 144, 145, 173, 178
Землевладельцы 57, 64
Земля 62
Идентичность 77, 119
Идеологический пессимизм 188
Иерархия 26, 27, 39, 58, 81, 95, 106, ПО, 141, 144, 148 '
Избиратель 86, 122, 141, 145, 176
Израиль, древний 46
Иммигранты 120, 121
Императив 32
Империализм 115, 158, 162
Империя колониальная 172, 182
Индивид 15-19, 21, 23, 25-27, 32, 36, 48, 70
Индивидуализация 163
Индивидуализм 97, 148
Индивидуалистская социальная теория 18, 26
Индия 179
Индонезия 178
Индустриализация 72, 117, 143, 144, 165, 169, 180
Инквизиция 72
Инновация (новшество, новация) 46, 63, 68
Институт 21, 22, 32, 38, 41, 47, 48, 54, 56-58,60,61,88, 101, 105, 112, 117, 126, 135, 136, 138, 141, 143, 159, 162, 166, 167, 170, 174, 175, 180, 181 ˜ процедуры (процедурные правила) 34, 35, 41, 42, 112, 157
Институционализация 17, 19, 21, 26, 38, 39, 42, 45, 47, 51, 70, 71, 95, 107, ПО, 118, 124, 136, 138, 153, 162, 182, 184, 188, 189
Интеграция 15, 21, 23-26, 33, 39, 44, 45, 48, 50, 53, 64, 68, 71, 73, 74, 76, 80, 83, 86, 89, 93, 99, 105, 108, 132, 139, 161, 162, 164, 172, 174, 177, 182, 189
Интеллектуал 134, 153, 171, 174, 177, 187
Интеллектуальные дисциплины см. Наука 66, 67, 127, 133
Интерес 20. 24-28. 31, 34, 42, 43, 52, 59, 67, 68, 82, 83, 86-88, 90-93, 95, 99, 102, 104, 113. 121-123, 129, 137,138, 145, 150, 155, 161, 173, 182, 185, 188, 191, 192
197

Интернализация 17
Интерпретация 18, 30, 31, 126, 135,
156, 173, 184
Иоанн XX1I1, папа римский 133 Ирландия 80, 81 Искусство 12, 29, 67, 69 Ислам 49, 68 Испания 60, 61, 72, 74, 76, 77, 86, 98,
116, 175 Италия 61-63, 66, 69, 72, 76, 90, 172,
174, 175, 185 Иудаизм 47-50
Кальвин Ж. 185
Кальвинизм 78, 99, 100
Канада 120, 163, 169, 175
Канонический закон 47, 59
Капитал 104, 106, 146
Капитализм 6, 11, 12, 14, 40, 70, 97, 129, 144, 145, 148, 162, 190, 192 ранний 40
Капитул 57, 58
Карл Великий 53
Карл V, император 72
Католицизм 70,72-75, 78, 79, 81, 94, '98
Кембридж 63
Кеннеди Дж.Ф. 119
Кесарь 50
Китай 170, 178, 180, 181, 187
Класс см. также Аристократия, Буржуазия, Дворянство, Крестьянство, Пролетариат, Рабочий класс, Стратификация 19,21,27,47,48, 50, 62, 64, 76, 86, 91, 96, 100, 121, 122, 124, 148, 153, 155, 162, 166, 172, 177
Классовое сознание 122
Климент, св.о. 49
Клир 51, 54
Коллегиальность 58, 84, 131, 132, 140-142
Коллектив 15, 18, 19, 24, 25, 27, 28, 30, 40-42, 69, 130, 136-138, 160
Коллективные представления 21
Коммуна 6
Коммунизм 11, 168, 171, 173
Компетентность 40, 43, 88, 126, 129-131, 139, 140, 147, 159, 160, 161, 166
Конкуренция 111, 114, 130, 148
Консенсус 21, 22, 42, 45, 89, 94, 132, 134, 161
Консерватизм 71, 134
198

Константин, император 50
Конституция 34, 35, 95, 118, 121, 123, 125, 126, 136, 144
Контракт 27, 32, 38, 87, 103, 107, 142, 175 контрактные отношения 27, 175
Контроль 19, 20, 22, 101, 114, 141, 142, 155, 165, 170, 186, 187
Контрреформация 72-74, 98, 99, 109, 171, 185
Конфессия 94
Конфликт 10, 26, 74, 79, 83, 91, 92, 96, 99, 106, 114, 115, 120, 125, 137, 145, 157, 162, 164, 172, 182, 183, 185-187, 189 классовый 91, 106
Конформизм 73, 84, 93
Конфуцианство 181
Корпоративность 41, 42, 49, 58, 65, 67, 71, 87, 108, 143, 149
Королевство обеих Сицилии 72
Космополитизм 82
Коук Э., сэр 87
Кранах Л. 69
Крепостничество 56, 121
Крестьянство 91, 122
Кромвель О. 80, 85
Кубинский кризис 187
Культура см. также Система культурная 12, 13, 21, 29, 45-47, 49, 52, 55, 61, 62, 66-68, 74, 96, 116, 133, 135, 145, 153, 174, 179, 184, 185 светская (секулярная) 46, 47, 49, 52, 62, 66, 67, 74, 96, 116, 135 христианская 46
Латинская Америка 79, 178 Лев III, папа римский Левые 78, 113, 134, 157 Легитимизация (узаконение) 22, 26, 28,
29, 33, 34, 44, 48, 53, 54, 55, 71, 72,
74, 76, 77, 79, 80, ПО, 160, 169, 181 Лейбниц Г.В. 185 Ленные отношения 56 Леонардо да Винчи 67 Лидер 31, 37, 39, 41, 57, 65, 86, 92, 96,
101, 110/115, 136, 139, 146, 152, 163,
171
Лидерство 115, 171 Личность 13, 16-19, 21, 48. 96, 145 Локк Дж. 96, 111 Лояльность 25, 26, 28, 29, 32, 34, 55,
80, 91, 95

Лютер М. 70, 71, 185 Лютеранство 69, 71, 99, 100
Макдональд Д. 133
Макиавелли Н. 68
Маркс К. 6, 11, 188, 190
Марксизм см. также Марксизм-ленинизм 166, 181, 187 •
Маршалл Т. 37, 111, 124, 126
Мексика 143
Меритократия 127, 177
Меньшинства 76, 79, 101, 118, 141, 153
Меркантилизм 88, 109
Механизация 146
Миланский эдикт 50
Миллер П. 151, 188, 193
Миллс Ч.Р. 154
Мобильность 83, 85, 105, 107, 121, 134, 146, 166, 176
Модернизация 6, 12, 23, 29, 31, 39, 55, 57, 60, 73, 77, 80, 95, 98, 101, 102, 116, 117, 119, 127, 133, 138, 143, 144, 149, 151, 152, 164, 165, 179-182, 193
Монархия 36, 59, 63-65, 71, 73, 76, 78, 80-86, 89, 91, 99, 100, 108, ПО, 112, 114, 116, 118, 122, 165, 181
Монастырство (монастыри) 51, 57, 58, 66, 70, 90
Монашество 52, 68
Монетаризация экономики 143
Монотеизм 48
Мораль 29, 32, 33, 59, 70, 93
Мотивация поведения 16, 96
удовлетворение потребностей 46
Мэйдзи 179, 180
Наем см. также Рынок труда 32, 40, 44, 144, 144-147, 150, 155
Наполеон 115
Напряженность 10, 42, 60, ПО, 113, 120, 125, 140, 154, 156, 157, 161, 167, 170, 173, 180, 181, 183, 186
Народ 48, 50, 53, 61, 75, 76, 109, ПО, 112, 169
Население 20, 31, 37, 38, 48, 50, 57, 73, 76, 81, 90, 94, 99, 100, 101, 106, 109, 119, 121, 126-128, 143, 144, 147, 150, 153, 154, 169, 175-177, 179
Наследие 47, 52, 54, 61, 66, 122, 174, 184, 187, 192
Натурализация 124
Науки 5, 10, 12, 127, 128, 131, 133. 169, 170 поведенческие 128, 131, 133

социальные 10. 12, 127, 133, 169,
183
интеллектуальные дисциплины 66,
67, 127, 133 Нацизм 173, 174 Национализм 115, 116, 120, 124, 172,
173
Национальность 38, 160 Нация 173 Неравенство Несвобода 56, 57 Низбет Р. 155 Новые левые 134, 157 Номинализм 68 Нонконформизм 84 Нормы 17-19, 23-27, 30, 31, 36, 44,
89, 130, 138, 151 Нью-Йорк 120, 151 Ньютон И. 67, 96, 185
Образование см. также Революция образовательная 37, 43, 72, 83, 88, 119, 121, 124-128, 130, 131, 135, 139, 141, 142, 147, 149-151, 155, 156, 158, 161, 162, 166, 169, 170, 172, 173, 176-179, 182, 189
массовое 127, 148, 156, 169, 177 высшее 43, 127, 128, 141, 147, 149, 169, 172, 173, 177, 178
Общество см. также Современное общество, Социум 5, 6, 9-14, 17- 27, 29-31, 33-36, 38, 39, 41, 42, 44, 46, 47, 50-62, 69, 70, 72, 74, 76, 77, 79-81, 85, 88, 92-94, 96, 98, 102, 106-109, 111-115, 117-128, 131-137, 140, 142-146, 148-153, 155-166, 168-178, 182-189, 191, 192 изобилия 151
индустриальное общество 105,107, 148, 167, 181
мирское (светское, секулярное) 48, 50-53, 56, 61, 62, 68, 70, 71, 74, 114 национальное 77, 82, 94, 109, 130, 186
общество-"рассадник" 46 подсистемы ˜ 23 римское 47, 55 средневековое 47, 55, 61, 192 территориальное 36, 92 феодальное 36, 47, 55, 59. 60, 192
Общественный договор 125
Община 47, 52, 54, 55, 58, 99, 155, 158
Общий рынок 174, 176
Общность 6, 48, 89, 95, 124
199

Обязательность 41
Обязательства 9, 18, 24-26, 28, 30-33,
44, 56, 80, 91, 132, 134, 135, 172
ценностные 28
Огораживание, процесс 90
Оксфорд 63 *
ООН 174
Оранский дом 82
Организация 6, 21-23, 35, 38-40, 43,
44, 48, 52, 54, 55, 57-59, 62, 63, 71,
73, 76, 81, 86, 102, 105-108, 131,
138, 152, 162, 180, 185
административная 39
иерархическая 131
производства 22, 40
социальная 6, 39, 48, 81, 105 Органическая солидарность 6, 102 Ориген, св.о. 49 Ортега-и-Гассет X. 133 Османская империя 75 Относительное обнищание 145, 154
Павел, ап. 47, 51
Папская область 61, 72
Папство 49, 59, 72, 98, 172
Париж 63, 84
Парламент (парламентская система) 65,
77, 78, 84, 85, 89, 94, 95, 100, 112,
168, 180, 192
Конгресс 115, 122, 140
палата общин 85
палата лордов 85, 88 Парламентаризм 77, 180, 192 Партия политическая 42, 134, 136, 141,
166, 168, 169, 175 Партикуляризм 60, 95, 166 Патрициат 58, 62, 81 Плюрализация 38,43,74, 113-115, 132,
137, 142 Плюрализм 25, 27, 38, 74, 78, 81, 93-
95, 99, 116, 118, 120, 132, 166, 172 Поведенческий организм 15, 16, 18, 23 Повышение адаптивного потенциала
(способности) 44 Подданный 31, 36, 76, 80, 100, 108,
109, 118, 168
Подчинение 31, 39, 56, 106, 138, 140 Показное потребление 151, 155 Покровительство 56, 72 Полис 49. 54, 58, 111 Политика 25, 29, 30, 40, 50, 75, 83, 86,
109, 122, 124, 125, 137, 142-145, 162,
167, 175, 176, 178. 182, 192 Польша 75, 100, 188
200

Поместье 57, 58, 64, 85, 100
манор 57, 64, 90 Португалия 116 Порядок 23, 24, 26, 30, 33-36, 40, 47,
185, 186
легитимный 26, 35
нормативный 30, 33, 34, 36, 40
общественный 31, 98, 131
правовой 47, 125, 132, 152
рыночно-экономический 140
социетальный 24, 33, 34, 41 Потребление 103, 149-151, 153, 155,
167, 168 Права 26, 33, 37, 38, 47, 53, 56, 87-89,
91, 93, 94, 111, 126, 138, 139, 140,
157, 158, 168, 175 Правительство 30, 33-36, 38-40, 64,
73, 76, 80, 82, 83, 86, 94, 108-110,
113, 121, 125, 148, 180 Право см. также Система правовая 33,
35, 37, 53, 87, 89, 94, 95, 112, 114,
120, 122, 131, 136, 156, 159, 168, 185
гражданское 53, 89, 175
избирательное 37, 87, 112, 122, 135,
136, 139, 168
конституционное 35
обычное 87, 89, 94, 125, 175, 185
римское 47, 53, 54, 59, 62, 185
персонализация ˜ 53 Православие 61 Правые 78, 114 Президент 122, 140 Пресвитерианство 81 Престиж 27, 59, 81, 83, 84, 114, 161,
162, 178 Приверженность ценностям 28, 29, 45,
94, 162 Привилегия 56, 84, 86-88, 102, 109-
111, 129, 153-155, 160, 162, 176, 179 Принуждение 30, 31, 34, 35, 41, 70,
84, 91, 95, 186 Принцип 12, 29, 32, 37, 38, 41, 42, 53-
55, 57-60, 85, 107, 110-113, 116,
118, 122-126, 128, 129, 131, 137, 139,
140, 142, 148, 158, 160, 168, 179
аскриптивности 139
выборности 122, 141
наследования 129
разделения властей 125
территориальный 53, 55, 57, 124
эгалитарный 126 Прозелитизм 47, 50 Производитель 92, 104 Производство 15, 16, 18, 20, 22-24,

28, 32, 33, 39, 40, 44, 45, 62, 89, 91-
93, 98, 103-106, 117, 123, 132, 134,
135, 139, 142, 144, 146-148, 159, 168,
172, 175, 176, 182
массовое 144
продуктивность ˜ 91 Пролетариат 154, 165 Промышленность 90,91, 100, 103, 104,
106, 139, 140, 142, 146, 150, 152 Просвещение, эпоха 84, 125 Протестантизм 37, 69-74, 78, 79, 81,
94, 96, 98, 99, 118, 123, 133, 169,
185, 187
американский 71
аскетический 96, 99, 118, 123 Протестантская этика 97, 123 Протообщества 13 Профессионал 19, 22, 39, 43, 67, 88,
89, 122, 125, 126, 131, 134, 137, 139,
142, 144, 145, 148, 174 Профессия 43, 88, 105, 131
свободная 131, 160
юридическая 87, 88, 125 Профессионализация 125, 145, 150, 174 Профсоюзы 113, 124, 141, 142, 144,
146, 148, 173
Профсоюзное движение 146 Пруссия 74-76, 78, 99, 100-102, 117,
139, 164, 180 Пуританство 94, 95
Рабство 154
Равенство см. также Эгалитаризм возможностей ПО, 111, 113, 127, 128, 148, 156, 162 гражданское 130 перед законом 111, 126
Радикализм 157
Развод 41, 166
Разделение труда 32, 92, 106
Расизм 124
Рафаэль С 67
Рационализация 100, 181, 189
Рациональность 32, 41, 96, 189
Реальность sui generis 18,19
Революция 34, 78, 79, 87, 91, 101-105, 107-113, 115-117, 121, 127-131, 133, 135, 136, 139, 146, 153, 156, 158. 162, 164-166, 169, 171, 172,-174, 177, 180, 186, 188, 189, 193 демократическая 102, 108, 116, 117, 124, 127, 129, 130, 135, 139. 156, 165, 169, 171-173, 177, 178, 189, 193 индустриальная (промышленная)

95, 101-105, 107, 111, I15-117, 127-
130, 133, 135, 146, 156, 157, 177, 178,
189, 193
образовательная (в образовании)
127, 130, 131, 133, 135, 136, 153, 158,
177, 178, 182
русская 165
Французская 79, 109-113, 117, 157,
164, 166, 171, 186, 187 Ренессанс, эпоха 47, 66-69, 71, 87, 104,
133, 164, 184, 192 Республика 78, 112, 122, 174 Ресурсы 20, 22, 28, 30, 32, 39, 40, 44,
49, 57, 62, 96, 100, 102, 103, 105,
107, 123, 131, 135, 142, 143, 167, 179,
180
рабочая сила 32, 57, 144, 146, 147,
167, 172 Реформация, эпоха 47, 66, 67, 69-72,
74-79, 82, 94, 102, 114, 133, 164, 171,
187, 188, 192 Рикардо Д. 90 Рим 52-54, 62, 73, 91, 184 Римская империя 11, 47, 48, 51-55,
61, 63, 73, 74, 118, 184, 188 Родство 6, 22, 23, 85, 105, 106, 116,
129, 134, 135, 147, 163 Роль 5, 19, 20, 22, 24, 27, 42, 43, 49,
51,61, 63, 64, 69, 71, 77, 78, 80, 84,
86, 89, 91, 94, 99, 101, 105, 106, 114,
115, 117, 120, 126, 135, 137, 141, 145,
155, 158, 163, 165, 170, 173-175, 186,
187 Россия 5, 61, 75, 99, 115, 164, 165, 169,
170, 182, 188 Ростоу У. 168 Рузвельт Ф.Д. 155 Руссо Ж.Ж. 109 Рынок 32, 40, 90, 92, 95, 97, 106, 117,
118, 145, 147, 148, 174, 176
рыночная система 32, 38, 39, 103,
107, 108, 123, 129, 142, 153
рыночная экономика 52, 65, 95,
117, 148
˜ труда 40, 117, 145, 147
финансовый 104
Саксония 75
Самодостаточность 20-22, 52 Самоидентификация 119 Самоорганизация см. также Ассоциация 38, 41
Санкция 24, 25, 29, 30, 32 Сартр Ж П 133
201

Светское 30, 46-49, 51, 53, 56, 58-60, 62, 67, 68, 80, 90, 96, 116, 119, 127, 133, 136, 172
Свобода см. также Liberte, Эгалитаризм 78, 87, 94, 109-111. 116, 123, 126, 129, 138, 139, 153, 156, 165-168, 170, 175
Свободное предпринимательство 107, 114, 123, 126, 130, 131, 133, 142, 143, 148, 149, 153, 160
Святая Троица 49
Священная Римская империя 53, 61, 63, 73, 74, 184
Священный союз 99, 115
Сегментация 26
Секуляризация 66, 124, 132, 135
Сельское хозяйство 90,91,95, 116, 147, 172, 180
Семья 68, 105, 105, 134, 135, 145, 166, 167
Сибирь 164
Символ 13, 16, 18, 21, 22, 27, 29, 49, 50, 53, 64, 67, 68, 70, 80, 109, 118, 134, 154-158, 168, 173, 176, 181
Система
современных обществ 5, 7, 10, И,
13, 25, 30, 32, 34, 38, 42, 46, 54, 64,
72, 102, 126, 137, 139, 147, 149, 150,
156, 158-161, 164, 177, 181, 182,
186-188
социальная 10, 15, 16-24, 26, 29,
35, 44-46, 96, ПО, 111, 116, 128,
145, 160
культурная 12, 16, 17, 21-23, 26,
29, 45, 46, 66, 132, 135
личностная 16
правовая 33, 34, 45, 53, 88, 89, 94,
95, 107, 116, 122, 125, 126, 144, 181
кредитная 143
родства 135
избирательная 112
образования 119, 124, 127, 135, 166
подсистема 15-18, 20, 23-25, 30,
35, 39, 40, 45, 46, 62, 63, 108, 142,
164, 175
Скандинавия 76, 78, 175
Сквайр 92
Служение 56
Смит А. 88, 106, 109
Собственность 32, 38, 64, 82, 87, 88, 103, 106, 107, 111, 121, 123, 134, 135, 139, 142. 144, 145, 147, 149, 175 земельная 64, 82, 121, 149
202

Советский Союз 73, 129, 130, 164, 165, 168, 170, 171, 177, 179, 180
Современное (модернизованное, западное) общество 5, 6, 10, 11, 13, 25- 32, 34, 38, 41, 42, 46, 47, 54, 57,60,64,71,72, 102, 108, 115, 117, 131. 132, 137, 139, 145-147, 149-153, 155-161, 169, 176-178, 181-184, 186-190
Современность, эпоха 6, 11, 12, 33, 55, 102, 116, 117, 132, 135, 145, 151, 163, 181, 182
Соединенные Штаты Америки (Новая Англия) 33, 71, 79, 103, 112, 115, 117, 119, 121, 123, 124, 126, 128, 132, 137, 139, 143, 144, 146, 148, 149, 152, 154, 158, 159, 162-165, 169, 171, 172, 174-177, 179, 181, 185, 188
Солидарность см. также Органическая солидарность 6, 27, 28, 36, 38, 42, 45, 64, 64, 78, 79, 80, 89, 94, 96, 102, 114, 123, 124, 129, 130, 134, 162, 186, 189
Сообщество см. также Социетальное общество 6, 19, 47, 49, 100, 105, 159
Сословие 27, 56, 63, 81, 85
Социализация 23, 120, 130, 135
Социализм 11, 107, 129, 142, 145, 148, 156, 162, 165, 169, 170, 176
Социетальное сообщество 13, 23-45, 47-49, 63, 71, 72, 76-81, 83-90, 92-95, 102, 108, 109, 111-128, 130, 132, 135-136, 142, 148, 152-154, 158, 161, 162, 166, 173, 174, 186, 189
Социум см. также Общество 28, 34, 48
Спарта 100
Спасение 48-50, 69, 96
Специализация 113, 145, 153, 154, 188
Справедливость 113, 153, 162
Среда 15-18, 20, 23, 28, 60, 61, 69, 75, 123, 131
Средиземноморье 60
Средневековье (Средние века) 47, 51, 55, 61, 71, 132
Средства обмена 27, 28, 31, 32, 39, 44, 45. 104
Сталин И.В. 168
Статус 19-21, 25, 27, 37, 38, 48, 51, 53, 55-57, 63, 64, 69. 70, 75, 82, 83, 85, 88, 89, 94, 100, 106, 109-111, 113, 129, 134, 146, 178

Стратификация 27, 57, 62, 70, 81, 121, 122, 128-130, 135, 158-161, 173, 176, 177
Страшный Суд 50
Структура 18, 19, 21, 23, 24, 34, 37, 39, 42-44, 47, 49, 53, 55, 57-59, 62-64, 65, 73, 77, 81, 82, 84, 94-98, 101-103, 107, 113, 115, 116, 123, 125, 130-132, 138, 141, 146, 149, 151, 157, 160, 162, 168, 173, 179-181, 189 Студенческие волнения 156, 177, 178 Стюарты, династия 78, 81, 82, 85, 187 Суверен см. также Господин 36 Суд 30, 35, 88, 95, 111, 125, 158
судебная система 30, 64 Судебные инны 88 Суперэго 17
Теология 20, 32, 45, 128, 131, 141
Терпимость религиозная (толерантность) 37, 52, 74, 78, 79, 93, 118, 123, 166, 171
Территория 20, 22, 38, 60-62, 75, 99, 101, 118, 120, 123, 143
Террор 157, 168
Технология 20, 32, 45, 128, 131, 141
Тихий океан 164
Токвиль А. де 117, 163, 193
Токугава 179, 180
Томи )\i 68, 69
Торговля 64, 86, 90-92, 103, 116, 176
Традиция 6, 17, 31, 34, 35, 48, 53, 56, 64, 70, 79, 87, 89, 91, 97, 109, 122, 125, 162, 165, 169, 174, 175, 177, 179, 184, 185
Традиционализм 48, 60, 98
Трельч Э. 50, 53, 192
Труд 20, 32, 40, 44, 45, 92, 102, 104-107, 110, 117, 118, 123, 144-147, 150, 152, 166, 191
Трудовое соглашение см. Контракт 40
Тюдоры, династия 82
Убеждение 27, 29, 31, 118, 189
Универсализм 60, 123
Универсалистские, основы и пр. 36, 53, 87, 98, 124, 126, 130, 138, 147, 151, 166
Университеты 30, 40, 63, 127, 131, 139, 149, 170, 178
Управление см. также Администрация, Бюрократия, Власть исполнительная. Государство, Монархия, Парламент '31-33, 36, 39, 42, 61, 64.

76, 84-86, 92, 94, 100, 106, 107, 112, 136-139, 144, 149, 167, 178
Урбанизация 148
Участие 25, 31, 34, 37, 40, 42, 48, 58, 69, 76, 78, 84, 86, 87, 98, 112, ИЗ, 122, 126, 131, 135, 140, 145, 148-150, 154, 156, 158, 176, 178
Уэльс 81
Фашизм 180
Федерализм 137
Феодализм 11, 54, 55, 59, 61, 64, 82, 163
Фидуциарная система (надзорные, попечительские органы) 24, 42, 43, 138, 141, 145, 160
Философия 49, 63, 66-68, 94, 96, 127, 133, 185, 190
Фландрия 65, 69, 90
Фома Аквинский 58
Форд Г. 143, 144
Франция 61, 63, 65, 72, 74, 76, 79, 80, 82, 83, 85, 86, 91, 92, 96, 99, 101-103, 108, 109, 111, 114, 115, 119, 133, 138, 165, 172, 174, 175
Фрейд 3. 17
Фридрих Великий 74
Фундаментализм 134
Функционирование 20, 21, 44, 129, 136, 138, 145, 156
Функция 6, 15, 16, 18-20, 23-25, 27, 30, 31, 34, 35, 38-40, 42-45, 56, 60, 83, 92, 98, 100-102, 104, 107, 125, 128, 134-137, 139, 142, 145, 160, 164, 174, 177, 187
Хольбейн X. 69
Христос 48-50
Христианство 22, 46-48, 50-52, 55, 61,
69, 70, 75, 118, 181 Хрущев Н.С. 171
Целедостижение 15, 16, 19, 20, 23, 35, 101, 136, 151, 164, 179
Ценностные образцы 19, 21, 26, 157, 164, 165
Ценности см. также Генерализация ценностей 18, 19, 21-23, 26-29, 33, 39, 43-45. 70, 93, 94. 96, 102, 120, 123, 132, 133, 148, 157, 161, 162, 164, 168, 182, 187, 189. 191, 193
Централизация 49, 62, 65, 137, 167
Церковь 22, 37, 47-54, 58, 61, 63, 66,
203

Электорат 34, 140, 143, 146, 147, 150,
162, 169
Элиот Т.С. 133 Элита 84, 99, 154, 162, 169, 172, 174,
177, 182 Эмиграция 41 Эмпирическое знание 14, 21, 29, 45,
68, 128, 183 Энгельс Ф. 188, 190 Этнос 61, 76
Юриспруденция 66, 131
Юрист см. также Гильдия, Профессия 83, 88, 89, 122, 131, 144 профессиональный 88, 122
Юнкерство 100
Язык 13, 18, 61, 76, 82, 120, 121 Яков I, король Англии Япония 12, 179-182
Cuius regio, eius religio 73, 77, 80, 118,
171
Egalite 109 Fraternite 109, 114 Gemeinschaft 135, 151, 155, 156, 173,
189
Laissez-faire 142 Liberte 109 Noblesse d'epee 83 Noblesse de robe 84, 110 Municipium 54, 58 Parlement 84
68-70, 72, 73, 77, 78, 84, 90, 98, 114, 118, 132, 174 англиканская 37, 78 государственная 50, 71, 78, 99, 116, 118, 132, 165
протестантская 69-71, 78, 81, 99 римско-католическая (римская, католическая) 22, 61, 69, 70, 72-75, 79, 94, 98, 101, 114, 184-188 видимая 69, 70, 77 невидимая 69
Цивилизация 12, 14, 47, 52
Циклические кризисы 107
Чехословакия 170, 188
Членство 19, 21, 26, 27, 29, 35, 36, 40,
41, 80, 94, 102, 111, 113, 124, 128,
131, 136, 139, 141, 158
Швейцария 63, 72, 73, 76, 175 Швеция 176
Эволюция 5, 11, 12, 14, 34, 40, 43, 46,
55, 58, 60, 71, 72, 103, 107, 126, 183,
190
социетальная 11
Эволюционные изменения 43, 184 Эгалитаризм 41, 49, 123, 152, 159 Экзистенциализм 133 Экономика 107, 142, 167, 173
индустриальная 40, 167, 176
командная 167
рыночная 52, 65, 77, 95, 117, 148
ON BUILDING SOCIAL
SYSTEM THEORY:
A PERSONAL
HISTORY*


О ПОСТРОЕНИИ ТЕОРИИ
СОЦИАЛЬНЫХ СИСТЕМ:
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ
АВТОБИОГРАФИЯ
Редакторы просили своих авторов писать автобиографично и неформально. В этом духе я и могу сразу начать с заявления, что главным предметом этой статьи является эволюция моих взглядов в сфере обобщенного теоретического анализа человеческого действия, как такового, и особенно его социальных аспектов, то есть в теории социальной системы. Такой научный интерес требовал объединения знаний из различных областей и в таких сочетаниях, которые нечасто используются людьми, больше меня склонными к дисциплинарной специализации.
Возможно, я был подготовлен к такому синтетическому мышлению тем, что получил весьма неординарное образование. Будучи студентом Амхерст-колледжа вслед за старшим братом, избравшим медицину, я намеревался сосредоточиться на биологии, с перспективой либо аспирантуры в этой области, либо чисто медицинской карьеры. Но в 1923 г., на предпоследнем году обучения там, под сильным влиянием своеобразного "институционального экономиста" Уолтона Ха-милтона я увлекся общественными науками. Но в тот момент все мои планы были нарушены увольнением (под конец предпоследнего года обучения) президента колледжа Александра Миклджона. Осенью, к началу нового учебного года ни одного из профессоров, чьи курсы я выбрал, уже не было. Я собирался посещать дополнительные курсы по биологии, некоторые по философии (включая курс по "Критике чистого разума" И. Канта) и некоторые по английской литературе.
С самого начала я допускал возможность продолжить свои занятия в аспирантуре. Но хотя социология в распространенном тогда довольно расплывчатом и туманном ее образе привлекала меня, обычные американские программы для аспирантов - нет. Когда мой дядя предложил оплатить год обучения за границей, я выбрал Лондонскую школу экономики. Особенно манили меня туда имена Л.Т. Хобхауза, Р Тони и X. Ласки. И только после прибытия на место я открыл человека, который интеллектуально оказался для меня самым важным, - Бронислава Малиновского, социального антрополога.
В Лондоне я не был кандидатом на ученую степень и мои планы были неопределенными, так что я был готов ухватиться за предложение участвовать в программе по обмену стипендиатами с Германией, куда меня рекомендовал Отто Мантеи-Цорн, с которым я работал в
207
семинаре по немецкой философии в Амхерст-колледже и который годом позже предпринял много усилий для моего назначения преподавателем экономики в том же колледже. Я был направлен в Гейдель-берг не по собственному выбору, но попал именно туда, где влияние Макса Вебера (умершего за пять лет до того) было наисильнейшим. Примечательно, что я не помню, где услыхал впервые его имя - в Амхерсте или в Лондоне.
Работы Вебера, особенно "Протестантская этика и дух капитализма" (которую я несколькими годами позже перевел на английский язык [1; 53]), сразу произвели на меня сильное впечатление. Собираясь в Гейдельберг, я не имел намерения получить ученую степень, но затем узнал, что это можно сделать, получив зачет всего за три семестра, сдав устные экзамены и написав диссертацию. Я решил писать ее под руководством Эдгара Залина (позднее он работал в Базеле, Швейцария) на тему "Понятие капитализма в новой немецкой литературе". Я начал с дискуссии о Карле Марксе, затем остановился на некоторых менее значимых фигурах, таких, как Луйо Брентано, и основное внимание уделил Вернеру Зомбарту (автору огромного труда "Современный капитализм" [4; 46]) и Максу Веберу. В этой работе определились два главных направления моих будущих научных интересов: во-первых, природа капитализма как социоэкономической системы и, во-вторых, исследования Вебера как теоретика социологии.
За год преподавания в Амхерсте, которое оставляло время для усердной работы над моей диссертацией, постепенно стало ясно, что мне нужно глубже вникнуть в отношения между экономической и социологической теориями. В особенности я благодарен за это дискуссиям с Ричардом Мериамом, который пришел в Амхерст как глава факультета экономики уже после получения мною степени. Мериам убедил меня, что, хотя экономическая теория и была одним из моих экзаменационных предметов в Гейдельберге, мне нужно знать о ней гораздо больше, и я решил сделать приобретение этого знания своей ближайшей задачей. Хотя немецкий "Dr. Phil." не был равноценен добротному американскому "доктору философии" (Ph. D.), я решил не претендовать на звание последнего. Мериам рекомендовал мне идти в Гарвард и устроил мое назначение туда преподавателем на осенний семестр 1927 г.
Аллин Янг, в то время, может быть, наиболее интересный для меня человек, как раз тогда уехал в Англию, но мне удалось наладить контакты с гарвардскими экономистами Ф.У. Тауссигом, Т.Н. Кар-вером, У.З. Рипли и Йозефом Шумпетером (который в тот момент был на должности приглашенного профессора, хотя позднее он получил постоянное место в Гарварде). Эдвин Гей, историк-экономист, хорошо знал немецкую интеллектуальную среду Гейдельберга и симпатизировал моим интересам, сложившимся в результате обучения там.
208
Мериам был совершенно прав, утверждая, что знание экономической теории, которое я мог бы приобрести в Гарварде, далеко превосходило то, чему меня учили в Гейдельберге. Постепенно выяснилось, что экономическую теорию следует рассматривать внутри своего рода теоретической матрицы, в которую была бы включена и социологическая теория. В первый раз я попытался высказать эту идею в нескольких статьях, которые Тауссиг доброжелательно опубликовал в "Quarterly Journal of Economics" [47], будучи тогда его редактором. Более важным, однако, оказалось мое решение исследовать эту тему в творчестве Алфреда Маршалла (который в то время был высшим авторитетом в "ортодоксальной", или "неоклассической", экономической теории), с намерением извлечь на свет "социологию" Маршалла и проанализировать способ ее сочетания с его строго экономической теорией. Результаты, опубликованные в 1931-1932 гг. [21; 22], представили первую стадию моей теоретической ориентации, которая, как мне казалось, обещает превзойти уровень, достигнутый моими учителями в деле соединения теоретических структур этих двух дисциплин.
В этом смысле общение с Шумпетером особенно помогало мне, так как в вопросах, касающихся пределов действия экономической теории, он был строгий конструктивист в отличие от Маршалла, не желавшего проводить никаких четких границ. Знание трудов Вильф-редо Парето, приобретенное собственными усилиями и через общение с Л. Хендерсоном, также было чрезвычайно важным. Парето был выдающимся экономистом-теоретиком, во многом работавшим в той же традиции, что и Шумпетер, но одновременно пытавшимся сформулировать более широкую систему социологической теории, которая, на его взгляд, включала и весьма строго определенную экономическую теорию'. Поэтому и Шумпетер, и Парето служили как бы критической точкой отсчета, от которой начинались попытки различить экономические и социологические компоненты в мышлении Маршалла.
Из этого зародыша постепенно вырастал проект включения в обширное исследование группы "новых европейских авторов" не только Маршалла и Парето (о последнем я написал длинную, размером чуть ли не в книгу, аналитическую статью вскоре после опубликования исследований о Маршалле)2, но также М. Вебера и Э. Дюркгейма.
1 Французскому изданию своей книги Парето дал название "Traite de sociolo-gie generale". Мне всегда казалось неудачным название английского перевода "Трактата...", вышедшего несколькими годами позже моей работы "The mind and society" ("Сознание и общество").
' Как таковая эта статья никогда не публиковалась, но ее основное содержание после значительной переработки вошло в три главы о Парето в моей книге "The structure of social action" [23].
209
Общие идеи Вебера о природе современного капитализма, .которая была главной темой моей диссертации, и более конкретно его концепция о роли этики аскетического протестантизма в развитии капитализма давали достаточное основание надеяться, что "конвергенция" Маршалла-Парето-Вебера возможна.
Все больше и больше мне хотелось включить в задуманную схему и Дюркгейма, но это было значительно труднее. Из этих четырех авторов Дюркгейм, бесспорно, меньше всех занимался экономикой как дисциплиной в техническом смысле этого термина. Кроме того, у меня никогда не было таких наставников по Дюркгейму, какими были мои гейдельбергские учителя по Веберу, а также Тауссиг и Шумпетер - по Маршаллу и Хендерсон - по Парето. Ко всему прочему, представление о Дюркгейме, которое я получил, особенно от М. Гинсберга и Б. Малиновского в Лондоне, не просто мало помогало, но положительно вводило в заблуждение, так что следовало предварительно преодолеть многие неверные представления о Дюркгейме. Ключ к пониманию его социологии, однако, имелся. Таким ключом стала для меня первая большая работа Дюркгейма "О разделении общественного труда" (1893) [2; 9], которая удивительно редко упоминалась в англоязычной литературе того периода. Внимательное изучение этой книги показало, что результаты ее анализа действительно можно прямо связать с веберовским анализом капитализма, а тот в свою очередь с маршалловской концепцией свободного предпринимательства. Тогда теория, как таковая, представляла бы скорее социологические, нежели строго экономические, компоненты творчества Парето и Вебера и, более опосредованно, Маршалла. Комплекс основополагающих понятий касался институционального уклада собственности и особенно договора (контракта) - уклада, отличаемого от "динамики" экономической деятельности, как таковой, и составляющего для своего понимания в теоретическом смысле задачу больше социологического, чем экономического, исследования.
ПЕРВЫЙ БОЛЬШОЙ СИНТЕЗ
Результатом этой сложной серии исследований была "Структура социального действия", опубликованная в 1937 г., но законченная в первом варианте (хотя и существенно переработанном впоследствии) почти двумя годами раньше3. Книга была представлена как исследование идей разных авторов о современном социоэкономическом по-
3 Первое, что я фактически занес на бумагу для этой книги, касалось ранних эмпирических работ Дюркгейма, связанных с феноменом разделения труда и с его впоследствии знаменитым исследованием о самоубийстве (глава 8) [3|.
210
рядке, капитализме, свободном предпринимательстве и т.д. и одновременно как анализ теоретической конструкции, на базе которой эти идеи и интерпретации формировались. В этом отношении исходная предпосылка книги состояла в том, что четверо названных авторов (а они не стояли особняком) в чем-то сходились, что, в сущности, было единой концептуальной схемой. В интеллектуальном климате того времени такой подход никоим образом не был простым выражением здравого смысла - напротив, по мере его развертывания полученные результаты удивляли даже меня самого4.
Чтобы прийти к такому заключению, мне понадобилось три источника для размышления. Первый - это, конечно, тщательное, критическое изучение весьма обширного массива нужных текстов-первоисточников, а также комментаторской литературы, хотя большая часть последней была, как правило, более чем бесполезной. Вторым было развитие теоретической схемы, пригодной для истолкования этих материалов. Наконец, третий источник в некотором смысле питал второй. Он содержал своеобразную ориентацию философии науки, о которой надо сказать несколько слов.
Всякий, кто претендовал на известную утонченность в интеллектуальной деятельности, задолго до 20-х годов, когда эти проблемы стали занимать меня, развивал ту или иную концепцию о природе и условиях эмпирического знания и особенно о природе и роли теории в этом знании. Я был вовлечен в круг таких проблем частично через прослушанные курсы эмпирических наук, особенно биологии, а частично через философию, включая, как я уже упомянул, интенсивный курс по "Критике чистого разума" И. Канта5. Гейдельберг-ский опыт повел меня значительно дальше, особенно в познании проблем, поднятых "Wissenschaftslehre" (нау-коучением) М. Вебера. Среди них самыми заметными были, во-первых, проблемы, тяготеющие к немецким историческим традициям и, следовательно, к обсуждению статуса обобщенных, генерализованных теоретических понятий
4 Так, например, П. Сорокин, чьи "Современные социологические теории" были в 30-х годах наиболее широко известным компендиумом в этой области, рассматривал Парето, Дюркгейма и Вебера как представителей совершенно разных школ и ни разу не упомянул о какой-либо теоретической связи между ними.
3 Ретроспективно мне кажется теперь, что тот опыт был (даже независимо от содержательной весомости Канта для моей проблематики) чрезвычайно важным тренингом для всей моей последующей работы. Он был подкреплен и усилен семинаром и устным экзаменом по той же книге у Карла Ясперса в Гейдельберге в 1926 г. Значение этого опыта кроется в самом факте, что я повторно и подробно изучал великую книгу, плод великого ума, пока не добился определенного уровня самостоятельной оценки ее вклада в науку, не удовлетворяясь множеством очередных весьма поверхностных комментариев к ней. Этот опыт сослужил мне хорошую службу в адекватном осмыслении концепций тех авторов, чьи методологические подходы я пытался синтезировать.
211
в социальных и культурных дисциплинах, и, во-вторых, вопросы о месте толкования субъективных смыслов и мотивов в анализе человеческого действия - все то, что немцы называли проблемой Verstehen (проблемой понимания).
Возвратясь в Соединенные Штаты, я нашел бихевиоризм столь распространенным, что всякого, кто верил в научную общезначимость толкования субъективных состояний сознания, часто считали до глупости наивным. В равной степени господствовала установка, которую я назвал "эмпирицизмом", а именно мнение, согласно которому научное знание - это полное отражение "реальности вне нас" и любое проведение отбора незаконно.
Вебер же настаивал на неизбежности и познавательной достоверности научной процедуры отбора данных из доступной фактической информации. Важность аналитической абстракции усиленно подчеркивал и Хендерсон в своей формуле: "Факт есть высказывание об опыте в категориях концептуальной схемы" [13]. По моему ( мнению, эта установка достигла кульминации в работах А. Н. Уайт-1 хеда, особенно в его книге "Наука и современный мир", включая! блестящее обсуждение "обманчивости неуместной конкретности"! [54]. Через такие источники я и пришел к своей концепции, кото-^ рую назвал "аналитическим реализмом" и которая описывала вид интересовавшей меня теории как абстрактный по природе, но никоим образом не "фиктивный" в смысле Ханса Файхингера [52]. Это определение казалось мне применимым, в частности, к трактовке статуса экономической теории у Шумпетера и Парето. Мне также очень помогли разнообразные писания Джеймса Конанта о природе науки, особенно о роли теории.
Со всем этим была тесно связана концепция "системы". Шумпе-тер и Уайтхед сыграли важную роль в формировании основ этого понятия, но, думаю, оно окончательно сложилось прежде всего под влиянием Парето и Хендерсона. Как не уставал повторять Хендерсон, Парето использовал модель системы, заимствованную им из теоретической механики, но попытался применить ее и к экономике, и к социологии. Отсюда утверждение Хендерсона, что, возможно, самый важный вклад Парето в социологию - это его концепция "социальной системы", которую я воспринял так серьезно, что позднее использовал указанное словосочетание как название своей книги.
Собственная первичная модель Хендерсона, которую он доста
точно подробно объяснил в книге "Общая социология Парето", была
моделью физико-химической системы [12]. Он, однако, соотносил
ее с биологическими системами. Хендерсон был большим поклон
ником Клода Бернара И в свое время написал предисловие к анг
лийскому переводу его "Экспериментальной медицины" [7]. Их
центральной идеей б/ша идея "внутренней среды" и ее стабиль-
212 /
ности. Это вплотную приближалось к идее У. Каннона о гомеоста-тической стабилизации физиологических процессов и к моим собственным представлениям, вынесенным из соприкосновения с биологией [8]6.
Таким образом, уже в те ранние годы была заложена определенная основа для перехода от понятия системы, используемого в механике, и понятия физико-химической системы, проясненного Хен-дерсоном, к пониманию особого характера "живых систем". Это было важно для более поздней фазы моего интеллектуального развития, которую обычно называют "структурно-функциональной" и которая высшее свое выражение нашла в моей книге "Социальная система" [24]. На дальнейшие мои шаги повлияла постоянно действующая Конференция по теории систем, работавшая приблизительно с 1952 по 1957 г. под руководством доктора Роя Грин-кера в Чикаго. Среди нескольких участников, чьи идеи оказались для меня важными, выделялся биолог, специалист по социальным насекомым Алфред Эмерсон. Все, что он говорил, а также некоторые из его работ в значительной мере способствовали укреплению моей склонности к гомеостатической точке зрения Каннона. Однако его выступления ориентировали меня и, думаю, других в направлении тогда только зарождавшихся концепций кибернетического контроля не только в живых системах, но и во многих системах иных родов. Позднее это стало ведущей темой моих научных исследований.
Наконец, Эмерсон выдвинул особенно плодотворную для меня концепцию, во многом закрепившую мое убеждение в существований фундаментальной непрерывности между живыми системами органического мира и системами человеческого социокультурного мира7. Это была идея функциональной эквивалентности гена и, как он говорил, "символа". Вероятно, можно иначе сформулировать все это как проблему генетической конституции вида и организма и культурного наследия социальных систем. С некоторых пор такой подход приобрел для меня фундаментальное теоретическое значение.
6 В дискуссии на конференции в Белладжио, когда я впервые представлял это эссе, был поднят вопрос о серьезности моего обращения к биологии Я был чрезвычайно доволен, когда профессор Курт Штерн сказал: "Позвольте мне коротко указать на одну черту Амхерста, которая не каждому известна. В Амхерсте биологию преподавали на очень высоком, даже аспирантском уровне, хотя Амхерст и не присуждал докторских степеней. Там были блистательные люди, и, вероятно, их влияние и должно быть сильнее, чем в любом другом колледже с хорошими, но менее выдающимися профессорами, куда мог бы поступить профессор Парсонс".
7 Здесь следует напомнить, что обществоведы были вынуждены прибегать к изобретательности и тратить много энергии на отражение поползновений к незаконному и преждевременному биологическому "редукционизму".
213
ДЕЛА ЛИЧНЫЕ И ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ
Книга "Структура социального действия" [23] стала главным поворотным пунктом в моей профессиональной карьере. Ее основное свершение - доказательство идейной конвергентности четырех ученых, которым была посвящена книга, - сопровождалось прояснением и развитием моих собственных мыслей о состоянии западного общества, которое было в центре их внимания. Западное общество, которое можно обозначить как капитализм, или как свободное предпринимательство, а с политической стороны как демократию, явно было тогда в состоянии кризиса. Русская революция и появление первого социалистического государства, контролируемого коммунистической партией, входили в сферу моих постоянных интересов со времен студенчества. Фашистские движения влияли на мои дружеские связи в Германии. Меньше чем через два года после публикации этой книги началась вторая мировая война и, наконец, к этому времени мир испытал на себе великий экономический кризис 1929-1930 гг. с его неисчислимыми последствиями для всего мира.
Мои личные проблемы были обусловлены ростом семьи8 (трое детей, рожденных с 1930 по 1936 г.) и трудностями обретения достойного положения на профессиональном поприще. Хотя тогдашняя ситуация не вполне сравнима с теперешней, но даже и тогда было аномально, что я оставался на должности самого рядового преподавателя девять лет - первые четыре года на факультете экономики и последние пять на новообразованном факультете социологии. Я имел .несчастье служить под началом не симпатизирующих мне руководителей: в экономике - покойного X. Бербанка, в социологии - П.А. Сорокина. Мое продвижение на уровень ассистента состоялось только в 1936 г., и не по инициативе Сорокина, а (поименно) Э.Ф. Гея, Э. Б. Уилсона и Л. Хендерсона, которые все были "внештатными профессорами" факультета социологии. Первый вариант "Структуры социального действия" к тому времени уже существовал и был известен начальству и всем ведущим преподавателям.
Но я был не вполне уверен, что хочу остаться в Гарварде даже и на должности ассистента. В этом критическом для меня 1937 г. я полу- j чил очень хорошее предложение извне. Так как Гей в 1936 г. получил отставку и уехал в Калифорнию, я обратился к Хендерсону - не к Сорокину. В те дни, до введения системы комиссий ad hoc, Хендер-сон поставил вопрос прямо перед президентом Гарвардского университета Конантом, который, конечно с согласия Сорокина, предложил
4 Я женился в 1927 г. на Хелен Уокер, с которой-познакомился как студент-сокурсник в Лондонской школе экономики. Она много лет работала в Гарварде, еще совсем недавно - в администрации Русского исследовательского центра.
214
мне еще существовавшую тогда должность ассистента, назначаемого на второй срок, при этом определенно пообещав постоянное место профессора через два года. На этих условиях я и решил остаться в Гарварде.
Я уже отметил, что в интеллектуальном плане имел очень хорошие отношения с Тауссигом, Шумпетером и Геем. Вышеупомянутый кризис случился вскоре после окончания моих исключительных отношений с Хендерсоном. Я знал его по руководимому им семинару, посвященному Парето, и в других качествах еще до того, как предложил ему в связи с моим утверждением в должности ассистента рукопись моей книги для критического отзыва. Вместо обычного краткого отзыва он встретился со мной (думаю, в основном в связи с тем, что в ней обсуждались взгляды Парето) и начал длинный ряд приватных занятий у себя дома, что-то около двух часов дважды в неделю в течение почти трех месяцев. Во время этих занятий он проходил со мною рукопись параграф за параграфом, разбирая главным образом разделы о Парето и Дюркгейме. Маршалла он проскочил очень быстро и совсем не вникал в мою трактовку Вебера.
И в личном, и в интеллектуальном плане это был экстраординарный опыт. Знавшие Хендерсона будут помнить его как трудного человека, который мог быть догматичным и в политике (где он оставался заведомым консерватором9), и во многих научных вопросах, что выражалось в несправедливом (по моему суждению) отношении ко всем социологам, кроме одного или двух. Но он имел огромные знания о науке, особенно на уровне философии науки и природы теории, и если человек выстаивал под его напором и не позволял себя подавить, то Хендерсон оказывался чрезвычайно проницательным критиком, очень полезным в решении как раз моих интеллектуальных проблем. Я в полной мере использовал благоприятные возможности этого общения и почти год посвятил пересмотру текста, внести поправки в который убедили меня дискуссии с Хендерсоном'0.
9 Так, он был крайне враждебен к президенту Рузвельту, политику которого я лично в общем поддерживал.
10 Заметим, что тогда, как и теперь, преобладающим девизом было "Публи-куйся или погибай!" и что конформизм и приспособленчество выражались в том, чтобы публиковаться как можно скорее и как можно больше. Могу засвидетельствовать, что советы, которые я получал от старших сотрудников в Гарварде, не подходили под эту формулу. Все единодушно советовали потратить столько времени, сколько надо, чтобы выдать самую лучшую работу, на какую ты способен. Конечно, это очень помогало, что такие люди, как Хендерсон, Гей и Уилсон, знали о том, что я делал, и просматривали отдельные куски. Еще один старший по возрасту критик, кого надо упомянуть добрым словом, - это покойный А.Д. Нок.
Как всегда при встрече с выдающимися личностями, не обошлось без некой подспудной реакции на Хендерсона. Он был рыжебород и заглазно имел широ-
215
В эти ранние гарвардские годы помимо прочего я приобрел важный опыт общения со сверстниками, а со временем и с учащимися. Группа младших преподавателей факультета, встречавшихся достаточно регулярно, включала Эдварда Мейсона, Сеймура Харриса, Эдварда Чемберлена и в течение какого-то времени экономиста Карла Биге-лоу, специалиста в области политического управления Карла Фридриха и историка Крейна Бринтона. С движением в сторону социологии, которое приблизило меня к сфере психологии и социальной антропологии, я ближе познакомился с Гордоном Олпортом, недавно возвратившимся в Гарвард из Дартмута, и Хенри Марром. В антропологии особенно значительными были два моих современника. Первый - У. Ллойд Уорнер, привлеченный к преподаванию в Гарварде главным образом Элтоном Мейо, который под началом Хендерсона направлял исследование, заказанное "Western Electric", чтобы получить в итоге исследование местных общин, ставшее в конце концов широко известной "серией исследований Янки-Сити". Когда Уорнер променял Гарвард на Чикаго, его заменил Клайд Клак-хон, молодой социальный антрополог, совершенно независимый от группы Хендерсона, но сотрудничавший с нею. Он стал близким другом Марри. В дальнейшем Олпорт, Марри и Клакхон составили ядро пропагандистов эксперимента, получившего название "Социальные отношения".
С середины 30-х годов началось также мое общение с аспирантами, некоторые из которых со временем получили преподавательские назначения. Самым важным и единственным в своем роде был Роберт Мертон, который входил в первую когорту аспирантов в области социологии, но после него пришли Кингсли Дейвис, Джон Райли и Матильда Райли, Робин Уилльямз, Эдвард Деверу, Лоуган Уилсон, Уилберт Мур, Флоренс Клакхон и Бернард Барбер. Именно они составили неформальную группу,' которая собиралась по вечерам в моем учебном кабинете в "Adams House" для обсуждения проблем социологической теории, когда я был еще рядовым преподавателем.
ко известное прозвище Красная Борода. Мои сидения с ним происходили далеко за полдень, и, как правило, я шел прямо домой и рассказывал своей жене, что говорил Красная Борода. Помню, как я беспокоился, что мои дети подхватят кличку и при случае в глаза скажут Хендерсону: "Это вы Красная Борода, о котором толкует наш папочка?"
Большая удача, что между первым и окончательным набросками этой статьи появилась книга "Л. Хендерсон о социальной системе" под редакцией Бернарда Барбера. Она содержит большую часть социологических писаний Хендерсона с длинным и информативным введением Барбера. В нем подробно изложена история вовлечения Хендерсона в мир гарвардского обществоведения и академическое общество.
216
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ИНТЕРЕСЫ ПОСЛЕ "СТРУКТУРЫ СОЦИАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ"
Завершение "Структуры социального действия" было радостным событием, хотя в то время я не задумывался о том, какой отклик в научной среде получит эта книга11. Теоретическая схема, которая позволила мне доказать тезис об идейной конвергентности разных мыслителей, явно еще не выработала свой ресурс, но существовало сразу несколько альтернатив, какой следующий шаг делать с ее помощью. На конференции в Белладжио, где я впервые заговорил о такой перспективе, возникла большая дискуссия, почему я не захотел самоопределиться как экономист. Ко времени, когда "Структура социального действия" близилась к окончанию, вопрос частично был уже решен фактом моего перевода с экономического факультета на новый, социологический. Несмотря на дружеское расположение Тауссига, Гея и Шумпетера, я совершенно уверен, что в Гарварде я не мог бы рассчитывать на большое будущее в пределах экономической науки. Но в основном я и сам не хотел связать свою научную карьеру с этой дисциплиной и ретроспективно вижу главную причину этого в моей "пропитанности" сначала веберовскими, потом дюркгеймовскими идеями (время 3. Фрейда тогда еще не пришло). Хотя тогда я не собирался навсегда порывать с моим интересом к экономической теории, фактически впоследствии это тем не менее произошло, я все же уже ясно понимал, что не хочу быть исключительно экономистом, во всяком случае не больше, чем был им Вебер.
В моей жизни был еще один интересный эпизод, который на относительно позднем этапе мог вновь повернуть меня, по меньшей мере в более отдаленной перспективе, в сторону экономики. После моего формального перехода в социологию Шумпетер организовал маленькую дискуссионную группу с участием молодых людей, в большинстве своем аспирантов, по проблемам природы рациональности. После нескольких собраний он предложил мне нацелить группу на создание книги, в которой он и я должны быть, самое малое, соредак-
11 Возможно, меня извинят, если я скажу, что хотя впервые чувствовал себя безмерно счастливым, когда удалось опубликовать книгу без субсидии, а потом и переиздать ее в 1949 г., она тем не менее продавалась свыше тридцати лет в значительных количествах. Как раз тридцать лет спустя после первого появления вышло издание в мягкой обложке, которое разошлось хорошо. Этим я прежде всего обязан Иеремии Каштану (который практически олицетворял издательство "The Free Press") за его смелость в осуществлении перепечатки 1949 г. и за хлопоты, связанные с нею и с рядом других моих публикаций. Без Каплана и его главного советника Эдварда Шилза, вероятно, не случилось бы (по крайней мере так скоро) послевоенного процветания социологического книгоиздания, которым я отчасти успел воспользоваться.
217
торами, если не соавторами. Помню, что, не отказываясь определенно, по крайней мере сразу, я реагировал на предложение весьма сдержанно и, по сути, позволил этому проекту постепенно умереть. Мне самому не вполне ясны мои тогдашние мотивы, но думаю, что все дело в смутной потребности почувствовать свой формальный разрыв с экономикой относительно завершенным12.
ПРОФЕССИИ И ДВЕ СТОРОНЫ ПРОБЛЕМЫ РАЦИОНАЛЬНОСТИ
Реально я задумал предпринять исследование определенного аспекта профессий как социального явления. Это решение логически вытекало из сочетания моего интереса к природе современного индустриального общества с концептуальной схемой, в рамках которой я пытался его понять. Эмпирически было почти очевидным, что "ученые профессии" начали занимать выдающееся место в современном обществе, тогда как в идеологической формулировке альтернативы "капитализм-социализм" они вообще не упоминались. В самом деле, то, что теперь привычно называется "частным, неприбыльным" сектором деятельности, организованным на профессиональном принципе (в отличие, например, от семейного уклада), при идеологическом подходе выпадало из рассмотрения. Оглядываясь назад, можно утверждать, что обе идеологические позиции отстаивали версии "рационального преследования собственных интересов": по капиталистической версии, обоснованной утилитаристской мыслью, - это интерес индивида в удовлетворении своих потребностей; по социалистической версии - это интерес коллектива (согласно линии рассуждений, идущих от Т. Гоббса и Дж. Остина) в максимизации удовлетворения общественных потребностей.
Внутри этой проблемной области я выбрал исследование некоторых аспектов медицинской практики. Думаю, что такой выбор имел достаточные "технические" основания, но объясняется также и личными мотивами. Определенно, какую-то роль играло мое прошлое отречение от биолого-медицинской специальности, которое как бы компенсировалось ролью социолога, исследователя медицинской прак-
12 Я уже отметил выше, что на последнем курсе принял окончательное решение идти в общественную, а не в биологическую науку. Мое переключение на обществоведение (первоначально на экономику в узком смысле) было связано и с моим отцом, который, пока я искал свой путь, оставался преподавателем и администратором Когда я был студентом, мой отец занимал пост президента "Marietta College" в штате Огайо Он начинал свою карьеру конгрегационистским священником и основательно включился во влиятельное тогда "социально-евангелист-ское" движение, которое, как стало ясно теперь, много сделало для зарождения социологии в США.
218
тики с ее возможностью сочетать оба интереса. Правда, группа Хен-дерсона-Мейо тоже повлияла на это решение. Сам Хендерсон имел медицинскую подготовку, хотя никогда не практиковал, и свою преподавательскую деятельность в Гарвардском университете он начал на медицинском факультете. Он объединил свои медицинские и социологические интересы в знаменитой статье "Врач и пациент как социальная система" [13], в которой изложил подход, очень близкий мне по духу. Неудивительно, что я должен был посоветоваться и с Хендерсоном, и с Мейо (но также и с У.Б. Канноном) о моих планах. Все трое сильно подкрепили мое собственное ощущение потенциальной плодотворности такого исследования. В своем исследовании, помимо подробного разбора литературы, я предполагал использовать методы включенного наблюдения и интервью. Полупубличный характер медицинской практики в современных больницах позволил делать многое в духе первого метода: с законным (хотя и не медицинским) титулом доктора и в белом облачении совершать больничные обходы, наблюдать операции, присоединиться к службе помощи на дому Медицинского центра Тафтса и т.п. (Возможно, теперь, с ростом интереса к этическим сторонам исследования такой легкий обман пациентов сочли бы неэтичным.) Другим источником данных была серия интервью с довольно большим числом врачей, выборка которых была осуществлена по типам практики.
Был еще один важный момент, определивший направление моего исследования. То было время, когда идеи о значимости психосоматических связей в организме человека начинали овладевать интеллектуальной элитой в медицине (типичными представителями которой, возможно, были терапевты Массачусетской больницы общей практики, где я провел много времени). Такая ситуация сложилась в результате распространения психоанализа и того обстоятельства, что профессор психиатрии названной больницы, Стенли Кобб, недавно стал главным основателем Психоаналитического института в Бостоне. Группа Хен-дерсона-Мейо также очень интересовалась этим и родственными направлениями мысли (они были поклонниками Пьера Жане, но одновременно и Жана Пиаже).
Решающим событием для меня стал разговор с Э. Мейо о моих интересах в области медицинской практики, в ходе которого он прямо спросил, насколько хорошо я знаю работы 3. Фрейда. Я вынужден был ответить, что только очень фрагментарно. Тогда он настойчиво порекомендовал мне прочитать Фрейда более серьезно и в полном объеме. К счастью, у меня было достаточно свободного времени благодаря должностному отпуску ассистента, и я последовал его совету. Было уже слишком поздно встраивать выводы, сделанные .мною из идей Фрейда, в "Структуру социального действия", но изучение его работ оказалось одним из немногих переломных интеллектуальных переживаний за всю мою жизнь. Оно подготовило путь для того, что почти десятилетием
219
позже я обратился к формальному обучению психоанализу, конечно на дозволенном уровне.
Я использовал экономическую парадигму "рационального преследования собственных интересов" в качестве основной точки отсчета (в данном случае негативно), чтобы показать различия между классической экономической моделью рыночной ориентации и профессиональной ориентацией, которой я занимался. Главные различия лежали на поверхности. У практикующих врачей они проявлялись, во-первых, в характере зависимости платы за услуги от состояния пациентов, то есть в применении так называемой скользящей шкалы, или повышения вознаграждений за благополучных пациентов и понижения за менее благополучных. И, во-вторых, в характере протеста против "лавочничества" пациентов, судящих о врачах по цене, назначенной за предлагаемую медицинскую услугу в денежном или ином выражении. Позже я должен был существенно смягчить это сближение (при всех различиях) профессионального отношения с идеальным типом коммерческого отношения.
Наиболее важные теоретические моменты моего исследования затрагивали проблему природы рациональности - тот самый вопрос, с которым я соприкасался не только в собственной работе, но и в совместных трудах с Шумпетером. При этом открылось различие не только между экономическими и неэкономическими аспектами рациональности, но, внутри второй ее категории, между двумя разными способами или направлениями рассмотрения проблемы рациональности. Первое различие касалось очень старой проблемы, в том числе для меня, - проблемы отношения между рациональным (в основном научным) знанием и действием как его "приложением". Медицина, особенно в то время, когда я изучал ее, была своего рода прототипом возможностей и получения потенциально полезного знания и приложения его к решению насущных человеческих проблем. То, что называли "научной медициной", находилось тогда в зените славы, и веру в ее великую важность внушил мне мой брат, который учился в университете Джона Хопкинса. Были, конечно, и определенные связи между этим аспектом медицины и более общей постановкой проблемы рациональности в "Структуре социального действия", особенно в концепции "логического действия" Парето.
Психосоматические проблемы, а в определенных случаях и упомянутые выше проблемы умственных болезней затрагивали иной круг вопросов. Прежде всего это был вопрос о значении научных способов рационального исследования и анализа для понимания и в каком-то смысле контроля нерациональных и иррациональных факторов в детерминации человеческого действия, в первую очередь индивидуального, но явно также и социального. Интерес к этим темам был у всех авторов, бывших в центре моего внимания до этих пор, за исключением Маршалла. Интенсивное ознакомление с концепциями Фрейда
220
придало моей схеме законченность и новые измерения, особенно это относится к вопросу о пригодности нерациональных факторов и механизмов в более интимных микросоциальных процессах взаимодействия. Я подозреваю, что интерес к этому пласту проблемы рациональности был не последней причиной моего прохладного отношения к предложению Шумпетера, лестному для молодого и еще не имеющего прочного положения ученого.
На развитие у меня такого рода интересов явно влияли мои крепнущие связи с такими коллегами, как К. Клакхон и X. Марри. Г. Олпорт, напротив, был психологом заведомо рационалистических наклонностей. Во всяком случае, оказалось, что в моем исследовании медицинской практики надо было сочетать обе грани "комплекса рациональности", и обе они резко контрастировали с моим предшествующим опытом сосредоточения на экономических и политических аспектах рациональности. Самый глубокий интерес вызывал вопрос о месте религии в любом общем анализе социального действия - интерес, который, честно говоря, имел и семейные корни и стал для меня центральным под влиянием веберовского анализа протестантской этики и его общих исследований по сравнительной социологии религий.
Как я теперь вижу, эти три (или, включая религию, четыре) фокуса "проблемы рациональности" почти полностью доминировали в структурировании моих творческих интересов, начиная с этой ситуации перепутья в конце 30-х годов. Первым большим свидетельством моих колебаний был поворот от политико-экономического комплекса к социопсихологическому, то есть к проблеме нерационального, увиденной больше с позиций Фрейда, нежели Вебера и Парето, как бы ни отличались друг от друга эти двое. В ходе этого поворота я полностью сознавал важность "когнитивной рациональности", в частности, как культурной основы научного компонента медицины. Однако усиленные занятия всем этим вынудили подождать с моим возвращением к теме профессий в системе высшего образования и научных исследований - теме, ставшей для меня ведущей позже. В известном смысле, говоря в терминах психоанализа, это случай "возвращения вытесненного".
В контексте социально-эмоциональных составляющих медицинской практики я начал анализировать некоторые ее аспекты (которые тогда все еще, в отличие от "науки", называли "медицинским искусством"), опираясь на фрейдовскую концепцию отношений между психоаналитиком и пациентом, и особенно на феномен "переноса", который я считал одним из главных открытий Фрейда. Ясно, что не он изобрел проблему взаимоотношений врача и пациента, которая в западной традиции восходит, по меньшей мере, к Гиппократу (см. у Хендерсона), но он сделал ее первичным социальным каркасом для здания психоаналитической практики и необычайно углубил основу ее понимания. Выяснилось, что психоаналитическое отношение пред-
221
ставляло собой крайний и потому, в некотором ограниченном смысле, парадигмальный пример этих взаимоотношений, а также и то, что обширная и расплывчатая область психосоматических взаимоотношений вписывалась в рамки психоанализа. Между двумя главными аспектами проблемы рациональности, интересующими нас в данном случае, существовало, конечно, связующее звено в виде притязания психоанализа на научный статус, которое, несмотря на многие спорные пункты, по-моему, уже достаточно обосновано и, возможно, в прикладном контексте, для процесса терапии лучше всего символически выражено афоризмом Фрейда: "На место Оно должно встать Я". В основном это и была та дорожка, которой я пришел к мысли о болезни как своего рода форме социального "отклонения" и о терапии как деятельности, принадлежащей к очень обширному семейству типов "социального контроля", - точка зрения, за которую я дорого заплатил, будучи обвинен как агент правящих кругов, заинтересованный в сохранении status quo. Тем не менее в этой моей позиции содержится определенная доля истины, которая, думаю, в основном независима от конкретной формы социального порядка. Важный теоретический момент здесь - это сдвиг от рассмотрения приложений медицинской науки как только биофизической технологии к рассмотрению их также и как разновидности социального взаимодействия. В более технической терминологии, которая сформировалась позднее, скажем так, что традиционный взгляд на медицинскую практику представлял ее себе как отношение между культурными системами (научным знанием) и отдельными организмами, где социальные агенты лишь внедряли очевидные посылки и выводы знания. В соответствии с иным подходом медицинские взаимоотношения трактовались, по меньшей мере отчасти, как тонкая взаимоигра между бессознательными мотивами на личностном уровне и особенностями структуры социальных систем. Существуют и другие социологические соответствия этому двухуровневому различению врача как компетентного агента социального контроля и пациента как реципиента важных услуг такого рода, но здесь не место дальнейшим подробностям. Такой подход высвечивает важный аспект социальной структуры, которого нет ни в преимущественно экономических, ни в политических моделях (таких, как капитализм и социализм).
ОТ МЕДИЦИНСКОЙ ПРАКТИКИ К ТЕОРИИ СОЦИАЛИЗАЦИИ
На этом этапе карьеры, протекавшем под столь сильным влиянием Фрейда, вероятно, было вполне естественным перемещение моих интересов от анализа социальной ситуации, складывающейся во время сеанса психоанализа, и анализа медицинской практики вообще к
222
анализу истоков тех проблем, с какими сталкивались психоаналитик и анализируемый. Среди них были прежде всего проблемы личности анализируемых (основные элементы "обратного переноса" попали под анализ несколько позже); что касается позиции социолога, то такие проблемы вплотную подводили его к рассмотрению условий развития ребенка в семье, понимаемой в качестве социальной системы. Сам Фрейд с течением времени придавал все большее значение "объективным отношениям", но едва ли можно говорить, что он развил достаточно удовлетворительную социологию семьи. В этой связи центральную роль начала играть концепция, на которой мы заметно сходились. При чтении работ Фрейда мне постепенно открывалась важность того, что я и другие начали называть феноменом интернализа-ции (собственный термин Фрейда был "интроекция") как социокуль-турных норм, так и представлений о личностях других людей, с которыми индивид взаимодействовал прежде всего как "субъект социализации" (второй случай иногда называют процессом "идентификации").
Впервые эта идея отчетливо проявилась в концепции сверх-Я, хотя можно говорить о ее присутствии у Фрейда уже на ранней стадии, особенно в концепции "переноса" (например, в трактовке аналитика словно бы отца анализируемого субъекта). Фрейд начал рассматривать моральные нормы, в частности внедряемые отцом, как неотъемлемую часть личности ребенка, прошедшего через известные фазы процесса обучения. Постепенно сфера действия этого фрагмента фрейдовской теории "объектных отношений" расширялась в более поздних работах, охватывая не только сверх-Я, но и Я \\ даже Оно [25]. Почти тогда же мне стало ясно, что очень похожая концепция, развитая с совсем иных позиций, не чужда и Дюркгейму, особенно в его теории социального контроля посредством .морального авторитета. Та же идея подразумевалась, по меньшей мере неявно, в веберовской трактовке роли религиозных ценностей в детерминации поведения и очень отчетливо проявилась в трудах группы американских социопсихологов, особенно Дж. Г. Мида и У. Томаса. Эта концепция интернализации (в определенной последовательности) множества культурных норм и социальных объектов стала главной организующей осью всей теории социализации, присутствуя, конечно, в новых формах, даже в самых последних исследованиях проблем высшего образования.
Интернализация есть свойство структуры личности как системы. Аналогичное явление для социальных систем я назвал институциона-лизацией, особенно выделяя формирование социальных взаимоотношений через приобщение к нормативным компонентам культуры, которые уже прямо становятся структурными частями исходной социальной системы. Возможно, самым выдающимся теоретиком такого подхода был Вебер, особенно в своей сравнительной социологии религии, но Дюркгеим тоже немало сделал в этом отношении. Более того, обе эти концепции можно было понять только при условии, что
223
первичные подсистемы общей системы действия будут восприниматься не только как взаимозависимые, но и как взаимопроникающие. Тем самым определенные компоненты культурной системы одновременно становились компонентами социальной и личностной систем. Эта весьма важная концепция взаимопроникновения в свою очередь сильно зависела от понимания рассматриваемых подсистем как аналитических абстракций. При таком взгляде социальная система (например, общество) есть не конкретная сущность, но способ установления определенных отношений среди множества компонентов "действия", которые при этом становятся более четко различимыми по сравнению с необозримым разнообразием конкретной реальности.
Мой интерес к "нерациональному" определенно усиливался некоторыми обстоятельствами тех времен. Тогда мне казались важными дискуссии о немецком характере, в связи с чем впервые стал заметной для меня фигурой Эрик Эриксон [26]. Свою лепту внесли и события семейной жизни, включая преждевременную смерть (1940 г.) моего брата-медика, а также старение и последующие смерти моих родителей (1943 и 1944 гг.).
Видимо, в этой совокупности обстоятельств надо искать главное объяснение самой большой заминки в моей карьере: отказа от намерения опубликовать обширное монографическое исследование медицинской практики. Думаю, что я многое приобрел в ходе этого исследования, но все же меня тянуло к изучению более общих вопросов, например скрытых аспектов социального контроля и происхождения медицинских проблем в процессах социализации вне их профессионального контекста13. Во всяком случае, я поставил перед собой цель как-то завершить это предприятие и, в дополнение к довольно большому числу обсуждений разных аспектов темы в статьях, удовольствовался в итоге пространной главой "Случай современной медицинской практики" в книге "Социальная система". Вероятно, с конца 40-х годов у меня было обратное движение от психологических и микросоциологических проблем в сторону макросоциологических, включая экономические, кроме того, произошло обновление чувства причастности к событиям на европейской сцене, когда я летом 1944 г. проводил семинар в Зальцбурге. В каком-то смысле процесс возврата к изначальным научным интересам достиг высшей точки, когда я вновь занялся проблемами взаимоотношения экономической и социологи-
" Возможно, одним из ускоряющих факторов в этом отношении была смерть в 1938 г. моего тестя - доктора У.Д. Уокера из Андовера (Массачусетс) в возрасте 60 лет. Доктор Уокер был типичным врачом общей практики в лучшем смысле этого слова и очень помог мне при разработке пояевой фазы моего исследования и в общих обсуждениях медицинской тематики В то же время он был достаточно старомоден, чтобы "не принимать всерьез" мои более эзотеричные психологические интересы
224
ческой теорий во время моего пребывания в качестве внештатного профессора в английском Кембридже (1953/54 г.).
В 1946 г., однако, я начал проходить официальный курс психоаналитического обучения в качестве кандидата "класса С" в Бостонском психоаналитическом институте. Более общие интеллектуальные основания моего интереса к этому, надеюсь, ясны из предыдущего обсуждения, хотя были и некоторые личные причины для поисков психотерапевтической помощи. Я считаю чрезвычайной удачей, что моим обучающим психоаналитиком была доктор Грета Бибринг, входившая в первоначальный кружок Фрейда в Вене до своего вынужденного изгнания после нацистского захвата Австрии. Разумеется, без медицинской степени нельзя было надеяться стать практикующим психоаналитиком, и согласно правилам того времени мне не дозволялось самостоятельно работать с пациентами. На деле меня допускали к клиническим семинарам только в качестве исключения, по особому распоряжению. Но я никогда и не намеревался заниматься врачебной практикой.
Вдобавок к углублению моего понимания психоаналитической теории и явлений, с которыми она имеет дело, этот опыт помог мне "отучиться" от чрезмерного увлечения психоаналитическим уровнем рассмотрения человеческих проблем и, следовательно, стал своеобразным коррективом к воздействию первоначального прочтения Фрейда и ранних этапов моего изучения медицинской практики. В результате соответственно стал возрастать мой интерес как к более абстрактным и аналитическим проблемам теории, так и к эмпирическим поискам в непсихологических областях, например снова в экономической и политической, а позже - в образовании.
Я был не единственным профессором Гарвардского университета, призванным на военную службу из Кембриджа. Но занимался я в армии чем-то вроде преподавания в Школе заграничной администрации, где директором был мой друг Карл Фридрих, ответственный за исполнение региональных и языковых программ, а также программ по подготовке чиновников государственной гражданской службы. Я читал курс лекций о европейских и восточно-азиатских обществах. Под конец войны я служил консультантом в Управлении иностранной экономики по отделу военных противников, занимавшемуся вопросами послевоенных отношений с Германией. Я написал несколько меморандумов против так называемого плана Моргентау.
В 1944 г., отчасти в ответ на очень хорошее предложение извне, меня назначили главой социологического факультета в Гарварде, понимая, что за этим скоро может последовать значительная реорганизация. О возможностях реорганизации со мной совещались Олпорт, Клакхон и Марри. В 1945 г. на факультете открылись две профессорские вакансии. Одну из них занял Джордж К. Хоманс, который уже преподавал здесь до ухода на флотскую службу. На другое место при-
225
первичные подсистемы общей системы действия будут восприниматься не только как взаимозависимые, но и как взаимопроникающие. Тем самым определенные компоненты культурной системы одновременно становились компонентами социальной и личностной систем. Эта весьма важная концепция взаимопроникновения в свою очередь сильно зависела от понимания рассматриваемых подсистем как аналитических абстракций. При таком взгляде социальная система (например, общество) есть не конкретная сущность, но способ установления определенных отношений среди множества компонентов "действия", которые при этом становятся более четко различимыми по сравнению с необозримым разнообразием конкретной реальности.
Мой интерес к "нерациональному" определенно усиливался некоторыми обстоятельствами тех времен. Тогда мне казались важными дискуссии о немецком характере, в связи с чем впервые стал заметной для меня фигурой Эрик Эриксон [26]. Свою лепту внесли и события семейной жизни, включая преждевременную смерть (1940 г.) моего брата-медика, а также старение и последующие смерти моих родителей (1943 и 1944 гг).
Видимо, в этой совокупности обстоятельств надо искать главное объяснение самой большой заминки в моей карьере: отказа от намерения опубликовать обширное монографическое исследование медицинской практики. Думаю, что я многое приобрел в ходе этого исследования, но все же меня тянуло к изучению более общих вопросов, например скрытых аспектов социального контроля и происхождения медицинских проблем в процессах социализации вне их профессионального контекста13. Во всяком случае, я поставил перед собой цель как-то завершить это предприятие и, в дополнение к довольно большому числу обсуждений разных аспектов темы в статьях, удовольствовался в итоге пространной главой "Случай современной медицинской практики" в книге "Социальная система". Вероятно, с конца 40-х годов у меня было обратное движение от психологических и микросоциологических проблем в сторону макросоциологических, включая экономические, кроме того, произошло обновление чувства причастности к событиям на европейской сцене, когда я летом 1944 г. проводил семинар в Зальцбурге. В каком-то смысле процесс возврата к изначальным научным интересам достиг высшей точки, когда я вновь занялся проблемами взаимоотношения экономической и социологи-
13 Возможно, одним из ускоряющих факторов в этом отношении была смерть в 1938 г моего тестя - доктора УД Уокера из Андовера (Массачусетс) в возрасте 60 лет Доктор Уокер был типичным врачом общей практики в лучшем смысче этого слова и очень помог мне при разработке полевой фазы моего исследования и в общих обсуждениях медицинской тематики В то же время он быч достаточно старомоден, чтобы "не принимать всерьез" мои более эзотеричные психологические интересы
224
ческой теорий во время моего пребывания в качестве внештатного профессора в английском Кембридже (1953/54 г.)
В 1946 г., однако, я начал проходить официальный курс психоаналитического обучения в качестве кандидата "класса С" в Бостонском психоаналитическом институте Более общие интеллектуальные основания моего интереса к этому, надеюсь, ясны из предыдущего обсуждения, хотя были и некоторые личные причины для поисков психотерапевтической помощи Я считаю чрезвычайной удачей, что моим обучающим психоаналитиком была доктор Грета Бибринг, входившая в первоначальный кружок Фрейда в Вене до своего вынужденного изгнания после нацистского захвата Австрии. Разумеется, без медицинской степени нельзя было надеяться стать практикующим психоаналитиком, и согласно правилам того времени мне не дозволялось самостоятельно работать с пациентами. На деле меня допускали к клиническим семинарам только в качестве исключения, по особому распоряжению Но я никогда и не намеревался заниматься врачебной практикой.
Вдобавок к углублению моего понимания психоаналитической теории и явлений, с которыми она имеет дело, этот опыт помог мне "отучиться" от чрезмерного увлечения психоаналитическим уровнем рассмотрения человеческих проблем и, следовательно, стал своеобразным коррективом к воздействию первоначального прочтения Фрейда и ранних этапов моего изучения медицинской практики. В результате соответственно стал возрастать мой интерес как к более абстрактным и аналитическим проблемам теории, так и к эмпирическим поискам в непсихологических областях, например снова в экономической и политической, а позже - в образовании.
Я был не единственным профессором Гарвардского университета, призванным на военную службу из Кембриджа Но занимался я в армии чем-то вроде преподавания в Школе заграничной администрации, где директором был мой друг Карл Фридрих, ответственный за исполнение региональных и языковых программ, а также программ по подготовке чиновников государственной гражданской службы Я читал курс лекций о европейских и восточно-азиатских обществах Под конец войны я служил консультантом в Управлении иностранной экономики по отделу военных противников, занимавшемуся вопросами послевоенных отношений с Германией Я написал несколько меморандумов против так называемого плана Моргентау
В 1944 г., отчасти в ответ на очень хорошее предложение извне, меня назначили главой социологического факультета в Гарварде, понимая, что за этим скоро может последовать значительная реорганизация О возможностях реорганизации со мной совещались Олпорт, Клакхон и Марри В 1945 г на факультете открылись две профессорские вакансии Одну из них занял Джордж К. Хоманс, который уже преподавал здесь до ухода на флотскую службу На другое место при-
225
шел Самюэл Стауффер, который как раз заканчивал свою государственную службу на посту руководителя исследований в Отделе информации и образования военного ведомства. Эти события конца 1945 г. позволили нам начать хлопоты по организации специального факультета социальных отношений, который открылся осенью 1946 г. Стауффер стал руководителем лаборатории социальных отношений, дочерней исследовательской организации, а я возглавил весь факультет, который кроме социологии включал социальную антропологию, социальную и клиническую психологию. Главой его я был в течение десяти лет, до 1956 г. В становлении и развитии факультета социальных отношений видную роль сыграл проректор университета и декан факультета свободных искусств и наук Пол Бак.
На протяжении этого периода я вел более активную профес-сио-нальную жизнь и вне Гарварда. В 1942 г. я служил президентом Восточного социологического общества, но поскольку год был военный, этот пост не потребовал особой активности. В 1949 г. меня избрали президентом Американской социологической ассоциации, и это, конечно, оказалось куда более серьезной работой. Ассоциация переживала тогда крупный организационный кризис, вызванный ростом числа ее членов и видов деятельности. Во время моего президентства были существенно пересмотрены устав ассоциации, ее внутренняя структура и впервые назначен платный помощник-администратор. После перерыва в несколько лет я опять активизировал свое участие в делах ассоциации - сначала в качестве главы комитета по профессиям, затем пять лет в качестве секретаря и, наконец, главного редактора журнала "The American Sociologist", "семейного" органа ассоциации, отражавшего больше события и проблемы нашего профессионального мирка, чем "вклады в знание". В 50-х годах я усердствовал также в Американской ассоциации университетских профессоров, работая в специальном комитете по делам лояльности и безопасности, а также по одному сроку в совете ассоциации и в комитете по вопросам академической свободы и полномочий.
ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ, 1937-1951
В роли преподавателя, особенно на аспирантском уровне, истинно золотым веком для меня были первые годы работы факультета социальных отношений. Открытый ровно через год после окончания войны, факультет привлек благодаря закону о ветеранах необычайно талантливых молодых людей из обширного резерва тех, чье образование прервала война. В числе уже побывавших в Гарварде были Бер-' нард Барбер, Альберт Коуэн, Марион Леви, Хенри Рикен и Франсис Саттон, а Роберт Бейлз оставался с нами всю войну. Среди новоприбывших были Дейвид Шнейдер, Харолд Гарфинкель, Дейвид Аберле
226
и Гарднер Линдсей. Чуть позже пришли Джеймс Оулдз, Моррис Зел-дич, Джозеф Бергер, Рене Фоке, Клиффорд Гирц, Франсуа Бурико (французский стипендиат фонда Рокфеллера), Роберт Белла, Нил Смелзер, Джексон Тоуби, Каспар Нагеле, Теодор Миллс, Джозеф Элдер, Эзра Фогель, Уильям Митчел (на факультет проблем политического управления). Одд Рамсю из Норвегии и Бенгт Рундблатт из Швеции.
В конце 50 - начале 60-х годов пошла третья волна выдающихся аспирантов. В их числе были Уинстон Уайт, Леон Мейхью, Жан Лоб-сер, Эдвард Ломанн, Чарлз Акерман, Энно Шваненберг, Виктор Лидз, Эндрю Эффрат, Райнер Баум, Марк Гоулд, Джон Эйкьюла и Джеральд Платт, сразу после официального окончания курса обучения особо тесно сотрудничавший со мной. Близкие отношения с лучшими учащимися такого калибра были одной из самых больших наград за всю мою академическую карьеру. Такие молодые умы, как мне кажется, не могут не оказывать стимулирующего действия на своих учителей. Личный опыт сильно укрепил мое убеждение в важности сочетания обучения и исследовательских функций в одних и тех же организациях и ролях.
Некоторые из этих отношений прямого сотрудничества (с такими людьми, как Р. Бейлз, Д. Оулдз, Н. Смелзер, У. Уайт, В. Лидз и Дж. Платт) имели результатом соавторские публикации. Рабочие связи иного рода были у меня с Д. Шнейдером, К. Гирцем, Л. Мейхью и (пусть не как с официальным исследователем) с моей дочерью, недавно умершей Анн Парсонс.
Несмотря на отмеченную выше смену занятий, видимо, все-таки существовало определенное единство моих интеллектуальных интересов и поступательность моего теоретического развития на протяжении всего периода от завершения "Структуры социального действия" до двух больших книг, опубликованных в 1951 г.: "К общей теории действия" - коллективной работы в соавторстве с Эдвардом Шилзом [51] и моей монографии "Социальная система". Я думаю, что самой важной нитью, поддерживающей преемственность в моей деятельности, была так называемая схема "переменных образцов ценностной ориентации". Эта схема начиналась как попытка сформулировать теоретический подход к толкованию феномена профессий. Было ясно, что дихотомия капитализм-социализм исчерпала себя, так что я обратился к знаменитому различению двух типов социальной организации - Gemeinschaft и Gesellschaft, сформулированному в немецкой социологии Ф. Теннисом и использованному Вебером [50]. Исходной точкой отсчета у них была проблема "частного интереса", взятая как альтернатива, далеко отстоящая от всеобщего коллективного интереса в социалистическом понимании. Профессиональная ориентация была, как я предположил с самого начала, "незаинтересованной", бескорыстной (позднее определяемой еще как "коллективно-ориентиро-
227
ванной") в том смысле, в каком врач претендует быть выше всех расчетов, связанных с богатством пациента. В соответствии с этим критерием профессии относятся к разряду Gememschaft.
Научный же компонент медицины, то есть универсалистский характер знания, примененный к проблемам болезни, входит в число определений современного общества, которое Теннис и его многочисленные последователи классифицировали бы как Gesellschaft. Очевидный вывод из этого таков, что теннисовскую дихотомию не следует трактовать только как продукт варьирования одной переменной, но надо рассматривать также и как результирующую от действия множества независимых переменных. Если бы переменные были действительно независимы, то мы должны бы иметь не просто два основных типа социальных отношений, а существенно более обширное семейство таких типов. Я предположил, что профессиональный тип отношений принадлежал к этому семейству, но не описывается полностью ни как Gemeinschaft, ни как Gesellschaft. Сколь бы значительной сама по себе ни была проблема частного интереса, теперь мне казалась гораздо важнее другая проблема - как охватить в одной и той же аналитической схеме и универсализм, особенно характерный для когнитивной рациональности, и свойственные человеческой деятельности нерациональные эмоции, или аффекты. С этой целью очень рано была сформулирована дихотомическая переменная, которую я назвал "эффективность-аффективная нейтральность", и введена мною в ту же систему, куда входила и переменная "универсализм-партикуляризм".
За многие годы схема переменных образцов ориентации претерпевала весьма сложные модификации, которые здесь нет нужды подробно описывать. Но первый настоящий синтез получился благодаря проекту, который стимулировал появление книги "К общей теории действия". Он начался как своеобразная теоретическая инвентаризация материала, на который опирался эксперимент с определенного рода социальными отношениями, и для этого проекта в Гарвард внештатно были приглашены Э. Шилз и психолог Е. К. Толман. Шилз и я сотрудничали особенно тесно, создав в итоге совместную монографию "Ценности, мотивы и системы действия", которая в известном смысле стала теоретическим ядром книги "К общей теории действия". В монографии мы развили схему переменных образцов как теоретическую основу не только, как я предполагал первоначально, для научного анализа социальных систем, но и для анализа действия вообще, и особенно в пределах нашего тогдашнего кругозора, включавшего личностные и культурные системы. В таком качестве схема уже не была простым каталогом дихотомических различений, но совершенно определенно стала "системой", которая к тому же содержала зачатки ее дальнейшего усложнения, что мы мало сознавали в то время.
228
Казалось, эти обобщения и систематизации составляли реальный теоретический прорыв, который придал мне смелости попытаться в общей форме высказаться, от своего собственного лица, о природе социальных систем, более четко описав макросоциальные уровни. Моя книга "Социальная система", помимо упорядочения ею общепринятой социологической мудрости, держалась прежде всего на двух идеях, которые можно считать оригинальными. Первая нацеливала на прояснение отношений между социальными системами, с одной стороны, и психологической (или личностной) и культурной системами - с другой. Второй особенностью книги было обдуманно систематическое использование схемы переменных образцов в качестве главного теоретического каркаса для анализа социальных систем.
ЕЩЕ РАЗ ОБ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ НАУКЕ И СОЦИОЛОГИИ
В некоторых отношениях обе книги 1951 г. были завершением определенного этапа теоретического строительства, но еще важнее оказалось то, что в них содержалось и основание для его продолжения. Используемую в нашей совместной с Шилзом работе схему переменных образцов мы обобщили от уровня социальной системы до уровня действия вообще. В это же время я много дискутировал с Р. Бейлзом14 об отношении данной схемы к его схеме, созданной для анализа взаимодействия в малых группах. Наши двусторонние дискуссии оказались столь важными, что летом 1952 г. мы пригласили к участию в них Шилза, и в итоге втроем сочинили "Рабочие тетради по теории действия" (1953) [55].
Ключевым моментом этой работы, в свете последующего развития, было появление того, что теперь мы называем "четырехфункци-ональной парадигмой". Она родилась в результате поисков точек схождения системы, охватывающей четыре элементарных переменных образца ориентации, и классификации, которую Бейлз выдвинул в своей книге "Анализ процесса взаимодействия" [6]. Мы пришли к заключению, что системы действия вообще можно исчерпывающе анализировать в категориях процессов и структур, соотносимых с решением (одновременным или поочередным) четырех функциональных проблем, которые мы назвали: "адаптация", "системное (не единичное) целедостижение", "интеграция", "воспроизводство социокультурного образца взаимодействия и скрытое регулирование напряжений". Хотя
14 Беилз был одним из немногих аспирантов, оставшихся у нас в суровые военные годы Он начал свою известную программу экспериментального изучения малых групп как младший преподаватель факультета
229
в наших формулировках того времени было много изъянов, эта базовая классификация служила мне более пятнадцати лет с момента первого ее появления и стала точкой отсчета во всей дальнейшей теоретической работе15.
Одним из последствий, тесно связанных с работой Бейлза по малым группам, было распространение нашего анализа на процесс социализации, возвращавшее меня к идеям исследования медицинской практики. Этот поворот закончился появлением новой книги "Семья, социализация и процесс взаимодействия" [40], написанной в соавторстве с Р. Бейлзом, Дж. Оулдзом и другими. Ее главная идея состояла в том, что малую нуклеарную семью, возникшую в современных индустриальных обществах, можно трактовать как малую группу и дифференцировать в согласии с четырехфункциональной парадигмой по возрасту (поколению) и полу. Такой анализ во многих отношениях походил на модель дифференциации малых экспериментальных групп, с которыми Бейлз и его помощники работали раньше. Возможно также, что именно в этот момент я начал глубоко интересоваться феноменом дифференциации в живых системах вообще. Появление интереса к этим явлениям было связано с моими прежними биологическими занятиями и подтверждало важность феномена "двоичного расщепления"16.
Эту линию теоретизирования, продолжавшую рассмотрение проблем нерациональности, обсуждавшихся выше, скоро затмила другая, которая возвратила меня к старой проблеме отношений экономической и социологической теорий. На 1953/54 академический год я был приглашен внештатным профессором по специальности "социальная теория" в Кембриджский университет. Туда меня пригласили на Мар-шалловские чтения, организованные экономическим факультетом в память Альфреда Маршалла. Предназначенным мне узкоспециальным предметом были отношения между экономической и социологической теориями.
Уже несколько лет я не занимался сколько-нибудь интенсивно проблемами статуса экономической теории. И, приняв приглашение, я не был уверен, что смогу намного превзойти уровень, достигнутый в "Структуре социального действия". Но оказалось, что развитие теории за истекший промежуток времени и особенно четырехфункцио-
13 Эта схема была развернута в третьей главе "Рабочих тетрадей по теории действия" Краткое обозначение для нее: "A, G. I, L-схема".
16 Как отмечено выше, этот интерес сильно подстегнуло участие в продолжительной конференции по теории систем, организованной докторами Роем Грин-кером и Джоном Шпигелем. На этой конференции особое впечатление на меня произвели выступления Алфреда Эмерсона, биолога из Чикаго. См • Приложение в книге [40].
230
нальная парадигма создали условия для совершенно нового подхода к этой проблеме.
В процессе подготовки к своим выступлениям я в первый раз основательно изучил книгу Дж. М. Кейнса "Общая теория занятости, процента и денег" и внимательно перечитал большие разделы мар-шалловских "Принципов экономики" [5; 17]. Внезапно меня поразила мысль, что расширенную маршалловскую классификацию факторов производства и долей дохода от земли, труда и капитала с добавкой к этим трем классическим четвертого фактора, который Маршалл называл "организацией", можно рассматривать как классификацию соответственно "входов" и "выходов" в функционировании экономики как социальной системы, анализируемой в понятиях четырехфунк-циональной парадигмы.
Это прозрение оказалось начальной точкой основательнейшего пересмотра проблемы отношений двух наук, который был лишь частично осуществлен ко времени прочтения трех лекций в ноябре 1953 г. Но по необычайно счастливому стечению обстоятельств тогда в Оксфорде как стипендиат фонда Роудса второй год изучал экономику Нил Смелзер, которого я знал еще студентом в Гарварде. Я послал ему рукопись моих лекций, и он откликнулся такими подробными и удачными комментариями, что мы устроили серию обсуждений в течение этого академического года в Англии. Затем, следующей осенью, по возвращении в Гарвард мы увенчали наше сотрудничество книгой "Хозяйство и общество" [41].
Думаю, что мы добились успеха в выработке нового и более обобщенного подхода к анализу отношений экономической и социологической теорий. Анализу подверглось отношение экономики как подсистемы общества к обществу как целому. Более того, это теоретическое построение удалось обобщить настолько, что стало возможно аналогичным образом рассматривать другие главные функциональные подсистемы обществ. Тем самым оно позволило совершенно по-новому взглянуть на структуру и функционирование всех социальных систем, из которых общество представляет собой лишь один особо важный тип.
Связующая идея состояла в том, что комплекс, называемый экономистами-теоретиками "экономикой", следовало рассматривать как одну из четырех главных функциональных подсистем общества, преимущественно адаптивного назначения, то есть как некий механизм производства обобщенно понимаемых ресурсов. Тогда соотношение трех факторов производства и долей дохода рассматривалось бы, соответственно, как отношение входа и выхода в каждую из трех других первичных подсистем. Четвертое соотношение - земли и ренты следовало трактовать как особый случай (собственно, так и было в долгой теоретической традиции экономической науки). Ключ к пониманию этой особости дает знаменитое учение, в соответствии с которым пред-
231
ложение земли и обеспечение ею, в отличие от других факторов производства, не есть функция ее цены. Это свойство удовлетворяло логическим требованиям функции "воспроизводства образца", которую мы трактовали как устойчивую эталонную базу системы действия. В процессе работы мы существенно пересмотрели традиционную экономическую концепцию "земли", включив в нее не только природные ресурсы, но и любые экономически значимые ресурсы, безусловно подчиненные функции производства в экономическом смысле, в том числе и ценностные обязательства относительно производства. При нашем подходе тогда экономическая рациональность становилась ценностной категорией, а не категорией психологической мотивации.
Если бы наши определения источников поступления на входах и пунктов назначения на выходах экономического действия в его отношениях с тремя другими подсистемами действия были правильны и если бы мы сумели разработать настолько же верные классификации и категоризации для входных ресурсов и выходных продуктов при взаимообменах и между этими тремя первичными подсистемами, то в конце концов оказалось бы возможно выработать полную "парадигму взаимообмена" для социальной системы как целого17. Эта задача потребовала нескольких лет и многочисленных совещаний со Смелзером и другими специалистами.
Это направление мысли и породило новое осложнение схемы и открыло новые благоприятные возможности. Исходную опорную модель взаимообмена дал нам по-кейнсиансюи внимательный анализ взаимообмена между домашними хозяйствами и фирмами. Домохозяйства мы отнесли к подсистеме "воспроизводства образца" (что удалось хорошо истолковать социологически), фирмы - к "экономике". Были рассмотрены, однако, две, а не четыре категории взаимообмена: то, что экономисты назвали "реальными" вложением и результатом, и монетарные выражения зарплат и потребительских расходов. Естественно, это подняло ряд вопросов о роли денег как средства обмена и о других их функциях, например как меры и средства накопления экономической ценности.
В экономических дисциплинах теория денег, безусловно, стала центральной, но экономисты и другие специалисты сохранили тенденцию трактовать деньги как уникальное явление. Если, однако, идея обобщенной парадигмы взаимообмена для социальной системы как целого имеет смысл, то из этого, по всей вероятности, следует, что деньги - лишь одно из средств некой совокупности средств обмена, объединенных на основе их предельной обобщенности. Для социаль-
17 Парадигма взаимообмсна дана как приложение к моей статье "О понятии политической власти" в: Proceedings of the American Philosophical Society. Vol. 107. June 1963, и перепечатанной в [34].
232
ной системы должны существовать по меньшей мере четыре таких средства.
Чтобы переосмыслить роль денег в таком духе, было не очень трудно разработать некоторые необходимые вопросы социологии денег, но с другими средствами обмена трудностей возникло гораздо больше. Первый успех пришел вместе с попыткой истолковать власть в политическом смысле тоже как средство взаимообмена, хотя и отличное от денег, но сравнимое с ними [41]. Это повлекло за собой гораздо более основательную перестройку понятий, используемых политическими теоретиками, чем понятий экономистов, работающих в монетарном контексте. Возникла необходимость ввести понятие "политики", определенной абстрактно-аналитическим образом, подобно тому как это делалось в отношении "экономики", и потому не сводящейся к идее политического управления, но охватывающей сферу коллективного целедостижения (за исключением "интеграции") в качестве своей основной социетальной функции. И самое главное - понимание власти как символического средства обмена (по аналогии со свойством денег обретать ценность в обмене, а не в прямом материальном использовании) почти полностью упущено из виду политической мыслью, считавшей "реальную эффективность" властного принуждения в гоббсов-ской традиции важнейшей функцией власти. Тем не менее, я полагаю, мне удалось выработать достаточно связную парадигму власти как символического средства (см. [34, 224]). После этого было уже гораздо легче распространить данный род анализа на два других средства обмена: "влияние" и "ценностные обязательства" - термины, употребляемые в узкотехническом значении18.
СРЕДСТВА ВЗАИМООБМЕНА И СОЦИАЛЬНЫЙ ПРОЦЕСС
Шаг за шагом движение, начатое Маршалловскими чтениями, привело в конце концов не только к структурному, но и к процессуальному анализу социальных систем, что обещало поднять трактовку их неэкономических аспектов на уровень теоретической изощренности, сравнимый с достигнутым в экономике, и включало в анализ динамику взаимоотношений между этими неэкономическими подсистемами и "экономикой". Например, концепции инфляции и дефляции, использовавшиеся экономистами, по-видимому, удалось обобщить для описания оборота других трех социетальных средств и их взаимоот-
18 Этот анализ есть в двух моих статьях: Parsons T. On the concept of mfluence//Public Opinion Quarterly. Spring 1963; Parsons T. On the concept of value-commitment//Sociological Inquiry. Vol. 38. Spring 1968. Обе статьи перепечатаны в: Politics and social structure N.Y.: Free Press, 1969.
233
ношений не только с деньгами, но и друг с другом. Можно привести лишь одну из множества возникающих при этом трудностей. Упомянутая монетарная динамика явно несовместима с идеей, что деньги - феномен, подчиняющийся принципу "нулевой суммы". Расширение кредита и рост долговых обязательств - это, конечно, центральные характеристики денежной инфляции и дефляции. Но политические теоретики в большинстве своем придерживались мнения, что количество власти в обществе подчиняется принципу нулевой суммы. Поэтому, чтобы сделать деньги и власть сравнимыми в этом жизненно важном отношении, надо было исследовать причину данного разногласия и показать, почему оно неприемлемо для меня.
Концепция систем действия и их отношений к подсистемам, отлившаяся в формах четырехфункциональной и взаимообменной парадигм, серьезно наводила на мысль о желательности и важности расширения анализа. В одном направлении удалось добиться существенной детализации, а именно на уровне, как мы это называли, "общего действия". Первую стадию, хорошо представленную в двух книгах 1951 г., можно рассматривать как развитие двух граней проблемы рациональности, появившейся в моем исследовании медицинской практики. На этой стадии социальная система изображалась, так сказать, прикрытой с флангов: психологической или личностной системой - с одного и культурной системой - с другого, и в то же время взаимозависимой и взаимопроницаемой ими. Логика четырехфункциональной парадигмы постепенно подсказала, каким образом сюда можно и должно встроить "поведенческий организм", который надо отличать от конкретного организма во всех его разнообразных проявлениях. Этому расширению сферы анализа способствовало оживление и обогащение биологических интересов, в частности благодаря контактам с А. Эмерсоном и тесным связям с Дж. Оулдзом, который перешел к этому времени от работы в области социальной психологии к исследованиям мозга. Функциональные назначения четырех подсистем действия ясны и стабильны: адаптивную диспозицию имеет поведенческий организм, целедос-тиженческую - личность, интегративную - социальная система, и функцию воспроизводства образца исполняет культурная система.
Несколько лет этот подход был самым заметным, и на его базе делались попытки пробного расчленения и других, отличных от социальной систем (см., например, тексты о психологической теории, написанные для симпозиума по инициативе 3. Коха, и о культурной системе во Введении к четвертой части "Теорий общества"19). Лишь недавно, и потому очень предварительно, оказалось возможным раз-
19 См. Введение к части 4 книги: Theories of society/Ed, by T. Parsons, E. Shils, K.D. Naegele, J.R. Pitts. N.Y.: Free Press, 1961; и мое эссе "Подход к психологической теории с позиций теории действия" в: Psychology: a science, Ill/Ed, by S. Koch. N.Y.: McGraw-Hill, 1959.
234
работать общую парадигму взаимообмена для уровня "общего действия" (см. [48]). При этом выявилось интересное идейное сближение. Оказалось, что под категории обобщенных средств обмена, введенные в порядке опыта, можно подвести категории "четырех желаний и определения ситуации", которые поколением раньше предложил социальный психолог У. Томас. Тогда на уровне общего действия соответственно: средством адаптации, аналогичным деньгам на уровне социальной системы, оказывается умственная способность, которая в своей позитивной форме может включать томасовское "желание нового опыта", а в негативной - "желание безопасности"; средством целедостижения - способность исполнения, вознаграждаемая тома-совским "признанием" со стороны других; средством интеграции - чувство, в приблизительном психоаналитическом смысле вознаграждаемое, по Томасу, ответным эмоциональным "откликом"; и, наконец, средством, участвующим в процессе "воспроизводства образца", оказывается томасовское "определение ситуации", которое, как и другие составляющие этого процесса, должны рассматриваться и рассматриваются Томасом как особый случай [49].
"СТРУКТУРНО-ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ТЕОРИЯ"?
В области анализа действия, как и в других областях, понятие системы стало центральным в моем мышлении очень рано. С этим понятием ассоциируется обширный комплекс эмпирико-теоретичес-ких проблем, занявших особое место в широко известных критических дискуссиях о системных теориях. В этот комплекс входят, например, концепции равновесия и его отношений к условиям системной устойчивости, возможностей и реальных процессов изменения; роль понятия функции; проблемы "консенсус против конфликта" как характеристики социальных систем; соотношение между тем, что можно назвать "процессами сохранения" в системах, и процессами структурного изменения, способными расширяться до масштабов эволюции или сужаться до ее противоположности.
Возможно, я немного повторюсь, если, скажу, что мое первое знакомство с проблемой равновесия состоялось в версии Хендерсона- Парето, подкрепленной ее приложениями к экономике Шумпетером. Эта версия использовала понятие системы из механики, ориентируясь на физико-химические системы в качестве рабочей модели. В ней специально обсуждались условия устойчивости, хотя Хендерсон не уставал указывать, что паретовская концепция равновесия вовсе не обязательно статична. Очень рано, однако, на меня начала влиять физиологическая концепция равновесия, особенно построенная Канноном вокруг понятия гомеостаза.
235
Эта физиологическая концепция имеет более прямое отношение к функциональному подходу, чем трактовка равновесия, преобладавшая в мышлении социальных антропологов, в частности А.Р. Радклифф-Брауна и его последователей. Хотя Б. Малиновский тоже известен как функционалист, он во многом вступил на другой теоретический путь (см. [27]). На Радклифф-Брауна сильно повлиял Дюркгейм, и потому первый попал в поле моего зрения. На долгое время Мертон и я стали известны исключительно как лидеры структурно-функциональной школы среди американских социологов.
Однако ступени развития, пройденные мною после появления четырехфункциональной парадигмы и в особенности после анализа обобщенных средств обмена, сделали обозначение "структурно-функциональный анализ" все менее подходящим. Во-первых, постепенно выяснилось, что структура и функция - понятия, не соотносящиеся на одном и том же уровне, как, например, универсализм и партикуляризм в формулировке "переменных образцов". Стало очевидным, что "функция" - более общее понятие, определяющее некоторые необходимые условия сохранения независимого существования системы внутри какой-то среды, тогда как одноуровневое родственное слово для "структуры" вовсе не функция, а "процесс". Связь обоих понятий с проблемой сохранения границ и другими аспектами функционирования системы действия все более, в свою очередь, привлекала внимание к проблемам контроля. Так, деньги можно было рассматривать как механизм оборота, через который осуществляется контроль за экономической деятельностью, подобно тому как циркуляция гормонов в крови контролирует определенные физиологические процессы. Эти идеи дополнительно подчеркивают основную мысль современной биологии о том, что живые системы суть открытые системы, вовлеченные в непрерывный взаимообмен со своими "средами".
Прояснение проблем контроля колоссально продвинулось, однако, благодаря появлению (в самое стратегически важное для меня время) нового общенаучного направления, а именно кибернетики в ее тесной связи с теорией информации. С помощью достижений в этой области можно было доказывать, что основная форма контроля в системах действия принадлежит к кибернетическому типу и вовсе не аналогична, как утверждалось до сего времени, насильственно-принудительным аспектам процессов, в которьгх участвует политическая власть. Более того, можно было показать, что функции в системах действия не обязательно "рождены свободными и равными", но состояли, наряду со структурами и процессами, обеспечивающими функциональные потребности системы, в различных иерархических отношениях между собой по оси контроля.
Здесь крайне поучительным для теории действия оказалось и развитие кибернетических аспектов биологической теории, особенно "новой генетики". В частности, важной была идея Эмерсона, что роль
236
"системы культурных символических значений" аналогична (в настоящем смысле термина "аналогия") роли генов в биологической наследственности. Пришлось проделать существенную работу по теоретическому приспособлению этой концепции к той роли, которая в теории действия приписывалась функции "воспроизводства образца", а также связанным с нею структурам и процессам вообще и культурным системам в частности.
Этот путь предлагал выход из бесконечного круга рассуждений об относительных преимуществах того или иного класса факторов в детерминации социальных процессов и направлений развития. Например, был ли в конечном счете марксистский экономический детерминизм более верен, чем культурный детерминизм? Вообще такие вопросы бессмысленны, будучи вопросами того же порядка, что и старый биологический спор о наследственности, противопоставляемой среде. Альтернативное решение этой проблемы состоит в том, чтобы представить процесс действия как комбинацию факторов, исполняющих различные функции для объединяющей их системы, и один из главных аспектов этих функций - контроль в кибернетическом смысле.
Кибернетический подход способствовал поиску также новых возможностей для того, чтобы как-то разделаться с без конца обсуждаемыми проблемами стабильности и изменения в системах действия. В этой связи стало возможно стыковать новые подходы с моими прежними интересами в области социализации личности и родственных тем. Настаивание на радикальном теоретическом разделении процессов, благодаря которым сохраняется костяк системы (включая социализацию новых членов для обществ), и процессов, которые изменяют саму ее основную структуру, по-видимому, оправдано, как во многом аналогичное основному биологическому различению физиологических процессов, благодаря которым поддерживается или изменяется определенное состояние индивидуального организма, и эволюционных процессов, влекущих за собой изменения в генетической конституции видов.
СОЦИАЛЬНОЕ ИЗМЕНЕНИЕ И ЭВОЛЮЦИЯ
Последний проблемный контекст сильно оживил мой интерес к теории социальной и культурной эволюции в ее преемственности с органической эволюцией. В значительной степени он конкретизировался на семинаре 1963 г. по проблемам социальной эволюции, который совместно организовали С.Н. Эйзенштадт и Р. Белла. В результате последовал ряд публикаций (см. [28; 29; 31]). Это направление интересов в чем-то продолжало, конечно, мои занятия веберовским сравнительно-историческим подходом, особенно в истолковании природы и проблем современного общества. Оно было связано также с бо-
237
лее мелкими проблемами, поднятыми в ряде исследований высшего
образования, которыми я недавно увлекался. i
Значительная часть теоретического анализа процессов структур- I ного изменения в социальных системах проводилась по модели, про- Л изводной от общей четырехфункциональной парадигмы. Она была I определена нами как модель, предназначенная для описания одной I из стадий в прогрессивном структурном изменении внутри системы Щ действия, и особенно социальной системы [41, ch. 5]. Отправным пунктом здесь служила концепция дифференциации - процесса, который, по-видимому, дает достаточные основания обратить внимание на элементарное раздвоение, то есть разделение прежней структурной единицы на две функционально и потому качественно отличные единицы. Для социальной системы моделью будет дифференциация крестьянского типа домохозяйства на собственно домашнее, семейное и производственное хозяйства, где из второго можно извлекать доход для содержания первого.
Очень долго (например, в работах Г. Спенсера) дифференциация понималась как обязательно дополняемая (по функциональным соображениям) новыми интегративными структурами и механизмами. Отчасти по этой причине новодифференцированную систему включают и в контекст новых проблем адаптации, во многом согласующихся с общебиологическим понятием адаптации, выработанным в дарвинистской традиции, но в котором ударение перенесено на активные, отличаемые от пассивных, формы адаптации. И наконец, существуют компоненты такой системы, которые относительно обособлены от вышеуказанных явных процессов структурного изменения. Эти компоненты органично попадают в "генетический" класс: применительно к нашим представлениям о действии - в класс компонентов подсистемы "воспроизводства образца", некой общекультурной порождающей модели. Следовательно, четырехфункциональная парадигма оказывается пригодной и на этом уровне. Сначала мы говорим о дифференциации как процессе, сосредоточенном на функции целедостижения, потом, на вполне очевидном этапе, разговор идет уже об интеграции, но здесь мы специально останавливаемся на том, что в нашей парадигме называется "включением", повышающим приспособляемость как центральную адаптивную характеристику, и "генерализацией ценностей", той особой моделью изменения, которое необходимо для данной системы, чтобы завершить такую фазу, если рассчитывать на ее будущую жизнеспособность.
Эта модель изменения сыграла существенную роль в отчетливом выражении того интереса к социетальной эволюции, о котором я упоминал выше. Работа над темой социальной эволюции задокументирована в ряде статей и в двух небольших книгах, написанных для серии "Основания социологии" в издательстве Prentice-Hall (редактор Алекс Инкелес): "Общества в эволюционной и сравнительной перспективе"
238
(1966) и "Система современных обществ" (1971) [31; 32]. Первоосновы этого интереса восходят к моей диссертации о природе капитализма как социальной системы, что отныне можно переопределить более широко как интерес к природе и главным тенденциям современного общества. На этот раз он был реализован в широкой перспективе, во многом в духе М. Вебера, но с некоторыми важными отличиями от его взглядов.
Конечно, сравнительный метод глубоко укоренился в моем сознании, но одновременно меня напрямую интересовали условия и процессы современного западного развития. Имея определенные представления о них и достаточно много информации о примитивных и промежуточных обществах, я начал анализировать, каким образом христианство (в контексте иудаизма, а также культуры и общества периода классической античности) заложило определенные предпосылки для современного развития. В этой связи были, по-видимому, важны два ряда соображений. Один строился вокруг идеи о том, что в двух случаях малые общества - именно древние Израиль и Греция - оказались способными сделать особо заметный культурный вклад в общий процесс развития, потому что они отдифференцировались из окружающей их среды как целостные общества, правда, на такой основе, которая не позволила им выжить надолго в качестве независимых образований. Но их культуры смогли дифференцироваться от своих социетальных базисов и оказать глубокое влияние на последующие цивилизации. Я назвал эти общества обществами-"рассадниками". В некотором широком смысле вклады Израиля и Греции в современный мир (особенно, хотя и не исключительно, через христианство) хорошо известны, но социологический смысл явления, вероятно, не столь знаком публике.
Другой ряд соображений основывался на концепции христианской церкви как частично самостоятельной подсистемы всего позд-неантичного общества Средиземноморья, политически объединенного Римом, которая со своих стратегических (в "кибернетическом" смысле) высот смогла в итоге оказать решающее влияние на весь процесс современного развития. Можно было показать, что обшество-"рассадник" и дифференцированное религиозное коллективное объединение долгое время исполняли функции, сходные в определенных отношениях с инвестированием в процессе экономического развития. Я попытался изложить этот взгляд на христианство в двух статьях о его общем значении и развитии (см. [29; 30]). Разумеется, в каком-то смысле эта линия анализа представляет собой расширение и пересмотр знаменитого веберовского толкования этики аскетического протестантизма.
В этой связи я вместе со многими другими воспринимал Израиль и Грецию как страны, заложившие принципиальные основы того, что можно назвать "конститутивной" культурой современной цивилиза-
239
ции. Эти основы были восприняты христианством и затем существенно изменены. Не довольствуясь констатацией этих общеизвестных положений, я старался осветить те социальные процессы, благодаря которым поддерживалась связь времен, и соединить их исторические объяснения с новейшими истолкованиями существенных элементов системы обществ современного типа.
ПРИРОДА СОВРЕМЕННЫХ ОБЩЕСТВ
Веберовское воззрение на капитализм, как и у К. Маркса, явно опиралось на представление о связи капитализма с промышленной революцией. В целом такой взгляд согласуется с предположением, что это базисное изменение в экономической организации (конечно, тесно связанное с изменениями в технологии) было наиболее существенной чертой нового общества. В этом главном пункте сходились Маркс и Вебер, хотя они глубоко отличались в описаниях генетических факторов этого изменения и в анализе внутренней динамики индустриальной структуры.
По-разному оба мыслителя страстно интересовались также перипетиями политического развития, которое, достигнув сперва высшего накала в событиях Французской революции, в дальнейшем имело громадные и сложные последствия. Но и Маркс с его сосредоточенностью на классовой борьбе, и Вебер с его упором на бюрократизацию были склонны рассматривать демократическую революцию как вторичную по отношению к промышленной. Мне же казалось все более необходимым отобразить значение обеих революций в теоретически скоординированных измерениях. С точки зрения моей парадигмы, как бы сильно эти революции ни зависели друг от друга, аналитически одну все равно приходилось толковать как революцию преимущественно экономического, а другую - политического значения. В этом смысле их можно было рассматривать как опирающиеся на общую базу, но независимые по сути20.
В связи с моими исследованиями профессий я постепенно пришел к выводу, что так называемая революция в образовании по своей значимости для современного общества, по меньшей мере, соизмерима с двумя вышеупомянутыми революциями. Эта революция в образовании, конечно, началась значительно позже, ближе к середине XIX в.
20 Сюда добавляются сложности "перекрещивания" взаимовлиянии. Так, бюрократия в экономическом производстве вовлекает аналитически рассматриваемые политические компоненты в состав экономических интересов, а избиратели как элемент политической демократии в сравнимом смысле способны включить интегративные компоненты в состав правительственных интересов.
240
Но с массовым распространением высшего образования в последнем поколении данная революция достигла своего рода кульминации. В результате глубоко изменилась структура занятости - и в первую очередь не по "линии" бюрократизации, а по составу самих профессий, особенно четко выраженному в системе высшего образования.
Концепция этих трех революций - промышленной, демократической и образовательной - согласуется с парадигмой прогрессивного изменения, ибо все три революции включали в себя главные процессы дифференциации, связанные с предыдущим состоянием современного общества. Более того, все они были главными двигателями подъема цивилизации, способствуя колоссальному повышению уровня обобщенности и увеличению подвижности общественных ресурсов. Все три революции ясно поставили также основные проблемы интеграции для тех обществ, в которых они произошли, и сделали необходимыми крупные сдвиги в том, что мы называем "генерализацией ценностей".
По логике четырехфункциональной парадигмы, казалось, имело смысл искать более совершенную определяющую основу, стоявшую за всеми тремя главными видами преобразовательных процессов и по возможности включавшую временное измерение. В этом контексте я стал усиленно изучать возможность того, что истинное начало современной фазы социетального развития состоялось задолго до возникновения трех революций и в такой культурной и социетальной среде, которую можно было бы представить как заложившую общие для всех трех фундаментальные основания. После того как мы допустили такую возможность (отличную от более привычной тенденции датировать современную эпоху или от промышленной революции, или от демократической, или от обеих), выяснилось, что первичный источник надо искать в местах, которые я назвал северо-западным углом европейской системы XVII в.: в Англии, Франции и Голландии. Конечно, в одном важном отношении Англия и Голландия связаны более тесно, потому что обе страны были преимущественно протестантскими державами с сильным экономическим уклоном, в то время большей частью коммерческим. Не следует забывать, однако, что Франция едва-едва избежала победы протестантизма и что кальвинизм оставил там следы продолжительного влияния.
Во всем этом регионе был особенно силен не только аскетический протестантизм, но были обильными и плоды Ренессанса. В известном смысле оба ряда явлений соединились в великих успехах английской и голландской науки того времени. Тот же век увидел первые достижения в развитии обычного права и установление первого значительного парламентского режима. Но одновременно Франция Людовика XIV создала еще невиданное, наиболее полновластное централизованное государство, которое послужило контрастным фоном для демократической революции. Последняя оспаривала не концеп-
241
1Л __ 1.138
цию государства как такового (Ж.Ж. Руссо усиленно это подчеркивал), а структуру власти, которая его контролировала. Таким образом, если мыслить в категориях культурной основы (особенно религии и науки), правового порядка и политической организации, то эти три страны заложили в XVII в. несколько главных составных частей эпохи "современности". Не следует забывать также, что названные страны в то время были впереди всех в институционализации понятия национальности, и это стало причиной некоторых конфликтов между ними. Освобождение Голландии от испанского правления было, конечно, главным эталоном при осмыслении и сравнении этих процессов.
Предполагалось, что все три революции имеют общую базу в нескольких важных смыслах. Первый - это некоторое расширение экономической дифференциации и подъем экономической деятельности с коммерческого уровня на индустриальный, то есть мобилизация наиболее глубинных факторов производства. Второй, тесно связанный с развитием национализма, - это мобилизация глубинных факторов политической эффективности, особенно активной поддержки со стороны граждан, переставших быть подданными монарха. Третий - это мобилизация культурных ресурсов в социетальных интересах благодаря чрезвычайно сложному процессу интернализации основных культурных образцов и выполнению сопутствующих ценностных обязательств.
В этой связи возникает большая проблема с истолкованием общего направления развития современной системы обществ. Вероятно, эту проблему можно поставить по контрасту со взглядами, о которых допустимо говорить как общих для Маркса и Вебера при всех их различиях. В некотором смысле оба они были согласны с тем, что ключевые проблемы современной системы кроются в отношениях власти. Маркс усмотрел наиболее важную часть этих отношений в дихотомической структуре промышленного предприятия, где собственник-управляющий противостоял рабочему, и затем положил данное отношение в основание классовой структуры всего общества. Вебер развивал более реалистическую (в свете последующего опыта) концепцию более дифференцированного предприятия как бюрократической системы, которая не раздваивает власть, но в неком расплывчатом общем смысле контролирует действия всех своих участников.
В моем случае главным отправным пунктом в формировании иного взгляда на указанную проблему были труды Дюркгейма, особенно его концепция органической солидарности. Видимо, проще всего отличия моей позиции можно выразить, сопоставляя, во-первых, такие образцы социальной структуры, как ассоциации (преимущественно добровольные организации) и бюрократии (преимущественно иерархические организации), и, во-вторых, относительно монолитные и более плюралистические типы структуры. Отношение организации типа ассоциации к проблеме концентрации власти в противопоставлении
242
к ее рассредоточению безусловно входит в концепцию демократической революции. При обсуждениях в данном проблемном контексте существовала тенденция сосредоточивать внимание на организации правления как такового, и прежде всего на центральном правительстве. Но во многих современных обществах, и, возможно, в Соединенных Штатах особенно, обильно плодились добровольные ассоциации всевозможных толков. Для моих целей исключительно важной разновидностью "ассоцианизма" были профессии по причине возрастания их стратегической значимости в структуре человеческих занятий. Профессии оказываются в центре споров сторонников капитализма или социализма, а также теоретиков, исследующих влияние промышленной революции. Организация профессии явно не относится к бюрократическому типу организации, а, напротив, поскольку высококвалифицированная профессиональная деятельность предполагает коллективную выработку решений, профессиональные коллективы в значительной степени автономны по отношению к сторонним инстанциям и действуют в основном как ассоционистские группы Так как профессиональная роль обычно занимает все рабочее время, я называю этот образец действия "коллегиальным" (фактически следуя словоупотреблению Вебера и других). Не последний по важности случай такого рода являют нам академические преподавательские профессии, которые несколько веков сохраняют преимущественно коллегиальный образец организации, даже если он вынужденно сочетается с более бюрократическими образцами, особенно в устройстве университетской администрации.
Проблема плюрализма несколько тоньше В довольно широком диапазоне дифференциация социальной структуры не ведет к размещению персонала прежней структуры исключительно в той или другой из производных структур. Так, например, когда дифференцировался старый тип крестьянского домохозяйства, взрослые мужчины продолжали быть членами домохозяйств по месту жительства, но становились также и членами нанимающих организаций, то есть фабрик и учреждений. Часто тот же принцип применим к коллективным образованиям, которые входят в более обширные социальные системы. Так, разнообразные научные ассоциации, организованные по дисциплинарному признаку, в качестве правомочных юридических лиц являются сочленами такого организма, как Американский совет научных обществ. Фактически в состав университета наряду с индивидуальными членами входят и разные факультеты.
Поскольку я придал такое значение процессу дифференциации в социетальном развитии вообще, а в особенности в его современной фазе, то существенно важным становится феномен генерализации со всеми его отличительными чертами, условиями и следствиями В концептуальном анализе этой области явлений плодотворную первооснову заложил Дюркгейм своим понятием органической солидарности -
243
основу, на которой я все более усердно пытался теоретизировать [33J. Постепенно выяснилось, что явления в этой области имеют решающее значение для современного общества не только в экономической сфере, но и в способах связи структуры занятости с родственной, этнической, религиозной структурами и с различными аспектами категории "сообщества". Но по стечению идеологических соображений и обстоятельств "интеллектуальной истории" оказалось, что данная проблематика не получила должного внимания, а свойственный ей концептуальный аппарат не развит в достаточной мере. Такая интеллектуальная ситуация в социологии явилась следствием устойчивой тенденции сосредоточиваться на двух великих фигурах - Марксе и Ве-бере и заниматься анализом либо классов, либо бюрократии.
По моему собственному интеллектуальному опыту здесь можно было использовать одну исключительно важную точку отсчета. Дюрк-гейм в своем анализе современной экономики в "Разделении труда" делал ударение на ее институциональной регуляции в относительно неформальных аспектах, а на формальных уровнях он больше внимания уделял праву, чем правительственной администрации. Центральными объектами его анализа были институт договора и институт собственности. В категориях более поздней версии моей теории и в соответствии с этим подходом экономика, как адаптивная подсистема общества, прямо связывалась с интегративной системой, которую я с недавних пор начал называть "социетальньш сообществом". Эта связь с миром идей Дюркгейма и последующие ее усложения'ведут к сосредоточению на дифференцированности и плюралистичное(tm) структуры в прямую противоположность акцентированию иерархических властных отношений, присущему и Марксу, и Веберу.
С точки зрения развития выяснилось, что, за исключением организации французского государства, фундаментальные структурные сдвиги в обществе XVIII в. происходили в сторону плюрализации организаций ассоцианистского типа, заметными проявлениями которого были аскетический протестантизм, обычное право, парламентаризм, а также наука и быстрое развитие рыночной экономики. В своей капиталистической форме промышленная революция определенно продвигала общество в том же направлении, что и демократическая революция. С этих позиций стало понятным (возможно, под особенным влиянием А. Токвиля), что в мировой "современной системе" XX в. то современное общество, которое развивается в Северной Америке, с некоторых пор начало играть роль, в чем-то аналогичную роли европейского северо-запада в XVII в. Это общество обязано своими главными особенностями торжеству принципов ассоцианизма и плюрализма, а не четкости и жесткости классовых отличий или высокому уровню бюрократизации. Кроме децентрализованного демократического управления, можно указать такие примеры особенностей американского общества, как федерализм и разделение властей, религиоз-
244
ное законодательство об отделении церкви от государства, плюрализм вероисповеданий и способность ассимилировать (в смысле "включения") большие группы религиозных и этнических иммигрантов, хотя эта ассимиляция остается далеко не полной.
Детализация многочисленных разветвлений этих основных структурных тенденций (при условии, что они действительно существуют) является сложной эмпирико-теоретической задачей, но в последние годы она стала для меня главной. Работая с такими сложными проблемами, один ученый, даже если он сотрудничает и поддерживает связь со многими другими, в лучшем случае может получить только частичные и фрагментарные результаты.
Значительную долю интереса социальной мысли прошлого века и близкого ему времени к проблематике иерархии и власти я приписываю идеологическим факторам. Так, классический случай представляет социалистическая реакция на капиталистическую концепцию экономики, руководствующейся рациональным преследованием отдельных частных интересов. Эту концепцию заменил принцип жестко централизованного правительственного контроля над экономикой в интересах общества. Сама формулировка альтернатив этой дилеммы мешала заметить, до какой степени новая индустриальная экономика фактически уже не была ни чисто рационально-индивидуалистической в смысле экономистов-утилитаристов, ни коллективистской в социалистическом смысле. Как показал Дюркгейм, она в значительной своей части управлялась иными факторами. Среди них важна нормативная структура, ле-гитимизированная на базе ценностей культурного и в том числе религиозного характера. Помимо этого регулирующее воздействие оказывает эмоциональное содержание солидарности (в точном дюркгей-мовском смысле этого понятия), выражающееся в мотивационных привязанностях индивидов к своим ролям, к коллективам и коллегам.
СОЛИДАРНОСТЬ И СОЦИЕТАЛЬНОЕ СООБЩЕСТВО
Параллельно жесткой "капиталистической-социалистической" дихотомии между частным и общественным интересом существует дихотомия сравнительно недавнего происхождения между отчуждением индивида и разнообразных подгрупп от сложившихся видов коллективной солидарности, с одной стороны, и, с другой, ожиданиями и требованиями тотального поглощения индивида или соответствующей подгруппы некоторым макроскопически понятым сообществом. Здесь имеются и другие возможности (и не просто как некие промежуточные состояния), которые почти наверняка важнее, чем хотели бы нас уверить прошлые и теперешние идеологи. Предположительно, такие возможности надо искать в широком ассоцианистско-плюра-листическом диапазоне.
245
Соответствующие теоретические средства для определения этих новых возможностей, распознавания и последующего анализа реально существующих явлений, в составе которых они намечаются, а также свойств многих из существующих структур, которые блокируют возможные альтернативы, по всей вероятности, окажутся менее пригодными, чем те же средства для анализа плюралистических нормативных компонентов во времена Дюркгейма. Прежде всего нам придется устанавливать адекватные теоретические связи между психологией индивида, функционированием социальных систем во многих и разных измерениях и укорененностью нормативных факторов в культурных системах. Одна из проблем во всем этом - как избежать элементарной дихотомизации типа Gememschaft-Gesellschaft, которая поразительно похожа на дихотомию социализм-капитализм. Среди теперешних интеллектуалов распространена вредная тенденция полагать возврат к относительно примитивному уровню Gememschaft единственным лекарством против того, что обычно принято считать нездоровыми явлениями и моральными пороками современного общества [18].
Наиболее близким мне подходом к этой проблемной области был анализ социализации индивида, с особым вниманием к взаимоотношениям между мотивационной динамикой и структурными компонентами этого процесса, рассмотренными в рамках социальной и культурной систем. Психология психоаналитической ориентации на строго личностном уровне обеспечила солидную теоретическую базу для продвижения в данной области. По известным причинам, однако, эта психология ограничивалась изучением ранних фаз процесса социализации - в его классической форме (эдипов комплекс). Даже в этих вопросах она нуждалась в существенной коррекции и модификации в свете социологического анализа систем семьи и родства.
За немногими исключениями (например, в работах Э. Эриксона о подростках и юношестве [10]), психоаналитические теоретики заметно пренебрегали прогрессивными стадиями процесса социализации на разных ступенях формального образования. Они часто довольствовались терапией и двусмысленным мнением о том, что структура характера полностью закладывается к концу первого (чаще - шестого) года жизни и что все происходящее после этого спокойно приписывается патологии или ее отсутствию.
В моих более ранних работах были некоторые, достаточно успешные попытки анализа в этой области (например, в статье о возрасте и поле как категориях социальной структуры [35], а позже в книге "Семья, социализация и процесс взаимодействия" [40], и, вероятно, сюда же можно включить и модель социальных условий психотерапии, описанную в "Социальной системе" и кое-где еще) Но при всем этом в этой области мне не удалось достичь уровня аналитической обобщенности, сравнимого с достигнутым в анализе политической, экономической, правовой и даже религиозной структур общества.
246
Важное продвижение в этом направлении совершилось благодаря возвращению, после нескольких лет перерыва, к анализу проблем родства и запрета инцеста, с особенным вниманием к значению такого запрета среди сиблингов для общества ассоцианистского типа. В свою очередь, это пробудило интерес к значению "символических" образцов родства в истории западных институтов, в частности религиозных орденов, нареченных "братствами" и "сестринскими обителями". Фактически религиозный целибат нетрудно было истолковать как случай "инвестирования", аналогичный образцу обществ-"рассадников культуры" и раннему христианству [36]. Мои взгляды в данных вопросах чрезвычайно помогла прояснить работа моего старого ученика и друга Дейвида ШнеДдера по американской системе родства [44].
Еще раньше я был втянут в исследование связей среднего образования с социальной мобильностью, в сотрудничестве с Флоренс Клак-хон и покойным С. Стауффером. Продолжение этого исследования на уровне начальной школы тоже помогло прояснить некоторые важные структурные точки отсчета [37; 42]. Как уже отмечалось, мои эмпирические исследовательские интересы в этой области распространялись также на социальную структуру и динамику высшего образования, особенно в его внутренней связи с проблемой профессий.
Дальнейший теоретический прогресс оказался зависимым от развития другой обобщенной аналитической парадигмы - классификации обобщенных средств взаимообмена и разработки категорий взаимообмена между четырьмя первичными функциональными подсистемами на уровне общей системы действия, включая культурную, социальную, психологическую и поведенческо-органическую системы. Как сказано выше, эти категории во многом сходятся со схемой У. Томаса.
Мне уже давно стало ясно, что "аффект", эмоцию (в неком психоаналитическом, а не эротическом смысле) следовало бы трактовать как обобщенное средство, используемое на уровне общего действия. Проблема была в том, куда поместить это средство. Самоочевидность вызываемых им психологических ассоциаций делала наиболее правдоподобной его привязку к личностной системе. Прорыв наступил при изучении возможности, а затем в связи с окончательным принятием решения определить принадлежность такого средства, как аффект, к социальной системе и, разумеется, ее взаимообменам с другими первичными системами21. При таком решении аффект трактуется как прямой аналог (на уровне общего действия) "влияния" в социаль-
" Профессор Рене Фоке в комментарии на первый вариант этого очерка предположил, что решение привязать "аффект" в основном к социальной системе было фактически принято гораздо раньше, а именно при формулировании переменного образца ориентации "аффективность против аффективной нейтральности" Такое решение, новое оно ити старое, горячо оспаривали двое из моих способнеи-ших молодых сотрудников - В Лидз и М Гоулд
247
ной системе, а именно как главным образом средство интеграции. К тому же трактовка аффекта как обобщенного средства позволяет описать ряд ступеней в его дифференциации по аналогии с историческими ступенями в эволюции денежного обмена - от бартера до развитых кредитных систем в условиях рыночной товарности основных факторов производства (труда, в частности), быстро прогрессирующей на определенной стадии (в сущности, на стадии все той же промышленной революции).
Тогда солидарность социальной системы можно представить как состояние платежеспособности ее "эмоционального хозяйства", зависящее и от потока инструментально значимых вкладов от членов системы, и от их мотивационных состояний удовлетворенности, которую позволительно истолковать как фактор положительный, а ее отсутствие как отрицательный. В простых социальных системах эти факторы можно представить себе как природные, "аскриптивные" свойства. Это верно не только для примитивных обществ, но и для учреждений в более дифференцированном обществе, в которых протекает социализация ребенка на ранних стадиях.
Насколько дифференцированной должна стать система его личности, чтобы достигать высокой удовлетворенности от полноты социального участия, зависит, разумеется, от структуры социального и культурного окружения, в котором действует ребенок. Главный аспект сложности современной жизни - то, что выше названо плюра-лизацией структуры общества. В таком контексте развитие массового высшего образования (это столь заметное и в известной степени взрывоопасное явление нашего времени) предположительно можно считать ответом на социетальную потребность в достаточно большом числе личностей, обладающих многообразными формами инструментальной компетентности и личностной интеграцией на эмоциональном уровне и потому способных справиться с этой сложностью. Новые способы включения индивидов и подгрупп в разные формы социальной солидарности составляют проблематику стабильности и других аспектов интеграции в современных обществах.
Соблазнительно сравнить состояния разрухи, следовавшие за бурным развитием и промышленной, и демократической революций. В первом случае можно выделить два момента: нарушились трудовые отношения и деловой цикл. Смелзер убедительно показал, что новый вид нарушений привычного трудоустройства проявился и среди тех групп рабочих, которых не задела (например, ткачей на ручных станках) напрямую глобальная ломка. Эти нарушения подтолкнули к развитию профсоюзного и социалистического движений, поскольку они вобрали в себя рабочие движения [45]. Экономические спады в то же время ставили вопросы о стабильности новой системы на всех системных уровнях. Примечательно также, что попытки разобраться с обоими нарушениями экономического характера выражались главным
248
образом в категориях личной заинтересованности - зарплат, часов и условий работы, а также ожиданий прибыли со стороны фирм. Одновременно существовала тенденция, наиболее очевидная в социалистическом воззрении и в марксистской теории, сочетать эти экономические соображения с рассмотрением проблем политической власти.
Сравнимыми разрушительными последствиями демократической революции можно посчитать, с одной стороны, борьбу за власть и авторитет внутри конкретных политических образований (например, вторичные революционные волны 1830, 1848 и фактически 1917-1918 гг. после европейской революции 1789 г.) и, с другой стороны, межсистемные волны нарушения равновесия в отношениях между национальными образованиями. Эквивалентом экономической депрессии в данном случае, несомненно, выступают война или, при ее отсутствии, особенно напряженные международные отношения с заметной тенденцией ко все большей генерализации этих расстройств общественной жизни. При этом место индивидуальной заинтересованности рабочего и предпринимателя явно занимает коллективная заинтересованность существующих властей в удержании соответствующих властных позиций. В то же время эта сосредоточенность на захвате и удержании власти видоизменилась под влиянием попыток найти значимую для большинства опору интеграции; в основе одной из таких попыток лежал национализм. Точно так же как борьба центров власти за экономические интересы нередко становилась экономически иррациональной, борьба за национальный престиж часто превращалась в политически иррациональное явление. Поэтому Realpolitiker вроде Бисмарка мог действовать более рационально, чем политический романтик-националист типа Наполеона III.
Я допускаю, что феномен, названный мною революцией в образовании, можно истолковать как самое значительное событие некой новой фазы в развитии современного общества, в ходе которой на первое место выходят проблемы интегративные, а не экономические или, в аналитическом смысле, политические. Тогда студенческие беспорядки становятся вполне сравнимыми с нарушениями трудовых отношений и авторитета власти, потому что студенты - это категория лиц, поставленных перед одной из самых тяжелых проблем приспособления к структурно изменившимся условиям. Центр их проблематики реально находится не в сфере власти, а в сфере поисков способа включения в ход самого образовательного процесса (как новой фазы процесса социализации) и в более общий социетальный мир после формального завершения образования.
С этой точки зрения радикализм "новых левых" аналогичен социализму рабочих движений и якобинству радикальных демократов. Распространение волн отчуждения и соответствующих форм социальной патологии, в особенности среди наиболее чувствительных элементов современного населения - интеллектуалов, оказывается в та-
249
ком случае симптомом общесистемного расстройства. В первую очередь это касается стабильности исполнения ожиданий и надежд на прочную социальную солидарность, вследствие которых свидетельства явной недостаточности такой солидарности - нищета, расовая дискриминация, преступность и войны - воспринимаются особенно болезненно. Хотя можно оспаривать, что недавние проявления левых настроений сходятся на проблеме интеграции, эта серия общественных волнений похожа на прежние тем, что они также взывают к более высокому уровню интересов или контроля, а в данном случае - ценностей. Это совершенно очевидно, ведь моральные вопросы исключительно важны сегодня, особенно в радикальных кругах [38; 43].
Таким образом, на протяжении более чем тридцати лет эмпирический интерес к проблеме капитализма оттачивался на специальной теме о природе и значении профессий. Этот неугасающий интерес постепенно развертывался в обширнейшую категоризацию природы современного общества, описываемой, однако, уже не в понятиях капитализма, как такового, и не в понятиях дилеммы капитализм-социализм. Фактически я сочувственно Отношусь к разговорам о постиндустриальном обществе, но спрашиваю себя, почему бы не называть его в каком-то смысле и "постдемократическим" обществом - предложение, которое, вероятно, вызовет значительное сопротивление. (Я вовсе не хочу внушить этим термином, что демократию пора сбросить со счетов, во всяком случае, ничуть не больше, чем употребление термина "постиндустриальное" подразумевает устарелость индустрии.) В подтверждение сказанному следовало бы уделить особое внимание системе высшего образования, а внутри ее - университетскому профессиональному укладу как ее структурному ядру. В отношении медицинских и академических профессий я попытался приблизиться к неким стандартам эмпирического исследования больше, чем в других моих работах. Но в обоих случаях я хотел понять рассматриваемые профессиональные группы в контексте более обширной системы, неотъемлемыми и значимыми частями которой они становятся в наше время22.
ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ КАК СРЕДОТОЧИЕ НАУЧНЫХ ИНТЕРЕСОВ
Возможно, само собой ясно, что научный интерес к тенденциям развития современного общества естественным образом приведет к изучению природы и положения системы высшего образования в совре-
22 Предварительные результаты даны в статье, написанной совместно с Дж. Платтом (см. [43]).
250
менном, особенно американском, обществе. Если мыслить в эволюционных категориях, то высшее образование, как кульминация упомянутой революции в образовании, выдвинется в число важнейших социальных институтов. Посвященное ему специальное исследование, по-видимому, было бы далеко не тривиальным. Кроме того, эта исследовательская область имела для меня особое значение ввиду моего долговременного интереса к проблемам современных профессий, поскольку все более проясняется, что университетский уровень официальной системы обучения становится одним из необходимых признаков профессий. Подготовка к наиболее престижным из так называемых прикладных профессий способствовала появлению и распространению профессиональных специализированных школ на базе высших учебных заведений, эти школы в свою очередь все больше втягивались в работу университетов.
Главным хранителем и двигателем развития великой традиции познания стала академическая профессия, как таковая, институционально закрепленная в отделениях гуманитарных и естественных наук. Эту профессию "обучения как такового" можно считать "краеугольным камнем храма профессий", и именно на эту профессиональную группу я обратил внимание в первую очередь. Одновременно изучение феномена высшего образования дало возможность продолжать и развивать мои давнишние занятия в области социализации, перенеся главный интерес на гораздо более поздние ее фазы, чем те, которые привлекали внимание большинства психоаналитически ориентированных ученых.
Еще до волнений в Беркли этот интерес реализовался в виде проекта по исследованию университетских профессионалов в США, сперва на уровне пилотажа на основе пробной выборки из преподавательских составов восьми институтов и затем, начиная с 1967 г., на основе общенациональной выборки из 116 институтов, обучение в которых организовано по четырехлетним программам гуманитарного образования, с аспирантурами и без оных. Национальный фонд науки щедро поддержал это исследование, и на главном его направлении работал мой сотрудник доктор Дж. Платт. Описание результатов этого исследования близится к завершению*.
Вероятно, здесь уместно небольшое отступление автобиографического характера. Ясно, что социолог вроде меня, столь погруженный в общетеоретические проблемы, должен испытывать на себе тяжесть давления со стороны общепринятого американского предпочтения и превозношения надежного эмпирического исследования. Оп-
* Совместный труд Т. Парсонса и Дж. Платта вышел в 1973 г.' Parsons Т., Plan G. The American university. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press. 1973. - Прим. ред.
251
ределенно, реакция на это давление стала одной из причин моего решения изучать медицинскую практику. Это исследование было задумано преимущественно в антропологической традиции включенного наблюдения и интервью.
С окончанием войны и появлением Стауффера на гарвардской социологической сцене особое распространение в нашей науке получил метод обследования. Вскоре после встречи мы со Стауффером решили сотрудничать и, пригласив в помощь Флоренс Клакхон, предприняли исследование социальной мобильности среди учеников средней школы, участвующих в семинаре для выпускников, который мы все трое вели. Был собран значительный массив данных, в основном из вопросников, выборочно распространенных по общедоступным средним школам большого Бостона.
Затем работы были приоставлены в связи с преждевременной смертью Стауффера в 1960 г. и еще более преждевременной кончиной Клайда Клакхона. Позже Флоренс Клакхон и я планировали подготовить все же книгу к печати, и для этого тот статистический материал, за который отвечал Стауффер, вместе со свидетельствами нашей памяти был тщательно переработан ныне покойным Стюартом Кливлендом, но трудности, связанные с получением нужных данных от других участников, похоронили проект.
Следовательно, вторая моя попытка приобщиться к методам обследования (уже на материале университетской жизни) обнаруживает определенную психологическую последовательность. Фактически решение об использовании этих методов было принято еще до подключения Платта к проекту, и овладение ими составляло одно из главных квалификационных требований к нему. У меня есть серьезные основания надеяться, что на этот раз все получится, хотя мой личный вклад ограничен организующей ролью старейшины факультета, вкладом теоретика и критика, а не оперативного работника в обследовании. Оперативные исследования были задачей Платта и работающего с ним персонала. В особенности с тех пор как я лучше узнал Стауффера, я возымел большое умозрительное уважение к эмпирическому социальному исследованию и очень надеялся на возможности прочного соединения его техники с тем родом теории, который интересовал меня.
Другая весьма наглядная преемственность между двумя моими предприятиями в мире обследований заключается в том, что оба они имели дело с различными ступенями образования и в известном смысле связаны с процессом социализации. В рамках проекта по изучению мобильности среди учеников школ были установлены, в частности, связи социализации (сосредоточенной в системе регулярного официального образования) с профессиональной структурой, столь важной в современном обществе после индустриальной революции. В каком-то смысле наше исследование высшего образования и академических профессий привело нас к выводам
252
иного рода. Сегодня проблемы отношения образования к культурной традиции (как в фокусе сходящиеся в проблеме общественного статуса интеллектуальных дисциплин) стали приоритетными по сравнению с проблемами распределения рабочей силы в системе профессий, несмотря на всю их важность.
Здесь, возможно, самое подходящее место сказать об иных видах моей деятельности, имевших тем не менее важное значение для моего интеллектуального развития, а именно о деятельности в Американской академии наук и искусств. Я был избран ее членом в 1945 г., когда по множеству причин, включая тогда только еще заканчивающуюся войну, академия не проявляла большой активности. Я посетил несколько "очередных собраний" академии, но думаю, что более живой интерес к ней пробудился благодаря журналу "Daedalus". Моим первым самостоятельным вкладом в дела этого журнала было участие в 1961 г. в симпозиуме по проблемам молодежи. Я стал также членом Академического комитета по исследовательским фондам и Премиального комитета по работам в области общественных наук.
Я все более включался в начинания "Daedalus", касавшиеся проблемы "новой Европы", науки и культуры, цветного населения23, и, независимо от "Daedalus", в работу семинара по вопросам бедности [19; 20]. Какое-то время я побыл также главой Академического комитета по исследовательским фондам и членом Комиссии планирования будущего академии. Наконец, в 1967 г. меня избрали президентом академии - первым из обществоведов на эту должность.
Мне тогда исключительно повезло в том плане, что интересы разных групп внутри академии, особенно выраженные через "Daedalus", повернулись в сторону изучения высшего образования. Это стало очевидным по ряду направлений исследования: Данфортскому проекту по проблемам управления университетами, исследованию этических проблем экспериментирования с людьми, обсуждению международных проблем высшего образования в индустриальных обществах, недавним исследованиям положения гуманитарных наук и по специальному тому "Daedalus", в котором опубликовано настоящее эссе24. В сентябре 1969 г. я участвовал в составе руководства в •академической ассамблее, посвященной университетским целям и проблемам управления, имея задачу обобщенного анализа природы действующей системы высшего образования, ее места в современном обществе и возможностей ее изменения. Следовательно, в своей академической
23 См. тематические выпуски "Daedalus": "Новая Европа9" (зима 1964), "Наука и культура" (зима 1965); "Негр-американец" (осень 1965 и зима 1966); "Цвет и раса" (весна 1967).
24 См тематические выпуски "Daedalus": "Университет-крепость" (зима 1970); "Этические аспекты экспериментирования с людьми" (весна 1969); "Теория в гуманитарных исследованиях" (весна 1970).
253
роли я большей частью занимал социально значимые позиции в качестве генерализирующего исследователя высшего образования и в качестве наблюдателя, исследующего профессорско-преподавательский состав, и пытался нащупать какие-то достаточно определенные эмпирические обобщения относительно того, что в действительности представляет собой академический люд и что заставляет его продолжать работать.
Участие в работе академии было особенно полезным для меня в двух отношениях. В качестве явно междисциплинарной организации, в которой активно сотрудничают люди, представляющие весь спектр интеллектуальных дисциплин и вненаучную среду, академия показалась мне одним из немногих превосходных противоядий (в организационном смысле) от воображаемой или действительно существующей тенденции к сверхспециализации в нашей культуре, особенно в ее академическом секторе. Поэтому ученому, верящему в важность высокообобщенных ориентации, почти десятилетнее активное участие в жизни академии, по-видимому, дало исключительную возможность для междисциплинарной деятельности, которую трудно осуществлять в рамках отдельного университета. Все это подразумевало открытость к восприятию стимулов, которых я в противном случае не принимал бы в расчет, и, как следствие, возможность более позитивного отношения к познавательным интересам и привязанностям других людей в необозримом море разнообразных дисциплин и умственных интересов, представленных в академии и в разных видах ее деятельности23.
С более общей и беспристрастной точки зрения на систему высшего образования, академия все полнее воплощает некий потенциал генерализирующего мышления в сфере культуры, социальной организации научного исследования, преподавания и практических приложений, который если не совсем уникальное, то все же, видимо, выдающееся явление. Сам факт, что подобная организация может, хотя бы временно, процветать в век будто бы безудержной специализации, по-видимому, указывает на то, что существуют более глубокие интересы, которые, часто молчаливо и незаметно, руководят нашим культурным развитием.
СТИЛЬ МЫШЛЕНИЯ И ОБЗОР ОСНОВНЫХ ТЕМ
Не один читатель первого наброска этого эссе поднимал вопрос о соотношении своеобразного "интеллектуального оппортунизма" с
ь Обширное обозрение некоторых из этих интересов и видов деятельности можно составить из ежегодно публикуемых "Отчетов" академии Мои два первых из ежегодных президентских отчетов находятся в томах за 1968 и 1969 гг
254
последовательностью и непрерывностью в моем развитии, которые я обрисовал на предыдущих страницах. Попытка описать это соотношение, видимо, более уместна в конце данного самоотчета, чем в его начале.
Совершенно ясно, что ни в смысле выбора занятий, ни в смысле интеллектуального содержания у меня не было тщательно спланированной карьеры. Я не предвидел волнений, связанных с увольнением Микдджона в Амхерсте, когда поступал туда, и не планировал переноса моих интересов из биомедицинской области в сферу общественных наук. Если я до некоторой степени и предполагал провести год в Лондоне, то уж определенно никак не предвидел своей германской авантюры, включая направление в Гейдельберг. Планируя дальнейшие занятия экономической теорией, я не знал, что увлекусь социологией и надолго брошу якорь в Гарварде. Точно так же, когда я ехал в Гейдельберг, то слыхом не слыхал о Вебере, а когда решил перейти в Гарвард, еще ничего не знал о Гее или Хендерсоне. У меня рано сложилось предубеждение против Парето и Дюркгейма как весьма незначительных и неглубоких авторов. Фрейдом я тоже не увлекался и не изучал его специально, пока мне не перевалило далеко за тридцать, и почти до того же возраста меня не интересовали профессии как предмет изучения.
Между счастливыми случайностями в этих поворотах профессиональной и интеллектуальной карьеры и ее последовательностью существует связь, которая продолжается до настоящего времени. Эту связь поддерживает определенный способ реагирования на интеллектуальные стимулы: приглашения организовывать научные встречи и посещать конференции или, что более важно, писать статьи на самые разные темы. Приведу два давних примера. Из пожелания на съезде. Американской социологической ассоциации (1941) устроить заседание по проблеме возраста и пола как координат ролевой структуры в разных обществах вышла самая часто перепечатываемая статья, которую я когда-либо писал: "Возраст и пол в социальной структуре Соединенных Штатов". В другом случае надо было попытаться синтезировать антропологический метод анализа родства с социологическим видением американского общества в ответ на просьбу редактора журнала "Американский антрополог" Ральфа Линтона. В результате появилась статья "Система родства в современных Соединенных Штатах" (1943), которая также получила широкий отклик.
Возможно, именно из-за такого рода случаев и возникли два родственных представления о моей роли в американском обществоведении. Одно (в основном, полагаю, чтобы противопоставить меня "солидным" эмпирическим исследователям) утверждает, будто я преимущественно обречен быть талантливым и "стимулирующим" других эссеистом, пишущим на самые разнообразные темы, но без подлинной основательности или последовательности, - своего рода "эзотерически академичным" журналистом. Второе приписывает мне
255
шизофреническое раздвоение личности как профессионала: с одной стороны, журнализм, с другой - совершенно нереалистическое абстрактно-формализованное теоретизирование. При этом подразумевается, если не утверждается прямо, что эти две личности не имеют между собой ничего общего.
Профессор Рене Фоке специально побудил меня (в подробном личном послании) рассмотреть проблему непрерывности и преемственности моего развития, в особенности на теоретических уровнях. Надеюсь, моя убежденность в том, что в действительности в течение более чем сорока лет моей научной деятельности эта непрерывность существовала, пронизывала все предыдущее изложение.
Пытаясь понять природу психосоциального процесса, благодаря которому эта преемственность осуществлялась, я нашел одно особо впечатляющее сравнение. Последние два академических года я сотрудничал с профессором Лоном Фуллером из Гарвардской школы права в семинаре под очень широким названием "Право и социология". В ходе его я много узнал о праве и не в последнюю очередь о традиции обычного права. С точки зрения систематиков права континентальной Европы (выдающийся пример - Ханс Кельсен), состояние обычного права скандально. Оно якобы состоит лишь из набора отдельных случаев и, по-видимому, почти полностью лишено руководящих принципов.
Фуллер, больше чем кто-либо другой [11], помог мне увидеть, что "система казусов" по своей природе не противоречит "систематизации" и при соответствующих условиях может стать позитивным систематизирующим средством. Существенно здесь то, что после нескольких определений на основе обычного права суды должны выносить решение по любому случаю, поставленному перед ними в процедурно приемлемой форме, причем они вынуждены решать не только проблему вынесения приговоров, но и их обоснования. Юридическая апелляционная система предназначена для того, чтобы сомнительные обоснования можно было оспорить подачей апелляций и профессиональной критикой, например, в судебных обозрениях. В этом смысле обоснование приговора требует не только подведения конкретного решения под отдельные прецеденты, но и включения его в систему более общих правовых принципов.
В моем непосредственном окружении есть люди (из них выделяется мой коллега Джордж Хоманс [14; 15; 16]), убежденные, что единственно законно использовать термин "теория" только для обозначения логической дедуктивной системы с явными и формально установленными аксиоматическими посылками, множество выводов из которых (при условии дополнения соответствующими меньшими посылками) должно соответствовать эмпирически верифицируемым высказываниям о фактах. С точки зрения Хоманса, все, что я создал, лишь концептуальная схема, а вовсе не теория. Без сомнения, здесь I
256
затронуты семантические проблемы, однако я вместе со многими другими никогда не ограничивал употребление термина "теория" столь узким смыслом. Я считаю такой тип теории идеальной целью ее развития, но ведь это совсем не то же самое, что утверждать, будто все не влезающее в рамки данного типа не есть теория.
Как бы то ни было, о моем интеллектуальном развитии, обрисованном в этом эссе, можно высказать два замечания. Во-первых, все опубликованное мною к настоящему времени даже в наиболее абстрактных работах не составляет зрелой теоретической системы в смысле Хоманса. Во-вторых, то, каким образом я пришел к своей теории в ее настоящем виде, ничем не напоминает процедуру установления и формулировки основных аксиоматических принципов, последующего выведения из них логических следствий и проверки этих последних известными фактами.
Напротив, процесс создания моей теории гораздо больше похож на процесс развития системы обычного права. Работа, результатом которой стала "Структура социального действия", утвердила определенную теоретическую ориентацию (в моем понимании теоретического), отнюдь не представлявшую собой кучу случайных мнений из подходящих областей. Если хотите, с точки зрения этой концептуальной схемы процесс формирования теории скорее напоминал разведку весьма большого числа магистральных и побочных эмпирико-теорети-ческих проблем, следовавших, однако, одна за другой, как правило, неслучайно. В этом процессе, наряду с моим счастливым даром нечаянно натыкаться на интеллектуально значительные фигуры и концепции, я откликался и на внешние предложения того рода, который охарактеризовал выше, особенно на просьбы писать на заказную тему. Надеюсь, что во многих подобных случаях я действовал как компетентный апелляционный судья по обычному праву, а именно рассматривал предлагаемые темы и проблемы в связи со своей теоретической схемой, которая обладала значительной ясностью, согласованностью и последовательностью, хотя ее посылки не были точно определены и не были полны в строго логическом смысле. Мне кажется, что во многих случаях процедура такого рода давала простор эмпирической интуиции и обеспечивала доводку, расширение, пересмотр и обобщение теоретической схемы. В некоторых отношениях это означало повышенный интерес к формально определенным теоретическим проблемам, а в других - к вопросам эмпирического плана. Во всяком случае, описанный процесс, по существу, и есть то, что я подразумевал под словами "построение теории социальных систем" в названии этого очерка26.
26 Другой важной составляющей этого процесса является преподавание Его роль аналогична роли судов на базе обычного права в том, что преподаватепь, особенно на уровне студентов-выпускников и аспирантов, обязан в рамках своей компетенции стараться рассматривать и формулировать проблемы, подни-
257
Если вышеприведенные рассуждения немного помогли понять природу процесса, благодаря которому поддерживалась подлинная идейная непрерывность в моей деятельности, то далее я бегло скажу несколько слов об исследовательских темах, которые ретроспективно кажутся мне наиболее важными в этом последовательном теоретическом развитии, и об их преемственности.
Хотя в теоретическую схему "Структуры социального действия" входил ряд главных тем (особенно заметной была тема природы исторических концепций экономического личного интереса и экономической рациональности), из них со временем выделилась и во многих вариантах продолжала оставаться на переднем плане одна, которую я назвал "проблемой порядка", имеющей отношение к условиям человеческого существования вообще и социальной системы в частности. Классическая раннесовременная постановка этой проблемы содержится в гоббсовской концепции "естественного состояния" и в вопросе, почему человеческие общества, несмотря на всевозможные катаклизмы, все-таки не становились тем не менее государствами "войны всех против всех". (При всем множестве войн в истории сражающиеся стороны были социальными системами, а не изолированными индивидами27.)
маемые студентами (в аудитории, особенно во время семинарских дискуссий; в курсовых и дипломных работах или иных сочинениях; в персональных консультациях), причем в пределах, доступных пониманию студентов, а не самого преподавателя. Если преподаватель работает со студентами компетентно и честно, он должен непрестанно связывать их представления с обобщенными теоретическими структурами соответствующих разделов знания. Я давно пришел к выводу, что огромная плодотворность этих взаимообменов и для формирования хорошего стиля теоретического мышления, и для стимуляции желания стать информированным и умелым эмпирическим исследователем указывает на то, что слишком сильное разделение функций исследования и преподавания вряд ли благоприятно для академических занятий.
В моем случае взаимодействие со сменяющимися поколениями способных и любознательных студентов было главным стимулом к развитию моего теоретического мышления и приобретению эмпирических знаний. Талантливые дипломанты и аспиранты, названные ранее в этом очерке, сыграли в этом отношении особенно значительную роль, довольно часто продолжали выступать в этой роли и после окончания обучения.
27 Возможно, небезынтересно отметить, что я принял кантовский подход к проблеме порядка. Очень широко, в плане эпистемологии эмпирического знания, Д. Юм задавал вопрос: "Возможно ли достоверное знание о внешнем мире?" - и приходил, в общем, к отрицательному ответу. Кант, со своей стороны, ставил этот вопрос сложнее. Сперва он доказывал, что фактически мы имеем общезначимое знание о внешнем мире, а затем вопрошал: "Как это возможно?" - то есть при каких условиях возможно? Аналогично некоторые теоретики задавали себе вопрос о возможности социального порядка вообще и часто отрицали саму его возможность. Я же всегда предполагал, что социальный порядок, хотя и несовершенный, существует реально, и вслед за этим задавался вопросом о том, при каких условиях можно объяснить этот факт его существования.
258
Мои мысли по этому поводу согласуются с идеями Гоббса в том смысле, что даже такой порядок, каким человеческие общества пользовались до сих пор, следует рассматривать как проблематичный и не полагать его самоочевидным или существующим "по природе вещей". В этом отношении, возможно, я унаследовал долю христианского пессимизма. Решение самого Гоббса - "общественный договор", учреждающий абсолютного суверена, который принудительно поддерживал бы порядок, очевидно, устарело к 30-м годам XX в. Но проблема осталась. Одним из наиболее важных оснований для моего решения идейно связать Вебера, Дюркгейма и Парето (предварительно извлекая существенные подспудные моменты из концепций последнего) было растущее понимание того, что их объединяет признание интеллектуальной серьезности данной проблемы и убежденность в том, что, так или иначе, решающее значение в человеческом действии имеют нормативные факторы, аналитически не зависимые ни от экономических интересов в обычном смысле, ни от интересов политической власти28. Дюрк-геймовские прозрения относительно нормативных элементов в структуре и регуляции систем договорных отношений оказались решающими в оформлении моей собственной концепции. Сам Дюркгейм определенно ссылался на Гоббса в этой связи. Я твердо придерживаюсь мнения, что порядок в этом смысле подлинно проблематичен и что природа его ненадежности и условия, на которых он существовал и может существовать, неадекватно представлены во всех популярных ныне концепциях общества, независимо от их политической окраски. Сохраняется глубокое различие между компетентным анализом и научной постановкой этой проблемы, с одной стороны, и ее идеологическим определением, рассчитанным на публику, - с другой. Они не всегда резко расходятся, но в общем дело обстоит именно так.
Без сомнения, в "проблеме порядка" как в фокусе сходится проблематика отношений между состояниями устойчивости (и баланса образующих их факторов) и тенденциями дезорганизации, распада и изменения систем29.
Эта связь между темой порядка и темой конвергентности проблем должна была проясниться из предыдущего обсуждения. Глубокое понимание теоретической значимости объяснения порядка, скрытых в нем возможностей и недостатков само по себе можно бы считать теорети-
28 Почти бесспорно, то же самое верно и для Маршалла в том смысле, что он это допускал, но не позволял слишком сильно влиять на экономическую науку как техническую дисциплину. Если о ком-то и можно сказать как об истинном позднем викторианце, "евангелическом" англичанине, то именно о Маршалле.
29 Критики очень часто объявляли меня последним защитником порядка любой ценой (под предельным случаем такой защиты обычно подразумевали фашизм). К. счастью, более проницательные из критиков сумели увидеть порядок как проблему, а не как императив.
259
ческим достижением. Точно так же мой тезис о том, что очень разная во всем остальном группа теоретиков сошлась в общем "направлении решения" этой проблемы, которое было далеко не ясно академическому здравому смыслу того времени, тоже можно рассматривать как "находку".
Характер этого согласия бегло описан здесь и подробно объяснен в разных моих работах. Оно проявилось во внимании к нормативному контролю как феномену, прежде всего отличаемому от насильственного принуждения, что было связано с гомеостатическими концепциями в психологии и с кибернетическими концепциями гораздо более широкого масштаба.
Как заметил Клиффорд Гирц при обсуждении этого очерка, тема "конвергентное(tm) идей" не ограничилась случаями, рассмотренными в "Структуре социального действия", но продолжала оставаться главной темой всего моего интеллектуального творчества. На ранних этапах ведущую роль в этом играло убеждение в определенной близости со-циоэкономического и биологического мышления. Возможно, в первую очередь мои занятия Фрейдом выдвинули как проблему связи между теорией социальной системы и теорией личности, так и вопрос о реальной степени этой связи. Разумеется, подобную связь часто надо было извлекать из на первый взгляд несовместимых позиций. В большинстве психологических концепций нечетко проводится аналитическое различение личности и организма. Многие нынешние психологи вообще отрицают его полезность. Но мне кажется (особенно благодаря общению с Джеймсом Оулдзом на ранней стадии его исследований мозга и с Карлом Прибрамом), что это хороший пример конвергентности образцов в рамках их аналитической различимости. Сходные соображения руководили мной при рассмотрении отношений между социальной и культурной системами, где я прежде всего обязан Веберу, но также и культурантропологам. В известном смысле, возможно, наиболее обширное соединение идей разного рода произошло в концепциях кибернетики, с множеством ее побочных ассоциаций и разветвлений.
Другой главный тематический комплекс образовала "проблема рациональности". Назвав ее проблемой, я надеюсь убедить всех, что не являюсь наивным рационалистом ни в смысле поддержки мнения, будто всякое человеческое действие по существу рационально, ни в смысле обязательного осуждения нерациональных или даже иррациональных элементов действия. Скорее, мою позицию и центр теоретических интересов определяет попытка проанализировать роль и природу рациональных элементов по отношению к тем, которых нельзя назвать таковыми.
По-видимому, мой первичный интерес к экономической и производный от него интерес к политической рациональности (например, в споре о капитализме и социализме) был оправданным, но слишком ограниченным. Весь очерк я в значительной мере строил вокруг отно-
260
шения между этим фокусом моих интересов и двумя другими, которые в некотором смысле располагаются по обе его стороны в спектре возможностей познания человеческого действия. Идеи "Структуры социального действия", подкрепленные чтением Фрейда и сходными влияниями, раскрывали обе эти стороны. К примеру, концепция Парето о "логическом действии", строго ограниченном канонами научной общезначимости, открывала путь к научному исследованию профессий, функций высшего образования и, более общо, "когнитивной рациональности" как определенной ценностной структуры, а также давала возможность для понимания "психологического" нерационального.
Как я пытался показать, ряд лет меня больше интересовала другая альтернатива экономико-политической рациональности, а именно та, которая связывала высокосложными отношениями социальную систему с личностью, с одной стороны, через органический комплекс свойств и, с другой, через культурный. Так, например, в первом контексте выделялась проблема значимости эротического комплекса, а во втором - проблема роли интернализованных ценностей, начиная с фрейдовской концепции сверх-Я (суперэго).
"Проблема рациональности" в этом контексте имеет две или, возможно, три стороны. Первая - это вопрос о роли рациональных и нерациональных сил в детерминации действия, а на языке Фрейда это вопрос о соотношении Я и "принципа реальности" с Оно в "инстинктивных потребностях", руководимых "принципом удовольствия". Читателю должно быть ясно, что мои взгляды в этой области гораздо менее антирационалистические, чем у многих других исследователей данных проблем, но, надеюсь, все же не наивно-рационалистические.
Вторая, очень важная сторона касается доступности нерациональных, а иногда иррациональных сил рациональному пониманию и познанию. Интеллектуальные направления, которые увлекали меня, включили эту проблему в число решаемых ими проблем. Интерес к вопросу о возможности рационального постижения нерациональных явлений наиболее заметен был у Фрейда, но достаточно отчетливо проявлялся и у всех анализируемых мною авторов, за исключением Маршалла. Возможно, самым отважным предприятием Фрейда была программа "рационального понимания бессознательного", сущность которого, по его определению, нерациональна по самой его природе. Фактически, это далеко отстоит и от рационалистического понимания "рационального преследования личного интереса" и от рационалистического понимания стремления к рациональному познанию.
Третья сторона, если она существует, - это соединительное звено между двумя первыми. Известен классический афоризм Фрейда "На место Оно должно встать #". Мы могли бы даже вернуться к О. Конту и его лозунгу "Savoir c'est pouvoir" ["Знать, чтобы мочь"]. В каком смысле и в каких пределах рациональное познание нерационального (что явно затрагивает и физический мир) открывает дорогу контролю над
261
действием? В самом общем виде ответ ясен: оно помогает такому контролю. Но это остается одной из самых противоречивых областей во всем комплексе проблем рациональности, различные аспекты которой были для меня центральными.
Рациональный компонент в психотерапии имеет такой же инструментальный характер, как и экономическая и политическая рациональность. Но вслед за этим возникают две проблемы. Более очевидная из них касается источников легитимности и оправданности конечных результатов или целей, во имя которых используется такая инструментальная рациональность. Утилитаристы и пока еще в своем большинстве экономисты толковали потребительские "хотения" как данность, то есть как не оставляющие места для "интеллектуальных" рассуждений по поводу их целей. Аналогично для Фрейда и психиатров в целом умственное здоровье было частью общего здоровья, достижение или восстановление которого, почти по определению, желательно само по себе. Но в обоих этих контекстах и во множестве других уместен вопрос как парафраз заглавия известной книги: "Рациональность для чего?" (Robert Lynd. Knowledge for what?).
Соблазнительно простым решением было бы сказать, что цели инструментально-рационального действия в основном нерациональны. Но, как это часто бывает, такое решение слишком просто. Главный вклад в более глубокое и тонкое понимание проблемы сделал Вебер введением понятия "ценностной рациональности" (Wertrationalita't), которая, как он полагал, лежит в основе одного из типов действия. Существенное следствие из всего этого, которое разъяснить здесь подробнее затруднительно [39], состоит в том, что "мир ценностей" не лишен рациональной организации и что решения с "отнесением к ценностям", включая более или менее прямую их реализацию, имеют рациональный компонент, независимый от инструментальное(tm).
Эта в основном веберовская позиция оказалась полезной в ситуации "распутья", возникающей при исследовании теоретических проблем, таящихся в концепции экономической рациональности. Более очевидная из них касается религии. Проблемы религии я выделял почти с самого начала. Главную линию в их понимании наметил для меня очерк Вебера о протестантской этике, а общий интерес Вебера, Паре-то, Дюркгейма и позднее Фрейда к интеллектуальным проблемам религии как сугубо человеческого явления стал основной точкой отсчета моих интеллектуальных усилий на ранних этапах. При таких условиях неизбежно актуализировалась проблема отношения рациональных и нерациональных компонентов религии30.
30 На заре моей гарвардской преподавательской карьеры я начал курс по социологии религии, который продолжал по меньшей мере два десятилетия, последние годы в сотрудничестве с Р. Белла.
262
Интерес к религии (со стороны не столько активно неверующего, сколько сомневающегося) был главной направляющей вехой в моей интеллектуальной карьере. Он выразился уже в моем рано сформировавшемся неприятии "позитивизма" и в то же время был в центре продолжительных усилий, предпринимаемых для того, чтобы понять более общее соотношение рациональных и нерациональных компонентов в человеческом действии. Ясно, что такая направленность интеллектуальных интересов выводит далеко за пределы чисто познавательных проблем религии в сферу моральных обязательств, эмоциональной вовлеченности и практического действия.
Другое последствие понятия "ценностной рациональности" в некотором смысле несколько неожиданно. Оно касается статуса ценностного компонента при определении отношения познавательных структур не к явно нерациональным характеристикам "познаваемых" явлений, таким, как "бессознательное" или "основания для придания смысла" на религиозном уровне, но к самим познавательным структурам. В последние годы эта сторона дела изложена в концепции "познавательной рациональности" именно как ценностного образца, а не просто как максимы практически целесообразного "удовлетворения желаний". Обобщение этой концепции было намечено Смелзером и мною в интерпретации "земли" как экономической категории, включающей ценностную привязанность к экономической рациональности.
Уместность такого подхода при решении многих новых проблем (и моих собственных как теоретика, и общественных) почти очевидна. Он уместен и легко применим к проблематике высшего образования и его отношения к разным интеллектуальным дисциплинам. Поскольку для первоначальной формулировки проблемы рациональности центральной была роль эмпирического познания, то обращение к его ценностному аспекту как по вопросу об основаниях гносеологической достоверности знания (привлекаемого для обслуживания инструментальных моментов рационального действия), так и по вопросу о гносеологических проблемах оправдания привязанности к некоторым инструментальным возможностям среди целей заключает проблему рациональности в замкнутый круг в том смысле, что соображения, требуемые при обосновании ценностного выбора, включая его более или менее религиозную опору, одного порядка с аргументами при обосновании достоверности эмпирического знания31.
31 Если, не побоясь обвинений в "расизме", отважиться процитировать старый негритянский спиричуэл, то, полагаю, выражение' "Негде спрятаться там" - превосходно обрисовывает эту ситуацию. "Там" в настоящем контексте означает позитивистское убеждение в полной культурной самодостаточности науки, которая якобы не имеет "глубоких" связей с любыми составными частями или проблемами человеческой ориентации вне себя.
263
Наверно, в заключение уместно сказать несколько слов о собственном понимании значения для меня наиболее важных интеллектуальных образцов, то есть Вебера, Дюркгейма и Фрейда, ни одного из которых (это важно отметить) я не знал лично, хотя все они жили в период, когда я уже достиг определенного уровня самосознания или, если воспользоваться термином Эриксона, "самоидентификации". На содержание моих теоретических поисков и формирование многих из основных элементов их эмпирической и концептуальной структуры решительно повлияли все трое. Другие, конечно, тоже были чрезвычайно важны, и в первую очередь, вероятно, Парето и Маршалл, но кроме них - Шумпетер, Хендерсон, Каннон, Тауссиг, Пиаже и еще многие.
В этом определении значимости, конечно, присутствует элемент интеллектуальной иерархизации, проведенной по признаку близости к моим собственным идеям. Равные по рангу уже названным мною и даже более известные исследователи, работавшие в более отдаленных от моих интересов областях, естественно, не имели такого же значения для моего развития, даже если на этой периферии они достигли несомненных вершин. Это относится к Каннону, классикам биологии вроде Дарвина, к Уайтхеду, Пиаже, Норберту Винеру и другим. Иерархизация строилась и по другому признаку. Составление списка было проведено в последовательности, отражающей весомость вклада ученых в одной и той же проблемной области32.
Как глубоко идеи Вебера, Дюркгейма и Фрейда проникли в мое мышление, должно быть ясно из всего вышесказанного. Остается вопрос о том, в каком смысле они служили образцами в формировании "стиля мышления". Здесь появляется важное различие между Вебе-ром и двумя другими мыслителями. По содержанию Вебер был, по меньшей мере, так же важен для меня, как и любой из них. По стилю мышления в отличие от других он, по классификации Эриксона, приближался к лютеровскому типу. Со всем своим колоссальным умственным багажом, он пережил переходный кризис (в его случае осложненный серьезным психическим заболеванием), из которого вышел новый Вебер, в течение двух или трех лет создавший с поистине ослепительной "виртуозностью" (любимое его выражение) великие методологические эссе (Wissenschaftslehre) и "Протестантскую этику", от-
32 Здесь мне приходит на ум не раз пережитый мною эффект наблюдения географического ландшафта с различных точек Из долины Шамони массив Монблана ясно смотрится как наиболее значительная гора в той области Альп Если, однако, двигаться от Шамони и ее окрестностей не прямо в сторону Женевы, но огибая склоны Юра, то при хорошей видимости превосходство массива становится подавляющим. По аналогии я думаю о своих трех главных фигурах как высочайших "пиках" в наиболее важной для меня и моего времени области интеллектуальных свершений. Это никоим образом не отрицает важности остальных вершин в той же области.
264
крыв путь к новому истолкованию природы современного общества в широчайшей сравнительно-эволюционной перспективе. Мне кажется очень существенным, что во многих своих последующих работах Вебер особенно подчеркивал ключевое значение "харизматического прорыва" как наиболее важного процесса в религиозном и социо-культурном вообще нововведении и изменении. Настаивая, что его путь, связанный с идеей об особой роли гения, не единственный, я ни в коей мере не преуменьшаю значения высочайших интеллектуальных достижений Вебера.
Стиль мышления Дюркгейма и Фрейда совсем иной. Я ни на секунду не допускаю, что любой из них имел меньшие интеллектуальные притязания, чем Вебер. Но их методом было выбрать и тем самым взять на себя обязательство искать радикальное решение некоторых поддающихся определению проблем в соответствующих сферах. Для Дюркгейма это была особая версия "проблемы порядка" в упомянутом ранее смысле. Для Фрейда - проблема рационального понимания нерационального, со специальным обращением к роли "бессознательного".
Несомненно, в обоих случаях процесс созревания этих интеллектуальных привязанностей мотивационно был очень сложным (к примеру, в случае Фрейда его "освобождение" связано со смертью отца), но все же не слишком драматическим событием, хотя для каждого он вылился в книгу, содержащую в зародыше все последующие основные идеи. Для Дюркгейма это было "Разделение труда", а для Фрейда - "Толкование сновидений".
Не совсем верно, но все же допустимо говорить, что со времени великого прорыва Вебер по преимуществу занимался поистине монументальной расшифровкой и эмпирическим подтверждением основных прозрений этой критической переориентации. В случае Дюркгейма и Фрейда их творчество было процессом постепенного развития теоретического мышления из первоначальной базовой формулировки проблемы. В этом смысле существует теория Вебера, созданная в русле его новой интеллектуальной ориентации, которую он осознал после выздоровления от психического расстройства, то есть приблизительно в 1904-1905 гг. Подобной теории нет у Дюркгейма или Фрейда, но зато имеются документальные свидетельства прогресса в их теоретическом развитии.
Я не вижу причин допускать, что какой-то из этих альтернативных познавательных стилей мыслителей-новаторов превосходит другой в каком-либо общезначимом смысле. Все они важны, но каждый эффективен в разное время и в разных ситуациях. Лично для меня Дюркгейм и Фрейд были высшими "ролевыми моделями" в качестве теоретиков и аналитиков человеческого действия. Возможно, сказанное имеет какое-то отношение к вопросу о балансе между преемственностью и "оппортунизмом" в моей интеллектуальной истории.
ЛИТЕРАТУРА
1 Вебер М Протестантская этика и дух капитализма//Вебер М Избранные произведения М Прогресс, 1990
2 Дюркгейм Э Разделение общественного труда М Канон, 1996
3 Дюркгейм Э Самоубийство социологический этюд М Мысль, 1994
4 Зомбарт В Современный капитализм Т 1-2 М , 1903-1905, Т 3 М-Л , 1930
5 Кейнс Дж М Общая теория занятости, процента и денег М Прогресс, 1978
6 Bales R F Interaction process analysis a method for the study of small groups Cambridge (Mass) Addison-Wesley, 1950
7 Bernard С An introduction to the study of experimental medicme/Transl byHC Green NY Daler, 1957
8 Cannon WB The wisdom of the body NY Norton, 1932
9 Durkheim E De la division du travail social P, 1893 Engl transl by G Simpson NY Free Press, 1964
10 Erikson E Youth fidelity and diversity//Daedalus Winter 1962 P 5-27
11 Fuller L The anatomy of the law NY Praeger, 1968
12 Henderson L J Pareto's general sociology A physiologist's interpretation Cambridge (Mass ) Harvard Univ Press, 1935
13 L J Henderson on the social system/Ed by В Barber Chicago Univ of Chicago Press, 1970
14 Romans G С Social behavior its elementary forms N Y Harcourt, Brace & World, 1961
15 Homans G С The nature of social science N Y Harcourt, Brace & World, a Harbinger Book, 1967
16 Homans G С Contemporary theory in sociology//Handbook for modern sociology/Ed by R E L Fans Chicago Rand McNalley, 1964.
17 Keynes J General theory of employment, interest, and money N Y Harcourt, Brace & World, 1936, Marshall A Principles of economics L Macmillan & Co, 1925
18 Nisbet R A The sociological tradition NY Basic Books, 1966
19 On fighting poverty/Ed by J L Sundquest NY Basic Books, 1969
20 On understanding poverty/Ed by D P Moymhan N Y Basic Books, 1969
266
21 Parsons T Wants and activities and Marshall//Quarterly Journal of Economics 1931 Vol 46 P 101-140
22 Parsons Т Economics and sociology Marshall in relation to the thought of his time//Quarterly Journal of Economics 1931 Vol 46 P 316,347
23 Parsons Т The structure of social action N Y McGrow-Hill, 1937
24 Parsons Т The social system NY Free Press, 1951
25 Parsons Т Social structure and the development of personality Freud's contribution to the integration of psychology and sociology//Social structure and personality N Y Free Press, 1964
26 Parsons Т The problem of controlled institutional change//Essays in sociological theory NY Free Press, 1954
27 Parsons Т Malmowski and the social systems//Man and culture/Ed by R Firth L Routledge and К Paul, 1957
28 Parsons Т Evolutionary umversals in society//American Sociological Review Vol 29 № 3
29 Parsons Т Christianity//International Encyclopedia of the Social Sciences/Ed by D Sills N Y Macmillan and Free Press, 1968
30 Parsons Т Christianity and modern industrial society//Sociological theory, values, and sociocultural change Essays in honor of P A Sorokm/Ed by E Tiryakian N Y Free Press, 1963
31 Parsons Т Societies Evolutionary and comparative perspectives Engle-wood Cliffs (N J ) Prentice-Hall, 1966
32 Parsons Т The system of modern societies Englewood Cliffs (N J ) Prentice-Hall, 1971
33 Parsons Т Durkheim's contribution to the integration of social systems//Emile Durkheim, 1858-1917 a collection of essays with translations and a biography/Ed by К Wolff Columbus Ohio State Umv Press, 1960
34 Parsons Т Sociological theory and modern society N Y Free Press, 1967
35 Parsons Т Age and sex in the social structure of the United States// American Sociological Review 1942 Vol 7 October P 604-616 Перепечатано в Essays in sociological theory
36 Parsons Т Kinship and the associational aspects of social structure// Kinship and culture/Ed by F L К Hsu Chicago Aldme Press, 1971
37 Parsons Т The school class as a social system some of its functions in American society//Harward Educational Review 1959 Vol 29 P 297-318
38 Parsons Т Some problems of general theory in sociology
39 Parsons Т The sociology of knowledge and the history of ideas//Dic-tionary of the history of ideas/Ed by Ph Wiener NY Scnbner, 1971
40 Parsons Т, Bales R F, Olds J, Zeldich M, Slater Ph Family, socialization, and interaction process NY Free Press, 1967
41 Parsons T, Smelser N Economy and society NY Free Press, 1956
42 Paisons T, Platt G M Higher education, changing socialization, and contemporary student dissent//A sociology of age stratification/Ed by M Ri-Icy NY Russel Sage Foundation, 1971
43 Paisons T, Platt G The American academic profession a pilot stud} Cambridge (Mass), 1968
267
44. Schneider D.M. American kinship: a cultural approach. Englewood Cliffs (N.J.): Prentice-Hall, 1968.
45. Smelser N. Social change in the industrial revolution. Chicago: University of Chicago Press, 1959; Essays in sociological explanation. Englewood Cliffs (N.J.): Prentice-Hall, 1968.
46. Sombart W. Der moderne Kapitalismus. 3 Bd. Leipzig: Duncker and Humblot, 1916.
47. Taussig F. W. Sociological elements in economic thought, I-II//Quar-terly Journal of Economics. 1935. Vol. 49. P. 414-453, 645-667.
48. Theoretical sociology: perspectives and developments/Ed, by J. Mckin-ney, E. Tiryakian. N.J.: Appleton-Century-Crofts, 1970.
49. Thomas W.I. The unadjusted girl. Boston: Little Brown, 1923.
50. Toennies F. Community and society [Gemeinschaft und Gesellschaft]/ Transl. and ed. by Ch. P. Loomis. N.Y.: Harper & Row, 1963.
51. Toward a general theory of action/Ed, by T. Parsons, E. Shils. Cambridge (Mass.): Harvard Univ. Press, 1951.
52. Vaihinger H. The philosophy of "As if"/Transl. by С. К. Ogden. N.Y.: Barnes & Noble, 1952.
53. Weber M. The protestant ethic and the spirit of capitalism. L.: Alien and Unwin, 1930.
54. Whitehead A. N. Science and the modern world. N.Y.: Macmillan, 1926.
55. Working papers in the theory of action/Ed, by R. F. Bales, T. Parsons, E. Shils. N.Y.: Free Press, 1953.
СОДЕРЖАНИЕ
К русскому изданию .................................................................................... 5
СИСТЕМА СОВРЕМЕННЫХ ОБЩЕСТВ
(перевод Л.А. Седова)
Предисловие ................................................................................................. 9
Введение ...................................................................................................... 11
Глава первая. Теоретические ориентиры..................................................... 15
Системы действия и социальные системы .................................................
Понятие общества .......................................................................................20
Подсистемы общества.................................................................................23
Ядро: социетальное сообщество ............................................................. 25
Социетальное сообщество и воспроизводство образца ........................28
Социетальное сообщество и политика................................................... 29
Социетальное сообщество и экономика ................................................ 32
Методы интеграции в ускоренно дифференцирующихся обществах..... 33
Правовая система......................................................................................-
Членство в социетальном сообществе ................................................... 35
Социетальное сообщество, рыночные системы
и бюрократическая организация ............................................................38
Добровольная самоорганизация (ассоциация) ......................................41
Процессы эволюционных изменений .......................................................43
Глава вторая. Досовременные основы современных обществ...................46
Ранее христианство .....................................................................................47
Институциональное наследие Рима ..........................................................52
Средневековое общество ............................................................................55
Дифференциация европейской системы...................................................60
Ренессанс и Реформация............................................................................66
Глава третья. Появление первых компонентов современной системы .... 72
Севера-запад ................................................................................................77
Религия и социетальное сообщество.......................................................-
Политика и социетальное сообщество................................................... 80
Экономика и социетальное сообщество ................................................90
Заключение ..................................................................................................93
269
Глава четвертая. Контрапункт и дальнейшее развитие:
эпоха революции...................................................... 98
Дифференциация Европы в эпоху революций..........................................-
Промышленная революция...................................................................... 102
Демократическая революция.................................................................... 108
Глава пятая. Новое лидирующее общество
и новейшая современность ................................................. 116
Структура социетального сообщества ............. ....................................... 117
Революция в образовании и новейшая стадия модернизации.............. 127
Воспроизводство образца и социетальное сообщество.......................... 132
Политика и социетальное сообщество .................................................... 136
Экономика и социетальное сообщество ................................................. 142
Заключение................................................................................................ 152
Глава шестая. Новые контрапункты ........................................................ 163
Советский Союз ................... .................................................................... 165
"Новая Европа" ......................................................................................... 171
Модернизация незападных обществ ....................................................... 179
Заключение: основные положения...................................................... 183
Рекомендумая литература......................................................................... 190
Указатель.................................................................................................... 195
О ПОСТРОЕНИИ ТЕОРИИ СОЦИАЛЬНЫХ СИСТЕМ: ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ АВТОБИОГРАФИЯ
(перевод А.Д. Ковалева)
Первый большой синтез........................................................................... 210
Дела личные и профессиональные .......................................................... 214
Теоретические интересыпосле "Структуры социального действия...... 217
Профессии и две стороны проблемы рациональности.......................... 218
От медицинской практики к теории социализации .............................. 222
Теоретическое развитие, 1937-1951 ........................................................ 226
Еще раз об экономической науке и социологии.................................... 229
Средства взаимообмена и социальный процесс..................................... 233
"Структурно-функциональная теория"? ................................................. 235
Социальное изменение и эволюция ....................................................... 237
Природа современных обществ ............................................................... 240
Солидарность и социетальное сообщество ............................................. 245
Высшее образование как средоточие научных интересов ..................... 250
Стиль мышления и обзор основных тем ................................................ 254
Литература ................................................................................................. 266
Учебное издание Парсонс Толкотт
СИСТЕМА СОВРЕМЕННЫХ ОБЩЕСТВ
Ведущий редактор Л.Н. Шилова
Корректор Г.В. Иванова Технический редактор Н.К. Петрова
ЛР№ 090102 от 14.10.94
Подписано к печати 05.10.98. Формат 60x90'/i6. Бумага офсетная
Гарнитура Тайме. Печать офсетная. Усл. печ. л. 17,0.
Тираж 3000 экз. Заказ 1438.
Издательство "Аспект Пресс"
111398 Москва, ул. Плеханова, д. 23, корп. 3.
Тел. 309-11-66,309-36-00
Отпечатано в полном соответствии
с качеством предоставленных диапозитивов
в ОАО "Можайский полиграфический комбинат".
143200, г. Можайск, ул. Мира, 93.

<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ