<<

стр. 4
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

(4) Бернет объясняет, что его метод состоит в предположений, согласно
которому "Платон действительно имел в виду именно то, что он сказал". В

381
соответствии с этим методологическим принципом платоновский "Сократ" был задуман как портрет исторического Сократа (см. Greek Philosophy, I, pp. 128, 212 и след. и прим. на pp. 349-50; см. Taylor. Socrates, pp. 14 и след., 32 и след., 153). Я допускаю, что методологический принцип Бернета представляет собой правильный исходный пункт. Однако я попытаюсь показать, что факты таковы, что они вскоре заставляют любого исследователя, включая и Бернета, и Тейлора, отбросить его. Они вынуждены, как и все остальные, интерпретировать то, что сказал Платон. Но в то время, когда остальные осознают этот факт и, следовательно, стараются подходить к своим интерпретациям осторожно и критически, исследователи, убежденные в том, что они не интерпретируют Платона, а просто принимают все, что он сказал, тем самым закрывают себе путь к критическому исследованию своей интерпретации.
(5) Факты, которые делают методологию Бернета неприменимой и заставляют его, как и всех остальных, кто следует ему, строить интерпретации тому, что сказал Платон, - это противоречия в предлагаемом Платоном портрете Сократа. Даже если мы примем принцип, согласно которому у нас нет лучшего свидетеля, чем Платон, мы все равно в силу наличия в его работах внутренних противоречий не сможем принять каждое его слово, и нам придется отбросить предпосылку о том, что он "действительно имел в виду именно то, что сказал". Если свидетель путается в противоречиях, то мы не можем принимать его показания, не интерпретируя их, даже если это лучший из возможных свидетелей. Я сейчас приведу только три примера таких внутренних противоречий.
(а) Сократ из "Апологии Сократа" три раза подчеркнуто повторяет (18 b-с; 19 c-d; 23 d), что он не интересуется философией природы (и, следовательно, не является пицbагорейцем): "Я ничего не смыслю" в этом, говорит Сократ (19 с); "Только ведь это, о мужи афиняне, нисколько меня не касается" (о размышлениях о природе). Сократ утверждает, что многие из тех, кто присутствует на суде, могли бы засвидетельствовать истинность этого заявления. Они слышали его беседы, но не могли слышать от него ни мало, ни много о предметах философии природы ("Апология Сократа", 19 c-d.). С другой стороны, у нас есть (d) "Федон" (ср., в особенности, 108 d, f., с процитированными отрывками из "Апологии Сократа") и "Государство". В этих диалогах Сократ выступает как пифагорейский философ "природы". Это настолько очевидно, что и Бернет, и Тейлор смогли заявить, что он фактически был ведущим представителем пифагорейской школы мысли. (Ср. с Аристотелем, который говорит о пифагорейцах, что "они постоянно рассуждают о природе" - см. "Метафизика", конец 989b.)
Я утверждаю, что (а) и (d) противоречат друг другу. И эта ситуация усугубляется тем фактом, что в самих диалогах "Государство" датировано раньше, а "Федон" позже, чем "Апология Сократа". Это не позволяет согласовать (а) и (d), предположив, что Сократ или в последние годы своей жизни (между "Государством" и "Апологией Сократа") отбросил пифагореизм, или что он был обращен в пифагореизм в последние месяцы его жизни.
Я не претендую на то, что это противоречие нельзя устранить, приняв некоторое предположение или некоторую интерпретацию. Бернет и Тейлор, возможно, имели основания, и очень веские основания, чтобы верить, скорее, "Федону" и "Государству", чем "Апологии Сократа". (Однако они должны были осознать, что, предполагая правильность платоновского портрета, любое сомнение в искренности Сократа в "Апологии Сократа" причис-

382
ляет его к тем людям, которые лгут, чтобы спасти свою шкуру.) Однако сейчас меня занимают не такие вопросы. Моей целью было показать, что, принимая свидетельство (а) и отвергая (d), Бернет и Тейлор вынуждены отбросить свое фундаментальное методологическое допущение о том, что Платон действительно имел в виду именно то, что он сказал", т.е. им приходится давать интерпретацию.
Но интерпретация, которую выполняют бессознательно, остается вне критики. Это наглядно видно на примере использования Бернетом и Тейлором свидетельства Аристофана. Они утверждают, что острота Аристофана была бы бессмысленна, если бы Сократ не занимался философией природы. Однако случилось так, что Сократ (я всегда вместе с Бернетом и Тейлором предполагаю, что "Апология Сократа" исторически верна) предусмотрел появление этого аргумента. В своей защитительной речи он как раз и предостерегал своих судей против такой интерпретации Аристофана, последовательно настаивая ("Апология Сократа", 19 с и след.; см. также 20 с-е) на том, что не стоит спорить о том, много он занимался философией природы или мало, поскольку он просто вообще ею не занимался. Сократ ощущал себя так, как будто он боролся в этом деле против теней прошлого ("Апология Сократа", 18 d-e). Однако мы теперь можем сказать, что он боролся и против теней будущего. Ведь когда он призвал своих сограждан - тех, кто верил Аристофану и осмеливался назвать Сократа лжецом, - выйти вперед, то никто не вышел. Прошло 2300 лет прежде, чем платоники собрались с мыслями и ответили на его вызов.
В связи с этим можно заметить, что Аристофан, умеренный антидемократ, атаковал Сократа как софиста и что большинство софистов были демократами.
(6) В "Апологии Сократа" (40 с и след.) Сократ принимает агностическую установку по отношению к проблеме продолжения существования; (b) "Федон" состоит в основном из тщательно отшлифованных доказательств бессмертия души. Эта трудность обсуждается Бернетом (в его издании "Федо-на", 1911, pp. XLVIII и след.), правда, его трактовка нисколько меня не убеждает (см. прим. 9 к гл. 7 и 44 к настоящей главе). Однако прав он или нет, это обсуждение доказывает, что ему пришлось отбросить свой собственный методологический принцип и интерпретировать то, что сказал Платон.
(с) Сократ из "Апологии Сократа" утверждает, что мудрость даже самых мудрейших состоит в осознании того, как мало ты знаешь, и что в соответствии с этим изречение дельфийского оракула "познай самого себя" следует понимать как "познай свои ограничения", а отсюда следует, что правители еще более, чем кто-либо другой, должны знать свои ограничения. Подобные взгляды можно обнаружить и в других ранних диалогах. Однако главные собеседники "Политика" и "Законов" предлагают воззрение, согласно которому имеющие власть должны быть мудрыми. А под мудростью они более не имеют в виду знание своих собственных ограничений, но, скорее, подразумевают посвящение в глубокие мистерии диалектической философии - созерцание мира форм или идей или обучение царской науке политики. То же воззрение изложено в "Филебе" в ходе обсуждения именно этого изречения дельфийского оракула (см. прим. 26 к гл. 7).
(d) Кроме этих трех вопиющих противоречий, я могу упомянуть еще два других. Тот, кто не верит в подлинность "Седьмого письма", может их и не принимать во внимание, но для Бернета, настаивающего на аутентичности "Седьмого письма", эти противоречия представляются мне фатальными.

383
Концепция Бернета (несостоятельная, даже если мы не будем принимать во внимание это письмо; в целом этот вопрос разбирается в прим. 26 (5) к гл. 3), согласно которой Сократ, но не Платон, придерживался теории форм, наталкивается на противоречащее свидетельство в 342 а и след. этого письма. А его взгляд, согласно которому "Государство", в частности, представляет собой сократическое сочинение, рассматривается в 326 а (см. прим. 14 к гл. 7). Конечно, все эти трудности можно устранить, но только при помощи интерпретации.
(е) Существуют также еще некоторые подобные, правда, более тонкие, но и более важные, противоречия, которые обсуждались более подробно в предшествующих главах, особенно в главах 6, 7 и 8. Я попытаюсь резюмировать самые важные из них.
(е1) Отношение к людям, в особенности к молодежи, меняется в платоновском портрете. Так что это изменение не может быть представлено как развитие Сократа. Сократ умер за право свободно говорить с молодежью, которую он любил. Однако в "Государстве" мы обнаруживаем, что он предпочитает установку снисходительности и недоверия, которая напоминает сердитую установку "Афинянина" (явно самого Платона) в "Законах", и общего недоверия к человечеству, так часто выражаемого в его работах (см. текст к прим. 17-18 к гл. 4; 18-21 к гл. 7; 57-58 к гл. 8).
(е2) То же самое можно сказать и о сократовском отношении к истине и свободе слова. Он умер за них. Однако в "Государстве* "Сократ" защищает ложь. В "Политике", определенно выражающем взгляды самого Платона, ложь выдается за истину, а в "Законах" свобода мысли подавляется при помощи установления инквизиции (см. те же самые ссылки, что и в предыдущем примечании, а также прим. 1-23 и 40-41 к гл. 8; прим. 55 к настоящей главе).
(e3) Сократ в "Апологии Сократа" и некоторых других диалогах проявляет интеллектуальную скромность. В "Федоне" он превращается в человека, который убежден в истинности своих метафизических спекуляций. В "Государстве" он предстает догматиком, принимающим установку, вовсе не отброшенную в окаменевшем авторитаризме "Политика" и "Законов". (См. текст к прим. 8-14 и 26 к гл. 7; 15 и 33 к гл. 8; (с) в настоящем примечании.)
(е4) Сократ в "Апологии Сократа" предстает индивидуалистом, он верит в самодостаточность человеческого индивидуума. В "Горгии" он все еще индивидуалист. В "Государстве" он предстает радикальным коллективистом, занимающим позицию, похожую на позицию Платона в "Законах" (см. прим. 25 и 35 к гл. 5; текст к прим. 26, 32, 36 и 48-54 к гл. 6; прим. 45 к настоящей главе).
(в5) И снова мы можем сказать почти то же самое о сократовском эгалитаризме. В "Меноне" он признает, что рабы причастны к общему интеллекту всех человеческих существ и что раба можно научить даже чистой математике. В "Горгии" он защищает эгалитарную теорию справедливости. Однако в "Государстве" он с презрением говорит о рабочих и рабах и столь же далек от эгалитаризма, как Платон в "Тимее" и "Законах". Ср. отрывки, упоминавшиеся в (е4); а также прим. 18 и 29 к гл. 4; прим. 10 к гл. 7 и прим. 50(3) к гл. 8, где цитируется "Тимей" 51 е.
(е6) Сократ из "Апологии Сократа" и "Критона" лоялен к афинской демократии. В "Меноне" и "Горгии" (ср. прим. 45 к этой главе) имеются примеры враждебной критики. В "Государстве" (и, я считаю, в "Менексене") он предстает открытым врагом демократии. И хотя Платон осторожнее





384
выражается в "Политике" и в начале "Законов", его политические склонности в последней части "Законов" (см. текст к прим. 32 к гл. 6) явно тождественны со склонностями "Сократа" из "Государства" (см. прим. 53 и 55 к настоящей главе; прим. 7 и 14-18 к гл. 4).
Последнее положение можно подкрепить при помощи следующих аргументов. По-видимому, Сократ в "Апологии Сократа" не только лоялен к афинской демократии, но он прямо обращается к демократической партии, указав, что Херефонт, один из наиболее ярких его учеников, принадлежит к ее верхушке. Херефонт играет в "Апологии Сократа" решающую роль, поскольку именно он, обратившись к оракулу, помог Сократу осознать свое призвание в жизни и, тем самым, оказал влияние на окончательный отказ Сократа вступить в компромисс с демосом. Сократ упоминает это важное лицо с тем, чтобы подчеркнуть тот факт ("Апология Сократа", 20 е/21 а), что Херефонт был не только его друг, но и друг тех людей, чье изгнание он разделил и вместе с которыми он возвратился (предположительно, он участвовал в борьбе против Тридцати тиранов). Иначе говоря, Сократ выбирает в качестве главного свидетеля своей защиты ярко выраженного демократа. (Существуют и некоторые независимые свидетельства симпатий Херефонта, такие, как аристофановские "Облака", 104, 501 и след. Появление Херефонта в "Хармиде", возможно, имело целью создать некоторого рода равновесие. Иначе особое положение Крития и Хармида создало бы впечатление манифеста в защиту Тридцати тиранов.) Почему же Сократ подчеркивает свою близость с воинствующим членом демократической партии? Мы не можем предположить, что это было только особого рода ходатайством, предназначенным склонить его судей к большему милосердию: весь дух его апологии противоречит этому предположению. Наиболее вероятной выглядит гипотеза, согласно которой Сократ, ухазывая, что у него есть ученики и в демократическом лагере, хотел неявно опровергнуть обвинение (которое также только подразумевалось) в том, что он был последователем аристократической партии и учителем тиранов. Дух "Апологии Сократа" исключает предположение о том, что Сократ взывал к дружбе с демократическим лидером, не питая истинных симпатий к делу демократии. Такой же вывод следует из отрывка ("Апология Сократа", 32 b-d), в котором он подчеркивает свою веру в демократическую законность и осуждает Тридцать в терминах, не оставляющих никакого сомнения.
(6) Из самих по себе платоновских диалогов вытекает, что мы не можем принять предположения об их характере. Мы поэтому должны попытаться интерпретировать приводимые в них свидетельства, предлагая теории, которые можно критически сравнивать с этими свидетельствами, используя метод проб и ошибок. Итак, у нас есть достаточно убедительные основания считать, что "Апология Сократа" в основном соответствует исторической действительности, поскольку это единственный диалог, который описывает общественное событие значительной важности и хорошо известное значительному кругу людей. С другой стороны, мы знаем, что "Законы" являются последней работой Платона, не считая сомнительного "Послезакония", и что они открыто "отражают взгляды самого Платона". Следовательно, самой простой гипотезой будет предположение, согласно которому диалоги следует считать историческими или сократическими в той мере, в какой они согласуются с тенденциями "Апологии Сократа", и отражающими взгляды Платона там, где они противоречат этим тенденциям. (Это предположение практически возвращает нас к положению, которое я ранее охарактеризовал как "первоначальное решение" сократической проблемы.)

385
Если мы рассмотрим тенденции, упомянутые выше в (е1) - (е6), то обнаружится, что наиболее важные диалоги легко упорядочиваются таким образом, что для каждой отдельной из этих тенденций сходство с сократической "Апологией Сократа" уменьшается, а сходство с платоновскими "Законами" увеличивается. Эта последовательность такова:
"Апология Сократа" и "Критон" - "Менон" - "Горгий" - "Федон" - "Государство" - "Политик" - "Тимей" - "Законы".
Уже тот факт, что эта последовательность упорядочивает диалоги в соответствии со всеми тенденциями (e1) - (е6), сам по себе представляет подкрепление теории, согласно которой мы имеем здесь дело с развитием мысли Платона. Однако мы можем получить и совершенно независимые свидетельства. "Стилометрические" исследования показывают, что наша последовательность согласуется с хронологическим порядком, в котором Платон писал диалоги. В конце концов, эта последовательность, по крайней мере вплоть до "Тимея", демонстрирует также непрерывно повышающийся интерес к пифагорейству (элеатству). Это, следовательно, еще одна тенденция в развитии мысли Платона.
Еще один аргумент - совсем другого рода - таков. Мы знаем из собственного свидетельства Платона в "Федоне", что Антисфен был одним из самых близких друзей Сократа. Мы также знаем, что Антисфен претендовал на сохранение истинно сократовского духа. Трудно поверить, что Антисфен мог бы быть другом Сократа из "Государства". Таким образом, нам следует обнаружить общую точку, от которой расходятся пути Антисфе-на и Платона, и этот общий пункт мы находим в Сократе из "Апологии Сократа" и "Критона" и в некоторых учениях, вложенных в уста "Сократа" в "Меноне", "Горгий" и в "Федоне".
Эти аргументы совершенно независимы от любых работ Платона, относительно которых были высказаны серьезные сомнения (как, например, "Алкивиад I" или "Феаг", или "Письма"). Они также независимы от свидетельств Ксенофонта. Они основаны исключительно на внутренних свидетельствах некоторых из наиболее известных платоновских диалогов. Однако они согласуются с этими вторичными свидетельствами, в частности, с "Седьмым письмом", где в очерке своего собственного духовного развития (325 и след.) Платон безошибочно ссылается на ключевые отрывки из "Государства" как его собственного главного открытия: "Я был принужден сказать... человеческий род не избавится от зла до тех пор, пока истинные и правильно мыслящие философы не займут государственные должности или властители в государствах по какому-то божественному определению не станут подлинными философами" (326 а; см. прим. 14 к гл. 7 и (d) в этом примечании выше). Я не могу понять, как возможно вместе с Бернетом признавать это письмо подлинным, не признавая при этом, что главное учение в "Государстве" принадлежит Платону, а не Сократу, иначе говоря, не отбросив фикцию, согласно которой платоновский портрет Сократа в "Государстве" является историческим. (Дальнейшие свидетельства см., например, у Аристотеля "О Софистических опровержениях", 183b 7: "Сократ ставил вопросы, но не давал ответов, ибо признавал, что он [их] не знает". Это согласуется с "Апологией Сократа", однако вряд ли согласуется с "Горгием", и определенно не согласуется с "Федоном" и "Государством". См. к тому же известное сообщение Аристотеля об истории теории идей, прекрасно проанализированное Дж. Филдом, op. cit.; см. также прим. 26 к гл. 3.)


386
(7) По сравнению с приведенными мною свидетельствами тот тип свидетельств, который используют Бернет и Тейлор, не может иметь большого значения. Следующие замечания призваны проиллюстрировать это. Как свидетельство в пользу своего мнения, согласно которому Платон был в политическом отношении более умеренным, чем Сократ, и что семья Платона была скорее "либеральной", Бернет ссылается на то, что один из членов платоновской семьи получил имя "Демос". (Ср. "Горгий", 481 d, 513 b. - Однако то, что отец Демоса Пирламп, упомянутый в этом диалоге, действительно тождествен с платоновским дядей и отчимом, упомянутым в "Харми-де" 158 а и "Пармениде", 126 b, т. е. что Демос был родственником Платона, не вполне достоверно, хотя и вероятно. Какое это может иметь значение, спрашиваю я, в сравнении с исторически достоверным свидетельством о двух платоновских дядях-тиранах, с обширными политическими фрагментами Крития (которые остаются принадлежностью этой семьи даже в том маловероятном случае, если Бернет прав, приписывая их его деду - см. Greek Philosophy., I, 338, прим. 1; "Хармид", 157 е и 162 d, где говорится о поэтических дарованиях тирана Крития), в сравнении с тем фактом, что отец Крития принадлежал к олигархии четырехсот (Lysias, 12, 66), и в сравнении с собственными работами Платона, в которых фамильная гордость сочетается не только с антидемократическими, но даже и с антиафинскими тенденциями? (См. в "Тимее", 20 а, восхваление такого врага Афин, как Гермократа Сицилийского, отчима Дионисия Старшего.) Цель аргумента Бернета, конечно, состоит в усилении теории, согласно которой "Государство" имеет сократический характер. Другой пример несостоятельного метода можно встретить у Тейлора, который приводит аргументы (Socrates, прим. 2 на р. 148 и след., см. также р. 162) в защиту взгляда, согласно которому "Федон" носит сократический характер (см. мое прим. 9 к гл. 7): "В "Федоне" [72е]... теория, согласно которой "обучение - это припоминание", темпераментно отстаивается Симмием" (ошибка Тейлора, на самом деле это говорит Кебет), "который говорит Сократу, что это тот самый довод, который "ты так часто, бывало, повторял". Если мы не хотим рассматривать "Федона" как гигантскую и беспардонную мистификацию, то это представляется мне доказательством того, что эта теория действительно принадлежит Сократу". (Подобный же аргумент см. у Бернета в его издании "Федона", р. XII, конец гл. II.) По этому поводу я хотел бы сделать следующие замечания: (а) Здесь предполагается, что, когда Платон писал этот пассаж, он считал себя историком, поскольку иначе его высказывание ни в коем случае нельзя было бы считать "гигантской и беспардонной мистификацией"; другими словами, самое сомнительное и самое главное положение теории просто предполагается. (b) Однако, даже если сам Платон и считал себя историком (я не думаю, что это было так на самом деле), выражение "гигантской... и т. п." представляется слишком сильным. Тейлор, а не Платон выделил "ты" курсивом. Платон, возможно, только хотел указать, что он основывается на предположении о знакомстве читателей диалога с его теорией. Или, возможно, он намеревался сослаться на "Менона" и, таким образом, на самого себя. (Последнее объяснение, на мой взгляд, почти достоверно истинно, если сравнить его с "Федоном" 73 а и след. с обращением к диаграммам.) Или по каким-то причинам он допустил простую описку. Такие вещи часто случаются даже с историками. Бернету, например, пришлось объяснять сократовский пифагореизм, но, чтобы сделать это, он превращает Парменида скорее в пифагорейца, чем в ученика Ксенофана, о

387
котором пишет (Greek Philosophy, I, p. 64) следующее: "История о том, что он основал элеатскую школу, по-видимому, выведена из шутливого замечания Платона, основываясь на котором можно было бы также доказать, что Гомер был гераклитовцем". К этому Бернет добавляет примечание: "Plato. Soph., 242 d. See E. Gr. Ph., p. 140". Я полагаю, что это высказывание историка явно влечет за собой четыре положения: (1) что отрывок Платона, который относится к Ксенофану, имеет шуточный характер, т.е. задуман не всерьез, (2) что этот шуточный характер проявляется и в отношении Гомера, т.е. (3) о нем утверждается, что он был гераклитовцем, что, конечно, было бы весьма шутливым замечанием, поскольку Гомер жил задолго до Гераклита, и (4) что не существует других серьезных свидетельств, связывающих Ксенофана с элеатской школой. Но ни одно из этих четырех следствий не может быть подтверждено. Однако мы обнаруживаем, (1) что отрывок из "Софиста" (242 d), который относится к Ксенофану, не имеет шуточного характера, но что его рекомендует сам Бернет в методологическом приложении к своей "Early Greek Philosophy" как важное и полное ценной исторической информации свидетельство; (2) что он вообще не содержит никакой ссылки на Гомера и (3) что другой отрывок, который содержит такую ссылку ("Теэтет", 179 d/e; ср. 152 d/e, 160 d) и с которым Бернет ошибочно идентифицирует в Greek Philosophy, I отрывок из "Софиста", 242 d (эта ошибка отсутствует в его Early Greek Philosophy), не содержит ссылки на Ксенофана и не называет Гомера гераклитовцем, но говорит совершенно противоположное, а именно, что некоторые гераклитовские идеи не менее древни, чем Гомер (что, конечно, имеет не столь шуточный характер), и (4) что существует недвусмысленный и важный отрывок из Теофраста (Phys. op., фрагм. 8 = Simplicius, Phys., 28, 4), приписывающий Ксенофану некоторые мнения, которые, как нам известно, разделял с ним и Парменид - если даже не упоминать о свидетельствах, приведенных у Диогена Лаэртского, IX, 21-23 или в "Тимее" Климента Александрийского - см. "Строматы",1, 64, 2. Такую вот кучу недоразумений, неправильных интерпретаций, неправильных цитат и вводящих в заблуждение пропусков (о созданном таким образом мифе см. G. Kirk and /. Raven. The Presocratic Philosophers. Cambridge Univ. Press, 1960, p. 265) можно найти всего лишь в одном историческом замечании даже такого поистине выдающегося историка, как Бернет. На этом примере мы должны убедиться, что такое случается даже с лучшими историками: все люди грешны. (Более серьезным примером этого вида погрешимости может служить случай, обсуждаемый в прим. 26 (5) к гл. 3.)
(8) Хронологический порядок этих платоновских диалогов, который играет существенную роль в приводимых аргументах, принимается почти таким же, что и в стилометрическом списке Лютославского (The Origin and Growth of Plato's Logic, 1897). Список тех диалогов, которые играют существенную роль в этой книге, можно найти в прим. 5 к гл. 3. Он составлен таким образом, что неопределенность в дате их создания внутри групп больше, чем между группами. Небольшим отклонением от стилометрического списка является положение "Евтифрона", который по характеру своего содержания (обсуждаемого в тексте к прим. 60 к этой главе) кажется мне, по всей вероятности, созданным позже "Критона". Однако это не имеет существенного значения. (См. также прим. 47 к этой главе.)
57 Есть еще знаменитый и достаточно загадочный отрывок во "Втором письме" (314 с): "На свете нет и не будет никакой Платоновой записи; а то, что теперь читают, - это речи Сократа, когда он, еще молодой, был
13*

388
прекрасен". Наиболее вероятным ответом на эту загадку должно быть признание этого отрывка, а может быть, и всего письма в целом, спорным. (См. С. Field. Plato and His Contemporaries, 200 и след., где он дает замечательное резюме оснований, ставящих это письмо, и в особенности отрывки "312 d/313 с и, возможно, далее до 314 с", под сомнение; еще одно основание, возможно, заключается в том, что лицо, совершившее подделку, видимо, намеревалось сослаться на сходное замечание в "Седьмом письме", 341 b/с, процитированное в прим. 32 к гл. 8, или дать ему свою интерпретацию.) Однако если на минуту мы признаем вместе с Бернетом (Greek Philosophy, I, 212), что отрывок подлинный, то слова "он, еще молодой, был прекрасен" определенно вызывают некоторые затруднения, в частности, потому, что они, естественно, не могут быть поняты буквально, поскольку Сократ во всех платоновских диалогах выступает в виде старого и уродливого человека (за единственным исключением "Парменида", где он вряд ли прекрасен, хотя еще молод). Если признать этот отрывок подлинным, то процитированное загадочное замечание означало бы, что Платон преднамеренно дал идеализированный и неисторический портрет Сократа. Кстати, то, что Платон сознательно изображал Сократа в виде молодого и прекрасного аристократа, который, естественно, и есть сам Платон, хорошо согласуется с нашей интерпретацией. (См. также прим. 11 (2) к гл. 4, прим. 20 (1) к гл. 6 и прим. 50 (3) к гл. 8.)
58 Это цитата из первого абзаца введения Дэвиса и Воэна к их переводу
"Государства". См. Я. Grossman. Plato To-Day, p. 96.
59 (I) "Разделение" или "расщепление" в душе Платона - это одно из
самых мощных впечатлений от его работ и, особенно, от "Государства".
Только человек, которому приходится тяжко бороться, чтобы сохранить
самоконтроль или власть разума над влечением, может так подчеркивать
этот пункт, как делает это Платон, ср. отрывки, на которые я ссылаюсь в
прим. 34 к гл. 5, в частности на историю о животном внутри человека
("Государство", 588 с), имеющую, вероятно, орфическое происхождение, и
в прим. 15 (1)-(4), 17 и 19 к гл. 3 и которые не только обнаруживают
удивительнейшее сходство с психоаналитическими учениями, но также
могут рассматриваться как свидетельство сильных симптомов подавления.
(См. также начало IX книги, 571 d и 575 а, которое звучит как изложение
доктрины эдипова комплекса. На отношение Платона к своей матери
некоторый свет, возможно, проливается в "Государстве" 548 е/549 d, в
частности, при рассмотрении того факта, что в 548 е его брат Главкон
отождествляется с сыном, о котором идет речь.) * Прекрасное описание
внутреннего конфликта Платона и попытки психологического анализа его
воли к власти сделаны X. Кельзеном (Н. Kelsen. The American Imago, vol. 3,
1942, pp. 1-110) и Вернером Файтом (W. Fite. The Platonic Legend. 1939). *
Тем платонистам, которые не готовы признать, что из платоновской жажды и настойчивых требований единства, гармонии и единообразия мы можем заключить, что он сам был разделен и дисгармоничен, можно напомнить, что этот способ аргументации был изобретен самим Платоном. (См. "Пир", 200 а и след., где Сократ доказывает, что утверждение о том, будто любящий или желающий не обладает тем, что он любит или желает, является необходимым, а не вероятным выводом.)
То, что я назвал платоновской политической теорией души (см. также текст к прим. 32 к гл. 5), т.е. деление души в соответствии со структурой классово разделенного общества, долго оставалось основанием любой психо-

389
логии. Это также лежит в основе психоанализа. По теории Фрейда, та часть души которую Платон называл правящей, пытается поддержать свою тиранию при помощи "цензуры", тогда как мятежные пролетарские животные инстинкты, которые соответствуют низам общества, в действительности осуществляют скрытую диктатуру, ибо они определяют политику видимых правителей. Со времен гераклитовских "потока" и "войны" сфера социального опыта оказала сильное влияние на теории, метафоры и символы, посредством которых мы интерпретируем физический мир вокруг нас (и нас самих) для самих себя. Я упомяну только принятую Дарвином под влиянием Мальтуса теорию социальной конкуренции.
(2) Здесь можно добавить замечание о мистике в ее отношении к закрытому и открытому обществу и к напряжению цивилизации.
Как показал Дж. Мак-Таггарт в своем замечательном труде "Мистика" ("Mysticism") (см. его "Philosophical Studies". Ed. by S. V. Keeling, 1934, особен-но, pp. 47 и след.), в основе мистики лежат две фундаментальные идеи: (а) доктрина мистического единства, т.е. утверждение, согласно которому в мире реальностей существует большая степень единства, чем та, которую мы распознаем в мире обычного опыта, и (b) доктрина мистической интуиции, т.е. утверждение, согласно которому существует способ познания, который "ставит познающего в более тесное и более непосредственное отношение к тому, что познается", чем отношение между познающим субъектом и познаваемым объектом в обычном опыте. Мак-Таггарт правильно говорит (р. 48), что "из двух этих характеристик наиболее фундаментальной оказывается мистическое единстве", поскольку мистическая интуиция является "примером мистического единства". Мы могли бы добавить, что третьей характеристикой, правда менее фундаментальной, является (с) мистическая любовь, которая представляет собой пример мистического единства и мистической интуиции.
Интересно (хотя и не отмечено Мак-Таггартом), что в истории греческой философии доктрина мистического единства была впервые ясно заявлена Парменидом в его холистической доктрине Единого (см. прим. 41 к настоящей главе); затем Платоном, который добавил к ней разработанную теорию мистической интуиции и общения с божественным (см. гл. 8) - учение Парменида составляет только самое начало этой теории; затем Аристотелем, например, в его трактате "О душе", 425b 30 и след.: "В одно и то же время получается слух в действии и звук в действии..."; ср. "Государство", 507 с и след., 430а 20, 431а 1: "Действительно, знание тождественно с его объектом" (см. также "О душе", 404b 16 и "Метафизика", 1072b 20 и 1075а 2 и ср. платоновский "Тимей", 45 b-с, 47 а-b; "Менон", 81 а и след.; "Федон", 79 d) и затем неоплатониками, которые разработали теорию мистической любви. У Платона можно найти только самые начала этой теории (к примеру, в его учении в "Государстве", 475 и след., согласно которому философ любит истину и которое тесно связано с доктриной холизма и общения философа с божественной истиной). С точки зрения этих фактов и нашего исторического анализа нам приходится интерпретировать мистику как одну из типических реакций на крах закрытого общества, по своему происхождению направленную против открытого общества. Эта реакция может быть охарактеризована как бегство в мечту о рае, в котором племенное единство раскрывается как неизменная реальность.
Эта интерпретация прямо противоречит интерпретации Бергсона в его работе "Два источника моральности и религии" (Two Sources of Morality and

390
Religion), поскольку Бергсон утверждает, что именно мистика совершает скачок из закрытого в открытое общество.
* Все же следует признать (на что мне любезно указал в письме Джакоб Винер), что мистика достаточно разнообразна, чтобы работать в различных политических направлениях. Мистики и мистика имеют своих представителей даже среди апостолов открытого общества. Именно мистическая интуиция лучшего, менее разделенного мира безусловно вдохновляла не только Платона, но также и Сократа. *
Можно заметить, что в девятнадцатом веке, особенно у Гегеля и Бергсона, мы находим эволюционную мистику, которая в своем поклонении изменению, по-видимому, прямо противостоит ненависти к изменению, культивируемой Платоном и Аристотелем. И все же глубинный опыт этих двух форм мистики един. Им обеим свойственна сверхчувствительность к изменению. И тот, и другой вид мистики представляют собой реакцию на страшный опыт социального изменения: опыт, который у одних мог сочетаться с надеждой на остановку изменения, у других - с несколько истерическим (и, безусловно, двусмысленным) принятием изменения как реального, существенного и желательного. - См. также прим. 32-33 к гл. 11, 36 к гл. 12 и 4, 6, 29, 32 и 58 к гл. 24.
60 "Евтифрон", один из самых ранних диалогов, обычно интерпретируется
как безуспешная попытка Сократа определить благочестие. Евтифрон пред
ставляет собой карикатуру на обыденного "пиетиста", который точно знает,
чего желают боги. На вопрос Сократа "Что именно ты называешь благоче
стивым и нечестивым?" у него готов ответ: "Благочестиво то, что я сейчас
делаю, а именно, благочестиво преследовать по суду преступника, совершив
шего убийство, либо ограбившего храм, либо учинившего еще какое-нибудь
подобное нарушение, будь этим преступником отец, мать... не преследовать
же по суду в таких случаях - нечестиво" (5 d/e). Евтифрон представлен
как преследующий по суду своего отца за убийство поденщика. (По свиде
тельству, цитируемому в Grote. Plato, I, прим. к р. 312, каждый гражданин
в таких случаях был обязан по аттическому закону возбуждать преследова
ние.)
61 "Менексен", 235 b. Ср. прим. 35 к этой главе и конец прим. 19 к гл. 6.
62 "Если вы хотите безопасности, то вы должны проститься со свобо
дой" - эта фраза стала оплотом бунта против свободы. Однако эта фраза
явно ложна. Конечно, в жизни вообще не существует абсолютной безопас
ности. Однако степень безопасности, которой мы сможем добиться, зависит
от нашей бдительности, усиленной институтами, которые помогают нам быть
бдительными, т.е. демократическими институтами. Эти институты спе
циально придуманы (если говорить платоновским языком), чтобы стадо
могло наблюдать за своими пастырями и судить их.
63 О "несоответствиях" и "нелепых отклонениях" см. "Государство", 547 а,
цитированное в тексте к прим. 39 и 40 к гл. 5. Привязанность Платона к
проблемам размножения и контроля за рождаемостью, возможно, следует
частично объяснять тем фактом, что он вполне понимал последствия роста
населения. Действительно (см. текст к прим. 7 к этой главе), "падение",
потеря племенного рая была обусловлена "естественной" или "первоначаль
ной" виной человека, так сказать, неотрегулированностью его естественного
способа размножения. См. также прим. 39 (3) к гл. 5, и прим. 34 к гл. 4. По
поводу следующей далее цитаты в этом же абзаце см. "Государство", 566 е,
и текст к прим. 20 к гл. 4. Р. Кроссман, который превосходно рассмотрел

391
период тирании в греческой истории (см. Plato To-Day, pp. 27-30), пишет: "Именно тираны в действительности создали греческое государство. Они разрушили старую племенную организацию первоначальной аристократии..." (op. cit., p. 29). Это объясняет, почему Платон ненавидел тиранию, причем, возможно, даже больше, чем свободу, - см. "Государство", 577 с (см., однако, прим. 69 к этой главе). Его высказывания о тирании, особенно в "Государстве", 565-568, дают блестящий социологический анализ последовательной политики силы. Я бы назвал ее первой попыткой построения логики силы. (Я выбрал этот термин по аналогии с использованием Ф. А. фон Хайеком термина логика выбора для чистой экономической теории.) Логика силы очень проста и часто используется весьма мастерски. Противоположный тип политики значительно более сложен, частично потому, что логика политики, не опирающейся на силу, т.е. логика свободы вряд ли еще осознана.
64 Широко известно, что большинство политических установлений Пла
тона, включая и предполагаемую общность жен и детей, витали "в воздухе"
в перикловский период. См. прекрасное резюме в издании "Государства"
Дж. Адамом, vol. I, р. 354 и след. * и A. D. Winspear. The Genesis of Plato's
Thought, 1940. *
65 CM. V. Pareto. Treatise on General Sociology, § 1843 (Английский пере
вод: The Mind and Society, 1935, vol. III, p. 1281); см. прим. 1 к гл. 13, где
это высказывание цитируется полнее.
66 См. действие, которое произвело изложение Главконом теории Ликоф
рона на Карнеада (см. прим. 54 к гл. 6) и позже на Гоббса. Профессиональ-
ная "аморальность" большинства марксистов также связана с этим. Левые
часто верят в то, что они находятся за пределами морали. (Хотя это к делу
и не относится, но тем не менее такая позиция иногда оказывается скромнее
и благороднее, чем догматическая самоуверенность многих реакционных
моралистов.)
67 Деньги - это один из символов, а также и одна из проблем открытого
общества. Нет сомнений, что мы еще не овладели методами рационального
контроля за их использованием. Величайшим злоупотреблением ими является
то, что за них можно купить политическую власть. (Наиболее непосредствен
ной формой такого злоупотребления является институт рынка рабов, однако
именно этот институт защищается в "Государстве" 563 b; см. прим. 17 к гл. 4;
да и в "Законах" Платон не возражает против политического влияния
богатства, см. прим. 20 (1) к гл. 6.) С точки зрения индивидуалистического
общества деньги крайне важны. Это - часть института (частично) свободного
рынка, который дает потребителю некоторые средства контроля над произ
водством. Без такого института производитель может контролировать рынок
до такой степени, что прекращает производить ради потребления, а потреби
тель начинает потреблять в основном ради производства. Случающиеся
разительные злоупотребления деньгами сделали нас весьма чувствительными
к ним, и платоновское противоположение денег и дружбы представляет собой
только первую из многих сознательных и бессознательных попыток извлечь
выгоду из этих чувств с целью политической пропаганды.
68 Групповой племенной дух, конечно, не совсем еще потерян. Он прояв
ляет себя, например, в ценнейшем опыте дружбы и товарищества, а также
в молодежных племенных движениях типа бойскаутов (или движения
немецкой молодежи), и в некоторых клубах и сообществах взрослых, типа
описанных, например, Синклером Льюисом в "Бэббите". Значительность
таких, возможно, самых всеобщих из всех эмоциональных и эстетических

392
чувств ке следует недооценивать. Почти все социальные движения, как тоталитарные, так и гуманистические, находятся под их влиянием. Они играют значительную роль в войне и служат одним из самых мощных видов оружия в бунте против свободы; но важны также и в мирное время, когда используются в бунте против тирании, но в этих случаях угрозу их гуманистическим целям часто составляют их романтические тенденции. Сознательной и небезуспешной попыткой возродить такие чувства ради остановки общества и увековечивания классового правления, по-видимому, была английская система "общественных школ". (Человек "никогда не станет добродетельным... если с малолетства - в играх и в своих занятиях - он не соприкасается с прекрасным" - таков их девиз, заимствованный из "Государства", 558 b.)
Другим продуктом и симптомом потери племенного группового духа является, безусловно, платоновский упор на аналогию между политикой и медициной (см. гл. 8, в частности прим. 4), которая выражает чувство болезненного состояния общественного тела, т.е. чувство напряжения, сдвига. "Со времен Платона и до наших дней умы политических философов постоянно возвращались к этому сравнению между медициной и политикой", - говорит Дж. Э. Дж. Кэтлин (G. E. Catlin. A Study of the Principles of Politics, 1930, прим. к р. 458, где в поддержку этого высказывания цитируются Фома Аквинский, Дж. Сантаяна и У. Инг; см. также цитаты в op. cit., прим. к р. 37 из "Логики" Милля). Кэтлин также весьма характерно говорит (op. cit., 459) о "гармонии" и "стремлении к защите, обеспечиваемой либо матерью, либо обществом" (см. также прим. 18 к гл. 5).
69 См. гл. 7 (прим. 24 и соответствующий текст; см. Athen. XI, 508) по
поводу имен девяти таких учеников Платона (включая молодых Дионисия
и Диона). Я полагаю, что повторяющиеся призывы Платона к использованию
не только силы, но "убеждения и силы" (см. "Законы", 722 b и прим. 5, 10
и 18 к гл. 8), задумывались как критика тактики Тридцати тиранов,
пропаганда которых действительно была примитивной. Однако это означало
бы, что Платон прекрасно осознавал рецепт В. Парето, рекомендующий
извлекать выгоду из чувств вместо борьбы с ними. То, что друг Платона Дион
(см. прим. 25 к гл. 7) правил Сиракузами как тиран, признано даже
защищающим Диона Э. Майером. Несмотря на свое восхищение Платоном
как политиком, он объясняет судьбу Диона, указывая на "пропасть между"
(платоновскими) "теорией и практикой" (op. cit., V, S. 999). Майер говорит
о Дионе doc. cit.): "Идеальный правитель стал внешне неотличим от пре
зренного тирана". Однако он полагает, что, так сказать, внутренне Дион
оставался идеалистом и что он глубоко страдал, когда политическая необхо
димость вынуждала его к убийствам (в частности, своего союзника Герахли-
да) и тому подобным мерам. Я, тем не менее, полагаю, что Дион действовал
по теории Платона, - теории, которая в соответствии с логикой силы
привела Платона в "Законах" к признанию блага тирании (709 е и след.; в
том же самом месте, возможно, содержится предположение, что поражение
Тридцати тиранов было связано с тем, что их было слишком много, а если
бы Критий был один, то все было бы в порядке).
70 Племенной рай, конечно, есть не что иное, как миф (хотя некоторые
первобытные народы, больше всех эскимосы, по-видимому, вполне счастли
вы). В закрытом обществе, возможно, не существует чувства сдвига, однако
существуют явные свидетельства других форм страха - страха демониче
ских сил по ту сторону природы. Для многих позднейших проявлений бунта

393
против свободы характерна попытка возродить этот страх и использовать его против интеллектуалов, ученых и т. п. В заслугу Платону, ученику Сократа, может быть поставлено то, что он никогда не пытался представить своих врагов порождениями злых демонов тьмы. В этом отношении он оставался на стороне просвещения. У него почти не было склонности к идеализации зла, которое было для него просто испорченным, выродившимся или обнищавшим благом. (Только в одном отрывке из "Законов", 896 е и 898 с, можно различить нечто похожее на склонность к абстрактной идеализации зла.)
71 В связи с моим замечанием о возвращении к животным следует добавить последнее примечание. Со времени вторжения дарвинизма в область человеческих проблем (вторжения, за которое сам Дарвин не отвечает) появилось много "социальных зоологов", которые доказали, что человеческий род обязательно будет физически вырождаться, поскольку среди его членов недостаточна физическая конкуренция, а возможность защиты тела при помощи усилий ума не дает естественному отбору действовать на наши тела. Первый, кто сформулировал эту идею (но сам не придерживался ее), был Сэмюэл Батлер, который писал: "Единственная серьезная опасность, которую предчувствовал этот писатель" (едгинский писатель) "заключалась в том, что машины" (а мы можем добавить, цивилизация вообще) "настолько... снизила бы жесткость конкуренции, что многие лица со слабой физической организацией не были бы обнаружены и передали бы свою слабость потомкам" (Erewhon, 1872; см. Everyman Edition, p. 161). Насколько я знаю, первым, кто написал на эту тему объемистый том, был В. Шальмайер (см. прим. 65 к гл. 12), один из основателей современного расизма. В действительности теорию С. Батлера постоянно открывали вновь (особенно "биологические натуралисты" в смысле главы 5). Согласно многим современным писателям (см., например, G. M. Estabrooks. Man: The Mechanical Misfit, 1941), человек сделал решающую ошибку, став цивилизованным и, в частности, начав помогать слабым. До этого он был почти совершенным человекозверем. Однако цивилизация с ее искусственными методами защиты слабых привела к вырождению и, следовательно, должна, в конце концов, разрушить себя. Отвечая на такие аргументы, мы должны признать, что человек, возможно, однажды исчезнет из этого мира. Однако мы должны к этому добавить, что это верно и для самых совершенных зверей, не говоря уж о тех, кто "почти совершенен". Теория, согласно которой человеческий род мог бы прожить несколько дольше, если бы не впал в фатальную ошибку - помогать слабым, - весьма сомнительна. Однако, если бы даже она была верна, действительно ли простая продолжительность выживания вида - это все, чего мы добиваемся? Или почти совершенный человекозверь имеет столь выдающуюся ценность, что мы должны предпочесть продление его существования (он и так существует уже довольно длительное время) нашему эксперименту по помощи слабым?
Я верю, что человечество не совершило фатальной ошибки. Несмотря на измену некоторых интеллектуальных лидеров, несмотря на оглупляющее воздействие методов Платона в сфере образования и разрушительные результаты пропаганды, все же налицо значительные успехи. Помогли многим слабым людям. Вот уже почти сто лет рабство практически отменено. Некоторые убеждены, что оно вскоре будет вновь введено. Я настроен более оптимистически, ведь это, в конце концов, будет зависеть от нас самих. Однако, даже если все это будет снова потеряно и даже если нам придется вернуться к почти совершенному человекозверю, это не изменит того факта,

394
что однажды, хотя бы на короткое время, рабство действительно исчезло с лица земли. Я верю, что это достижение и память о нем может компенсировать некоторым из нас все наши неудачи. Оно, возможно, даже компенсирует некоторым из нас фатальную ошибку, сделанную нашими предками, когда они упустили золотую возможность остановки всех изменений - возврата в клетку закрытого общества и установления на века совершенного зоопарка почти совершенных обезьян.

ДОПОЛНЕНИЯ
ПЛАТОН И ГЕОМЕТРИЯ (1957)
Во втором издании этой книги я существенно дополнил примечание 9 к главе 6 (с. 308-315). Выдвинутая в этом примечании историческая гипотеза впоследствии получила развитие в моей статье "Характер философских проблем и их научные корни" (К. Popper. The Nature of Philosophical Problems and Their Roots in Science // British Journal for the Philosophy of Science, 1952, vol. 3, pp. 124 и след.; впоследствии она была включена в мою книгу "Conjectures and Refutations"). Ее можно сформулировать в таком виде: (1) Открытие иррациональности квадратного корня из двух, которое привело к краху пифагорейской программы сведения геометрии и космологии (и, по-видимому, всего знания) к арифметике, вызвало кризис греческой математики. (2) "Начала" Евклида представляют собой не учебник геометрии, а скорее последнюю попытку платоновской школы преодолеть этот кризис путем перестройки всей математики и космологии на фундаменте геометрии (что означало инверсию пифагорейской программы арифметизации) для того, чтобы иметь дело с проблемой несоизмеримости на систематической основе, а не ad hoc. (3) Именно Платоном была впервые задумана программа, впоследствии реализованная Евклидом: Платон первым осознал необходимость перестройки и, выбрав геометрию в качестве нового фундамента и метод геометрических пропорций в качестве нового метода, выдвинул программу геометризации математики, включая арифметику, астрономию и космологию; именно его идеи легли в основу геометрической картины мира, а, следовательно, и современной науки - науки Коперника, Галилея, Кеплера и Ньютона.
Я высказал предположение, что знаменитая надпись над входом в платоновскую Академию (см. с. 308, (2)) имела в виду эту программу геометризации. (То, что было намерение провозгласить инверсию пифагорейской программы, подтверждает Архит - см. Diels-Kranz, фрагмент А.)
На с. 310 я высказал предположение о том, что "Платон был одним из первых создателей специфически геометрической методологии, цель которой состояла в спасении того, что можно было в математике спасти, и в покрытии издержек


396
краха пифагореизма", охарактеризовав это предположение как "весьма смелую историческую гипотезу". Я не считаю отныне эту гипотезу столь уж сомнительной. Напротив, теперь я чувствую, что, прочитав заново в свете этой гипотезы сочинения Платона, Аристотеля, Евклида и Прокла, можно получить столько подкрепляющих ее свидетельств, сколько трудно было бы даже вообразить. В дополнение к убедительным фактам, на которые есть ссылка в только что цитированном абзаце, я хотел бы также обратить внимание на то, что уже "Горгий" (451 а/b; с; 453 е) относит обсуждение "четного" и "нечетного" к компетенции арифметики, тем самым четко отождествляя последнюю с пифагорейской теорией чисел, тогда как геометр характеризуется в нем как человек, овладевший методом пропорций (465 b/с). Более того, в другом отрывке из "Горгия" (508 а) Платон не только говорит о геометрическом равенстве (см. прим. 48 к гл. 8), но также вводит неявно принцип, который позднее был развит им во всей полноте в "Тимее" и согласно которому космический порядок есть порядок геометрический. В этой связи из "Горгия" следует также, что терминне
ассоциируется у Платона с иррациональными числами, ибо, как сказано в отрывке 465 а, даже умение, или искусство, не должно бытьдля такой же науки, как геометрия,
это верно a fortiori. Я думаю, чтоможно перевести
просто как "алогичный" (см. также "Горгий", 496 а/b и 522 е). Эта деталь важна для интерпретации названия утерянного сочинения Демокрита, упомянутого на с. 309.
Моя статья "The Nature of Philosophical Problems and Their Roots in Science" содержит ряд идущих еще дальше предположений, касающихся платоновской геометризации арифметики и космологии в целом, осуществленной им инверсии пифагорейской программы, а также его теории форм.
Добавлено в 1961 г.
Поскольку это "Дополнение" было впервые опубликовано в 1957 г., в третьем издании настоящей книги я почти случайно обнаружил интересное подтверждение сформулированной мною исторической гипотезы (см. пункт (2) первого абзаца этого "Дополнения"). Речь идет об одном месте в комментариях Прокла к Первой книге "Начал" Евклида (ed. Friedlein, 1873, Prologus II, p. 71, 2-5), ясно показывающем, что существовала традиция, рассматривавшая евклидовы "Начала" как платоновскую космологию, т. е. как разработку проблематики "Тимея".

II
ДАТИРОВКА "ТЕЭТЕТА" (1961)
В примечании 50 (6) к главе 8 содержится намек на то, что вопреки распространенному мнению, "Теэтет" - более ранний диалог, чем "Государство". Эту идею мне подсказал ныне покойный д-р Роберт Айслер в разговоре, состоявшемся незадолго до его кончины в 1949 г. Однако поскольку он сообщил мне о своем предположении лишь то, что оно отчасти базируется на фрагменте 174 с и след. "Теэтета", причем, как мне казалось, оно не укладывалось в мою концепцию, то я чувствовал, что это предположение недостаточно обосновано и выглядит гипотезой ad hoc, чтобы я имел основания возложить ответственность за него на д-ра Айслера.
Однако с тех пор я нашел довольно много независимых доводов в пользу более ранней датировки "Теэтета" и поэтому хотел бы теперь отдать должное догадке, первоначально высказанной д-ром Р. Айслером.
Поскольку Ева Закс установила (см. Eva Sachs // Socrates, 1917, vol. 5, p. 531 и след.), что пролог "Теэтета", как он дошел до нас, был написан после 369 г. до н. э., то гипотеза о сократической середине диалога и его более ранней датировке влечет за собой и другую гипотезу - о не дошедшей до нас первоначальной версии диалога, переработанной Платоном после смерти Теэтета. Последнее предположение было выдвинуто независимо рядом исследователей еще до обнаружения свитка (см.: Klassikerhefte // Ed. by H. Diels, Berlin, 1905, vol. 2), содержащего фрагмент "Комментария к Теэте-ту" со ссылкой на две его различные версии. Представляется, что следующие доводы подтверждают обе эти гипотезы:
(1) Некоторые тексты Аристотеля, по-видимому, указывают на "Теэтет": они полностью согласуются с текстом "Теэтета" и в то же время утверждают, что выраженные в них идеи принадлежат скорее Сократу, чем Платону. Фрагменты, которые я имею в виду, приписывают Сократу, во-первых, изобретение индукции (см. "Метафизика", 1078b 17-33; ср. 987b 1 и 1086b 3), что, полагаю, косвенно указывает на сократовскую майевтику - метод (подробно развитый в "Те-этете") помощи ученику в постижении истинной сущности вещи путем очищения его ума от ложных предрассудков; и, во-вторых, позицию, многократно с такой ясностью выраженную в "Теэтете": "...Сократ ставил вопросы, но не давал ответов, ибо признавал, что он [их ] не знает" (Аристотель. "О софистических опровержениях", 183b 7). (Эти фрагменты

398
обсуждаются в ином контексте в моей лекции "Об источниках знания и заблуждения" (On the Sources of Knowledge and of Ignorance // Proceedings of the British Academy, 1960, vol. 46; см., в частности, с. 50), которая была также опубликована отдельным изданием Оксфордским университетом (Oxford University Press) и вошла в мою книгу "Conjectures and Refutations".)
(2) Заключительная часть "Теэтета" на удивление не убедительна, хотя именно так, как кажется, было задумано с самого начала. (Действительно, попытка решить проблему знания, предпринятая в этом замечательном диалоге, потерпела полный провал.) Однако, как известно, столь же неубедительные концовки характерны для многих ранних диалогов Платона.
(3) "Познай самого себя" интерпретируется в этом диалоге так же, как и в "Апологии Сократа" - "Узнай, как мало ты знаешь". В заключительных словах диалога Сократ говорит: "Итак, если ты соберешься родить что-то другое, Теэтет, и это случится, то после сегодняшнего упражнения плоды твои будут лучше; если же ты окажешься пуст, то меньше будешь в тягость окружающим, будешь кротким и рассудительным и не станешь считать, что знаешь то, чего ты не знаешь. Ведь мое искусство умеет добиваться только этого, а больше ничего, да я и не знаю ничего из того, что знают прочие великие и удивительные мужи" ("Теэтет", 210 с).
(4) То, что известный нам текст диалога является второй, переработанной Платоном версией, представляется особенно правдоподобным, если учесть тот факт, что введение к диалогу (начиная с 142 а и до конца 143 с), которое вполне могло быть добавлено в память о великом муже, фактически вступает в противоречие с фрагментом, сохранившимся, возможно, при переделке первоначального варианта этого диалога. Я имею в виду конец "Теэтета", в котором подобно многим ранним диалогам говорится о предстоящем суде над Сократом. Противоречие заключается в том, что Эвклид, появляющийся как персонаж во введении и повествующий об истории написания диалога, рассказывает (142 c-d; 143 а), что, бывая часто в Афинах (куда он прибывал, вероятно, из Мегары), всякий раз пользовался случаем проверить свои записи у Сократа и то тут, то там внести "поправки". Об этом говорится так, что становится совершенно ясно: сам диалог должен был состояться по крайней мере за несколько месяцев до суда над Сократом и его смерти. Однако это никак не согласуется с концовкой диалога. (В литературе я не встретил каких-либо упоминаний об этой проблеме, но мне трудно
(2)
399
представить, что она вообще не обсуждалась кем-либо из исследователей Платона.) Возможно даже, что упоминание о "поправках" в 143 а, а также вызвавшее много споров (см., например: С. Rltter. Plato, vol. 1, 1910, pp. 220 и след.) описание в 143 b-с "нового стиля" изложения были введены для того, чтобы объяснить некоторые отклонения переработанного варианта текста от первоначального. (Это позволило бы хронологически поместить переработанную версию "Теэтета" даже после написания "Софиста".)

lII
ОТВЕТ НА КРИТИКУ (1961)
Меня просили ответить что-то критикам первого тома моей книги. Однако, прежде чем сделать это, я хотел бы еще раз выразить признательность всем тем, кто своими критическими замечаниями помог мне улучшить книгу в том или ином отношении.
Что же касается остальных моих оппонентов, с работами которых мне довелось познакомиться, то я вынужден дать им обстоятельный ответ. Подвергнув критике Платона, я, как теперь сознаю, вызвал обиду и раздражение многих платоников, о чем сожалею. И все же некоторые из них поразили меня ожесточенностью своей реакции. По-моему, большинство защитников Платона игнорируют факты, которые, как мне кажется, при серьезном подходе не могут быть отвергнуты. Это относится даже к лучшему из них - профессору Рональду Б. Левинсону и его монументальному труду (645 страниц убористого печатного текста) "В защиту Платона" (Ronald В. Levinson. In Defence of Plato. Cambridge, 1953).
В настоящей попытке ответить профессору Левинсону я выделяю две совершенно неравнозначные задачи. Менее важная из них - защитить себя от множества обвинений - вынесена вперед (раздел А) с тем, чтобы личными оправданиями не слишком затемнять более важную задачу, а именно - дать ответ на выдвинутые профессором Левинсоном аргументы в защиту Платона (раздел В).
А
Увидев себя в изображении профессора Левинсона, я усомнился в истинности того, как я сам изобразил Платона. Уж если из книги современника можно вывести столь искаженное представление о его идеях и замыслах, то не тщетна ли надежда воссоздать более или менее правдивый облик автора, жившего двадцать четыре столетия назад?
Как же мне защититься от отождествления с мнимым прообразом портрета кисти профессора Левинсона? Все, что я могу - это показать, что по крайней мере некоторые неправильные переводы, ошибочные толкования и искажения платоновских текстов, которые инкриминирует мне профессор Левинсон, в действительности не существуют. Да и то лишь на двух-трех характерных примерах, выбранных наугад из сотен, так как подобных обвинений в его книге, кажется, больше, чем страниц. Поэтому мне остается только одно -

401
доказать беспочвенность по крайней мере части наиболее тяжких обвинений, выдвинутых против меня.
Я предпочел бы сделать это, не возбуждая встречных обвинений в искажении цитат и т. п. Однако, поскольку это мое стремление не нашло понимания у моих оппонентов, то я хочу, чтобы в этом вопросе у читателя была полная ясность. Как я теперь понимаю, профессор Левинсок, подобно другим платоникам, наверняка счел мою книгу не просто оскорбительной, но почти что кощунственной. А раз я и есть тот самый святотатец, то не пристало мне сетовать на резкое осуждение.
Итак, давайте разберем несколько примеров. Профессор Левинсон пишет: "Поппер поступил с Критием так же, как и с другими, к кому он не питает симпатий, излишне очернив его фигуру своими преувеличениями. Ведь цитируемые им строфы изображают религию хоть и выдумкой, но предназначенной служить всеобщему общественному благу, а не корыстным интересам придумавшего ее ловкача" (R. В. Levinson, op. cit., p. 273, note 72).
Так вот, коли эти слова не бессмыслица, они должны означать буквально следующее: в цитированных профессором Левинсоном местах моей книги (т. е. с. 230 и с. 183-184, которые соответствуют p. 179A и p. 140A или pp. 183-184E и pp. 142-143E1) я заявил или, по крайней мере, дал понять, что приводимые мною строфы Крития изображают религию не просто выдумкой, но выдумкой, "предназначенной служить... корыстным интересам придумавшего ее ловкача".
Я отрицаю, что делал такого рода утверждения или даже намеки. Наоборот, я старался подчеркнуть, что "всеобщее общественное благо" принадлежит к вопросам, в высшей степени занимающим Платона, и что его позиция в отношении религии "тождественна подходу к ней Крития". Моя критика основана на доводах, достаточно ясно выраженных в начале главы 8 (с. 179 настоящего издания), где я пишу: ""Для пользы своего государства", - говорит Платон. Вновь мы видим, что принцип коллективной пользы выдвигается в качестве основополагающего этического критерия".
Я утверждаю, что моральный принцип, который полагает в качестве нравственной цели "всеобщее общественное благо", не настолько хорош, чтобы служить основанием этики. Например, в том отношении, что заставляет лгать "во имя
1 В настоящем "Дополнении" буква "А" обозначает американские издания 1950 и 1956 гг., буква "Е" - английские издания, начиная с 1952 г. и далее. ** Перед авторскими ссылками на английские и американские издания "Открытого общества" мы указываем соответствующие страницы русского перевода. - Прим. редактора и переводчика.**

402
всеобщего общественного блага" или "для пользы своего государства". Другими словами, я пытаюсь показать, что этический коллективизм вреден, что он развращает. Однако я нигде не интерпретирую цитированные строфы Крития так, как это утверждает профессор Левинсон. Я должен был бы, наверное, спросить: "Кто же кого очерняет своими преувеличениями?", если бы не сознавал, что обвинения, предъявленные мне профессором Левинсоном, были спровоцированы суровостью моей критики и что это может в какой-то мере их оправдать, хотя и не делает их соответствующими истине.
Второй пример. Профессор Левинсон пишет: "Одно из самых нелепых утверждений Поппера состоит в том, что Платон якобы считал "благоприятным обстоятельством" присутствие в Афинах войск Спарты, вызванных для того, чтобы помочь удержаться Тридцати тиранам и их ужасному режиму, и не испытывал никаких чувств, кроме одобрения, при мысли об Афинах под игом Спарты. Нам внушают, что он был бы готов вызвать их снова, если их присутствие могло бы помочь осуществлению его замысла неоолигархической революции. Не существует текста, цитатой из которого Поппер мог бы обосновать подобное обвинение, ибо оно целиком проистекает из его представления о Платоне как третьей голове Поппером же сотворенного двуглавого чудища по имени "Старый олигарх и Критий". Огульное обвинение - не это ли наихудший из приемов охоты на ведьм?" (op. cit., p. 354 и след.).
Отвечу так: если это одно из моих "самых нелепых утверждений", то, значит, мне вообще не дано сделать таковых. Это утверждение я никогда не делал, и, более того, оно никак не вписывается в мои представления о Платоне, которые я попытался - по-видимому, не вполне успешно - выразить.
Я действительно убежден, что недоверие к простолюдину и этический коллективизм вели Платона к оправданию насилия. Однако я никогда не делал о Платоне каких-либо утверждений, хоть отдаленно напоминающих те, которые мне здесь неуклюже приписывает профессор Левинсон. Поэтому просто не существует текста, цитатой из которого он мог бы обосновать свое обвинение, ибо оно целиком проистекает из его представления о Поппере как третьей голове двуглавого чудища, сотворенного профессором Левинсоном из Отто Нейрата и Дж. Лаувериса.
Что же касается "огульного обвинения", то я могу лишь сослаться на книгу профессора Левинсона (р. 441), где говорится, что ему "помогает ответить на этот вопрос" - вопрос о "причине, постоянно склоняющей Поппера к тому, чтобы позволять себе подобные дурные измышления", установление

403
сходства между мной и "старшим соотечественником Поппе-ра, многогранным австрийским философом и социологом ныне покойным Отто Нейратом". (На самом деле, по своим философским воззрениям мы достаточно далеки друг от друга, что совершенно ясно следует как из работ Нейрата, так и моих собственных. Нейрат, к примеру, защищал Гегеля, но критиковал кантианство и мою увлеченность Кантом. О том, что Нейрат критиковал Платона, я впервые узнал из книги профессора Левинсона, но мне пока не известны соответствующие публикации Нейрата.)
Вернемся, однако, к моим мнимым "нелепым утверждениям". О чувствах, которые испытывал Платон, я написал (с. 242 = p. 195E = p. 190А) почти прямо противоположное тому, что сообщает профессор Левинсон (R. Levinson, op. cit., p. 354). Я вовсе не предполагаю, что Платон считал "благоприятным обстоятельством" присутствие в Афинах войск Спарты или что он "не испытывал никаких чувств, кроме одобрения, при мысли об Афинах под игом Спарты". Я пытался сказать нечто совсем иное, а именно - что правительство Тридцати тиранов пало "несмотря на благоприятные обстоятельства в форме мощной поддержки победоносной Спарты". Я предположил далее, что Платон, как и я, видел причину падения Тридцати тиранов прежде всего в их моральном крахе. Я пишу: "Платон чувствовал, что нужна была полная реконструкция программы. Тридцать тиранов потерпели поражение в своей политике силы в основном потому, что они оскорбили чувство справедливости у граждан. Их поражение носило, главным образом, нравственный характер".
Больше ничего о чувствах, которые испытывал Платон, я здесь не говорю. (Само выражение "Платон чувствовал..." в этом месте текста книги я употребил дважды.) Мое предположение состоит в том, что крах тирании Тридцати побудил Платона пересмотреть отчасти, хотя и не слишком радикально, свои этические воззрения. Здесь, однако, не содержится никаких предположений о тех чувствах, которые я, если верить профессору Левинсону, приписал Платону. Да мне, пожалуй, и в голову никогда бы не пришло, что кто-то умудрится вычитать такое в моей книге.
Я безусловно наделяю Платона долей симпатии к Тридцати тиранам и особенно их проспартанским намерениям, но все это, конечно, очень далеко от тех "нелепых утверждений", которые мне приписывает профессор Левинсон. Могу лишь добавить, что действительно выдвинул предположение о том, что Платон восхищался своим двоюродным дядей Критием - главой правительства Тридцати и разделял не-

404
которые из его взглядов и замыслов. Однако я написал также, что он рассматривал олигархию Тридцати как моральное поражение и что это побудило его внести изменения в свою коллективистскую этику.
Как видим, мой ответ на два обвинения профессора Левинсона занял почти такой же объем, как и они сами. От этого никуда не деться, а потому я вынужден ограничиться еще только парой примеров (из сотен). Оба они связаны с якобы неправильным переводом мною платоновских текстов.
Первый из них касается заявления профессора Левинсона о том, что мой перевод ухудшил, если не исказил, текст Платона. "Поппер, однако, как и ранее, использует в своем переводе неподходящее слово "deport" ("выслать") вместо "send out" ("отправить")", - пишет профессор Левинсон (op. cit, p. 349, note 244). Налицо явное недоразумение, вызванное ошибкой профессора Левинсона. Прочитав это место еще раз, он увидит, что я использую слово "deport" ("выслать") там, где в его переводе, а, точнее, в переводе Г. Фа-улера, стоит "banish" ("изгнать"). (Та часть этого фрагмента, где у Фаулера стоит "send out" ("отправить"), просто не вошла в приведенную мной цитату и заменена отточием.)
Из этого недоразумения следует, что реплика профессора Левинсона "как и ранее" в данном случае попала в самую точку. Ведь непосредственно перед только что обсуждавшимся отрывком он пишет обо мне: "Поппер усиливает свою интерпретацию [с. 209 = p. 166E = p. 162A] платоновского фрагмента ["Государство", 540 е/541 а] мелкими неточностями в переводе, стремясь создать впечатление большей склонности к насилию или пренебрежительному отношению в позиции Платона. Так, он переводит "send away" как "expel and deport"..." (R. Levinson, op. cit., p. 348, note 243). Скажу сразу: профессор Левинсон допустил тут еще один из своих промахов, даже два - в двух последовательных сносках. Дело в том, что Платон использует здесь не слово а слово Конечно,
различие невелико, но все жеимеет, по крайней
мере, "ех" от "expel", а среди его словарных значений находим "to drive away" (прогнать, отослать) и "to send away in disgrace" (отправить в опалу, прогнать с позором), или, как дает "Словарь древнегреческого языка" Г. Дж. Лиддела и Р. Скотта, "to send away with collateral notion of disgrace" (прогнать с коннотативным значением позора). Слово является немного усиленной формой- "to
send off" (отправить, прогнать), "to dispatch" (отправить, разделаться). В сочетании с Аидом (отправить в Аид) оно

405
"обычно означает отправить живого человека в Аид, т. е. убить его" (я цитирую словарь Лиддела и Скотта). В наше время некоторые могли бы даже "по-простому" сказать "to dispatch him" (разделаться с ним, прикончить его). Близкое значение подразумевается в отрывке 179 е из диалога Платона "Пир" - а именно на этот фрагмент ссылается профессор Левинсон (op. cit., p. 348), - когда Федр говорит, что боги, заполучив Ахилла, почтили его за доблесть и преданность Патроклу, "послав на Острова блаженных", тогда как у Гомера его посылают в Аид. Таким образом, очевидно, что ни один из переводов - "expel" или "deport" - неуязвим для критики, исходя из сугубо научных доводов. А вот профессор Левинсон уязвим, когда он, цитируя меня, пишет: "expel and deport", ибо я не употреблял эти слова таким образом. (Процитируй он меня "must be expelled... and deported", он был бы, по крайней мере, формально точен. Многоточие вносит сюда определенный нюанс, так как выражение "expel and deport" могло бы явиться попыткой преувеличить, "усилив" одно слово другим. Так эта мелкая неточность ведет к усилению моего мнимого злодеяния - приписываемого мне усиления моей интерпретации этого платоновского фрагмента мелкими неточностями в переводе.)
Впрочем, как бы то ни было, этот случай ничего не значит. Действительно, возьмем этот фрагмент в английском переводе П. Шори, чей авторитет вполне справедливо признает профессор Левинсон2. "All inhabitants above the age of ten, - переводит Шори, - they [the "philisophers who have become "masters of the state"] will send out into the fields, and they will take over the children, remove them from the manners and habits of their parents, and bring them up in their own customs and laws which will be such as we have described"3. Ну
2 Свою книгу Р. Левинсон посвятил Полю Шори. - Прим. переводчика.
3 В английском издании "Открытого общества" К. Поппер цитирует в
главе 9 этот платоновский фрагмент в собственном переводе (p. 166E =
p. 162A): "All citizens above the age of ten... must be expelled from the city and
deported somewhere in the country; and the children who are now free from the
influence of the manners and habits of their parents must be taken over. They must
be educated in the ways [of true philosophy], and according to the laws, which
we have described". Принятый русский перевод этого фрагмента таков: "Всех,
кому в городе больше десяти лет, они ["философы", ставшие "властителями
государства"] отошлют в деревню, а остальных детей, оградив их от воздей
ствия современных нравов, свойственных родителям, воспитают на свой лад,
в тех законах, которые мы разобрали раньше". Слова, взятые в квадратные
скобки, добавлены в принятый русский перевод нами и являются переводом
пояснения Поппера к слову "they", добавленного в перевод Шори. - Прим.
редактора и переводчика.

406
не совпадает ли это по содержанию с тем, что говорю я (хотя выражено, может быть, и не столь ясно, как у меня на с. 209 • p. 166E = p. 162A). Кто же поверит, что "отослать... всех, кому в городе больше десяти лет" можно как-то иначе, нежели путем насильственной высылки и депортации? Когда их будут "отсылать", они что, так и уйдут смиренно, бросив своих детей, если не будут угрожать им и принуждать их "философы", ставшие "властителями государства"? (Свое предположение о том, что их отсылают в "их... деревенские владения, за пределы собственно города" профессор Левин-сон обосновывает, что само по себе достаточно иронично, ссылкой на "Пир", 179 е и "Острова блаженных", т. е. место, куда Ахилл был отправлен богами, а, точнее - стрелой Аполлона и Париса. Уместнее было бы сослаться на "Гор-гия", 526 с.)
За всем этим просматривается важный принцип. Я имею в виду принцип, гласящий, что не существует такой вещи, как дословный перевод. Все переводы суть интерпретации, и мы должны всегда принимать во внимание контекст и даже похожие фрагменты.
В том, что фрагменты, которые я обсуждал на с. 208-209 = p. 166E = p. 162A вместе с только что цитированным, и в самом деле допускают такое объединение, убеждают подстрочные примечания самого П. Шори. Он ссылается в основном на фрагменты, которые я называю в тексте книги фрагментами "очищения холста или доски художника", а также на фрагмент 293 с-е ("казнить или изгонять") диалога "Политик": "И будет уже неважно, правят ли они по законам или без них, добровольно или против воли... И пусть они очищают государство, казня или изгоняя некоторых, во имя его блага... мы будем называть такое государственное устройство... единственно правильным". Интересующие нас слова он переводит "by killing or by deporting" (казня или высылая), тогда как профессор Левинсон - вместе с Фаулером - переводит их "by killing or banishing" (казня или изгоняя).
Профессор Левинсон (op. cit., p. 349) приводит более полную выдержку из этого фрагмента. Однако в своей цитате он опускает ту его часть, с которой у меня цитата начинается: "Правят ли они по законам или без них, добровольно или против воли". Эта деталь интересна тем, что отражает попытку профессора Левинсона представить данный фрагмент как нечто почти невинное. Сразу после выдержки из него профессор Левинсон пишет: "Добросовестная интерпретация сформулированного принципа [я не вижу здесь никакого "сформулированного принципа", разве только тот,

407
что все дозволено, если делается Зля пользы государства] требует хотя бы краткого обозрения общего замысла диалога". В ходе этого "краткого обозрения" замыслов и намерений Платона мы узнаем, что "другие традиционные и принятые ныне критерии, такие как должно ли правление осуществляться... добровольно или не добровольно или согласно закону или нет, отвергаются как не имеющие отношения к делу или несущественные". Прямого цитирования диалога нет, но слова, которые я выделил курсивом, почти совпадают, как видим, с началом (которое профессор Левинсон опустил) моей цитаты из обсуждаемого фрагмента диалога "Политик". Однако теперь оно появляется в совершенно безобидном облике. Правителям отныне не предписывают казнить или изгонять, как написано у меня, "по закону или без него". И у читателей профессора Левинсона создается впечатление, что этот вопрос здесь просто отброшен как второстепенный, как "не имеющий отношения" к обсуждаемой проблеме.
Однако у читателей Платона и даже у персонажей диалога создается другое впечатление. Даже "Сократ младший", который как раз перед этим отрывком (после начальных слов моей цитаты) восклицает "Прекрасно", поражен беззаконностью предлагаемых казней, поскольку сразу после провозглашения принципа "казнить или изгонять" (в конце концов, быть может, это действительно "принцип") произносит: "Обо всем прочем ты говорил, как нужно; а вот о том, что следует управлять [и, само собой, принимать столь суровые меры] без законов, слышать тяжко" (курсив, разумеется, мой, так же, как и слова, взятые в квадратные скобки).
На мой взгляд, эта реплика доказывает, во-первых, что начало моей выдержки - "по законам или без них" - действительно рассматривается Платоном как часть его принципа "казнить и изгонять"; во-вторых, что я был прав, начав цитату так, как начал ее; в-третьих, что профессор Левинсон просто ошибается, полагая, что слова "по законам или без них" подразумевают лишь то, что это - вопрос, который здесь "отвергается как не имеющий отношения" к существу обсуждаемой проблемы.
Истолкование данного фрагмента явно вызывает глубокое беспокойство профессора Левинсона. Тем не менее, в заключение этой своей тщательно продуманной попытки защитить Платона, сравнивая предлагаемые им меры с современной практикой, он приходит к такому видению обсуждаемого фрагмента: "В этом контексте платоновский правитель с его явной готовностью казнить, высылать и обращать в рабство там, где мы прописали бы когда - тюрьму, а когда -

408
психиатрическую службу, многое теряет из-за своего кровавого отблеска".
Я нисколько не сомневаюсь, что профессор Левинсон как истинный гуманист - демократ и либерал. Однако разве не тревожно видеть то, что страстное желание защитить Платона может побудить истинного гуманиста сравнивать нашу, конечно же, весьма несовершенную пенитенциарную систему и не менее далекие от совершенства социальные службы с заведомо беззаконными казнями, ссылками, обращением в рабство граждан "истинно знающим правителем" - добрым и мудрым человеком - "для блага государства"? Это ли не пугающий пример тех чар, которыми Платон околдовывает многих своих читателей, и опасности, таящейся в платонизме.
Чересчур много есть еще всего такого, перемешанного с обвинениями в адрес в значительной мере воображаемого Поппера, чтобы мне всем этим заниматься. Хочу, тем не менее, сказать, что я рассматриваю книгу профессора Левинсона не только как очень искреннюю попытку увидеть Платона в новом свете. И хотя я нашел только одно место, к тому же совсем малозначительное, убедившее меня, что в данном случае я допустил несколько вольное толкование соответствующего платоновского текста (но не его смысла), я не хотел бы тем самым создать впечатление, что книга профессора Левинсона не является очень хорошей и интересной, особенно если сбросить со счета все те места, где цитируют "Поппера", причем, как я показал, с определенными неточностями и очень часто демонстрируя при этом полное непонимание.
Есть, однако, вопрос, который важнее всех этих проблем личного порядка: насколько успешно профессор Левинсон защищает Платона?
В
Я усвоил, что при отражении очередной атаки на мою книгу кого-нибудь из защитников Платона лучше не отвлекаться на мелочи, а сразу искать ответы на следующие пять кардинальных вопросов:
(1) Каким образом опровергается моя мысль о том, что "Государство" и "Законы" фактически выносят обвинительный приговор Сократу, как он изображен в платоновской "Апологии Сократа" (на что обращается внимание в главе 10, второй абзац раздела VI)? Как разъясняется в прим. 55 к гл. 10, эту мысль фактически высказал Дж. Гроут и поддержал А. Тейлор. Если она справедлива, а я полагаю, что да, то тем самым получает поддержку и мое утверждение, о котором идет речь в следующем пункте.

409
(2) Каким образом опровергается мое утверждение о том, что антилиберальные и антигуманистические идеи Платона невозможно, по-видимому, объяснить тем, что ему, якобы, не были известны более подходящие идеи или что его взгляды были по тем временам сравнительно либеральными и гуманистическими?
(3) Каким образом опровергается мое утверждение о том, что Платон (в "Государстве", 540 е/541 а, и "Политике", 293 с-е) поощрял своих правителей к применению безжалостного насилия "для пользы государства"?
(4) Каким образом опровергается мое утверждение о том, что Платон установил для своих философов-правителей привилегию и вменил им в обязанность прибегать ко лжи и хитрости для пользы государства, особенно в сочетании с идеей улучшения правящего сословия (racial breeding), и о том, что он был одним из отцов-основателей расизма?
(5) Что говорится моими критиками по поводу моих
комментариев к цитате из "Законов", 942 а-b, взятой эпи
графом к "Чарам Платона" (более детально она обсуждается
в прим. 33 и 34 к гл. 6)?
Я часто повторяю своим студентам, что все написанное мной о Платоне неизбежно является всего лишь интерпретацией и что я бы не удивился, если бы Платон, повстречайся мне когда-нибудь его призрак, порадовал бы меня, показав ошибочность моей интерпретации. При этом я обычно добавляю, что ему было бы совсем не просто отказаться от многих сказанных им вещей.
Имея в виду эти пять перечисленных вопросов, можно спросить: добился ли в ответе на любой из них успеха выступающий как бы от имени Платона профессор Левинсон?
Убежден, что не добился.
(Г) Что касается первого вопроса, то я прошу каждого сомневающегося внимательно прочитать текст последней речи "Афинянина" в X книге "Законов" (от 907 d и до, скажем, 909 d). Обсуждаемое в нем законодательство касается преступлений, подобных тому, в котором обвинили Сократа. Я утверждаю, что хотя у Сократа был шанс (большинство моих критиков, основываясь на "Апологии Сократа", полагает, что Сократ, вероятно, избежал бы смерти, если бы выразил готовность удалиться в изгнание), "Законы" Платона ничего подобного не предусматривают. Я приведу выдержки из этой довольно длинной речи (в английском переводе Р. Бэри, приемлемом, кажется, для профессора Левинсона). Распределив на различные категории "виновных" (т. е. уличенных в "нечестии" или "болезни атеизма" - см. 908 с), "Афинянин"

410
рассуждает сперва о тех, "кто совершенно отрицает бытие богов, но от природы обладает справедливым характером... и, из-за глубокого отвращения к несправедливости, не склонны к совершению подобных поступков..." (908 b-с; неосознанно, конечно, здесь нарисован почти что портрет Сократа, не говоря уж о том важном факте, что последний, похоже, не был атеистом, хотя обвинен был в отсутствии благочестия и веры). О последних у Платона сказано: "Судья, опираясь на закон, должен присудить тех, кто впал в нечестие по неразумию, а не по злому побуждению и нраву, к заключению в софронистерий не меньше, чем на пять лет. В течение этого времени никто из граждан не должен иметь к ним доступа, кроме участников Ночного собрания, которые будут его увещевать и беседовать с ним [я бы перевел "заботиться о нем" ] ради спасения его души". Таким образом, "хорошие" нечестивцы получают как минимум пять лет одиночного заключения, оживляемого лишь "заботой" членов Ночного собрания об их страдающих душах. "Когда же истечет срок заключения, тот из них, кто покажет себя рассудительным, пусть получит свободу и живет вместе с другими рассудительными людьми. В противном же случае, то есть если он снова заслужит подобное наказание, его следует покарать смертью".
Мне нечего к этому добавить.
(2') Второй вопрос, быть может, наиболее важен с точки зрения профессора Левинсона, поскольку касается одной из его основных претензий ко мне. По его мнению, я ошибаюсь, утверждая, что среди тех, кого я называю "Великим поколением", были гуманисты куда последовательнее Платона. Он утверждает, в частности, что изображение мною Сократа как человека, совершенно не похожего на Платона, представляет собой чистейший вымысел.
Так вот, я посвятил очень длинное примечание (прим. 56 к гл. 10), фактически целое эссе, этой проблеме - Сократической проблеме - и не вижу никаких оснований для перемены своей точки зрения на нее. Тем не менее, хотел бы отметить здесь, что в этом своем предположении исторического характера относительно Сократической проблемы, я получил поддержку такого выдающегося знатока Платона, как Ричард Робинсон. Эта поддержка тем ценнее, что Робинсон подвергает меня уничтожающей и, возможно, вполне заслуженной критике за тон моей критики Платона. Те, кто читал его рецензию на мою книгу (R. Robinson // Philosophical Review, 1951, vol. 60), не смогут упрекнуть его в чрезмерном пристрастии ко мне. Профессор Левинсон (op. cit., р. 20) с одобрением цитирует его слова о моей "страсти к

411
обличению" Платона. Однако профессор Левинсон, хотя и отмечает в сноске на той же странице, что Робинсон "перемежает похвалу и порицание в своей пространной рецензии на "Открытое общество"", а в другой сноске (р. 61) справедливо упоминает Робинсона как признанного авторитета в вопросах "развития платоновской логики, начиная от ее сократических истоков и охватывая зрелый период", тем не менее скрывает от своих читателей, что Робинсон согласен не только с основными моими обвинениями Платона, но также, в частности, и с предложенным мной решением Сократической проблемы. (Кстати, Робинсон подтверждает также и правильность цитаты, которую я упомянул здесь в пункте (5), но об этом дальше.)
Поскольку Р. Робинсон, как мы узнали, "перемежает похвалу и порицание", некоторые его читатели (жаждущие обрести опору для своей "страсти к обличению" Поппсра) проглядели, возможно, лестное для меня признание, содержащееся в неожиданной концовке следующего яркого фрагмента его рецензии (R. Robinson, op. cit., p. 494):
"Д-р Поппер считает, что Платон исказил учение Сократа... Платон для него олицетворяет чрезвычайно опасное начало в политике, тогда как Сократ - очень благотворное. Сократ умер за право свободно беседовать с молодежью, а в "Государстве" Платон заставляет его относиться к ней снисходительно и с недоверием. Сократ погиб за истину и свободное слово, а в "Государстве" он пропагандирует ложь. Сократу была присуща интеллектуальная скромность, а в "Государстве" он выступает как догматик. Сократ был индивидуалист, а в "Государстве" он - крайний коллективист. И так далее.
Какими данными располагает д-р Поппер о подлинных взглядах Сократа? Они почерпнуты исключительно у самого Платона, из его ранних диалогов и, главным образом, из платоновской "Апологии Сократа". Таким образом, ангел света, которому д-р Поппер противопоставляет демона Платона, известен нам лишь в описании последнего! Это - абсурд?
По-моему, это не абсурдно, а совершенно верно".
Этот отрывок показывает, что, по крайней мере, один специалист по Платону, авторитет которого признает профессор Левинсон, нашел мой подход к Сократической проблеме не абсурдным. К тому же даже если моя идея решения Сократической проблемы является ошибочной, остается множество свидетельств существования в то время гуманистических тенденций.
Относительно речи Гиппия в диалоге "Протагор", 337 с (см. с. 105 = p. 70E; на этот раз профессор Левинсон,

412
похоже, не возражает против моего перевода - см. R. Levinson, op. cit., p. 144) профессор Левинсон пишет: "Мы должны начать с предположения, что Платон достоверно передает здесь хорошо известное мнение Гиппия" (р. 147). В этом я согласен с профессором Левинсоном. Но мы совершенно расходимся с ним относительно трактовки содержания этой речи. Мое мнение о ней стало теперь даже более твердым, чем то, которое изложено в тексте книги. Замечу попутно, что не припоминаю, чтобы я когда-либо заявлял о наличии свидетельств того, что Гиппий был противником рабства. По этому поводу у меня говорится, что "эти слова сказаны в духе афинского движения против рабства". Таким образом, развиваемый профессором Левинсоном аргумент, что я необоснованно "включаю его [Гиппия ] в ряды противников рабства", не имеет смысла.
Я рассматриваю ныне речь Гиппия как первый, быть может, манифест гуманистических убеждений, вдохновлявших идеи Просвещения и Французской революции: все люди - братья; условные, созданные человеком законы и обычаи разделяют людей и служат источником несчастий, многих из которых можно избежать. Поэтому задача улучшить мир, изменяя законы путем правовой реформы, не является неразрешимой для человека. Эти идеи, между прочим, вдохновляли и Канта. Шиллер называл конвенциональные законы "модой", которая сурово ("streng") - Бетховен говорил "frech" (оскорбительно, нагло) - разделила человечество.
Что касается рабства, мое главное утверждение, вызывающее несогласие критиков, состоит в том, что "Государство" содержит данные о существовании в Афинах тенденций, которые могут быть названы оппозицией институту рабовладения. Так, "Сократ" - персонаж "Государства" - иронически отзывается об афинской демократии (фрагмент 563 b, который я цитировал в главе 4, раздел II, с. 75 = p. 43E = p. 44A, но здесь даю в английском переводе П. Шори)4: "And the climax of popular liberty... is attained in such a city when the purchased slaves, male and female, are no less free than the owners who paid for them" .
4 В главе 4 (p. 43E = p. 44A) английского издания "Открытого общества" К. Поппер цитирует этот фрагмент в собственном переводе: "But the height of all this abundance of freedom... is reached when slaves, male as well as female, who have been bought on the market, are every whit as free as those whose property they are". Принятый русский перевод этого фрагмента таков: "Но крайняя свобода для народа такого государства состоит в том, что купленные рабы и рабыни ничуть не менее свободны, чем их покупатели" (см. с. 75). - Прим. редактора и переводчика.

413
У Шори есть множество перекресных ссылок на этот фрагмент (см. подстрочное примечание к с. 414), но он говорит сам за себя. Профессор Левинсон в другом месте пишет об этом фрагменте: "Пусть только что цитированный фрагмент внесет свою лепту в составление скромного перечня социальных грехопадений Платона" (op. cit., p. 176), а на следующей странице ссылается на него, когда говорит о "еще одном примере платоновского высокомерия". Однако здесь нет ответа на мое утверждение, что, взятый вместе с другим фрагментом "Государства", который я цитирую на с. 75 (= p. 43E = p. 44A), данный фрагмент свидетельствует о движении против рабства. Второй фрагмент (563 d), который у Платона следует сразу после разработки содержания первого (563 b - см. конец предыдущего абзаца), в английском переводе П. Шори гласит5: "And do you know that the sum total of all these items... is that they render the souls of the citizens so sensitive that they chafe at the slightest suggestion of servitude [Я перевел "slavery" ] and will not endure it?"
Как поступил профессор Левинсон с этим свидетельством? Прежде всего, он разъединяет эти два фрагмента. Обсуждение первого начинается лишь на р. 176, далеко отстоящей от р. 153, где он вдребезги разбивает приводимые мной свидетельства о существовании движения против рабства. На той же странице (р. 153) он отделывается и от второго фрагмента, ссылаясь на карикатурное искажение текста в моем переводе и выдвигая следующий довод: "Тем не менее, все это - ошибка; хотя Платон использует слово(рабство,
зависимость), оно содержит только метафорическое упоминание о рабстве в обычном смысле этого слова" (курсив мой).
Это может звучать правдоподобно, когда данный фрагмент отделен от непосредственно предшествующего ему, к которому профессор Левинсон обращается только через двадцать с лишним страниц, где объясняет его платоновским высокомерием (hauteur). Однако рассматриваемый в своем контексте вместе с сетованиями Платона на распущенное поведение рабов (и даже животных), он не оставляет никаких сомнений, что кроме того смысла, которым его пра-
5 В главе 4 (p. 43E = p. 44A) английского издания "Открытого общества" К. Поппер цитирует этот фрагмент в собственном переводе: "And what is the cumulative effect of all this? That the citizens' hearts become so very tender that they get irritated at the mere sight of anything like slavery". Принятый русский перевод этого фрагмента таков: "Если собрать все это вместе, самым главным будет... то, что душа граждан делается крайне чувствительной, даже по мелочам: все принудительное вызывает у них возмущение как нечто недопустимое" (см. с. 75). - Прим. редактора и переводчика.

414
вильно наделяет профессор Левянсон, данный фрагмент имеет и другой смысл, вытекающий из буквального понимания как "рабства". Ведь в нем говорится и подразумевается одно: свободные демократические граждане не выносят рабства ни в какой форме. Они не только не допускают никаких намеков на свою зависимость от кого бы то ни было (даже от законов, как пишет далее Платон), но стали столь мягкими сердцем, что не могут вынести "даже малейшего намека на принуждение" - такого, как состояние в рабстве "купленных рабов и рабынь".
Профессор Левинсон (op. cit., p. 153, после обсуждения второго из рассматриваемых фрагментов) спрашивает: "в свете этих свидетельств... что же тогда, честно говоря, можно привести в поддержку аргументации Поппера? Попросту сказать, ничего, если только слова употреблять в значениях хоть сколько-нибудь близких к буквальным". Однако его собственная аргументация опирается на применениев контексте, ясно указывающем на значение "рабство" - не в прямом смысле, но в качестве "только метафорического упоминания", как он сам незадолго до этого выразился6.
И тем не менее он говорит о "карикатурном искажении", которое внес буквальный перевод мною слова "Плоды этого ошибочного истолкования Платона обнаруживаются в предисловии к пьесе Шервуда Андерсона "Босой в Афинах"... где доверчивый драматург, следуя Попперу" (профессор Левинсон утверждает (op. cit., p. 24), что "андерсоновская версия Платона явно свидетельствует о тщательном и бездумном штудировании ее автором Поппера", но не утруждает себя доказательством этого странного обвинения)
6 Добавлено в 1965 г. То, что слово (рабство, зависимость)
используется в обсуждаемом фрагменте ("Государство", 563 d) в своем прямом смысле (в дополнение к переносному, которым это слово справедливо наделяет профессор Левинсон), подтверждает Шори - последовательный платоник и откровенный противник демократии. Профессор Левинсон считает Шори большим знатоком платоновских текстов. (Во многих случаях я могу согласиться с его толкованием Платона, поскольку он редко пытается придать текстам Платона более гуманный и либеральный облик.) Так, в подстрочном примечании к слову "servitude" в своем переводе
"Государства" (фрагмент 563 d) он ссылается на два параллельных фрагмента: "Горгий", 491 е, и "Законы", 890 а. Первый из них в английском переводе У. Лэмба (Plato with an English Translation. L.-N.Y. Изд. в серии "The Loeb Classical Library") гласит: "For how can a man be happy if he is a slave to anybody at all" ("Может ли в самом деле быть счастлив человек, если он раб и кому-то повинуется?"). В данном случае выражение "to be a slave" (быть рабом) имеет, как и в "Государстве", не только фигуральное значение "to submit oneself" (подчиняться), но также и буквальное. Суть дела

415
"сообщает, в свою очередь, своим читателям об этом упоминании рабства и решительно заявляет... словно получив полномочия от самого Платона, что афиняне... "выступали за освобождение всех рабов"..."
Так вот, весьма вероятно, что это замечание Максвелла (не Шервуда) Андерсона является преувеличением. Но где у меня можно найти хоть что-нибудь в этом роде? И чего стоит аргументация, если для ее защиты приходится приписывать своему оппоненту преувеличения или очернять его взгляды, навешивая на него (мнимые) грехи некоего "бездумного" читателя? (См. также предметный указатель на "Рабство" ("Slavery").)
(3') Профессор Левинсон, хотя и воюет с моим утверждением о том, что Платон поощрял своих правителей к применению безжалостного насилия, фактически нигде его не отрицает. Это видно из обсуждения им фрагмента ("Политик", 293 с-е), о котором уже шла речь в конце раздела А настоящего "Дополнения". Он отрицает лишь взаимное подобие ряда фрагментов "Государства" - фрагментов "очищения холста или доски художника" - вопреки мнению и моему, и П. Шори. Кроме того, он пытается обрести душевное равновесие и нравственную опору, ссылаясь на некоторые виды современной практики применения насилия. Боюсь, что это равновесие будет нарушено, если он перечитает выдержку из "Политика" (фрагмент 293 с-е) вместе с тем началом, которое я процитировал, а профессор Левинсон опустил, отбросив затем его как не относящееся к делу.
(4') Прежде чем вступать в какой бы то ни было спор с профессором Левинсоном относительно расистских идей Пла-
[продолжение сноски со с. 414] действительно заключается в неразрывности этих двух значений. Отрывок из "Законов", 890 а, представляющий собой искусный критический выпад против ряда софистов Великого поколения, в английском переводе Р. Бэри ("Laws" // The Loeb Classical Library, vol. ID выглядит следующим образом: "these teachers [who corrupt the young men] attract them towards the life... "according to nature" which consists in being master over the rest, in reality, instead of being a slave to others, according to
legal convention" ("...каждый увлекает других к сообразному с природой образу жизни, а такая жизнь будто бы поистине заключается в том, чтобы жить, одерживая верх над другими людьми, а не находиться в подчинении у других, согласно законам"). Платон прозрачно намекает здесь на тех софистов (см. с. 105 и прим. 13 к гл. 5), которые учили, что люди не могут быть рабами "сообразно природе" или "сообразно истине", но только по "узаконенному соглашению" (по установленным законам). Так Шори связывает этой ссылкой решающий в плане обсуждаемого вопроса фрагмент "Государства" с классической дискуссией по теории рабства ("рабства" в буквальном смысле).

416
тона и адресованных им "его" правителям предписаний использовать ложь и хитрость для пользы государства, я хочу напомнить своим читателям высказывание Канта: Хотя положение: "честность - лучшая политика" - является спорным, однако положение: "честность лучше всякой политики" - бесконечно выше всяких возражений (см. с. 180).
Профессор Левинсон совершенно справедливо отмечает (op. cit., р. 434, отсылая нас к с. 179 и след. = pp. 138E и след. = pp. 136A и след. и особенно с. 192 = p. 150E = p. 148A моей книги): "Прежде всего, мы должны согласиться, что в "Государстве" пропагандируется (курсив мой) использование лжи в определенных обстоятельствах для целей управления..." В конце концов, это и есть мой главный тезис. И ни в коем случае нельзя допустить, чтобы это признание заслонили попытки пренебречь им или умалить его значение, равно как и ответные разоблачения якобы сделанных мною преувеличений.
В том же месте профессор Левинсон признается также, что "несомненно, потребовалось бы прибегнуть к дару красноречия, чтобы заставить брачующихся "клясть судьбу, а не правителей", когда им скажут (см. с. 192 = p. 150E = р. 148А моей книги), что браки им выпали по жребию, тогда как на самом деле они подстроены правителями по евгеническим соображениям".
В этом состоял мой второй главный тезис.
Профессор Левинсон продолжает: "это единственный случай, когда Платон допускает, чтобы сообщали фактически откровенную ложь7, руководствуясь при этом, конечно, благими намерениями (а санкционирует он подобное лишь для таких целей), но только ложь и ничего более. Мы, как и Поппер, не в восторге от такой политики. К тому же, эта ложь и все другие ей подобные, которые могли бы найти оправдание в платоновском разрешении лгать, довольно общем по характеру (rather general permission), как раз и составляют ту основу, какая существует, например, для выдвинутого Поппером обвинения, будто Платон предлагает
7 Этот пример совсем не одинок, как можно видеть из главы 8 моей книги. Скажем, фрагмент, приводимый в тексте, к которому относится прим. 2 к гл. 8 ("Государство", 389 b), дает пример, отличный от того, который имеет в виду профессор Левинсон ("Государство", 460 а). Можно назвать и ряд других фрагментов: "Государство", 415 d, и особенно "Тимей", 18 с. Последний фрагмент доказывает, что Платон считал свое предписание лгать достаточно существенным, чтобы оно вошло в очень краткий конспект "Государства", который имеется в "Тимее". См. также "Законы", начиная с 663 d и по 664 b.

417
использовать "лживую пропаганду" в своем городе" (op. cit., р. 434-435; курсив мой).
Этого достаточно? Даже если я был бы не прав в остальных своих тезисах (что я, разумеется, отрицаю), разве все это, по крайней мере, не объясняет моих подозрений, что Платон не колебался бы и в дальнейшем применении своего "довольно общего по характеру разрешения" "использования лжи", особенно с учетом того, что он и в самом деле "пропагандировал использование лжи", как признает профессор Левинсон?
Более того, ложь используется здесь в сочетании с "евгеникой" или, точнее, с выращиванием сословия правителей.
Защищая Платона от моего обвинения в расизме, профессор Левинсон пытается выгодно сравнить его с некоторыми "хорошо известными" современными тоталитарными расистами, чьи имена я постарался не допускать на страницы моей книги (что буду делать и в дальнейшем). Он пишет в этой связи, что их "программа селекции" (breeding schedule) "была главным образом направлена на сохранение чистоты расы хозяев - замысел, который Платон, как мы со всей убедительностью постарались показать, не разделял" (op. cit., р. 541; курсив мой).
Действительно, не разделял? Быть может, цитируя одно из главных евгенических рассуждений Платона ("Государство", 460 с), я сделал неправильный перевод? Мой текст таков: "Сословие стражей должно быть чистым", - говорит Платон (в защиту инфантицида, т. е. ритуала убийства физически слабых младенцев) и в связи с этим выдвигает расистский аргумент, что мы, тщательно производя селекцию скота, вместе с тем с пренебрежением относимся к человеческому роду. Этот аргумент с тех пор повторялся много раз" (см. с. 85 = р. 51Е = р. 52А; курсив здесь изменен).
Ошибочен ли мой перевод? Или я не прав, утверждая, что со времен Платона это был главный довод расистов и блюстителей качества расы хозяев? И разве стражи не суть хозяева в идеальном государстве Платона?
Что касается моего перевода, то он немного отличается от перевода П. Шори8. Я процитирую это место в его переводе
8 В главе 4 английского издания "Открытого общества" К. Поппер цитирует выделенную курсивом часть этого фрагмента в собственном переводе: "The race of the guardians must be kept pure" (p. 51E = p. 52A). Принятый русский перевод этого фрагмента таков: "Младенцев, родившихся от худших родителей или хотя бы от обладающих телесными недостатками, они [правители] укроют, как положено, в недоступном тайном месте". - "Да, поскольку сословие стражей должно быть чистым* (см. с. 85). - Прим. редактора и переводника.


418
(курсив мой), включая и предыдущую фразу (об инфантициде): "...the offspring of the inferior, and any of those of the other sort who are born defective, they [the rulers] will properly dispose of in secret, so that no one will know what has become of them. - That is the condition, - he said, - of preserving the purity of the guardian's breed".
Как видим, последняя фраза в переводе П. Шори чуть слабее, чем у меня. Но различие пустяковое и не влияет на мой тезис. Во всяком случае я буду придерживаться своего перевода. Какой бы мы ни взяли вариант перевода, сохраняя основные используемые П. Шори слова: "At all events the breed of the guardians must be preserved pure" ("В любом случае порода стражей должна сохраняться чистой") или "If at all events [as we agree ] the purity of the breed of the guardians must be preserved" ("Если при всех обстоятельствах [как мы согласились ] чистота породы стражей должна быть сохранена"), - любой из них по смыслу совершенно совпадает с моим переводом данного фрагмента, приведенным в тексте книги (с. 85 = р. 51Е = p. 52A) и повторенным здесь. Поэтому я не могу понять, в чем разница между формулировкой профессора Левинсона, касающейся того самого "хорошо известного... плана селекции", вынашиваемого адептами тоталитаризма, и формулировкой Платона, касающейся его собственных замыслов улучшения человеческой породы. Даже если и есть незначительное отличие, оно не имеет отношения к существу проблемы.
Возможны различные точки зрения на то, допускал ли Платон - как редкое исключение - смешивание своих сословий (что могло бы явиться результатом продвижения в чине представителя низшего сословия). Я все же убежден в своей правоте. Однако не думаю, чтобы хоть что-нибудь изменилось, если бы исключения были разрешены. (Даже те современные приверженцы тоталитаризма, которых упоминает профессор Левинсон, допускали исключения.)
(5') Меня неоднократно и сурово критиковали за цитирование - или, скорее, неверное цитирование - фрагмента "Законов", 942 а-b, который я взял одним из двух эпиграфов к "Чарам Платона" (другой, противопоставленный ему, взят из известной речи Перикла на похоронах). Эти эпиграфы американские издатели напечатали на суперобложках американского издания. В британских изданиях подобной рекламы нет. Как это обычно бывает с обложками, насчет их оформления издатели со мной не посоветовались. (Однако я, безусловно, ничего не имею против варианта, выбранного моими американскими издателями: почему бы им, собствен-

419
но, не напечатать эпиграфы или какие-то другие выдержки из моей книги на суперобложках?)
Правильность перевода и интерпретации мною этого отрывка подтвердил, как ранее отмечалось, Р. Робинсон. Другие же мои критики дошли до того, что спрашивали меня, почему я сознательно не попытался утаить его первоисточник с тем, чтобы лишить читателей возможности сверить текст! И это несмотря на то, что я, по-моему, имел больше хлопот, чем большинство авторов, чтобы дать возможность читателю проверить любую цитату или ссылку. Так, я даю соответствующие справки о своих эпиграфах в начале каждого раздела "Примечаний" (если соответствующей главе предпослан эпиграф), хотя вообще-то не принято делать пояснений к эпиграфам.
Главное обвинение против меня в связи с использованием этого фрагмента состоит в том, что я не говорю или не подчеркиваю то, что он относится к военным делам. Однако здесь я располагаю свидетельством в свою пользу самого профессора Левинсона,который пишет (op. cit., p. 531, сноска, курсив мой):
"Цитируя этот фрагмент в своем тексте [с. 141-142 = р. 103Е = p. 102A], Поппер должным образом подчеркивает его отношение к военным делам".
Так что на это обвинение ответ дан. Однако профессор Левинсон продолжает: "...но [Поппер ] одновременно уверяет, что у Платона подразумевается соблюдение одних и тех же "военных принципов" во время как мира, так и войны, что их надо применять во всех областях мирного существования, а не только в программе воинской подготовки. Затем он цитирует фрагмент в превратном переводе, затушевывающем его военное содержание..." и т. д.
Итак, меня обвиняют, во-первых, за то, что я "одновременно уверяю", что Платон имеет в виду соблюдение этих военных принципов в периоды как мира, так и войны. Действительно, так я и пишу, цитируя Платона: именно Платон говорит так. Должен ли я это замалчивать? У Платона в английском переводе Р. Бэри ("Laws" // The Loeb Classical Library, vol. II, p. 477; курсив мой), который профессор Левинсон одобряет (я, однако, предпочитаю свой и обращаюсь к читателям с вопросом: есть ли между ними хоть какое-нибудь смысловое различие помимо различия в ясности), сказано: "...nor should anyone, whether at work or in play, grow habituated in mind to acting alone and on his own initiative, but he should live always both in war and peace, with his eyes fixed constantly on his commander and following his lead".
14*

420
И далее (R. Вшу, op. cit., p. 479): "This task of ruling, and of being ruled by, others must be practised in peace from earliest childhood..."
Относительно неадекватного перевода могу сказать одно: мой перевод практически совпадает с переводом Р. Бэри за исключением того, что я разбил на отдельные фразы два очень длинных предложения Платона, которые в своем исходном виде довольно трудны для понимания9. Профессор Левинсон, отмечая (op. cit., p. 531), что я допустил "совершенно незаконное использование" этого фрагмента, пишет: "его [Поппера ] журналистское злоупотребление отрывком из этого фрагмента на суперобложке" [упомянутая выше издательская реклама ] "и на титульном листе тома 1 книги мы разберем в примечании, где приводится также полный текст данного фрагмента".
Разбор моего "журналистского злоупотребления" в этом примечании, если не считать несколько мнимых "исправлений", которые я отвергаю, сводится в основном к тому же самому обвинению - что я поместил этот фрагмент на суперобложке и в других заметных местах. Профессор Левинсон пишет: "Эту маленькую уловку совершенно затмевает, однако, то, что Поппер сделал с этим фрагментом в других местах. На титульном листе тома 1 его книги, а также на суперобложке [кто же к кому несправедлив?] он поместил тщательно отобранную выдержку из него, а рядом - как ее полную противоположность - фразу из речи Перикла на похоронах... Это все равно, что напечатать параллельным текстом политический идеал и военное законодательство.
9 В главе 6 (р. 103Е = p. 102A) английского издания "Открытого общества" К. Поппер цитирует этот фрагмент в собственном переводе: "The greatest principle of all is that nobody, whether male or female, should be without a leader. Nor should the mind of anybody be habituated to letting him do anything at all on his own initiative; neither out of zeal, nor even playfully. But in war and in the midst of peace - to his leader he shall direct his eye and follow him faithfully... And in times of peace, and from the earliest childhood on should it be fostered - this habit of ruling others, and of being ruled by others". Принятый русский перевод этого фрагмента таков: "Самое главное здесь следующее: никто никогда не должен оставаться без начальника - ни мужчины, ни женщины. Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя действовать по собственному усмотрению: нет, всегда - и на войне и в мирное время - надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям... Упражняться в этом надо с самых ранних лет, и не только в военное, но и в мирное время. Надо начальствовать над другими и самому быть у них под началом" (см. с. 141-142). Курсив изменен нами - в соответствии с курсивом К. Поппера в приводимом им здесь переводе этого фрагмента Р. Бэри. - Прим. редактора и переводчика.

421
Однако Поппер не только не удосужился поставить читателя в известность об отношении этой выдержки к военным делам, но с помощью тех же самых искажений в переводе полностью избавился от всех тех частей фрагмента, которые это обнаруживают" (op. cit., p. 532; курсив мой).
Мой ответ на это весьма прост, (а) Искажений в переводе не существует. (ft) Я пытался показать в подробностях, что в данном фрагменте - при всем его военном содержании - формулируется, как и в выдержке из речи Перикла (которая, между прочим, также имеет отношение, хотя и в меньшей степени, к военным делам), политический идеал, а именно - политический идеал Платона.
Я не вижу никаких причин, которые могли бы поколебать мою убежденность в том, что я прав, считая, что этот фрагмент - подобно очень многим фрагментам "Законов" - выражает политический идеал Платона. Однако независимо от того, справедлива моя убежденность или нет, я, несомненно, дал ей солидное обоснование, подорвать которое профессору Левинсону не удалось. И поскольку я это сделал, и поскольку профессор Левинсон вовсе не подвергает сомнению факт моей убежденности в том, что я это сделал, то нет в том ни "маленькой уловки", ни большой, если я пытаюсь представить этот фрагмент тем, чем он, по моему убеждению, и является: платоновским изложением собственного политического идеала - его тоталитарного и военизированного идеального государства.
Возвращаясь к вопросу об искажениях в моем переводе, я ограничусь одним из них, которое профессор Левинсон находит достаточно важным, чтобы оно стало предметом обсуждения в его книге. Он пишет (op. cit., p. 533):
"Дальнейшие возражения касаются употребления Поппе-ром слова "leader". Платон использует слово, назы-
вая так и должностных лиц государства, и военачальников. Ясно, что он имеет в виду именно последних или же устроителей ("directors") атлетических состязаний".
Ясно, что для ответа у меня нет слов. (Может быть, мне следовало переводить "director"?) Всякий, кто заглянет в древнегреческий словарь, может удостовериться, что в своем исконном значении верно и точно переводится английским словом "leader" (или латинским "dux", или итальянским "il duce"). Словарь Лиддела и Скотта описывает это слово как причастие глаголаосновным значением
которого, согласно этим специалистам, является "to be first" (быть первым) - или "по времени", или "по положению или местоположению". Второму из этих смысловых вариантов

422
сопоставляется следующий ряд значений: "to lead, rule, govern, command, be leader or commander" (руководить, возглавлять, править, командовать, управлять, быть руководителем или начальником). Соответственно в статье "archon" находим значения: "a ruler, commander, captain" (правитель, командир, начальник), а также - применительно к Афинам - "высшие должностные лица в Афинах, числом девять". Этого достаточно, чтобы показать, что "leader" не есть искаженный перевод - при условии, что это значение подходит в тексте. Что это так, можно видеть из варианта Бэри, который, напомню, перевел фрагмент следующим образом: "but he should live always, both in war and peace, with his eyes fixed constantly on his commander and following his lead". Ha самом деле, слово "leader" очень хорошо соответствует тексту: именно его ужасающая пригодность вызвала протест профессора Левинсона. Поскольку он не в состоянии увидеть в Платоне сторонника тоталитарного правления (leadership), у него создается ощущение, что именно мой "превратный перевод" (R. Levinson, op. cit., p. 531) следует винить в тех ужасных ассоциациях, которые этот фрагмент пробуждает.
На мой взгляд, однако, ужас вызывает именно текст Платона, сформулированная им мысль. Я, как и профессор Левинсон, поражен словом "leader" и всем, с чем это слово перекликается. Однако мы не должны пренебрегать этими коннотациями, если хотим понять ужасную подноготную платоновского идеального государства. Именно это я намеревался - как можно тщательнее - донести до сознания читателей.
В своих комментариях я действительно подчеркнул тот факт, что хотя этот фрагмент относится к воинской подготовке, Платон не оставляет сомнений, что изложенные принципы должны пронизывать весь жизненный уклад его воинов-граждан. Гражданин Греции всегда был и должен был быть воином, и это в равной мере относится и к Периклу, и ко времени произнесения им надгробного слова по павшим в бою воинам, и к Платону и к эпохе написания им "Законов".
Вот эту-то суть и должны были как можно яснее обнажить мои эпиграфы. Для этого потребовалось убрать одно предложение из громоздкого платоновского фрагмента, опустив вместе с ним (как обозначено отточием) и некоторые из тех указаний на военную тематику, которые могли заслонить мою главную мысль. Я имею в виду тот факт, что данный фрагмент в равной мере применим и к войне, и к миру и что многие платоники восприняли его неадекватно, не уловив сути из-за его пространной и неясной формулировки и из-за

423
своего стремления к идеализации Платона. Вот так обстоит дело. Тем не менее в этих условиях профессор Левинсон обвиняет меня (op. cit., p. 532) в использовании "приемов", которые "создают необходимость проверять в мельчайших подробностях каждую приводимую Поппером цитату из платоновского текста" для того, чтобы "убедиться, как далеко сбился Поппер со стези объективности и беспристрастности".
Перед лицом таких обвинений и заявлений, а также подозрений, высказываемых в мой адрес, мне остается только пытаться как-то себя защитить. Однако я отдаю себе отчет в том, что никто не должен быть судьей в своих собственных делах. Именно по этой причине я хочу процитировать здесь то, что пишет Р. Робинсон о моем переводе этого платоновского фрагмента и о нем самом (R. Robinson // Philosophical Review, 1951, vol. 60, p. 491). Необходимо напомнить, что Робинсон "перемежает похвалу и порицание" в своей рецензии на мою книгу и что его порицание частью состоит в утверждении о предвзятом характере моих переводов Платона. Тем не менее, он отмечает:
"Как бы они ни были предвзяты, их ни в коем случае не следует игнорировать. Они привлекают внимание к реальным и важным аспектам платоновской мысли, которым обычно не придают значения. В частности, демонстрационный образец д-ра Поппера - страшный 942-й фрагмент "Законов", требующий никогда не действовать по собственному усмотрению, переведен правильно. (Следует, наверное, обратить внимание на то, что Платон предполагал применять это только к военной стороне жизни своих граждан, и начало фрагмента действительно напоминает наставление по воинской дисциплине. Однако к концу фрагмента проявляется явное желание Платона распространить его на все стороны жизни - ср. "А безначалие должно быть изъято из жизни всех людей" ["Законы", 942 d 1 ])".
Я чувствую, что нет необходимости что-либо добавлять к этому заявлению Р. Робинсона.
Подведу итоги. Невозможно, наверное, пытаться ответить даже на часть обвинений, выдвинутых против меня профессором Левинсоном. Я попробовал дать ответ лишь на несколько из них, учитывая по мере сил, что не столько важно выяснить, кто к кому несправедлив, сколько были ли опровергнуты мои утверждения относительно Платона. Повторю, однако, что никто не должен быть судьей собственным делам: я должен оставить это решать своим читателям.
Я все же не хочу заканчивать эту продолжительную дискуссию, не подтвердив вновь свою убежденность в огром-

424
ном интеллектуальном подвиге Платона. Мое мнение о том, что он был величайшим из всех философов, не изменилось. Даже его моральная и политическая философия как достижение человеческой мысли остается вне всякого сравнения, хотя я нахожу ее нравственно отталкивающей и по-настоящему ужасной. Относительно его физической космологии мое мнение изменилось в период, прошедший между первым и вторым изданиями этой книги (точнее, между первым английским и первым американским изданиями). Теперь я считаю его основоположником геометрической теории мира - теории, значение которой непрерывно возрастало на протяжении веков. Оценивать его литературный дар было бы с моей стороны, пожалуй, слишком самонадеянно. Мой критический анализ, как я надеюсь, показал, что величие Платона делает еще более важной борьбу с его моральной и политической философией, в частности, как предостережение тем, кто может попасть под действие его волшебных чар.

IV
(1965)
В примечании 31 к главе 3 я упомянул множество работ, которые, по моему представлению, предвосхитили мою точку зрения на политическую концепцию Платона. С тех пор, когда было написано это примечание, я прочитал книгу Дианы Спирмен "Современная диктатура" (Diana Spearman. Modern Dictatorship) - великолепный удар, нанесенный в 1939 г. по умиротворителям и диктаторам. Глава этой книги "Теория автократии" содержит один из самых глубоких и проницательных и в то же время один из наиболее кратких аналитических очерков политической теории Платона из всех мне известных.

УКАЗАТЕЛb ЦИТИРУЕМЫХ ОТРЫВКОВ ИЗ СОЧИНЕНИЙ ПЛАТОНА
Этот указатель составлен по предложению Ричарда Робинсона, которое он высказал в статье, опубликованной в "The Philosophical Review", vol. 60, 1951, p. 503. Цифры в скобках указывают на платоновские отрывки, использованные в книге. Цифры вне скобок указывают на страницы тома 1 настоящей книги, на которых цитируются или обсуждаются указанные в "Указателе" отрывки из сочинений Платона.

"Алкивиад I", 375
"Апология Сократа", 334, 377, 379, 381-2, 383, 384; (18 b-с) 381, (18 d-e) 381-2, (19 с) 237,373, 381, 381-2, (20 е/21 а) 384, (23 d) 381, (30 е/31 а) 240-1, (32 b-d) 169, 330, 378, 384, (40 и след.) 381-2, 398, 409 и след., 411
"Восьмое письмо" обсуждается в томе 2, см. примечание 2 к главе 11.
"Второе письмо", (314 с) 387
"Гиппий Больший", (303 b/с) 309
"Горгий", 383; (451 а/b, с, 453 е, 465 а, b/с) 396, (483 b) 157, 325, (488 е-489 b) 130, 157, 316, 325, (508 а) 318, 325, 396, (521 d) 171, (522 е) 396, (525 е) 333, (527 b) 325
"Государство", 131, 241-2, 244, 260, 272, 273, 283, 372, 377, 379, 381, 383, 396, 408-17; (344 а) 143, (358 с) 156, 324, 325, (359) 157, 316, 325, (362) 325, (365-8) 144, 326, 336-7, 349, 390, (369 b-с) 113, 272, 281, 298, 299, 307, (378 с) 284, 298, (380 d) 264, 272, (380е-381 с) 270, (387 d/e) 322, (389 b-d) 180, (390 е) 336, (397 е) 307, (398 е) 285, (406 с, 407 е) 180, (414 b-d) 182, 260, 335, 337, 338, (415 а-с) 182, 280, 298, (415 d/e) 281, (423 b) 116, 228, 369, (425 b-427 a/b) 278, (430 d) 136, 320, (432 b) 137,

321, (433) 127, 134, 320, (434 a-c) 82, 145, 280, (440 c-d) 85, 130, 315, (459 b) 85, 192, 342, (460 a-b) 192, (460 c) 85, 118, 283, (466 b/c) 147, 334, (468 c) 193, 342, (469 b-471 c) 194, 279, 345-7, (473 c-e) 173, 193-4, 343, 346-8, (474 c-502 d) 187, (475) 179, 186-7, 389, (476 b) 186-7, (484 c) 191, (485) 187-8, 266, 270, 298, 339, (489 b/c) 196-7, 350-1, (494 b) 196-7, 350, (494 c/d) 345, 347, 349, (495 d/e) 343, (496 c-d) 196-7, 231, 350, 370, (497 d) 174, (498 b/c) 174,
331, (498 d/e) 197, 351, (499
b-c) 350, (499 c/d) 346, (500
c-501 e) 187-8, 191, 192, 208,
209, 278-9, 342, (506) 187-8,
340, (508 b/c) 267, 340, (508
d-e) 270, (509 b) 340, (509 c-511
e) 266, 337, (519 e) 116, 141,
181, 213, 301, 336, (520 c) 208,
(520 d) 197, (525 e) 309, (527
a/b) 266, 270, (528 b-d) 310,
(534 d) 309, (535 a/b) 191, 341,
(536 a/b) 348, (537 c-e) 178,
332, (539 d) 175, (537-540) 175,
325, (540 c) 173, 179, 191, (540
e/541 d) 208, 209, 361, 404,(544
c) 72, 282, (545 d) 78, 272, (546
a) 117, 182, 270, 338, 348, 349,
(546 b) 118, 301-5, (546 c) 309,
(546 d/e) 195, 348-9, (546 e/547
a) 260, 272, (547 a) 182, 245,
390, (548 e-549 d) 73-4, 279,

428

УКАЗАТЕЛb ОТРЫВКОВ ПЛАТОНА



283, 388, (554 с и след.) 75, 275, (558 b) 275, 391, (558 с) 134,
316, (592 b) 347, (560 b) 75, (561
е) 316, (562 b-565 е) 76, 163,
275, 328, 345, (563 b-d) 316,
391, 412, (566 е) 76, 214, 245,
390, (571 b, 575 а) 388, (577 а и
след.) 76, 275, (577 с) 390, (580
b) 275, (588 с) 244, 388, (592 b)
347, (595 b) 284, 298, (608 е) 67,
(615 d) 333
"Евтифрон", 244, 390
"Законы", 272, 284, 379, 383, 409, 418 и след.; (634 d/e) 331, (636
b) 365, (649 d/e) 333, (676 а)
70, (575 b/c) 77, 261, 269-70,
276-7, (681 b) 280, (682 e-683
c/d) 280, 282, (683 e) 77-8, (689
c-d) 341, (690 b/c) 112, (704 d)
351, (709 e-714 a) 77, 276, 304,
(718 c-722 b) 180, 265, 335, 336,
392, (739 c) 140, 272, 321, (740
d-741 a) 365, (742 a-c) 230, 369,
(744 b) 318, (757 a) 134, 318,
(757 b-d) 308, 334, (797 d) 269-
70, 270-1, 278, (836 b/c) 365,
(838 e) 365, (895 b) 269-70, 272,
(895 d-e) 268, 309, (896 e, 898
c) 393, (903 c) 116, 138, 272,
300-1, 321, (904-909) 68-9, 184,
271, 338, (907 d-909 d) 409, (942
a) 141-2, 272, 321, (942 c) 141-2,
173, 321, (942) 423, (950 d) 369,
(966 e) 269-70, 272
"Критон", 377, 379; (45 e) 377, (47 e/48 a) 374, (51-54) 241, 377
"Менексен", 244, 371; (235 b) 244, (236 a) 366, (238 c-239 a) 134,
317, (245 c-d) 281, 345
"Менон, 169, 331, 383; (81 a) 389,
(86 d/e) 268 "Парменид", 388; (135 c-d) 175,332 "Пир", (178 e) 365; (179 e) 402, (191

b) 260, (193 d) 213, 271, (199 c/d) 268, (200 a) 388, (208 d), (174 e и след.) 396, 195, 259, 349 "Политик", 50 и след., 259, 262, 272, 273, 350, 383, 409, 415; (258 b) 350, (268 с-274 е) 51, 68, 83, 266, 335, (271 а и след.) 281,
335, 339, (274 d) 347, (289 be)
279, (292 с) 350, (293 с-е) 209,
260, 361, 106, (296 b, и след.)
336, (296 d) 68, (297 с) 260, 276,
(300 е и след.) 276, (301 c/d) 76
и след., 260, 276, (302 b и след.)
260, (303 b) 260, (304 c/d) 336,
(309 а) 279
"Протагор", 292, 299; (322 а) 101,
(337 а) 318, (337 е) 411 "Седьмое письмо", 259, 382; (314
b/с) 340, (325) 50, 349, 385,
(326 а) 382-3, 385, (342 а) 382 "Софист", 399; (223 с) 273, (242 е)
259, (248 е-249 с) 278, (252 е и
след.) 273 и след "Теэтет", 397; (142 а-143 с) 397-9,
(174) 267, (174 е и след.) 348,
397, (179 е) 387 "Тимей", 267, 285, 396; (18 c/d) 81,
280, (20 а) 385, (24 а-b) 278,
341, (45 b-с, 47 a-d) 389, (48)
62, 267, (50) 59, 262, (53 с-62 с)
309-15, (91 b-92 b/c) 69-70. От
рывки (42 а и след.) и (90 d и
след.) обсуждаются в томе 2, см.
примечание 11 к главе 11.
"Федон", 276, 330, 382, 383, 386; (65 а-66 а) 266, (70 е/71 а, 72 а/b) 260, (73 а) 386, (74 а) 266, (79 d) 389, (89 c-d) 350, 370, (100 d) 263
"Филеб", (16 с) 272, (48 c/d) 334, (59 a-c) 268
"Хармид", (157 с, 162 d) 338, 386

K.R.POPPER
THE OPEN SOCIETY AND ITS ENEMIES
Volume 1 THE SPELL OF PLATO
ROUTLEDGE and KEGAN PAUL
London and Henley

Выпуск издания осуществлен фирмой "Интерпракс"
ФИНАНСИРОВАНИЕ ИЗДАНИЯ ОСУЩЕСТВЛЕНО ФОНДОМ СОРОСА (США)
КАРЛ РАЙМУНД ПОППЕР ОТКРЫТОЕ ОБЩЕСТВО И ЕГО ВРАГИ
Том 1
ЧАРЫ ПЛАТОНА
Подписано в печать 09.09.92. Формат 84Х 108/32. Бумага офсетная № 1.
Гарнитура "Таймс". Печать высокая. Усл. пл. 23,52.
Тираж 40 000 экз. Зак. 1114. С37.
Отклонения по качеству обусловлены состоянием оригиналов,
представленных для съемки издательством.
Открытое общество "Феникс"
103009, Москва, Тверская ул., 6, строение 7.
Ярославский полиграфкомбинат Министерства печати и информации
Российской Федерации.
150049, Ярославль, ул. Свободы, 97.

<<

стр. 4
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ