СОДЕРЖАНИЕ

Министерство общего и профессионального образования РФ
Московский педагогический университет
А.В. РЕПНИКОВ
КОНСЕРВАТИВНАЯ КОНЦЕПЦИЯ
РОССИЙСКОЙ
ГОСУДАРСТВЕННОСТИ
МОСКВА 1999

Репников А.В. Консервативная концепция российской государственности.
Монография. М.: МПУ "СигналЪ", 1999. 172 С.

В монографии рассматривается отражение проблем государственного строительства в концепциях идеологов русского консерватизма конца XIX - начала XX вв. Основное внимание уделено взглядам Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева и Л.А. Тихомирова. Представлен анализ историографии проблемы и источниковой базы исследования. Рассмотрены теоретические разработки консерваторов, направленные на укрепление самодержавно - государственной системы России. Показано отношение идеологов консерватизма к либеральной и социалистической моделям государственного устройства.

Автор выражает глубокую благодарность сотрудникам Государственного архива Российской Федерации; Российского государственного архива литературы и искусства; Государственной публичной исторической библиотеки России; Государственной общественно-политической библиотеки.
________________Охраняется законом Российской Федерации об авторском праве. Использование и воспроизведение всей книги или ее части в какой-либо форме, электронными, механическими или иными способами, известными в настоящее время или изобретенными в будущем, включая фотокопирование, перезапись или размещение в любом информационном хранилище ЗАПРЕЩАЕТСЯ без предварительного разрешения автора!

(c) Репников А.В.
(c) Московский педагогический университет, 1999.
(c) Издательство МПУ "СигналЪ".

ОГЛАВЛЕНИЕ
ВВЕДЕНИЕ....................................................................................4
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ
И ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКИЙ ОБЗОР ПРОБЛЕМЫ
1. Историография проблемы....................................................8
2. Характеристика источников................................................31
ГЛАВА ВТОРАЯ. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ
КОНСЕРВАТОРОВ О ГОСУДАРСТВЕ И ВЛАСТИ
1. Консервативная оценка принципа государственности...............42
2. Содержание монархического принципа и
отличительные черты самодержавной монархии..........................63
3. Иерархический принцип в концепции консерваторов.................79
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КОНСЕРВАТИВНАЯ ОЦЕНКА ЛИБЕРАЛЬНОЙ
И СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ ПОСТРОЕНИЯ ОБЩЕСТВА
1. Либеральная модель государственного устройства и
консервативный идеал..........................................................97
2. Отношение консерваторов к социалистической модели
государственного устройства................................................111
ЗАКЛЮЧЕНИЕ............................................................................141
ПРИМЕЧАНИЯ............................................................................146


ВВЕДЕНИЕ
Обращение к проблеме государственной власти в концептуальных построениях русских консерваторов во многом определяется большой значимостью проблемы "традиция и модернизация". Одной из реалий наших дней становится необходимость адаптации старых государственных традиций к новым требованиям времени. Вопрос сохранения вневременных традиций обострен в сегодняшней России поляризацией мнений, когда понятия "традиция" и "модернизация" воспринимаются рядом политических партий как антагонистические. При этом с понятием модернизации связывается исключительно заимствование зарубежного опыта, а под традицией понимается выработка собственного пути общественного развития.
В свете этого проблема "традиция и модернизация" в контексте отечественной истории неразрывно связывается с проблемой "Россия - Запад". Должна ли Россия следовать своим самобытным путем или же существует только один общечеловеческий путь развития, универсальный для всех стран? В какой мере в период модернизационных изменений должны учитываться государственные традиции? Обращение к русской консервативной мысли конца XIX - начала ХХ вв. может помочь в поисках приемлемого соотнесения традиционных и модернизационных начал.
Обращение к консервативной идеологии приобретает особо актуальное значение, обусловленное следующими факторами:
1. Повышенным интересом в научных и политических кругах к изучению феномена российского консерватизма и, в частности, к идеям наиболее выдающихся отечественных консерваторов;
2. Возникновением в современной России условий для плюралистической оценки традиционализма. В советский период, если взгляды консерваторов и подвергались анализу, то он носил критический характер и отражал дух времени;
3. Отсутствием совокупного анализа взглядов Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева и Л.А. Тихомирова;
4. Общественно-политической значимостью затрагиваемых в данной работе проблем для изучения и обобщения наследия русской консервативной мысли.
Предметом данного исследования является идеология отечественного консерватизма на рубеже XIX - ХХ вв. При этом для изучения была выделена проблема государственной власти в идеологических построениях Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева, Л.А. Тихомирова. Выбор именно этих персоналий обусловлен наличием в их концепциях философско-политической преемственности, что позволило объединить данных мыслителей в группу консерваторов - государственников, которые противостояли как "славянофильской", так и "западнической" оппозиции самодержавию, развивая собственные оригинальные взгляды.
Особое значение приобретает выявление общего и отличного в теоретических построениях "славянофилов" и "консерваторов - государственников". Представители последней группы, имея аналогичные со своими предшественниками взгляды на наличие самобытного пути развития России, более остро ставили вопрос о необходимости жесткой государственной власти для противодействия политической, экономической и духовной экспансии Запада. Подобный культ государственности всегда отвергался славянофилами, выступавшими в большей мере как либеральные монархисты, чем как монархисты - охранители.
Славянофилы также не могли принять декларируемый государственниками принцип иерархичности и оправдание государственного насилия. В то время как славянофильские концепции нашли отражение в демократизации общества при Александре II, идеи консерваторов в значительной степени ассоциируются с контрреформами Александра III.
Хронологические рамки исследования охватывают период 1870-х гг. XIX в. - начало 1920-х гг. ХХ в. Выбор подобных хронологических рамок обусловлен выходом в 1871 г. отдельного издания книги Н.Я. Данилевского "Россия и Европа", положения которой были отличны от традиционного славянофильства и повлекли за собой дальнейшую разработку проблем российской государственности в новом ключе. В 1875 г. вышла в свет работа К.Н. Леонтьева "Византизм и славянство", содержащая систематизацию его философского миросозерцания. Несмотря на то, что труд Данилевского в то время еще не был известен Леонтьеву, обе книги имели много общего в оценках природы общественных изменений. Россия после 1861 г. была уже иной страной, что требовало от мыслителей понимания стремительно меняющейся общественно - политической ситуации. Единство консерваторов, аналогичность их мировоззренческих позиций - все это нашло отражение в книгах и статьях Победоносцева и Тихомирова. В целях решения задач, поставленных в данном исследовании, хронологические рамки данной работы были расширены, поскольку две фундаментальные работы Л.А. Тихомирова "Религиозно - философские основы истории" и "В последние дни" были созданы уже после 1917 г.
В соответствии с целью данного исследования автором решались следующие задачи:
1. Проведение историографического и источниковедческого обзора проблемы;
2. Выявление понимания консерваторами принципа государственности;
3. Классификация консервативных предпочтений самодержавной монархии, сходство и различие по данному вопросу со славянофилами;
4. Реконструкция отстаиваемых консерваторами принципов иерархии и жесткой государственной структуры. Наличие сходства и различия по данной проблеме в работах государственников;
5. Выявление консервативной оценки либеральной и социалистической моделей в применении к государственному устройству России.
Признание взаимной интеллектуальной толерантности различных точек зрения позволило применить сравнительный анализ как при компоновке и изучении историографии (отечественной и зарубежной), так и при анализе основных работ консервативных мыслителей. При этом необходимо подчеркнуть, что анализ отечественной консервативной мысли в данной работе проводится не в философско-политологическом, а в историческом аспекте, в контексте той исторической реальности, в которой жили и работали отечественные мыслители. При этом, разумеется, нельзя было не затронуть и религиозно - философские парадигмы консервативного мировоззрения, поскольку они не могут быть отброшены при изучении столь сложного явления, каким являлся русский консерватизм на стыке XIX и ХХ вв.
В каждой из глав работы изучение поставленных проблем было проведено в хронологическом порядке, что позволило проследить, как под влиянием модернизационных изменений развивалась отечественная консервативная мысль в лице Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева и Л.А. Тихомирова.
Научная новизна работы состоит, прежде всего, в том, что проблемы государственной власти в концепции отечественных идеологов консерватизма впервые выделены в комплекс, подлежащий целостному изучению. По отдельности каждый из рассматриваемых вопросов в той или иной степени изучался как отечественными, так и зарубежными исследователями, но комплексное изучение данной проблемы предпринято впервые. Более того, автор предпринял попытку синтеза концепций четырех идеологов консерватизма, объединенных им по принципу отношения к вопросам сохранения российской государственности, монархии и духовной традиции в период происходившей модернизации.
В работе опровергается тезис об исключительно "реакционно-охранительном" характере отечественного консерватизма, показывается оригинальность консервативного творчества, актуальность этих разработок, их востребованность и общемировая значимость. Последнее, в частности, показано на примере влияния теории культурно - исторических типов Данилевского на мировую философскую и научную мысль.
В то же время выявлены и противоречия в консервативных построениях, предпринята попытка, отказавшись от однозначно негативной оценки традиционализма, избежать противоположной крайности абсолютизации исследуемых концепций, что уже можно заметить в недавних историографических исследованиях.
Несмотря на многочисленные публикации последних лет, отечественный консерватизм остается "неизвестной землей" для широкого круга исследователей, а "упрощение" серьезного интеллектуального наследия, проводимое рядом авторов (Р. Мак-Мастер, А.Л. Янов и др.) способно привести к искажению подлинных мировоззренческих постулатов консервативных мыслителей. С целью выявления наиболее достоверных источников информации автор в первую очередь обратился к работам Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева и Л.А. Тихомирова. В данном исследовании были введены в научный оборот некоторые новые архивные материалы и работы ряда основоположников государственного консерватизма, содержание которых до настоящего времени не подвергалось подробному анализу в научной литературе, по причинам идеологического характера. Это, прежде всего, касается критических замечаний консерваторов в адрес либеральной и социалистической моделей государственного устройства, которые оценивались в советской и зарубежной историографии через идеологическую призму.


ГЛАВА I. ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ И ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКИЙ ОБЗОР ПРОБЛЕМЫ
1. Историография проблемы
Историографию, посвященную консерваторам-государственникам, можно условно разделить на пять этапов:
1-й этап - с 1870-х гг. XIX в. по 1917 г..
2-й этап - с 1917 г. до середины 1930-х гг.
3-й этап - с середины 1930-х гг. до конца 1960-х гг.
4-й этап - с конца 1960-х до конца 1980-х гг.
5-й этап - с конца 1980-х до конца 1990-х гг.
На первом этапе выход работ Данилевского, Леонтьева, Победоносцева и Тихомирова сопровождался многочисленными откликами на них в среде отечественной интеллигенции. При этом нужно отметить, что о консерваторах и их концепциях писали не профессиональные историки, а философы (Вл.С. Соловьев, В.В. Розанов, Н.А. Бердяев, С.Н. Трубецкой, С.Л. Франк, С.Н. Булгаков), публицисты (Н.Н. Страхов, Ю.Н. Говоруха - Отрок, Е. Поселянин, И.И. Колышко, Б.В. Никольский, А.В. Амфитеатров, Е.В. Аничков), литераторы (Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой, А.Г. Закржевский, Ф.Ф. Куклярский, Б.А .Грифцов, А. Белый, Д.С. Мережковский) и богословы (И.И. Фудель, К.М. Агеев, А.П. Храповицкий, И.И. Восторгов).
Несмотря на обилие публикаций, посвященных как персонально консервативным мыслителям, так и их книгам, сложно выделить из них работы научного характера. Современники, часто полемизировавшие с идеологами традиционализма, не стремились к беспристрастному анализу. Роль личных симпатий и антипатий в критических обзорах современников была выявлена в историографическом анализе А.П. Козырева "Константин Леонтьев в "зеркалах" наследников". Выводы этой работы относятся в равной мере не только к Леонтьеву. То же самое можно сказать об оценке Данилевского, Победоносцева и Тихомирова. В критических статьях "классиков русского религиозного ренессанса". Козырев отметил наличие "склонности к самолюбованию, примысливанию себя к рассматриваемому предмету или, скорее, предмета к себе" 1. Это "примысливание" своего индивидуального мировосприятия при изложении и критике взглядов консервативных мыслителей в определенной мере свойственно перечисленным выше философам, публицистам, литераторам и богословам. Особенно четко полемичность оценок выразилась в критических статьях либеральных авторов. Наиболее характерными в данном контексте являются критические публикации Вл.С. Соловьева, который, последовательно отстаивая либеральные ценности, подверг рассмотрению теории Данилевского, Леонтьева, Победоносцева и Тихомирова. Именно Соловьев начал либеральную "атаку" на консерваторов - государственников, постепенно втягивая в полемику все новых и новых участников, включая К.Н. Бестужева-Рюмина, К.Н. Леонтьева, П.Н. Милюкова, Н.К. Михайловского и других. До Соловьева построения Данилевского, послужившие, в определенной мере, основой идеологических построений консерваторов - государственников, воспринимались зачастую как что-то незначительное, не требующее серьезных откликов.
Соловьев полемизировал с Данилевским еще при его жизни. Полемика касалась религиозных вопросов и затрагивала взаимоотношения между православием и католичеством. Соловьев считал, что "православие и католичество не исключают, а восполняют друг друга". Он писал: "...Данилевский может справедливо указать на то, что я заступаюсь за католичество, защищаю его от различных обвинений" 2.
Основная полемика вокруг "России и Европы" развернулась на страницах "Вестника Европы" и "Русского вестника" уже после смерти ее автора, между Вл.С. Соловьевым и Н.Н. Страховым. Эта полемика выходила за рамки только конкретной работы Данилевского, поднимая "вечные" вопросы о соотношении общечеловеческих и национально - русских принципов.
Н.Н. Страхов считал, что книгу Данилевского "можно назвать целым катехизисом или кодексом славянофильства" 3. Именно эта страховская оценка "России и Европы" наиболее часто приводится в работах отечественных и зарубежных исследователей. По мнению Страхова, книга Данилевского завершает славянофильское учение, являясь кульминационной точкой развития славянофильской идеи. С другой стороны, Страхов всячески подчеркивал оригинальность работы Данилевского, который "нигде не опирается на славянофильские учения как на что-нибудь уже добытое..." 4. Особо подчеркивалось стремление Данилевского дать "более научную" основу национального мировоззрения, чем это было у славянофилов. Здесь на первый план выступала теория культурно - исторических типов, которую Страхов считал исходным пунктом всей книги, хотя относительно рассмотрения Восточного и других вопросов эта теория занимала в работе небольшое место (три главы из семнадцати). Теория культурно - исторических типов представляет наиболее оригинальную и значимую сторону учения Данилевского, не случайно Страхов с одобрением отмечал, что Данилевский "развивает свои собственные мысли и основывает их на своих собственных началах" 5. Отличие Данилевского от славянофилов, по мнению Страхова, именно в оригинальности обоснования особого, самобытного пути развития России путем обращения к "строго научной" теории культурно - исторических типов. Такое решение "полагающее предел иным несбыточным мечтаниям и сводящее нас на твердую почву действительности" - ставилось Страховым выше славянофильских обоснований самобытности России, как более реалистическое и научно обоснованное 6.
Точка зрения Вл. Соловьева была выражена в статьях "Россия и Европа" (1888 г.) и "Немецкий подлинник и русский список" (1890 г.). В статье "Россия и Европа" он подверг книгу Данилевского критике с точки зрения христианского универсализма. По мнению Соловьева, теория культурно - исторических типов ведет к проповеди национальной исключительности, а само деление человечества на культурные типы поверхностно.
Если, по мнению Данилевского, сельская община и крестьянский надел это экономическая основа грядущего славянофильского культурно - исторического типа, то для Соловьева "это не есть задаток особо русского будущего, а лишь остаток далекого общечеловеческого прошлого" 7 .
Если для Данилевского русская наука и искусство одна из основ самобытного развития, то, по мнению Соловьева, "русские способны участвовать в общеевропейской научной деятельности приблизительно в такой же мере, как шведы или голландцы", а сама наука в России "уже достигла наивысшей ступени своего развития и вступает в эпоху упадка" 8. Весьма невысокого мнения Соловьев был и о перспективах развития русской философии и культуры.
В целом же Соловьев считал, что нельзя обнаружить "никаких положительных задатков или хотя бы сколько-нибудь определенных вероятностей ...для великого и независимого будущего России в области мысли и знания" 9. Выход для России только в самом тесном внешнем и внутреннем общении с Европой. В противном случае, "утверждаясь в своем национальном эгоизме", Россия не сможет создать ничего великого или хотя бы просто значительного.
Верно выявив некоторые противоречия в теории культурно - исторических типов, Соловьев в то же время огульно отверг научную ценность теории Данилевского. Более того, предпочтение культурно - исторического типа всему человечеству (т. е., условно говоря, национального - общечеловеческому) способствует "всякому дальнейшему понижению нравственных требований" 10. Соловьев так же критически отнесся к "естественной системе" истории Данилевского. Для Соловьева эта система - "произвольное измышление" и совершенно ненаучный "дефективный" опыт.
В статье "Немецкий подлинник и русский список" Соловьев обвинял Данилевского в плагиате теории культурно - исторических типов у Г. Рюккерта (1823-1875), немецкого философа и историка, профессора университета в Бреслау. При этом, по мнению Соловьева, к "заимствованной" теории были добавлены "собственные псевдопатриотические взгляды" Данилевского 11. Эта точка зрения долго бытовала в историографии, и только в начале 50-х гг. ХХ в. американский исследователь Р. Мак-Мастер, проанализировав статью Соловьева, доказал, что тот, переводя тексты Г. Рюккерта на русский язык, произвел определенное "редактирование", изменяя их в нужном для себя направлении.
Постепенно полемика приобретала все более резкий тон, хотя в письме к Страхову от 6 декабря 1887 г. Соловьев и обещал, что "...ничего оскорбительного для памяти Н.Я. Данилевского в моем разборе не будет", и собирался "исключить или смягчить все резкое относительно самих идей и воззрений, излагаемых в "России и Европе" 12. Статья "Немецкий подлинник и русский список" вовсе не отличалась научной взвешенностью и утверждения о "списке" теории Данилевского с "немецкого подлинника" были явным полемическим преувеличением Соловьева. Сходство идеи Г. Рюккерта и теории культурно - исторических типов Данилевского открыто подтвердил и Страхов, но он при этом объяснил этот феномен тем, что сами исторические факты подталкивают разных мыслителей к аналогичным выводам.
На дискуссию обратил внимание и К.П. Победоносцев, крайне враждебно настроенный по отношению к Вл. Соловьеву 1 декабря 1890 г. он писал Е.М.Феоктистову: "Что это еще Вл.Соловьев блядословит в новой книжке "Вестника Европы" ? Когда будет возможно, пришлите мне взглянуть" 13. Исследователи полагают, что грубость Победоносцева вызвала именно статья "Немецкий подлинник и русский список".
В последнем крупном произведении "Три разговора", написанном в 1899 -1900 гг., Вл.С. Соловьев, обращаясь к взаимоотношению России и Европы, вновь затронул теорию культурно - исторических типов Н.Я.Данилевского. На этот раз мысли Соловьева были высказаны устами одного из участников "трех разговоров" - политика. По его мнению, вариация славянофильства, идущая от Данилевского и направленная "против Европы и нашего европеизма", тяготеет к проповеди вовсе не православия, а "какого-то китаизма, буддизма, тибетизма и всякой индийско-монгольской азиатчины"14, минуя "греко-славянскую, православную середину". На самом же деле "мы бесповоротные европейцы, только с азиатским осадком на дне души" 15. В заключение политик, выражающий точку зрения Соловьева, предложил рассматривать само слово "русские" как прилагательное к существительному "европеец". Таким образом, в последние годы жизни Соловьев вновь обратился к критике Данилевского и в речи выдуманного им персонажа - политика, проникнутой убежденным европеизмом, произнес свое последнее слово в адрес теории культурно - исторических типов.
Вл.С.Соловьев занимал видное место среди либеральных интеллектуалов и, в отличие от таких религиозных мыслителей, как В.В. Розанов, Н.А. Бердяев и С.Л. Франк, не изменил своего критического отношения к русскому консерватизму. Этому не помешали даже дружеские отношения с К.Н. Леонтьевым, который долгое время находился под обаянием личности Соловьева, хотя и исповедовал противоположные взгляды. Так, Леонтьев в своей работе "Владимир Соловьев против Данилевского" однозначно занял сторону последнего. Несмотря на то, что Соловьев критиковал брошюру Леонтьева "Наши новые христиане. Ф.М. Достоевский и гр. Лев Толстой", защищая Достоевского "от обвинения в "новом" христианстве", Леонтьев принял эту критику с уважением. Но дружественным отношениям двух мыслителей пришел конец.
Причиной разрыва стало чтение Соловьевым в Психологическом обществе 19 октября 1891 г. своего реферата "Об упадке средневекового миросозерцания". Леонтьев, прощавший Соловьеву критику славянофильства, теории культурно - исторических типов, национализма и, даже критику собственных работ, не смог простить высказывание о том, что история представляет собой богочеловеческий процесс, имеющий своей целью обожествление человечества и природы в духе Христовом. Он не мог допустить, что этот дух может действовать через атеистов. 23 октября 1891 г. К.Н. Леонтьев писал А.А. Александрову: "Изгнать, изгнать Соловьева из пределов Империи нужно..." 16. В то же время нельзя не учитывать, что реферат находился в тесной связи с другими работами Соловьева, и Леонтьев просто не хотел видеть этого в течение долгого времени, оправдывая в письмах друзьям соловьевские "заблуждения" оригинальным складом ума и молодостью.
Более подробное рассмотрение взаимоотношения Вл.Соловьева и К.Н. Леонтьева получили в специальной статье И.И. Фуделя, хорошо знавшего этих мыслителей. Он так же упоминал о попытках Соловьева написать статью, посвященную Леонтьеву. Статья была помещена в Энциклопедическом словаре Брокгауза-Ефрона, после смерти Леонтьева 17. Разбирая взаимоотношения двух мыслителей, И.И. Фудель отмечал, что оба они пришли к одному и тому же выводу, что "всемирная история уже кончилась", оба были самостоятельны, независимы и внепартийны в своих взглядах, и оба обладали даром художественного прозрения 18.
Что касается Победоносцева, то в его оценке Соловьев был более однозначен, обратив к нему злые слова эпиграммы:
В разных поприщах прославился ты много:
Как евнух ты невинностью сиял,
Как пиетист позорил имя Бога...19
Сам Победоносцев, используя данную ему власть, всячески препятствовал изданию работ мыслителя и крайне грубо отзывался о нем. Так, в 1882 г. он писал П.П. Вяземскому о своем возмущении "Русью", поместившей статью "полоумного Влад. Соловьева "О церкви и расколе" 20. 18 января 1892 г. Соловьев был вынужден обратиться к Победоносцеву с письмом, защищая от запрещения свой реферат "Об упадке средневекового миросозерцания".
Полемизировал Соловьев и с Тихомировым. Последний попытался перенести проблему свободы личности в религиозную область из политической области. Соловьев же связал проблему свободы и реальную религиозную политику государства, защищая религиозные традиции всех народов России. По его мнению, все рассуждения о свободе совести можно свести "к следующему умозаключению: общечеловеческий принцип справедливости есть вместе с тем необходимое требование христианства", иными словами христианские и общечеловеческие принципы взаимосвязаны и нерасторжимы 21. Постепенно полемика угасла, оставив каждого при своем мнении.
В лице Соловьева, полемизировавшего с идейными концепциями всех четырех консерваторов - государственников, проявилось яркое противостояние "западничества" и "почвенничества". При этом данное противостояние, хотя и походило внешне на полемику "западников" и "славянофилов", в корне отличалось от нее, поскольку происходило на новом витке исторического развития, в период активных модернизационных изменений.
Взаимоотношения и взаимооценки славянофилов и государственников получат более подробный сравнительный анализ в самом исследовании, пока же отметим, что Данилевский, Леонтьев, Победоносцев и Тихомиров резко выделялись из рамок традиционного "славянофильства". Видный исследователь славянофильства Н.И. Цимбаев в своей докторской диссертации отмечал, что историко-философские и социально-политические взгляды Данилевского "не совпадают с воззрениями поздних славянофилов. Истоки взглядов Данилевского не могут быть прослежены и в раннем славянофильстве" 22.
Значительный интерес представляет оценка Леонтьева его современниками-традиционалистами, с которыми он, казалось, должен был быть близок во взглядах. Леонтьевский культ государственности в сочетании с органической теорией был отторгнут славянофилами. И.С. Аксаков нашел в этих идеях "сладострастный культ палки", а Н.А. Бердяев и С.Н. Булгаков, обвинив впоследствии Леонтьева в проповеди деспотизма, окончательно отказали ему в преемственности славянофильской традиции. "Западники отталкивают его с отвращением, славянофилы страшатся принять его в свои ряды...", - писал В.В. Розанов 23.
Немногие сторонники Леонтьева, среди которых был и Л.А. Тихомиров, пытались как-то примирить леонтьевскую доктрину сильной государственной власти и положения "чистого" славянофильства. В статье "Русские идеалы и К.Н. Леонтьев", возражая критикам из консервативного лагеря, Тихомиров стремился доказать, что "еще старые славянофилы почувствовали необходимость осветить положение России при помощи идеи органического развития" 24, а Леонтьев, взявший на вооружение эту идею, вовсе не был реакционером, как доказывал это славянофил А.А. Киреев.
К числу устойчивых традиций, которые сложились в литературе, посвященной отечественным консерваторам, относится ссылка на критические отзывы современников. Многие фразы (например, слова И.С. Аксакова о "культе палки") стали уже хрестоматийными. Безусловно, для нас представляет большой интерес то, как оценивали современники деятельность и позицию того или иного мыслителя, но при этом необходимо помнить о наличии в этих оценках субъективности, поскольку при желании можно легко отыскать не только критические, но и положительные отзывы, что и происходило в течение долгого времени, когда исследователи просто отыскивали нужные цитаты современников. Можно было найти цитату как "клеймящую", так и "превозносящую". В подобной "войне цитат" работы самих консерваторов оттеснялись на задний план, а полемические суждения современников приобретали силу окончательного вердикта.
Мнения современников также не были чем-то застывшим. Происходящие события заставляли их по-другому посмотреть на воззрения своих политических оппонентов. Это, в частности, касается оценки Леонтьева представителями отечественной религиозно - философской мысли начала ХХ века, которые подвергли резкой критике леонтьевское понимание христианства. Н.А. Бердяев писал: "Леонтьева я решаюсь назвать сатанистом" 25. Для него это "страшный писатель", ищущий в христианстве черты "мрачного сатанизма", родственные его "больному" духу. Для С.Л. Франка корень мировоззрения Леонтьева - "эстетическое изуверство". С.Н. Булгаков вообще требовал отлучить Леонтьева от русского культурного типа и поставить его вне традиции православного миросозерцания. При этом особый акцент делался на интеллектуальном одиночестве мыслителя. Для него Леонтьев был человек, выходящий за рамки русского миросозерцания, человек другой эпохи 26.
Ярко выраженный нонконформизм леонтьевских взглядов возбудил критику со стороны совершенно различных по убеждениям людей: Вл. Соловьева, П.Н. Милюкова, Ф.М. Достоевского, Н.С. Лескова, И.С. Аксакова, Н.А. Бердяева, С.Л. Франка, С.Н. Булгакова, Д.С. Мережковского. При этом критиков волновало не столько отсутствие в леонтьевской философии истории моральных принципов как таковых, сколько то, что у Леонтьева была иная мораль, отличная от той, что всегда проповедовалась в широких кругах российской интеллигенции. Эта мораль объединяла либералов, славянофилов, народников, умеренных традиционалистов и представляла собой общечеловеческие принципы, которым Леонтьев рискнул противопоставить мораль ярких и духовно сильных индивидуальностей. Героическую мораль, подкрепленную богословием, он противопоставил морали "демократической середины" (выражение Н.А. Бердяева).
Под влиянием революционных событий начала ХХ века российская интеллигенция постепенно приходила к осознанию того, что созданные ею модели развития России могут оказаться разрушены жестокой реальностью и нужно не столько стремиться подогнать мир под идеальные концепции, сколько менять свои взгляды, сообразуясь с реалиями времени. С.Н. Булгаков писал в "Вехах" о том, что "невозможны уже как наивная, несколько прекраснодушная славянофильская вера, так и розовые утопии старого западничества" 27. Революционные события, трагедия гражданской войны и вынужденная эмиграция повлияли на оценки религиозными философами своих противников - консерваторов. Это, в частности, проявилось в новых работах Н.А. Бердяева и С.Л. Франка, о чем будет сказано ниже.
Несмотря на острый полемический характер дореволюционных стаей, посвященных отечественным консерваторам, в них очень четко выявлен элемент личного отношения к анализируемым концепциям. Авторы не стремились к беспристрастности и в этом определенная ценность их работ, которые позволяют четко проследить реакцию интеллектуальных представителей различных мировоззренческих групп на идеи государственников. В то же время нельзя не замечать и спорные моменты в этих работах.
Мировоззрение консерваторов оценивалось с различных общественно-политических и религиозно - философских позиций. Их отношение к проблеме государства и власти не подвергалось специальному исследованию. Очень большое внимание уделялось данным биографического характера, при этом допускались многочисленные повторы в изложении наиболее значимых жизненных событий, в то время как отдельные эпизоды их жизни оставались неосвещенными. И самое главное: Данилевский, Леонтьев, Победоносцев и Тихомиров рассматривались по отдельности, что не позволяло дать целостной картины взаимовлияния и взаимопроникновения их идей и взглядов. Весьма слабо прослеживаются попытки сопоставления проектируемой консерваторами идеальной модели государственности и реальной жизни того времени.
Определенный субъективизм в оценках присутствует и в мемуарах людей, хорошо знавших "политическую кухню" России. Великий князь Александр Михайлович, С.Ю. Витте, Е.М. Феоктистов, Н.А. Епанчин, обращаясь в своих воспоминаниях к государственной деятельности К.П. Победоносцева, зачастую оценивали ее с учетом личных пристрастий, и в целом весьма критически, хотя и были, подобно ему, монархистами 28.
Наряду с многочисленными публикациями мемуарного и полемического характера появляются статьи, содержавшие исторический анализ консервативной идеологии. Так, в 1907 г. в "Историческом вестнике" вышла работа историка Б.Б. Глинского "К.П. Победоносцев (Материалы к биографии)" 29. Автор объединил и проанализировал подборку различных воспоминаний о Победоносцеве. В работе получили отражение взгляды Победоносцева на самодержавие и общество, его государственная деятельность и те мировоззренческие принципы, на которых эта деятельность базировалась. Автор работы пришел к заключению, что попытки нейтрализации Победоносцевым западнической (либеральной) и славянофильской (традиционалистской) оппозиции самодержавию не привели к желаемым результатам. Стремление к консервативной стабильности, без "великих потрясений" оказалось несовместимым с происходящими в России модернизационными изменениями, когда общественное мнение все больше склонялось к поиску радикальных путей решения социально-политических проблем.
В 1911 г. вышел литературный сборник "Памяти К.Н. Леонтьева" 30. Имя этого мыслителя все еще оценивалось крайне неоднозначно, в том числе и в консервативных кругах. Из множества статей этого сборника наибольший интерес для исследуемой темы представляет статья А.В. Королева "Культурно-исторические воззрения К.Н. Леонтьева". В ней получила рассмотрение модель идеального, с точки зрения Леонтьева, государственного устройства. Было подробно проанализировано обоснование иерархического строения государства, критическое отношение к либеральной и социалистической моделям развития общества. При этом Королев постарался исключить из анализа личные симпатии и антипатии, что особенно значимо и выгодно выделяется на фоне остальных статей сборника, носящих в основном мемуарный характер.
Для второго этапа историографии характерно закрепление в работах советских исследователей резко негативной оценки консерваторов как "мракобесов" и "ретроградов". Каждому из них была отведена определенная "роль". Вполне конкретный человек превращался в некий абстрактный символ эпохи, утрачивая свою индивидуальность. Так, Данилевский стал защитником политики великодержавного шовинизма, Леонтьев - апологетом деспотизма и крепостничества, Победоносцев - крайним реакционером, Тихомиров - ренегатом и изменником делу революции.
Неоднократные высказывания консерваторов о пользе для Российской государственности именно монархической формы правления казались политическим противникам настолько ясными, что их даже не пытались анализировать. Общепринятым в исторической науке стал взгляд на консерваторов, как на фанатичных сторонников самодержавия, сильной государственной власти и православия.
После крушения самодержавия и начала претворения в жизнь антирелигиозной политики теоретические разработки сторонников самодержавия становились "не актуальными" даже как "исторический материал". Поэтому Данилевский и Леонтьев были практически забыты. Тихомиров интересовал советских исследователей больше как "ренегат", чем как серьезный теоретик монархизма.
В то же время после революции исследователи получили возможность широко публиковать и изучать переписку такого крупного государственного деятеля как К.П. Победоносцев.
Влияние К.П. Победоносцева на взгляды и политику Александра III стало основным предметом исследований Н.Н. Фирсова (1924 г.) и Ю.В. Готье (1928 г.)31. При этом оба исследователя обширно использовали переписку Победоносцева, анализируя его путь к вершинам власти.
Постепенно на первый план в характеристике К.П. Победоносцева вышел его убежденный монархизм, антилиберальная и антиреволюционная направленность его деятельности. Все это рассматривалось как воплощение его реакционной сущности и "мракобесия". Постепенно оценка взглядов Победоносцева свелась к определенному набору исключительно негативных штампов.
Имя К.Н. Леонтьева вообще надолго исчезает из упоминания. Во вступительной статье к воспоминаниям Леонтьева исследователь Н.Л. Мещеряков поставил его труды на одну ступень с разработками идеологов фашизма. "Страх перед неуклонно надвигающейся революцией диктовал К. Леонтьеву и диктует теперь фашистам одинаковые или очень сходные мысли и настроения", - писал советский исследователь в 1935 г. 32. После этого имя Леонтьева было предано забвению. Та же участь постигла и Данилевского. Определенный парадокс истории, отмеченный впоследствии западными исследователями, заключался в том, что, предав Данилевского забвению, И.В. Сталин во второй половине 40-х годов следовал в русле его геополитических разработок.
Л.А. Тихомиров обычно упоминался в работах, посвященных истории революционного движения в России как "ренегат", а его монархическая публицистика и концепция "монархической государственности" не рассматривались на серьезном исследовательском уровне.
В этот же период в русской эмиграции происходит определенный мировоззренческий поворот в результате которого либеральные критики консерватизма корректируют свои позиции. В 1926 г. Н.А. Бердяев выпустил в Париже фундаментальную работу "К.Н. Леонтьев (Очерк из истории русской религиозной мысли)" 33. Оценка политических взглядов Леонтьева в этой работе уже иная, чем та, которой Бердяев придерживался до революционных событий. Стремление к сильной государственности, призывы к иерархии и дисциплине, если и не получили полного одобрения, то во всяком случае стали рассматриваться с пониманием и сочувствием. Аналогичным образом отнеслись к Леонтьеву и многие другие русские эмигранты-интеллектуалы. После революционных потрясений они были склонны менее нетерпимо относиться к концепциям традиционалистов.
В другой работе "Философия неравенства", вышедшей в Берлине в 1923 г. и имевшей подзаголовок "Письма к недругам по социальной философии", Бердяев повторял многие основополагающие мысли Леонтьева. Он осуждал не только большевизм и социализм, но и либерализм с демократией. Бытие для него теперь было связано с неравенством, а качество личности и дух ставились выше количества, общества и материи. Ю.П. Иваск и другие исследователи творчества Леонтьева отмечали, что в "Философии неравенства" присутствовали те леонтьевские принципы, которые категорически отвергались Бердяевым в его дореволюционных работах.
С.Л. Франк в эмиграции отметил, что Леонтьев с гениальным прозрением предсказал "предстоящую коммунистическую революцию в России", а его взгляды представляют собой "очень глубокий и поучительный тип христианского мировоззрения..." 34.
В 1937 г. в Париже вышло исследование протоиерея Г.В. Флоровского "Пути русского богословия" 35, в котором в числе других мыслителей рассматривались К.Н. Леонтьев и К.П. Победоносцев. Автор подверг сомнению их искренность в отношении религиозных принципов. В этом Флоровский сблизился с оценками советского историка М.Н. Покровского, хотя и исходил из противоположных, не марксистских посылок. Так, например, оба исследователя были убеждены, что Победоносцев только внешне казался верующим, а на самом деле был поражен "ядовитым безверием". В работе Флоровского настойчиво проводилась мысль о том, что Леонтьев и Победоносцев были нерелигиозными людьми, мечтавшими только о строгой дисциплине и трактующими религию только в рамках этой дисциплины. При этом характеристики, данные Победоносцеву, носили уничижительный характер: "враг личного творчества", "скептик", который "духовной жизни не понимал, но пугался ее просторов", "ледяной человек" и т.п. 36. Флоровский считал, что практические действия Победоносцева привели к созданию иллюзии покоя, но эта иллюзия была развеяна жизнью. Отметим, что критические отзывы о К.П. Победоносцеве Г.В. Флоровского и Н.А. Бердяева, звучавшие в эмиграции, почти дословно совпадали с мнением советских исследователей (того же М.Н. Покровского).
Для третьего этапа характерно постепенное свертывание в СССР исследований, затрагивавших проблематику русского консерватизма. Имена Данилевского и Леонтьева становятся теперь достоянием узкого круга специалистов. Победоносцев и Тихомиров получают определенные "ярлыки" и дальнейшее изучение их наследия признается нецелесообразным. В то же время на Западе в послевоенный период наблюдается всплеск интереса к российским религиозно-философским мыслителям конца XIX - начала ХХ вв.
Из работ исследователей - эмигрантов заслуживают внимание книги "История русской философии" и "Русские мыслители и Европа", написанные богословом В.В. Зеньковским. Вышедшие в конце 40-х - начале 50-х гг. 37 в Париже, они были переизданы в России только спустя 40 лет. Фундаментальный труд "История русской философии" содержит очерк, посвященный биографии и взглядам Леонтьева. Зеньковский отмечал, что культ государственности, свойственный Леонтьеву, вытекал из того, "что он был натуралистом" 38. При этом Зеньковский расценивал увлечение натурализмом как масштабное явление, свойственное также Г. Рюккерту, А.И. Герцену и Н.К. Михайловскому.
В работе "Руccкие мыслители и Европа" Зеньковский сделал ценное наблюдение относительно мировоззрения Леонтьева, считая, что тот "был, конечно, философом реакции, но... защищал реакцию как единственное средство для творческого движения" 39. В отличие от "Истории русской философии" эта книга Зеньковского включала в себя очерк, посвященный Н.Я. Данилевскому. Исследуя параллельно взгляды И.С. Аксакова и основоположника теории "культурно - исторических типов", Зеньковский выявил различия между Данилевским и славянофилами по вопросу возможности синтеза Запада и России. В то же время он отмечал, что Данилевского нельзя полностью обособлять от славянофильства, хотя многие из его идей, и используются радикальными антизападниками: "...причину этого... нужно видеть не в логике идей и не в психологии тех. кто их исповедует, а в той объективной почве, на которой зреют люди и их идеи. Не пришло еще время для великого национального синтеза..." 40.
Зарубежные исследователи также уделили внимание взглядам Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева и К.П. Победоносцева. Правда, их трактовка была в значительной степени связана с внешнеполитической ситуацией сложившегося противостояния двух систем - капиталистической и социалистической. Так, американский исследователь Ганс Кон в своей книге, посвященной русской философии и ее представителям, проводил параллель между взглядами Н.Я. Данилевского и И.В. Сталина на западный либерализм. Кон писал, что Данилевского и Сталина объединяла ненависть к "плутократическому духу Запада" и вера в особую миссию России в отношении остального мира 41. Обращаясь к работам К.Н. Леонтьева, Кон особо подчеркнул выдвинутую им идею создания социалистической монархии в противовес западному либерализму. Учитывая, что книга Г. Кона вышла в США в 1955 г., можно объяснить проводимые в ней параллели между Н.Я. Данилевским и И.В. Сталиным духом времени.
Другой американский исследователь Эдвард Таден в своей работе "Консервативный национализм в России 19 века", вышедшей в 1964 г., стремился изложить позицию русских консерваторов, не "демонизируя" их 42. В книге подробно анализируется позиция Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева и К.П. Победоносцева, встречаются упоминания и о Л.А. Тихомирове. Основной акцент делался на то, что консерваторы являлись людьми, пытавшимися спасти дорогие им идеалы в эпоху наступающей капитализации, но все их попытки потерпели крах. При благородстве помыслов каждого отдельного мыслителя их действия часто оказывались только вредными. Симпатизируя либерализму, автор отдал должное оригинальности консервативных идей, разработанных в России, и высоко оценил интеллектуальный уровень ряда консерваторов. Стремление к объективной оценке и непредубежденному подходу выгодно выделяет книгу Э. Тадена на фоне других зарубежных исследований.
В 1967 г. в США вышла фундаментальная работа Роберта Мак-Мастера "Данилевский. Русский тоталитарный мыслитель" 43. Данилевский для автора - основатель тоталитарной философии, "учитель В.И. Ленина, И.В. Сталина и Адольфа Гитлера". Работа была прямо направлена на отождествление государственно-политической модели русских консерваторов и русских большевиков. Автор неоднократно сравнивал идеи Данилевского и Маркса. По мнению Р. Мак-Мастера, русский консерватизм и русский социализм одинаково враждебны Западу. Враждебность к капитализму, стремление к экспансии, неприятие буржуазных мировоззренческих ценностей - вот основные черты русского народа. Именно с этих позиций автор оценивал идеи Н.Я. Данилевского. Более подробно книга Р. Мак-Мастера будет рассмотрена в третьей главе данной работы, в параграфе, посвященном отношению консерваторов к социализму.
Итальянский историк Эвель Гаспарини дважды (в 1957 г. в Венеции и в 1966 г. в Париже) выпустил свою работу, посвященную Леонтьеву, в которой высоко оценил его систему взглядов 44. Считая, что Леонтьев был самым крупным реакционером в России XIX века, автор, тем не менее, включил его в число семи самых выдающихся русских писателей, поставив его наравне с А.С. Пушкиным, Ф.М. Достоевским и Л.Н. Толстым. Наряду с кратким изложением леонтьевской системы мировоззрения, Гаспарини уделил внимание конкретным прогнозам мыслителя, правда, несколько преувеличив их значение. Так, например, он призывал прислушаться к словам Леонтьева всех тех политических и церковных деятелей, кто в настоящее время несет ответственность за "состояние нашего континента".
В 1968 г. вышла работа американского исследователя Роберта Бирнса "Победоносцев: его жизнь и мысли" 45. Автор обширного монографического исследования посвятил изучению личности и взглядов Победоносцева значительную часть своей творческой жизни, внимательно изучил архивные материалы, хранящиеся в СССР, и постарался воссоздать внутренний мир своего героя. Для Бирнса Победоносцев вовсе не являлся оригинальным мыслителем и политиком, а скорее был кабинетным ученым, погруженным в прошлое. Стремление "привязать" русский консерватизм исключительно к прошлому вообще было до недавнего времени характерно для большинства исследователей, в том числе и зарубежных.
Забота Победоносцева о государстве и власти противопоставляется в работе Бирнса западному мировоззрению с опорой в первую очередь на индивидуума. Автор, одобряя некоторые нравственные установки Победоносцева, в целом критически оценил его отношения к парламентаризму и демократии, один из компонентов которой составляет индивидуализм.
Заслуживает внимание подмеченная Бирнсом особенность, согласно которой Победоносцев изначально не стремился дать самодержавию чисто рациональное или юридическое обоснование. Западные исследователи верно отмечали сакрализацию государственного начала и власти в мировоззрении консерваторов. При этом они трактовали эту особенность поверхностно, поскольку она имела прямую связь с православным мировоззрением, а религия оставалась за рамками их исследований. В провозглашаемых консерваторами религиозных ограничениях видели, прежде всего, насилие над личностью. Такое же насилие виделось ими в приоритете государственных интересов над интересами индивидуума. Так, представления Победоносцева о приоритете "деспотического и самовластного правления" Бирнс выводил из его критических взглядов на человеческую природу. Не ограниченные рамками материализма западные исследователи были ограничены другими мировоззренческими стереотипами и стремились несколько упростить трактовку русского консерватизма под эти стереотипы. Тем не менее, это не снижает общей значимости западных работ, посвященных русской консервативной мысли, хотя и обязывает относиться к ним с должной критичностью. В некоторой степени именно благодаря резонансу, вызванному зарубежными работами, советские исследователи обратились к разработке консервативного наследия.
Четвертый этап характеризовался возвращением в советскую историографию имен русских консервативных мыслителей. Это обращение к однозначно "заклейменному" консерватизму представляло собой вынужденное явление и было в значительной мере связано с необходимостью как-то отреагировать на зарубежные исследования, в которых проводилось сравнение между имперской политикой царской и советской России, между консерватизмом и большевизмом. С другой стороны, обращение к теме консерватизма было обусловлено необходимостью дальнейшего развития отечественной исторической и философской науки.
Практически каждая отечественная публикация, посвященная Данилевскому, Леонтьеву и Победоносцеву, теперь не обходилась без упоминания зарубежных публикаций, причем наряду с Г. Коном и Мак-Мастером фигурировали и более ранние работы (Н. Бердяева), а также статьи дореволюционных публицистов. Затрагивая ранее запретную тему консерватизма, авторы мотивировали свой интерес к "реакционерам" необходимостью ответа "буржуазным фальсификаторам". Таким образом, западные исследования невольно "спровоцировали" возрождение интереса к забытым на родине мыслителям. Теперь уже стало возможным публиковать о них статьи и защищать диссертации.
О связи между зарубежным "вызовом" и отечественным "ответом" на западные исследования свидетельствует не только акцентирование советских исследователей на необходимости отповеди "буржуазным фальсификаторам, пишущим о преемственности политики СССР-России в ее охранении и экспансионизме". Характерно, что имя Тихомирова, о котором на Западе не было никаких публикаций, так и осталось забытым.
В 1969 г. из небытия было возвращено имя Леонтьева. В "Вопросах философии" появилось исследование А.Л. Янова "Славянофилы и Константин Леонтьев", являющееся фрагментом его кандидатской диссертации. Статья начиналась со слов: "Интерес к истории русской консервативной мысли, и в особенности к крупнейшей фигуре ее, К. Леонтьеву, растет на Западе стремительно" 46. Перечислив ряд зарубежных публикаций, Янов направлял основной удар против книги Гаспарини: "...книга Гаспарини - акция пропагандистская. Причем акция, откровенно рассчитанная на безнаказанность. Акция, превосходно учитывающая пробелы в нашем знании истории русской консервативной мысли" 47.
Но Янов не только критиковал зарубежных исследователей. Он предлагал и свою точку зрения на российский консерватизм. Основная идея Янова состояла в том, что "деспотический стереотип" мировоззрения шел от охранителей (т.е. Леонтьева и других), а славянофилы были его противниками. В дальнейших исследованиях, посвященных данному вопросу, Янов продолжил сравнение леонтьевской государственно-политической концепции и мировоззрения славянофилов. Несмотря на определенную пристрастность, вызванную стремлением нанести удар по "пропагандистской мистификации" о "реальности советско-византийской угрозы", работы Янова интересны попытками разделения мировоззренческих посылок славянофилов и государственников, олицетворяемых в первую очередь Леонтьевым.
Характерно и появление анализа леонтьевского проекта "социалистической монархии", что было вызвано частым упоминанием об этом проекте в работах зарубежных исследователей. Зарубежная интерпретация отечественного консерватизма отчасти определила тон выходящих в СССР статей.
В 1971 г. была опубликована статья Н.В. Мордовского "К критике "философии истории" Н.Я. Данилевского" 48. Автор, опираясь на К. Маркса и В.И. Ленина, подверг критическому анализу теорию культурно - исторических типов Н.Я. Данилевского. В качестве недостатков теории отмечалось отрицание интернациональной преемственности в истории, выдвижение тезиса о враждебности Европы к России и поддержка внешнеполитического курса самодержавия. Проводилось сравнение идей Данилевского, О. Шпенглера и А. Тойнби. Особо подчеркивалось, что западные советологи (Г. Кон), опираясь на идеи Данилевского, пытаются провести параллель между концепцией панславизма и внешней политикой СССР.
В 1974 г. в Германии вышла книга русского эмигранта Ю.П. Иваска "Константин Леонтьев (1831-1891). Жизнь и творчество" 49. Ее выходу предшествовала огромная исследовательская работа. Автор сумел создать энциклопедическую работу с подробным изложением биографии Леонтьева и его взглядов. Были рассмотрены взаимоотношения мыслителя с Л.Н. Толстым, Ф.М. Достоевским, Вл.С. Соловьевым. Не отделяя Леонтьева от европейской культуры, Иваск наметил точки соприкосновения его идей с идеями Фр. Ницше, О. Шпенглера, Б. Пруста, выделил общее и различное во взглядах Леонтьева и французского философа Жозефа А. Гобино.
Относясь критически к приверженности Леонтьева деспотическим формам правления, Иваск отмечал, что в то же время парадоксальные проекты "социалистической монархии" и "подмораживания России" оказались более реальными, чем прогнозы И.С. Аксакова, М.Н. Каткова и Ф.М. Достоевского.
Симпатизируя личности Леонтьева, Иваск не стремился его идеализировать, видя, в отличие от Гаспарини, в нем не пророка, а прорицателя, поскольку пророк более склонен надеяться на исправление обличаемого им народа, а Леонтьев слишком однозначен в своих прогнозах грядущих катаклизмов.
Особо отмечая сбывшиеся и несбывшиеся прогнозы Леонтьева, Иваск писал: "Леонтьев был трезвее, даже практичнее многих других тогдашних и позднейших истолкователей русской идеи..." 50. В этой оценке он близок Э. Тадену, так же высоко ценившему прогнозы консервативных мыслителей.
В то же время работа Иваска носит в большей степени культурологический, а не исторический характер. Сам автор признавался в письме А.Н. Богословскому от 11 - 12 декабря 1975 г.: "Так называемой философии истории Леонтьева я не придаю большого значения. Как и завиральной теории триединого процесса. Это же детерминизм, т.е. рабская теория!" 51.
В силу ряда причин в СССР было весьма затруднительно проводить комплексное изучение консервативного наследия. Однако возвращение забытых имен отечественных консерваторов на страницы исторических и философских работ уже само по себе было позитивным явлением. В 1978 г. в Ленинграде вышел сборник "Социологическая мысль в России. Очерки истории немарксистской социологии последней трети XIX - начала ХХ века", в который вошла глава "Социальная философия неославянофильства", написанная И.А. Голосенко 52. Автор подверг подробному рассмотрению взгляды Н.Я. Данилевского и К.Н. Леонтьева. Были отслежены различия во взглядах двух мыслителей, предпринята попытка найти в их концепциях положительные моменты. Автор с одобрением отмечал критику Леонтьевым "отрицательных черт буржуазного прогресса" и "бессодержательности буржуазного либерализма". Затрагивалось и отношение консерваторов к социализму. В заключении автор критически писал о западных исследователях, которые, подобно Р. Мак-Мастеру, доказывали сходство и идейное родство консерватизма и большевизма в России.
Начало 1980-х годов было отмечено появлением ряда статей, посвященных консерваторам-государственникам. В 1980 г. увидела свет статья В.Н. Костылева "Ренегатство Л.А. Тихомирова и русское общество в конце 80-х - начале 90-х гг. XIX в." 53, являвшаяся фрагментом кандидатской диссертации. В статье была подробно проанализирована реакция общества на переход революционера Тихомирова в правительственный лагерь. Давались оценки этого события со стороны монархистов, политической эмиграции, русских революционеров. Были использованы многочисленные источники, в том числе и архивные материалы
К 1981-1982 гг. относится публикация серии статей Л.Р. Авдеевой, посвященных К.Н. Леонтьеву 54. Обращение к биографии и взглядам этого мыслителя, считавшегося в тот период "крепостником" и "реакционером", обосновывалось стремлением опровержения работ западных исследователей, чьи книги были связаны "с антикоммунистическим истолкованием религиозно-идеалистической концепции государства, разрабатывавшейся в работах К. Леонтьева, Н. Данилевского..." и других 55. Таким образом, зарубежные исследования, порой носившие полемический характер, в значительной мере способствовали появлению ответных исследований в СССР. При этом советские ученые, основывая свои работы на признании "исторической обреченности монархизма" и консерватизма, и отвергая критику в адрес социализма, принимали с определенными оговорками негативные отзывы консерваторов о буржуазной системе.
В противоборстве социалистического и капиталистического лагерей идеи, высказанные в конце XIX и начале ХХ веков, оказывались весьма злободневны. При этом Запад делал акцент на определенной преемственности между российскими и зарубежными мыслителями (Н.Я. Данилевским, О. Шпенглером, П.А. Сорокиным, Тойнби); на прогнозах в отношении грядущих войн и революций и на наличии тождества между русским консерватизмом и большевизмом как двумя тоталитарными моделями. Советская историография, сделав необходимые критические оговорки в адрес "буржуазных фальсификаторов", стремилась пойти дальше западной историографии, насколько это позволяли идеологические рамки.
В 1987 г. была защищена кандидатская диссертация В.Н. Костылева "Лев Тихомиров на службе царизма: (Из истории общественно - идейной борьбы в России в конце XIX - начале ХХ вв.)" 56. Эта работа представляла первое в советской историографии исследование деятельности Тихомирова и первый анализ его консервативно - монархической утопии, нашедшей свое отражение в книге "Монархическая государственность". Автор отмечал, что наследие Тихомирова-монархиста не известно на Западе и незаслуженно забыто в СССР. При этом необходимость изучения монархических работ бывшего революционера объяснялась тем, что многие положения охранительной мысли вошли в арсенал "современного антикоммунизма и буржуазной советологии".
Автор подробным образом проследил, как, порвав с революционным прошлым, Тихомиров попытался предложить свой собственный проект переустройства монархической системы и нейтрализации революционных радикалов в России. Но правительственным кругам оказался не нужен самобытный и оригинальный монархист - теоретик. Главный труд Тихомирова - "Монархическая государственность" остался невостребованным, а попытки предложить проекты модернизации самодержавия в период активных социально - экономических изменений были восприняты как нечто утопическое. В результате разочарованный Тихомиров отошел от политической деятельности.
К сожалению, Костылев не смог продолжить изучение жизни и взглядов Тихомирова. Посмертная публикация статьи исследователя "Выбор Льва Тихомирова" в журнале "Вопросы истории" за 1992 г. свидетельствует о серьезной разработке автором идейно-политической эволюции Тихомирова - значительной и малоизученной темы 57.
Для пятого этапа историографии характерно значительное увеличение доступной исследователям источниковой базы. Достаточно сказать, что к настоящему времени переизданы основные работы Данилевского, Леонтьева, Победоносцева и Тихомирова. Многие из этих работ были опубликованы впервые по архивным материалам.
Но гораздо более важно, что произошли кардинальные сдвиги в самом осмыслении места консерватизма в истории России. Постепенно преодолевались ограничения идеологического характера. В результате чего стало возможным свободно затрагивать оценку консерваторами социализма и либерализма.
Характерна высокая оценка русских консервативных мыслителей, высказанная со стороны лидера КПРФ Г.А. Зюганова в его докторской диссертации, а также в публикациях: "особое значение при анализе отечественной теории цивилизаций имеют исследования представителей так называемого "консервативно-охранительного" лагеря Н.Я. Данилевского и К.Н. Леонтьева" 58. Идеями отечественных консерваторов оперируют теперь и "правые" и "левые". Это свидетельствует о преодолении предубежденности в отношении консерватизма, но в то же время вызывает и определенную озабоченность излишне осовремененным подходом к данному вопросу.
Появление интереса к русским консервативным мыслителям можно заметить в самых различных кругах. При этом традиционалистские концепции часто пытаются трактовать в духе современной политической ситуации с целью обоснования своих собственных взглядов.
В 1990 г. в журнале "Нева" были опубликованы отрывки из вышедшей в США книги А.Л. Янова "Русская идея и 2000-й год" 59. К этому времени Янов уехал на Запад и стал американским профессором. В отрывке, посвященном русской консервативной мысли, Леонтьев и Данилевский были зачислены в проводники политики "деспотизма и имперской экспансии", что практически дословно повторяет суждения Р. Мак-Мастера. В 1992 г. вышла статья "Трагедия великого мыслителя (По материалам дискуссии 1890-х годов)" в которой Янов уже не обвиняет Леонтьева, а наоборот стремится "защитить" его от С.Ф. Шарапова, П.Е. Астафьева и других националистов 60. В том же году в статье "Три утопии" Янов, изложив леонтьевский проект укрепления российской государственности, приходит к выводу, что подобные призывы "идеологов реакционной демократии" оказались сходны с призывами монархических экстремистов начала ХХ века 61. Подобная переменчивость во взглядах одного и того же исследователя в определенной степени снижает научную ценность его разработок в области истории отечественного консерватизма, поскольку ставит под сомнение искренность его оценок.
В 1994 г. в России была переиздана на русском языке вышедшая в 1993 г. в США книга Уолтера Лакера "Черная сотня. Происхождение русского фашизма" 62, где было уделено внимание взглядам Данилевского и Леонтьева. Хотя автор и упомянул об этих мыслителях вскользь, он сделал интересное наблюдение, отклонив распространенное на Западе сравнение Данилевского и Сталина, поскольку идеи Данилевского "были весьма далеки от практики тоталитаризма ХХ века" 63. Подобно Г. Кону, Э. Гаспарини и Ю.П. Иваску, У. Лакер также особо выделил предсказания Леонтьева о грядущем государственном социализме в России. В то же время необходимо отметить наличие в книге чисто фактологических неточностей. Так на 40-ой странице дается сноска: "После 1917 года книга Н. Данилевского "Россия и Европа" была запрещена, в последние годы неоднократно переиздавалась в Москве". Во первых, никто "Россию и Европу" в СССР не запрещал. Об этом свидетельствуют перечисленные выше исследования, авторы которых пользовались этой книгой и цитировали ее в своих работах. Во вторых, в СССР книга Данилевского была переиздана после революции только в 1991 г. Следующее переиздание относится уже к 1995 г., т.е. вышло уже после книги Лакера. Так что говорить о "неоднократных переизданиях" книги нельзя.
Хотя западные авторы, изучавшие концепции русских консерваторов, и сделали много интересных наблюдений, "пробудив" советских исследователей и подтолкнув их к изучению данной проблемы, нельзя целиком полагаться на их оценки.
В 1991 г. были изданы две монографии отечественных исследователей А.А. Королькова и А.Ф. Сивака, посвященные К.Н. Леонтьеву 64. В работе Королькова "Пророчества Константина Леонтьева" социально - политическое, философское и литературное наследие мыслителя было рассмотрено через призму современности. Автор убедительно показал актуальность идей Леонтьева, обусловленную тем фактом, что в конце ХХ века перед Россией опять встал вопрос о "выборе пути". Корольков также развил распространенный в историографии тезис об интеллектуальном "одиночестве" Леонтьева, считая, что его идеи остались непризнанными и неоцененными современниками.
А.Ф. Сивак, напротив, расценил это "одиночество" как миф, который был создан с подачи В.В. Розанова и укрепленный авторитетом Н.А. Бердяева, считая, что Леонтьев был "хорошо известен в русских интеллектуальных кругах". Вопрос о востребованности идей Леонтьева проходит через книги обеих авторов, как и акцентирование внимания на судьбе России, ее противостоянии западным ценностям. При этом авторы не только рассматривают "триединую идею развития", религиозные и литературные взгляды Леонтьева, но и попутно опровергают мысль о нем, как о "реакционере", "националисте" и "крепостнике". В целом эти монографии сыграли позитивную роль как в изучении мировоззрения Леонтьева, так и в разоблачении многочисленных идеологических штампов, которыми в течение долгих лет было окружено имя мыслителя.
В период 1990-х гг. публикуется серия статей историка А.Ю. Полунова, в которых исследуется жизнь и государственно-политическая деятельность К.П. Победоносцева 65. Автор стремился показать неоднозначность и трагическую противоречивость этого государственного деятеля, отвергая крайние точки зрения. При этом была проделана значительная работа для того, чтобы очистить имя Победоносцева от пропагандистских "ярлыков". Было прослежено изменение взглядов Победоносцева от умеренно-оппозиционных до консервативно-охранительных. Подобную трансформацию автор объяснял реакцией в духе традиционализма на разрушительные последствия европеизации российской жизни.
Подробному рассмотрению деятельности Победоносцева на посту обер-прокурора Святейшего Синода была посвящена монография А.Ю. Полунова "Под властью обер-прокурора. Государство и церковь в эпоху Александра III", вышедшая в 1996 г. 66. Круг источников, привлеченных Полуновым, достаточно широк и разнообразен. Он включил в себя обер-прокурорские отчеты, документы из архивов Синода, публицистику, мемуары, письма Победоносцева. Глобальные проблемы церковно-государственных отношений выходят далеко за рамки практической деятельности обер-прокурора, заставляя задуматься о месте и роли церкви в жизни общества. По мнению автора, Победоносцев, будучи неординарной личностью, стремился к духовному обновлению российского общества через православную церковь, но "зачастую усердие обер-прокурора приносило лишь вред"67. Вина же за этот вред лежит не только на конкретном человеке, но и в определенной степени на обществе, которое не стремилось к духовному обновлению, предпочитая внутренней вере выказывание внешней, формальной, благонадежности.
Таким образом, даже бесспорно позитивные предложения Победоносцева оказывались "непроходными" или же выполнялись чисто формально, что постепенно подрывало веру и в самом обер-прокуроре, склонявшемся к применению насильственных средств "убеждения".
В 1995 г. В Ростове-на-Дону была защищена диссертация И.А. Иванникова "Проблема государственного устройства в русской политико-правовой мысли: (М.А. Бакунин, К.Д. Кавелин, К.П. Победоносцев)" 68 . В ней показано отношение К.П. Победоносцева к вопросам государственного строительства, которые рассматривались им через призму религиозного мировоззрения. Вызывает интерес и стремление представить идеи К.П. Победоносцева в "связке" с М.А. Бакуниным и К.Д. Кавелиным.
Заслуживает внимание статья Е.В. Тимошиной "Онтологическое обоснование права в правовой теории К.П. Победоносцева", которая сопровождает публикацию "Записок по законоведению" К.П. Победоносцева. Е.В. Тимошина верно отмечает, что "Конфликтность политико-правовых построений консерватизма и либерализма обусловлена прежде всего столкновением противоположных принципов христианского и секуляризованного мировоззрения" 69 .
В последние годы в центре внимания отечественных исследователей оказался и главный труд Тихомирова "Монархическая государственность". Появились статьи Ю. Булычева, И. Исаева, С.Б. Неволина, В. Белова А.В. Ремнева 70.
Статья С.Б. Неволина, вошедшая в антологию русской философии конца XIX - середины XX вв., отличается научным подходом к рассмотрению тихомировской модели монархической государственности. Автор подробно проанализировал теоретическое обоснование Тихомировым монархической власти, роли церкви в государстве, отметил общее и особенное во взглядах Тихомирова, Леонтьева и Победоносцева. В конце статьи приведена библиография основных работ Тихомирова. Остальные статьи были опубликованы в журналах или специальных сборниках, что обусловило краткость изложения. Авторы пересказывали основные биографические сведения из жизни Тихомирова и основные положения его работ. При этом публикации, за исключением статьи А.В. Ремнева носили ознакомительный характер, с чем было связано отсутствие в них научных комментариев.
В 1996 г. была защищена диссертация О.А. Милевского "Л.А. Тихомиров: (От революционности к монархизму)" 71. В этом же году вышла книга С.Н. Бурина "Судьбы безвестные: С. Нечаев, Л. Тихомиров, В. Засулич", в которой были проанализированы взаимоотношения Тихомирова с его бывшими соратниками, после разрыва с революционным прошлым, на следующий год эта тема получила продолжение в работе Г.С. Кана "Народная воля": идеология и лидеры" 72. Во всех этих работах большое внимание уделяется влиянию биографии Тихомирова, на формирование его монархических взглядов, подробно рассматривается каким образом происходил переход "от революционности к монархизму".
С началом переоценки взглядов на отечественную историю стало возможным более непредвзято рассматривать взгляды консерваторов на либерализм и социализм. В связи с этим на первый план вышло имя К.Н. Леонтьева, как наиболее последовательного критика этих концепций. Ему была посвящена глава в монографии С.С. Секиринского и Т.А. Филипповой "Родословная российской свободы" 73. Авторы проследили леонтьевскую оценку либерализма на примере соотношения его взглядов с взглядами Вл.С. Соловьева. К сожалению, позиция Леонтьева была однозначно истолкована как "демоническое обаяние жестокости и насилия, презрение к христианской кротости и всепрощению..." 74 .
Менее эмоциональная оценка содержится в статье Н.А. Шестакова "Константин Леонтьев и русский либерализм", автор которой, признавая значение либеральных ценностей, стремился дать идейную эволюцию Леонтьева под воздействием внешних факторов и внутренних размышлений, показывая мучительность отказа от либерализма и выделяя последовательно этапы этого отказа 75. По мнению Шестакова, в истории "взаимоотношений" Леонтьева и либерализма отразилась реальная история России эпохи Реформы-Контрреформы.
Крайне противоречивые оценки вызвали и высказывания Леонтьева о социализме. При этом, как уже было сказано, проявилось стремление истолковать взгляды мыслителя в духе современной политической ситуации, сделав его своим политическим "союзником". Произошло "второе пришествие" консерватизма, и цитаты из работ того же Леонтьева можно обнаружить на страницах совершенно противоположных по духу изданий. Особенно это касается оценок социализма.
Так, С.Г. Бочаров, обратившись к идее союза социализма с русским самодержавием, предложенной Леонтьевым, писал: "история не осуществила столь причудливой комбинации и, надо надеяться, уже не осуществит..."76. А вот Г.Д. Гачев считал, что Леонтьеву "...вполне эстетически приемлем мог быть восточный деспот Сталин (с его своеобразной... эстетикой...), а ныне Хомейни" 77. Одни стремились увидеть в Леонтьеве борца с социализмом, другие, подобно М.П. Лобанову, заметили в "сталинской загадочности" некий "соблазн... в духе К. Леонтьева, видевшего своеобразную красоту во всем, что выходит за пределы усредненности, буржуазной безликости" 78. Можно с уверенностью сказать, что работы консервативных мыслителей, написанные свыше ста лет назад, оказались актуальными и в наши дни, о чем свидетельствует их востребованность совершенно различными по мировоззрению кругами. С другой стороны, в отдельных случаях это переводит серьезные религиозно-политические размышления в плоскость публицистики, упрощая их, а порой и искажая в угоду современной политике.
В 1993 г. вышел сборник "К. Леонтьев, наш современник", включивший в себя статьи самого Леонтьева, его современников и сегодняшних исследователей 79. Особый интерес в нем представляет переиздание статьи А.В. Королева "Культурно - исторические воззрения К.Н. Леонтьева", а также статьи современных авторов Б. Адрианова "Иерархия - вечный закон человеческой жизни" и Ю. Булычева "Вольнолюбивый певец деспотизма". Особую ценность статьям придает то, что мировоззрение Леонтьева рассматривается в них не через классовую или политическую, а через религиозную призму.
Заслуживают внимания сборники, вышедшие в серии "Русский путь". Это двухтомник "К.Н. Леонтьев: pro et contra", вышедший в 1995 г., и однотомник "К.П. Победоносцев: pro et contra", вышедший в 1996 г.80. В сборниках содержится подборка статей современников, обращавшихся к взглядам этих личностей, и работы более поздних исследователей. Написанные с различных позиций статьи помогают создать представление о том, как воспринимались традиционалистские идеи различными исследователями. Большинство из авторов не стремились к беспристрастности и убежденно отстаивали свою точку зрения, что придает особую ценность статьям Вл.С. Соловьева, С.Н. Булгакова, Н.А. Бердяева и других современников. Сторонники взглядов Леонтьева и Победоносцева так же стремились высказать свою точку зрения, отнюдь не являясь слепыми апологетами консерватизма. В данном контексте пристрастность современников представляет интерес для исследователя.
В эти же сборники вошли переиздания фундаментальных исследований Н.А. Бердяева и Ю.П. Иваска о Леонтьеве, вышедшие за рубежом, и Н.Н. Фирсова и Ю.В. Готье о Победоносцеве, не переиздававшиеся в течение многих лет.
В 1997 г. вышла книга К.М. Долгова "Восхождение на Афон. Жизнь и мировоззрение Константина Леонтьева", автор которой использовал метод имманентного философско-эстетического анализа рассматривая особенности леонтьевского творчества в тесной связи с индивидуальными особенностями его личности 81. В ней подробно излагаются религиозно - философские, эстетические и социально-политические взгляды русского мыслителя. При этом большое внимание уделяется влиянию своеобразной леонтьевской эстетики на формирование его политических, религиозных и литературоведческих оценок. По мнению автора религиозный и эстетический критерий существенно повлиял на политические симпатии и антипатии Леонтьева.
В этом же году вышла работа В.И. Косика "Константин Леонтьев: размышления на славянскую тему", в которой подробно рассмотрен "Балканский вопрос" и его место в работах Леонтьева. Эта тема, связанная так же с его отношением к славянофилам, еще не подвергалась такому подробному рассмотрению 82.
Последние годы были отмечены не только всплеском интереса к теории культурно - исторических типов, разработанной Данилевским, но и попытками соединения этой теории с его социально-политическим взглядам. Это, в частности нашло отражение в кандидатской диссертации Н.Х. Нугмановой "Н.Я. Данилевский: традиции цивилизационного подхода в отечественной историографии" и книге А.Н. Аринина и В.М. Михеева "Самобытные идеи Н.Я. Данилевского". А.Н. Аринин и В.М. Михеев исследуют связь между различными видами научной деятельности Данилевского, показывая цельность его мировоззрения 83 .
В 1997 г. Вышла работа С.И. Бажова "Философия истории Н.Я. Данилевского", написанная на основе кандидатской диссертации. В ней подробно излагается влияние естественнонаучных исследований Данилевского на формирование его социально - политических взглядов. Как и Н.Х. Нугманова, С.И. Бажов считает, что формирование личности и идей Данилевского протекало под влиянием двух начал - традиционного и модернизационного. В результате, как считает исследователь, можно сделать вывод, что "ключевая структура и содержательная формула мировоззрения Н.Я. Данилевского - это сплав рационально - научных и консервативно - романтических воззрений".
Все вышеназванные работы несомненно внесли определенный вклад в изучение теоретической концепции отечественного консерватизма, и все же эта проблема изучена пока недостаточно. До сих пор в исторической литературе нет работ, в которых был бы проведен совокупный анализ взглядов Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева и Л.А. Тихомирова, чьи позиции имеют между собой много общего. Только проведение такого анализа может показать эволюцию отношений идеологов отечественного консерватизма к проблеме государственной власти на рубеже XIX - XX вв. Акцентирование на персоналиях, при всей своей важности, не может дать полной картины изменения теоретических посылок консерватизма под влиянием модернизационных процессов, происходивших в этот период в России.
Настоящее исследование является, таким образом, первой попыткой ликвидировать этот пробел в историографии отечественной консервативной мысли конца XIX - начала ХХ вв.
2. Характеристика источников
Основой данного исследования послужила следующая источниковая база:
- политические, философские и религиозно-богословские работы Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева и Л.А. Тихомирова;
- эпистолярное наследие;
- мемуары;
- архивные источники.
Характеристика источников дается по персоналиям в хронологическом порядке. Ключевым источником в разработке проблемы являются труды отечественных консерваторов - государственников, в которых нашли отражение их социально-политические и религиозно - философские взгляды на проблему властных отношений в России. К наиболее значимым работам относятся: "Россия и Европа" Н.Я. Данилевского, его политические статьи; "Византизм и славянство" К.Н. Леонтьева; "Московский сборник" К.П. Победоносцева; "Единоличная власть как принцип государственного строения" и "Монархическая государственность" Л.А. Тихомирова. Все эти произведения к настоящему времени переизданы, большинство из этих переизданий снабжено научными комментариями.
Относительно основного труда Данилевского отметим, что в 1991 г. после почти столетнего забвения "Россия и Европа" была переиздана в сокращенном варианте, а в 1995 г. вышла полностью, включая приложение статей его современников и сегодняшних исследователей с анализом книги 85 . В 1998 г. Были переизданы его политические статьи, снабженные научными комментариями.
Философские и публицистические статьи Леонтьева долгое время не переиздавались. Возвращение его трудов началось в начале 1990-х годов, когда вышли сборники: "Записки отшельника", "Цветущая сложность", "Избранное"87. В 1996 г. вышло обширное издание "Восток, Россия и Славянство" 88, в которое вошел ряд не публиковавшихся ранее статей. Изданию присущ высокий научный уровень: статьи снабжены комментариями, ряд из них дается с приложением черновых вариантов из рукописей Леонтьева.
Литературно-издательская деятельность К.П. Победоносцева была достаточно широкой и разнообразной, при этом значительное число опубликованных им работ не являлось его собственными сочинениями, а было воспроизведением книг и статей других авторов, в том числе и иностранных. Работы других авторов были включены и в "Московский сборник", неоднократно переиздаваемый Победоносцевым. Это касается широко известной исследователям статьи "Великая ложь нашего времени", представляющей практически идентичный конспект работы М. Нордау "Условная ложь культурного человечества". Тем не менее "Московский сборник" в наибольшей степени представляет взгляды Победоносцева на государство, религию, парламентаризм, социализм. Этот сборник, подвергнутый уничижительной критике либеральными и революционными кругами, был неоднозначно воспринят и охранителями. Б.В. Никольский и В.В. Розанов считали, что эта книга сильная в своей критической части не несет позитивного заряда. Политические противники Победоносцева (Вл.С. Соловьев, Н.А. Бердяев, А.В. Амфитеатров, Е.В. Аничков, Л.З. Слонимский и другие) вообще отвергали научную ценность работ Победоносцева.
В 1996 г. "Московский сборник" был переиздан вместе с другими работами Победоносцева, включая его дневниковые записи "Праздники Господни", педагогические заметки и ряд статей, публиковавшихся анонимно в периодических изданиях 89.
Заслуживают внимание опубликованные в 1998 г. "Записки по законоведению" К.П. Победоносцева, представляющие из себя курс лекций по праву, которые были прочитаны наследнику Николаю Александровичу. Записки показывают, отношение К.П. Победоносцева к проблемам государственной власти, формам государственного устройства, социально-политическим движениям.
Из многочисленных публикаций Л.А. Тихомирова наиболее важным источником по изучаемой проблеме является его фундаментальное исследование "Монархическая государственность". Вышедшее в 1905 г., оно было слишком сложным для того, чтобы пользоваться им в целях широкой монархической пропаганды, и не пользовалось спросом. В связи с этим оно было обработано И.И. Восторговым в доступной для широких масс форме. Сам Тихомиров еще раньше написал апробированный вариант "Монархической государственности" - книгу "Единоличная власть как принцип государственного строения". Обе работы Тихомирова были переизданы в начале 1990-х .91
Радикальные современники критически воспринимали работы Тихомирова, посвященные социализму, видя в них отступление от былых принципов и "заискивание" перед властью. Менее пристрастный подход позволяет увидеть, что Тихомиров, используя свой прошлый революционный опыт, попытался бороться с радикалами с помощью контрпропаганды. Наиболее значительными из его работ, посвященных анализу социалистического учения, являются "Социальные миражи современности" (1891 г.); "Новейшие заявления коммунизма и партикуляризма" (1892 г.); "Социализм в государственном и общественном отношении" (1907 г.); "Социально - политические очерки" (1908 г.). Все эти статьи, а так же ряд малоизвестных публикаций из "Русского обозрения" и "Московских ведомостей" вошли в сборники работ Л.А. Тихомирова: "Критика демократии", "Апология Веры и Монархии", "Христианство и политика", вышедшие в 1997 - 1999 гг.92
Статьи Тихомирова в периодической печати ("Русское обозрение", "Московские ведомости") и опубликованные им в разное время брошюры, несомненно, представляют определенный интерес в контексте общественно-политической борьбы конца XIX - начала ХХ вв., но основной фундаментальной работой, мимо которой невозможно пройти, является "Монархическая государственность", теоретическое значение которой до сих пор не получило должной оценки.
Для понимания философских основ историософии Тихомирова нужно обратиться к его книге "Религиозно - философские основы истории". Эта работа, создававшаяся с 1913 по 1918 год, была опубликована только в 1997 г.93
Основной корпус источников по истории консерватизма составили сочинения Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева. К.П. Победоносцева и Л.А. Тихомирова. Между тем, большое значение для характеристики взглядов консерваторов - государственников имеет их переписка, в ходе которой выдвигались и получали свое обоснование важнейшие положения их концепций. При этом порой бывает трудно провести четкое разделение между частными письмами и публицистическими работами. Многие письма Леонтьева и Победоносцева посвящены рассмотрению тех же вопросов, что и их статьи, а в переписке Тихомирова проскальзывают идеи, позднее нашедшие отражение в его работах.
Анализ переписки консерваторов - государственников составляет одну из важнейших задач, решение которой может позволить нам значительно расширить представление об отечественном консерватизме. Нельзя сказать, что эта переписка не изучалась. Так, обширное эпистолярное наследие К.П. Победоносцева интересовало еще дореволюционных исследователей его деятельности. Наиболее ценные в научном плане публикации его писем приходятся на 1920-30-е гг. В этот период вышли сборники "К.П. Победоносцев и его корреспонденты" и "Письма Победоносцева к Александру III" 94. Была опубликована его переписка с Н.П. Игнатьевым, Ф.М. Достоевским, Е.М. Феоктистовым и др. 95
Введенные в научный оборот эпистолярные источники позволили лучше понять механизм практического воплощения Победоносцевым его мировоззренческих ценностей. Однако авторы публикаций искали в письмах прежде всего факты, разоблачающие самодержавие и лично самого Победоносцева. В связи с этим особое внимание было обращено на взаимоотношения между Победоносцевым и Александром III, как в бытность того наследником, так и тогда, когда он уже стал императором.
В 1980-90-е годы, после перерыва, была продолжена публикация писем К.П. Победоносцева. В 1983 г. были опубликованы письма к Николаю II за период 1898-1905 гг. 96 Общая тематика сборника "Религии мира. История и современность", в котором были опубликованы эти письма, отразилась и на их тематической подборке. В основном они были посвящены вопросам религиозного характера. Обращение к эпистолярному наследию Победоносцева мотивировалось тем, что "до сих пор делаются попытки использовать имя бывшего обер-прокурора для пропаганды идей монархизма и антикоммунизма" 97. При этом одинаково критиковались как зарубежные "обвинители", так и зарубежные "апологеты" Победоносцева. В фальсификации взаимоотношений церкви и государства обвинялись и западные исследователи (в том числе и Р. Бирнс), и русская зарубежная церковь. Подобное критическое начало, наряду с положительными отзывами М.Н. Покровского и П.А. Зайончковского, приводимыми в доказательство важности писем Победоносцева, как исторического документа, понадобилось для обоснования обращения к наследию обер-прокурора. Таким образом, в качестве "оправдания" обращения к "запретной фигуре" консерватора опять выступала необходимость ответа на работы западных исследователей.
Публикации писем Победоносцева С.А. Рачинскому, А.Ф. Аксаковой и Е.Ф. Тютчевой, выполненные О.Е. Майоровой, обошлись уже без необходимых "оправданий" 98. Снабженные научным комментарием и серьезными предисловиями, эти публикации особенно интересны тем, что в них Победоносцев более открыт для собеседника, чем в своих публицистических статьях. Хотя тон писем, их тематика и язык представляют много сходного с "Московским сборником", Победоносцев более раскован в них, более резок в суждениях (например, в оценке реформ Александра II, в критике высшего петербургского общества и т.д.).
В 1996 г. впервые были опубликованы письма Победоносцева к С.Д. Шереметеву за период 1904-1907 гг. 99. Эти письма, извлеченные из Российского государственного архива древних актов, находились вне поля зрения исследователей. В то же время очень важно понять, что ж думал Победоносцев в последний период своей жизни о происходящих в России событиях. Письма предоставляют нам возможность почувствовать обеспокоенность Победоносцева, его фатальное ощущение краха всех тех идеалов, служению которым он посвятил свою жизнь.
Пониманию мировоззренческой эволюции Леонтьева в рамках традиционализма от охранительного консерватизма до "охранительного социализма" в немалой степени способствует изучение его переписки с В.В. Розановым, относящейся к последнему году жизни Леонтьева. Письма Леонтьева к Розанову были опубликованы последним в 1903 г. и включены в 1991 г. в виде приложения в книгу А.А. Королькова "Пророчества Константина Леонтьева". Письма самого Розанова вошли в 1990 г. в книгу его сочинений 100. Таким образом, извлеченные из архива розановские письма и переизданные письма Леонтьева, позволяют выяснить точку зрения мыслителей на реальные действия Александра III по укреплению самодержавно-монархической системы, а также узнать их прогнозы в отношении перспективы социалистической и либеральной идей в России.
Рассматривая публикации писем Леонтьева необходимо остановиться на выпущенном в 1993 г. сборнике, куда вошли письма 1854-1891 гг. 101 Некоторые из них уже публиковались в дореволюционных журналах и сборниках, а также за рубежом. Помимо уже известных писем в сборник 1993 г. вошли письма, хранящиеся в архивах. Все они снабжены научными комментариями, но, к сожалению, значительная их часть опубликована с серьезными сокращениями.
Тем не менее данный сборник представляет интерес для исследователей прежде всего благодаря предельной откровенности писем. В своих размышлениях о политике, религии, судьбе России и "охранительном социализме" Леонтьев откровеннее, чем в статьях, выражал свое мнение. Это не значит, что мы обнаружим здесь совсем "неизвестного" Леонтьева, но именно через личные письма можно воссоздать, хотя бы частично, внутренний мир их автора, узнать то, что самоцензура не допускала на страницы публикаций.
Следует также выделить публикацию в журнале "Литературная учеба" в 1996 г. неизданных писем Леонтьева из личного архива Н.С. Фуделя, внука И.И. Фуделя - друга К.Н. Леонтьева 102. Эти письма, написанные Леонтьевым в последние годы его жизни, заставляют по-новому взглянуть на бытующее в западной, а теперь уже и в отечественной историографии мнение о Леонтьеве-пророке. Основные предсказания о дальнейшей судьбе России и мира содержатся не столько в опубликованных при жизни статьях, сколько в личных леонтьевских письмах, только недавно ставших известными широкому кругу исследователей. Эти письма значительно дополняют характеристику взглядов Леонтьева на самодержавие, либерализм и социализм. Многое из предсказываемого, именно в частных письмах, осуществилось в реальной действительности.
Эпистолярное наследие Л.А. Тихомирова вплотную связано с его прошлой революционной деятельностью. Через свой жизненный опыт, связанный с отказом от революционного пути, Тихомиров оценивал происходившие в России события. В 1927 г. в вестнике "Каторга и ссылка" было опубликовано письмо Тихомирова к ссыльному С.С. Синегубу, а в 1928 г. там же были опубликованы отрывки из писем Л.А. Тихомирова А.С. Суворину за 1888-1890 и 1904-1907 гг.103 Отметим, что основная масса писем к Суворину не была включена в вышеназванную публикацию, и находится в данное время в РГАЛИ в фонде А.С. Суворина. Письма Тихомирова убедительно свидетельствуют, что власть настороженно относилась к нему, даже тогда, когда он уже занял свое место в среде консервативных идеологов. Переходя в лагерь монархистов, Тихомиров не думал, что бывшие соратники будут настолько негативно оценивать его поступки, а новые единомышленники отнесутся к нему с таким подозрением и недоброжелательностью. Письма за период 1904 - 1907 гг. касаются оценки происходящих в то время революционных событий. Наблюдая за действиями правительства, Тихомиров выражает сильные сомнения в возможности стабильного существования монархии в России. Пессимистические прогнозы о грядущей "резне" сменяются в письмах пренебрежительными отзывами о действиях властей. Характерно, что из-за противодействия цензуры Тихомиров начал устраивать чтение своих "непроходных" статей для единомышленников. Хранящиеся в архиве письма полны сетований Тихомирова на то, что "Монархическую государственность" никто не покупает, и вся работа пропадает впустую.
Более полному раскрытию внутренней борьбы Л.А. Тихомирова в период его отказа от революционной деятельности способствует изучение писем к М.В. Лодыженскому, русскому религиозному писателю, которые были опубликованы в 1992 г. 104. В этих письмах, написанных в 1915 г., Тихомиров попытался обобщить свой личностный опыт в философских и религиозных понятиях. Еще раньше он пытался определить влияние провидения на свою жизнь. В этих письмах мы неожиданно встречаемся с Тихомировым как мистиком и религиозным философом. По своему направлению письма примыкают к эсхатологическим и религиозным работам Тихомирова и еще раз подчеркивают, что духовные интересы бывшего революционера были тесно связаны не только с проблемой монархической государственности, но и с идеями христианского мистицизма.
Особое значение для изучения взглядов консерваторов имеют их дневники и воспоминания. Они важны для уточнения многих фактов общественно-политической жизни отечественных традиционалистов, понимания их взглядов, анализа их полемики. Правда, как и во всяких других мемуарах, их авторы пишут главным образом о своих личных ощущениях, но подобный взгляд только помогает лучше почувствовать их внутренний мир. При этом можно достаточно четко выявить симпатии и антипатии писавших. Так, для понимания отношения К.Н. Леонтьева к славянофилам и их идеям важное значение имеет его автобиография "Моя литературная судьба", опубликованная в "Литературном наследстве" в 1935 г. и снабженная научными комментариями. В ней Леонтьев рассказывает о своих встречах с М.Н. Катковым, Ф.Н. Бергом, М.Н. Погодиным, И.С. Аксаковым. Большой интерес представляет леонтьевская оценка славянофилов: "...я убедился и узрел очами своими, что если снять с них пестрый бархат и парчу бытовых идеалов, то окажется под этим приросшее к телу их обыкновенное серое, буржуазное либеральничание, ничем существенным от западного эгалитарного свободопоклонства не разнящееся" 105. Обращение к этим воспоминаниям показывает, что испытывавший симпатии к славянофилам Леонтьев во многом пересмотрел свою позицию после личного общения с ними.
Определенный исследовательский интерес представляет публикация О.Е. Майоровой в 1995 г. двух мемуарных очерков К.Н. Леонтьева, посвященных генералу Н.П. Игнатьеву и литератору А.Н. Цертелеву 106. Оба этих очерка были написаны в 1883 г. Описывая Н.П. Игнатьева, Леонтьев раскрывал и свои собственные переживания начала 1860-х гг., когда он, утрачивая либеральные симпатии, начал склоняться в сторону жесткого охранения самодержавных устоев. Для исследователя важно проследить "род мыслей" Леонтьева, тем более, что мы знаем сравнительно мало о его внутренней борьбе, происходившей в этот период пересмотра жизненных ценностей.
Второй очерк о А.Н. Цертелеве рисует нам образ человека полного "военного мужества". Здесь уже Цертелев является для Леонтьева своеобразным "эталоном" нового, консервативного мировоззрения, которое мыслитель теперь будет активно отстаивать в своей публицистике. Таким образом, обращение к этим очеркам показывает непростой путь Леонтьева от человека, симпатизировавшего либерализму, до неофита-охранителя.
Данилевский и Победоносцев не оставили о себе воспоминаний. Определенной попыткой изложения своей биографии и взглядов стало письмо Победоносцева к Николаю II от 21 марта 1901 г., недавно полностью опубликованное в работе А.А. Искандерова "Российская монархия, реформы и революция" 107.
Изложив биографию и свои взгляды, Победоносцев давал Николаю II советы по поводу назначений на государственные посты. Характерно признание самого Победоносцева: "По природе нисколько не честолюбивый, я ничего не искал, никуда не просился, довольный тем, что у меня было, и своей работой... не искал никакой карьеры... но не отказывался, когда был в силах, ни от какой работы и ни от какого служебного поручения" 108.
Эти слова в дополнении с анализом личных писем Победоносцева показывают справедливость мнения Р. Бирнса об отсутствии у Победоносцева "вкуса к власти" и опровергают тех, кто видел в нем карьериста и честолюбца, упивавшегося своей властью над людьми.
В 1930 г. "Красный архив" поместил к 25-ти летнему юбилею революции 1905 г. подборку из дневников Тихомирова начиная с января 1904 по апрель 1906 гг. 109. Опубликованные с незначительными сокращениями дневники показывают те размышления Тихомирова, которые он старался не допускать на страницы своих официальных статей. Значительное количество записей посвящено оценке русско-японской войны. При этом кадровые и военные вопросы тесно переплетены с внутренней политикой, проводимой самодержавием. Тихомировские оценки полны противоречий. Надежды на победу русских войск соседствуют с категоричными заявлениями о неготовности России к войне. Радуясь началу формирования "консервативной партии", Тихомиров тут же замечает, что сторонники традиционализма бессильны против "мириад либералов и недовольных". Надежда на В.К. Плеве через несколько месяцев сменяется критикой в адрес уже убитого министра, который "только душил, и больше ничего". Если, переходя в лагерь монархистов, Тихомиров надеялся принести пользу в обновлении монархической идеи, то теперь эта надежда рухнула. Одной из наиболее ценных записей является оценка внутреннего положения России, сделанная 20 мая 1905 г. после Цусимского сражения: "Дело не в гибели флота... но ведь и вообще все гибнет. Уж какая ни есть дрянь Россия, а все-таки надо ей жить на свете. Ах, как мне жаль этого несчастного царя! Какая-то искупительная жертва за грехи поколений. Но Россия не может не желать жить, а ей грозит гибель... и царь бессилен ее спасти, бессилен делать то, что могло бы спасти его и Россию! Что ни сделает, губит и ее и его самого. И что мы, простые русские, как я, например, можем сделать? Ничего ровно. Сиди и жди, пока погибнешь!" 110.
Эти дневники представляют значительную исследовательскую ценность для постижения внутреннего мира Тихомирова и способствуют пониманию причин его отхода от политической деятельности и обращения к религиозно-философским аспектам истории.
Из мемуарных источников, относящихся к биографии и взглядам Тихомирова, следует отметить его воспоминания, изданные в СССР в 1927 г.111. Вступительная статья к воспоминаниям была написана В.Н. Фигнер, которая попыталась осмыслить непростой и противоречивый жизненный путь Тихомирова. При этом она пыталась объяснить выбор Тихомирова в пользу монархической системы внешними факторами. Сами же воспоминания говорят о том, что помимо внешних причин на отказ Тихомирова от революционной борьбы повлиял внутренний душевный переворот.
Отечественными исследователями была проделана значительная работа по публикации наследия консерваторов - государственников, однако ни одно исследование на эту тему не может обойтись без обращения к архивным источникам. В данной работе были использованы архивные материалы из фондов Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) и Центрального исторического архива г. Москвы (ЦИАМ).
В ГАРФ автор работал над материалами фондов 588 (Б.В. Никольский) и 634 (Л.А. Тихомиров). В фонде Б.В. Никольского хранятся адресованные ему письма К.П. Победоносцева за 1901 - 1902 гг., в которых тот делится своими размышлениями о судьбе России, выражая надежду на постепенную внутреннюю стабилизацию.
В фонде Л.А. Тихомирова хранится рукопись "эсхатологической фантазии", как сам автор определил жанр своего произведения "В последние дни" (ее текст был впервые опубликован в 1999 г. в сборнике работ Л.А. Тихомирова "Христианство и политика"; в данном издании все ссылки на эту работу даются по рукописи). Этот обширный труд был создан в период 1919 - 1920 гг. и оставался практически неизвестным до последнего времени. Изучение этой "эсхатологической фантазии", написанной в художественной форме, позволяет понять отношение Тихомирова к революционным событиям 1917 г. и последующему распаду российской государственности. Характерно, что в работе действие происходит в основном в Иерусалиме, а Россия вообще не упоминается. Тем не менее за многими описываемыми событиями, например за репрессиями в отношении христианской церкви, можно увидеть явления, характерные для России послереволюционных лет. С этим, а также с ярко выраженной религиозной направленностью работы, и связано скорее всего многолетнее упорное замалчивание этого труда, который можно было истолковать как контрреволюционный.
Работа "В последние дни" приобретает еще более важное значение, если ее рассматривать в контексте более раннего труда Тихомирова "Религиозно - философские основы истории", опубликованного на основе архивных материалов в 1997 г. Таким образом мы получаем возможность реконструировать хотя бы отчасти отношение одного из идеологов консерватизма к непосредственно наблюдаемым им событиям. При этом Тихомиров использует не "политическую шкалу", как большинство монархистов, переживших крушение монархии, а шкалу религиозно - философского масштаба. Подобная иносказательная оценка, когда события в России приобретают вселенскую значимость, а вместо изложения борьбы партий автор выходит на более глобальное осмысление места добра и зла в мире, представляет особый интерес. Это еще раз показывает, что трактовка консервативной идеологии только как политического явления значительно упрощает это мировоззрение, оставляя "за скобками" его религиозные, философские и культуроведческие составляющие.
В РГАЛИ автор работал над документами фондов 95 (А.Л. Волынский), 195 (И.А., А.И., П.А., П.П. Вяземские), 290 (К.Н. Леонтьев), 311 (А.Н. Майков), 345 (О.А. Новикова), 459 (А.С. Суворин), 542 (Д.Н. Цертелев) и 1185 (В.Н. Фигнер). Наиболее важное значение для темы данной работы представляло изучение неопубликованных писем К.П. Победоносцева, К.Н. Леонтьева, Л.А. Тихомирова. Определенную значимость представляют неопубликованные письма А.Л. Волынского, И.И. Фуделя, В.А. Грингмута, С.Ф. Шарапова, И.И. Колышко, А.Н. Майкова, Е.М. Феоктистова, А.П. Прибылевой-Корбы.
Изучение переписки, в особенности писем Л.А. Тихомирова к О.А. Новиковой, К.Н. Леонтьеву и А.С. Суворину позволяет лучше понять атмосферу, в которой жили и творили консерваторы. Эта атмосфера далека от видимого благодушия и наглядно демонстрирует, что поддерживаемая ими самодержавная верхушка отнюдь не оказывала своим защитникам какой-то особой протекции. Тот же Тихомиров неоднократно наталкивался на непонимание не только в либеральной, но и в монархической среде. Недоверие и творческая пассивность единомышленников вызывали при этом гораздо большее раздражение, чем откровенная критика политических противников.
В Центральном историческом архиве г. Москвы в фонде 1742 (Д.И. Иловайский) хранится письмо Л.А. Тихомирова, содержащее высокую оценку личности и исторических трудов Иловайского, что представляет интерес в контексте изучения взаимоотношений между консерваторами.
Таким образом, наличие неопубликованных архивных материалов значительно дополняет наши представления о мировоззренческой эволюции консервативных мыслителей. В заключении отметим, что источники по истории отечественной консервативной мысли требуют дальнейшего изучения. В особенности это относится к архивным материалам, которые долгие годы находились вне поля зрения широкой научной общественности.

ГЛАВА II. ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ КОНСЕРВАТОРОВ О ГОСУДАРСТВЕ И ВЛАСТИ
1. Консервативная оценка принципа государственности
Консерватизм, стремившийся защитить общество от потрясений, связанных с радикальным вариантом модернизационного процесса, возник как ответная реакция на Французскую революцию. Часть европейского общества повернулась от страстного увлечения эгалитарными идеями к пропаганде сохранения традиционных социальных и нравственных ценностей, что хорошо видно в работах Жозефа де Местра и Алексиса Токвиля. Для консерваторов, как в Европе, так и в России, было характерно обращение не столько к сугубо рационалистическим, сколько к глубинным духовно-нравственным оценкам происходящей модернизации. Это, разумеется, ни в коей мере не означает, что консерваторы изначально "витают в облаках", создавая отвлеченные утопии и нежизнеспособные модели развития. Суть в том, что для них в значительной мере характерна опора на традиционные государственные институты, обращение к религиозной догматике и особое внимание к строгой общественной иерархии, к "идее ранга".
В России эпоха реформ 1860 - 1870-х годов вызвала к жизни новый тип консерваторов - государственников. Их исходные теоретические установки отличались от идеологических и философских построений славянофилов, хотя и имели с ними некоторые общие черты. Апеллируя к традиционным ценностям, консерватизм проявил себя как антилиберальное течение, которое, с одной стороны, было направлено против демократической и социалистической доктрин, а с другой - допускало критику правящих властных структур. Это была критика справа, довольно резко обличавшая неспособность власти осознать и проконтролировать начавшиеся перемены и одновременно разработать систему мер, которая могла бы предотвратить радикальную ломку традиционных отношений. Консерваторы прекрасно осознавали, что модернизационный процесс невозможно остановить, но его можно и необходимо сделать контролируемым. Они также осознавали, что вслед за экономическими переменами рано или поздно должны последовать политические. Весьма характерно, что консерваторы сравнивали модернизационные процессы с речным потоком, а свои действия с построением плотины, для придания этому "потоку" нужного направления.
Ратуя за сохранение принципиально - сущностных основ традиционной системы отношений, консерваторы стремились разработать и предложить целостную систему мер, позволявших, по их мнению, осуществить плавный переход к новым социально-экономическим отношениям, без скачков и потрясений. Для консерваторов очень важно было сохранить то, что способствует устойчивости традиционного общества, одновременно позволяя ему динамично и безболезненно развиваться. Поэтому в условиях быстро меняющегося мира они стремились сделать особый акцент именно на обосновании преимуществ традиции, что, по их мнению, позволяло избежать "прерыва постепенности", на котором настаивали не только социалисты, но и радикально настроенные либералы.
Таким образом, в построениях консерваторов имелись постоянные и переменные константы. Постоянные (православная религия, монархическая власть, общественная иерархия) служили несущими опорами в здании российской государственности. Их радикальная "перестройка", а тем более "удаление" привели бы к крушению традиционной России. При этом консерваторы не были просто "охранителями", защищавшими эти постоянные константы от любых изменений. Они были еще и творцами. Термин "консервативное творчество" имеет полное право на существование. В рамки этого творчества вполне укладываются предложения Н.Я. Данилевского об объединении славян и разрешении восточного вопроса, попытки К.П. Победоносцева придать новый импульс религиозной жизни, проекты Л.А. Тихомирова относительно придания монархической системе большей устойчивости. И даже К.Н. Леонтьев, советовавший "подморозить Россию", не хотел ограничиваться только сохранением существующего миропорядка. Его внешнеполитические прогнозы, размышления о консерватизме и "охранительном социализме" поражали своей новизной и не типичностью подхода. Консерватизм, таким образом, ни в какой мере не является синонимом стагнации и противником любого развития социально - экономических отношений. Он играет роль "страховочного пояса" в общественно - политической жизни. Без этого "пояса" общество рискует потерять постоянные ориентиры и оказаться "по ту сторону добра и зла".
Рационалисты, верящие в силу человеческого разума, не могли и не хотели понять "мистику власти". Консерваторы были для них людьми из другого мира. Не только двигавшиеся в сторону десакрализации институтов власти радикалы, но и почвенники - славянофилы не хотели понять глубину идей государственников, защищавших не просто внешние атрибуты императорской России, а более сакральные ценности. Дожившие до революционных потрясений К.П. Победоносцев и Л.А. Тихомиров воспринимали происходящие события не только с политической, но и с эсхатологической точки зрения. На их глазах шло не просто крушение устоявшихся властных структур и идеологических догм, рушилось все традиционное мировоззрение.
Разочарование в результатах реформ, неуверенность в завтрашнем дне и упадок духовности в обществе - все это имело место после убийства Александра II. Начатая его реформами модернизационная ломка заставила многих людей изменить свои взгляды. Одни постоянно склонялись к крайнему, революционному радикализму, другие пытались найти идеал в допетровской Руси, третьи стремились совместить происходящие перемены с традиционными ценностями. Славянофилы постепенно все больше и больше сближались с либеральными кругами и, выступая противниками революционных потрясений, одновременно были против поклонения государству и власти со стороны консерваторов - государственников. Реформы 60-х годов были проведены при участии славянофилов. Но, перейдя из области теории в область практическую, славянофильство, по словам Н.К. Михайловского, "разбилось" от столкновения с реальной жизнью. Консерватизм государственников второй половины XIX века хотя и опирался на славянофильские идеи, был более фундаментальным и прочнее связанным с реальной государственной политикой.
Сторонники укрепления самодержавно-государственных начал не могли не сообразовываться с реальностью. Изломы модернизационного процесса породили в России сложную проблему необходимости адаптации старых государственных структур к новым требованиям времени. Идеологическое оформление самодержавной власти требовало внесения изменений. Старый лозунг "Православие. Самодержавие. Народность", хотя и продолжал декларироваться, уже не мог быть реконструирован в полной мере. Либерально - демократические и славянофильские проекты консерваторами отвергались. Государственники попытались сконструировать свою новую идеологию на базе охранительной традиции, но эта идеология должна была быть в достаточной мере мобильной, чтобы противостоять набиравшим вес в обществе либеральным и социалистическим концепциям.
Американский исследователь российской консервативной традиции Э. Таден отмечал, что модернизационные изменения значительно опережали теоретиков консервативной мысли, которые "не смогли понять, что в то время, когда они пытались сформулировать новую консервативную и националистическую русскую философию и внедрить ее в жизнь, славянофильские и консервативно-националистические идеи в России были подвержены процессу разложения" 1. Конструирование новой консервативной идеологии, облегчавшей переход к новым социально - экономическим отношениям, еще не было завершено. когда общество уже "отшатнулось" от консерватизма в сторону более радикальных концепций.
Разделяя в некоторой степени национально - самобытную доктрину славянофилов, Н.Я. Данилевский, К.Н. Леонтьев, К.П. Победоносцев и Л.А. Тихомиров расходились с последними именно по проблеме природы и функциональной роли государственной власти. Вопрос о принадлежности четырех исследуемых мыслителей к славянофильскому лагерю остается открытым и в настоящее время. Различные мнения по этому вопросу отражают, в первую очередь, субъективную точку зрения того или другого исследователя. Более корректно рассматривать Данилевского, Леонтьева, Победоносцева и Тихомирова как представителей особой группы консервативных государственников.
В отличие от славянофилов, для представителей этой группы "ересь" состояла не в империализме и "твердой руке" самодержца, а в либеральных идеях. Не случайно Р.В. Иванов-Разумник, опираясь на слова К.С. Аксакова, считавшего, что: "Государство, как принцип - зло... Государство - есть ложь", выделял наличие в славянофильстве анархических, т.е. антигосударственных тенденций 2. Характерны и возражения И.С. Аксакова на доводы К.Н. Леонтьева в пользу сильной государственной власти: "Черт возьми, это государство, если оно стесняет и мучает своих граждан! Пусть оно гибнет!" 3.
Уже Н.Я. Данилевский, возглавляющий, по хронологии, эту группу, постепенно все больше удалялся от "чистого" славянофильства. Его идеи заставляли исследователей заносить Данилевского то в представители "поздних" или "вырождающихся славянофилов" (П.Н. Милюков), то в представители "националистов" или даже "великодержавных шовинистов" (Н.В. Мордовский) 4. В составленной В.В. Розановым "Схеме развития славянофильства" Н.Я. Данилевский стоит особняком, хотя и близко к "чистому славянофильству", которое для Розанова олицетворяли А.С. Хомяков, И.В. Киреевский, Ю.Ф. Самарин, Ф.И. Тютчев, К.С. Аксаков, И.С. Аксаков 5.
Особой, индивидуальной чертой историко-философской концепции Данилевского, которую отмечали К.Н. Бестужев-Рюмин, Н.Н. Страхов, П.А. Сорокин и В.В. Зеньковский, было то, что он "первый в русской философии начал тему о подчиненности исторического бытия тем же законам, каким подчинена природа (в органической сфере)..." 6. Данилевский был предшественником целого ряда отечественных и зарубежных философов, выдвинувших впоследствии аналогичные идеи. П. Сорокин ставил его имя в один ряд с именами О. Шпенглера, В. Шубарта, А. Тойнби.
Органический подход Данилевского к историческим процессам вызвал резкую критику со стороны оппонентов. Славянофилам была чужда органическая теория, исходящая из единства природных и исторических законов. Сторонник славянофильской теории, Д.А. Хомяков отмечал, что Данилевский "захотел перенести приемы своей науки в область ей чуждую, и причинил этим так называемому славянофильству... скорее вред, чем пользу" 7. Российское общество долгое время проявляло настороженность к теории Данилевского и даже зачислило ее в разряд "литературных курьезов".
Было бы излишне упрощенно связывать консервативную традицию только с российской почвой. Эта традиция представляет из себя гораздо более глобальное явление, чем просто ответвление от славянофильского течения. В период широкомасштабных модернизационных изменений конца XIX - начала ХХ вв. вопрос о соотношении традиции и меняющихся жизненных реалий являлся приоритетным не только для русских мыслителей. В Европе также существовало свое консервативное течение, представители которого стремились осмыслить происходящие изменения.
Эгалитарные идеи, связанные с модернизационным процессом, несли с собой определенное упрощение действительности, подгоняли ее под рационалистическое мировоззрение "среднего человека". Это стремление к упрощению проявлялось в различных сферах, начиная от идей однолинейного прогресса и европоцентризма в науке и кончая идеей безостановочности научно-технического прогресса в технике. Эта однолинейность, призванная продемонстрировать ничем не удержимое движение прогресса, была отвергнута и российскими. и европейскими консерваторами. При этом не обязательно искать в их работах прямые заимствования. Не столь важно использовал ли Н.Я. Данилевский разработки немецкого ученого Генриха Рюккерта, автора "Учебника мировой истории в органическом изложении", и читал ли Освальд Шпенглер "Россию и Европу" Данилевского. Важно другое: наблюдая столкновение традиционных основ миропонимания с необратимым процессом модернизации, и русские, и европейские мыслители задумывались над одними и теми же вопросами. Что ждет Россию и Европу? Будет ли в новом ХХ - м веке место для создававшихся веками традиционных догматов? Как далеко может завести человечество проповедь радикальных преобразований и каково вообще место человека в меняющемся мире?
Немецкий философ Вальтер Шубарт, автор книги "Европа и душа Востока", считал, что существует неразрывная связь "друзей - противников" Европы и России. По его мнению, отрицание "континентом Европы и континентом России" друг друга сопровождалось подспудным взаимопроникновением идей и мировоззренческих концепций. Враждебность и напряженность в отношениях России и Европы сменялись симпатией, стремлением к взаимопониманию и сотрудничеству. Книга Шубарта проникнута верой в возможность "одухотворения Запада - Востоком". Это "одухотворение" должно было, по мнению автора, показать раздробленному человечеству путь к созданию нового совершенного человека, способного отринуть старую вражду и подозрительность 8 . Нужно отметить, что российские консерваторы не считали Европу чем-то тотально чуждым России. И даже такой убежденный противник европоцентризма, как Леонтьев, высоко ценил средневековую Европу, противопоставляя ее идеалы современной ему буржуазной Европе.
Вплоть до последнего времени западные исследователи проявляли интерес к оригинальным и самобытным концепциям Данилевского и Леонтьева, сопоставляя их с концепциями О. Шпенлера, П. Сорокина, В. Шубарта, А. Тойнби. Были предприняты попытки найти сходство между отдельными взглядами Данилевского и К. Маркса, Леонтьева и Фр. Ницше.
Имена отечественных и зарубежных консерваторов объединяет критическое отношение к европоцентристской и однолинейной схеме общественного развития, обоснование феномена множественности различных культур.
К.П. Победоносцеву и Л.А. Тихомирову в отношении последователей и преемников повезло значительно меньше. Возможно это связано с тем, что Данилевский и Леонтьев поднимали в своих работах более глобальные проблемы и мыслили категориями не просто российского, а мирового масштаба.
Сами отечественные консерваторы были, разумеется, хорошо знакомы с политической и философской мыслью Европы. В силу своего положения они могли знать даже те произведения, которые были запрещены цензурой или же недоступны широкому читателю. Леонтьев в статьях использовал аргументы своих идейных противников Э. Ренана и П. Прудона для обоснования идей сильной государственности. Победоносцев, хотя и стремился оградить читателей от "крамолы", допускал разбор Н.Н. Страховым богословских взглядов Э. Ренана, успокаивая в письме П.П. Вяземского: "Страхова нечего страшиться, ибо направление его известно..." 9. Главное не в том, что он цитирует Ренана, а в том, какую оценку он дает приводимым цитатам. Точно так же Л.А. Тихомиров обильно цитировал работы западных социалистов, чтобы иметь возможность подвергнуть их критике с точки зрения монархиста-традиционалиста.
Западная консервативная мысль активно использовалась К.П. Победоносцевым. В его "Московский сборник" вошли переводы из Т. Карлейля и У. Гладстона. Победоносцев стремился донести до российского общества те мысли западных философов, богословов и политиков, что были созвучны с его собственными: Фома Кемпийский, Августин Блаженный, Дж. Кальдерон, У. Гладстон, Т. Карлейль. И как завершение - последняя работа Победоносцева "Новый завет Господа нашего Иисуса Христа в новом русском переводе".
Каждый из российских консерваторов мог найти в западной интеллектуальной мысли то, что соприкасалось с его концептуальными построениями. На естественника Данилевского большое влияние оказала германская (Карл фон Бэр) и французская (Жю Кювье и А. де Жюсье) школа естествознания, что обусловило его органический подход к истории культурно - исторических типов и помогло в создании собственной историко-социологической концепции.
Немецкий ученый - естественник Карл фон Бэр, с которым Данилевский работал в научной экспедиции, был последователем немецких мыслителей-идеалистов, которые, подобно Гёте, придерживались органических воззрений на природу. Э. Таден отмечал, что в Германии начала XIX в. история и эмбриология развивались на основе одной и той же идеалистической философии и имели выраженные религиозные тенденции. По замечанию Тадена, мировоззрение Данилевского нельзя в полной мере понять, не учитывая влияния на него германского естествознания, исторической науки и философии 10. Что же касается французской школы естествознания, то ее члены, прежде всего, Бернар и Антуан де Жюсье - дядя и племянник классифицировали животных и растения по принципу зависимости от степени сходства с другими членами данной группы или же по степени их различия. Аналогичный метод был использован Данилевским при классификации культурно - исторических типов.
В то же время мировоззрение русских консерваторов вырабатывалось под влиянием отечественных традиций. В зарубежных исследованиях они искали или противоположные точки зрения (у социалистов), или же аналогичные их позиции взгляды для подтверждения уже сформировавшихся концепций западными авторитетами. Так, Леонтьев с одобрением цитировал отрывки из книги "История и обоснования пессимизма", написанной немецким философом-метафизиком Эдуардом фон Гартманом, подкрепляя свои собственные рассуждения. С интересом воспринимал он работы немецких философов Макса Нордау и Артура Шопенгауэра, считая, что "мы, русские ближайшего будущего, можем извлечь из этой мрачной новой германской философии все то, что в ней есть хорошего..." 11.
Нужно особо подчеркнуть определенную перекличку русской и немецкой философии. Известно, что славянофилы испытали сильное влияние идей Г. Гегеля. В случае консервативных государственников русские мыслители во многом претворили своих немецких "последователей", которые, идя по их следам, зачастую не знали о высказываниях своих русских "предшественников", хотя и делали сходные с ними выводы. Это, в частности, касается таких немецких представителей "философии жизни", как Ф. Ницше, О. Шпенглер, Э. Юнгер. В стремлении Леонтьева представить эстетику идеальным мерилом для истории и обыденной жизни было сходство с немецкими романтиками, близкими к Фр. Шеллингу. Немецкими мыслителями были философ и историк Генрих Рюккерт, чьи идеи имеют много общего с теорией культурно - исторических типов Данилевского, Эд. Ф. Гартман, на которого с одобрением ссылался Леонтьев, и Макс Нордау, работами которого интересовались Победоносцев и Леонтьев.
Хотя публицистические работы некоторых немецких авторов и были направлены против панславизма и против Н.Я. Данилевского, именно в Германии в 1920 г. вышел сокращенный перевод "России и Европы", что сделало книгу более доступной западному читателю. Здесь на примере Германии в полной мере сказался тезис В. Шубарта о взаимовлиянии России и Европы. В том же году, что и книга Данилевского, в Германии вышел фундаментальный труд О. Шпенглера "Закат Европы". И российская и западная критика сразу же заметили поразительное сходство этих двух книг. П.А. Сорокин прямо писал, что Данилевский был подлинным предшественником Шпенглера, и философия последнего повторяет все основные постулаты Данилевского.
Книга Н.Я. Данилевского "Россия и Европа" вышла в свет в 1871 г. В этой фундаментальной работе Данилевский подробнейшим образом изложил разработанную им теорию "культурно - исторических типов". Согласно этой теории, общечеловеческой цивилизации нет и быть не может, существуют только различные культурно-исторические типы цивилизаций. Концепция единства мировой истории он противопоставлял биологическую модель исторического процесса, отвергая наличие общечеловеческих идеалов. Основываясь на теории культурно - исторических типов, можно говорить не о едином общечеловеческом процессе, а о разнообразии специфических видов культурных типов. Главное внимание Данилевский уделял германо-романскому и славянскому типам. Он считал славянский тип более перспективным и прогнозировал, что в будущем возглавляемое Россией славянство займет место "дряхлеющего" германо-романского типа на исторической сцене. На смену Европе, по его прогнозам, должна прийти Россия с ее миссией объединения всех славянских народов и высоким религиозным потенциалом. Торжество славянства означало бы "закат" Европы, которая враждебно настроена по отношению к своему "молодому" сопернику - России.
Данилевский и Шпенглер отвергли общечеловеческую модель исторического развития. Линейный прогресс и связанное с ним деление истории на древний мир, средние века и новое время - это, согласно утверждению Шпенглера, "невероятно скучная и бессмысленная схема", безраздельное господство которой в науке только мешает правильному пониманию истории 12. Оба мыслителя бросили вызов не только традиционной науке, но и теории прогресса в ее общепринятом понимании. Для Данилевского прогресс представлял не просто движение в одном направлении, а "прохождение" всех участков "поля", составляющего поприще человеческой деятельности. Для него каждая культура была уникальной и неповторимой, несла в себе особую миссию и представляла замкнутый мир. По Шпенглеру, культура - это абсолютный замкнутый организм, подобный монаде Лейбница, что свидетельствует о невозможности преемственности культур и сводит на нет попытки одной культуры понять сущность другой
Данилевский, как и славянофилы, считал, что европейская и славянская государственность произошли из различных корней. Еще И.С. Аксаков писал, что положенное в основу европейской государственности насилие привело к тому, что европейские народы стали развиваться путем переворотов и смут. Объединение верхов предшествовало у них объединению низов, а у славян государство возникло благодаря тому, что объединение произошло сначала в низах, а затем распространилось вверх.
Славянофильское обоснование особого пути развития России Данилевский дополнил системой научно-обоснованных доказательств, введя в свою концепцию органическую теорию и разделив абстрактную мораль и реальную государственную политику, но именно эти дополнения вызывали больше всего нареканий со стороны славянофилов.
Представители "чистого" славянофильства, рассматривая происхождение государства и власти, делали основной аспект на ненасильственном подчинении народа власти. В Европе, по их мнению, общество было вынуждено оформлять отношения с чуждой и враждебной ему силой, которую представляла власть, там государства возникли путем завоевания и покорения, а на Руси славяне сами добровольно признали над собой власть. "Земля и Государство не смешались, а раздельно стали в союзе друг с другом. В призвании добровольном означались уже отношения Земли и Государства - взаимная доверенность с обеих сторон", - писал по этому поводу К.С. Аксаков 13.
Даже отсутствию юридических договоров между народом ("землей") и государством у славянофилов придавалось особое значение. В этом усматривалось еще одно доказательство свободолюбия славян, их отличие от народов Европы. Впоследствии Л.А. Тихомиров, пытавшийся совместить славянофильство и идею сильной монархической государственности, признал, что отсутствие правовой основы во взаимоотношениях государства и его граждан, слабая разработанность законов - беда, а не благо, и для "земли", и для государственной власти. Критики славянофилов, верно подметили утопичность их взглядов на государство с юридически - правовой точки зрения: "Их политическое учение есть теория юридически - бесформенного государства, государства "по душе", государства, построенного на одних нравственных началах" 14.
Н.Я. Данилевский, опираясь на географический детерминизм, уделял внимание роли внешних факторов в формировании государства. Большие географические пространства, различия в социально-экономическом развитии регионов, обусловленные природно-климатическими условиями, фактор внешней опасности - все это бралось в расчет. В России необходима сильная власть и строгая централизация. "Существеннейшая" цель государства, по Данилевскому, в охране "жизни, чести и свободы народной" 15. Сообразовываясь с этой целью, "государство должно принять форму одного централизованного политически целого там, где опасность еще велика; но может принять форму более или менее слабо соединенных федеративной связью отдельных частей, где опасность мала"16. Еще Геродот и Фукидид признавали зависимость хода политических событий от особенностей географического положения нации. На этом настаивал и Данилевский, считавший, что степень централизованности государства во многом зависит от степени опасности, угрожающей национальной чести и свободе, которую государство должно защищать, Таким образом, в централизацию Русского государства внесло определенный "вклад" и наличие враждебных соседей, от которых нужно было защищаться. Начало русской государственности было положено борьбой с монголо-татарским игом, но после победы над противником и прекращения рода Рюриковичей государство распалось и только инстинкт народного самосохранения помог ему возродиться. Данилевский особо подчеркивал наличие в русском народе этого государственного инстинкта.
Глубокое впечатление "Россия и Европа" произвела на Ф.М. Достоевского. В письме Н.Н. Страхову от 18(30) марта 1869 г. он с восхищением писал: "Да ведь это - будущая настольная книга всех русских надолго; и как много способствует тому язык и ясность его, популярность его, несмотря на строго научный прием"17. Впоследствии в письме А.Н. Майкову от 9(21) октября 1870 г. Достоевский уже разочарованно отмечал, что, по его мнению, "все назначение России заключается в православии, в свете с Востока, который потечет к ослепшему на Западе человечеству, потерявшему Христа", а у Данилевского нет этой мысли об исключительно - православном назначении России для человечества 18.
К.Н. Леонтьев в своей работе "Владимир Соловьев против Данилевского" не только поддержал теорию культурно - исторических типов, но и значительно дополнил ее своими собственными выводами. Эти выводы еще больше разделили между собой славянофилов и консерваторов - государственников, настолько необычны были идеи Леонтьева для русской общественно - философской мысли.
В своем главном труде "Византизм и славянство" Леонтьев подчеркивал, что, несмотря на сходство его взглядов с концепцией Данилевского, они были сформированы еще до знакомства с теорией культурно - исторических типов. Согласно изложенной Леонтьевым теории органического развития, один и тот же закон определяет ступени в развитии растительного, животного и органического мира, а также мира истории. Повинуясь этому закону, любое государство в своем развитии неизбежно проходит три стадии:
1. "первичная простота" своеобразное младенческое состояние, начальный этап формирования;
2. "цветущая сложность" - при которой наблюдается единство в разнообразии составных частей, которые, однако, пребывают в "деспотических объятиях" объединяющей внутренней идеи;
3. "вторичное смесительное упрощение" - постепенное смешение и уравнивание самобытных свойств, ослабление связи между ними, дряхление государственного организма.
В биологическом чередовании рождения, расцвета, старения и смерти четко выразился фатализм органического подхода к истории. После "вторичного смесительного упрощения" следует гибель государственного организма, которой так же невозможно избежать, как невозможно избежать гибели органического организма. Характерно, что Леонтьев, как впоследствии и Шпенглер, считал, что детство, юность, расцвет и смерть - вполне объективные наименования.
Цикл прохождения всех трех стадий занимает по Леонтьеву 1000-1200 и по Шпенглеру 1200-1500 лет. Переход от первого этапа ко второму совершается провиденциалистски, в соответствии с непознаваемыми логическими законами. Развитие государства сопровождается постоянным выяснением и обособлением свойственной только ему политической формы. В контексте России такой формой является монархия. С расстройством этой формы начинается процесс ослабления государства, которому способствует распространение в широких массах либерально - демократической идеологии. Период "цветущей сложности" продолжался в России с начала правления Петра I до конца царствования Николая I. В современное Леонтьеву время страна находилась в состоянии "смесительного упрощения" всего государственного организма. Этот процесс нельзя было полностью остановить, можно было только "подморозить" его, затормозив на какое-то время. Как верно заметил В.В. Зеньковский, в теории Леонтьева произошло окончательное перенесение категорий органической жизни на историческое бытие. Это породило определенную двойственность, когда гибель самодержавной России, которую Леонтьев стремился предотвратить или хотя бы отсрочить, объявлялась, cогласно его же теоретическим построениям, неизбежной и неминуемой.
При этом прогнозы Леонтьева в отношении будущего человечества, как и в отношении будущего России - крайне пессимистичны. Он намеренно отделял друг от друга термины "развитие" и "распространение". Развитие для него - это постепенное восхождение от простейшего к сложнейшему, стремление к "цветущей сложности". Именно развитие включает в себя три перечисленные стадии, представляя собой сложный и долговременный процесс. Развитие идет по вертикальной линии до момента "цветущей сложности", после чего начинается упадок. Распространение это "разлитие" в обществе чего-либо однородного, универсального, стандартно - однотипного. Распространение идет по горизонтальной линии, представляя более упрощенный процесс, чем развитие.
Человечество постепенно приближается к своей "смерти", и убеждение Леонтьева в том, что нового "цветения" уже не будет, состоит в прямом противоречии с оптимистическими прогнозами Данилевского, вызывая ассоциации с европейским пессимизмом. Такой же апокалипсической безнадежностью проникнуты прогнозы О. Шпенглера, для которого "фаустовская душа" Европы превращается в мумию и с омертвением этой "души" неизбежно наступает "закат Европы".
Фатализм Леонтьева, окрашенный в православные эсхатологические тона, был необычным явлением для русской философии и вызывал аналогии с немецкими философами конца XIX - начала ХХ вв. Так, представители "философии жизни" считали, что насилие, как явление, непосредственно связано с глубинными человеческими инстинктами и страдание человека неизбежно. Страдание, горе, войны - все это очищает людей, а вера в прогресс и "земной рай" расслабляет их. В отличие от немецких философов, Леонтьев стремился к обоснованию своего неверия в прогресс и оправдания страдания, путем обращения к догматическому православию. Цитаты из Ренана и Прудона подкрепляли цитаты из Библии и святоотеческой литературы. В диссонанс с общественным мнением Леонтьев заявлял: "Страдания, утраты, разочарования несправедливости должны быть; они даже полезны нам для покаяния нашего и для спасения нашей души за гробом" 19.
Леонтьевская любовь к государственной мощи, его воспевание власти, отмеченное Н.А. Бердяевым, все это было неприемлемо для славянофилов. С.Н. Трубецкой увидел в Леонтьеве "разочарованного славянофила", мечтавшего о "наступлении какой-то самобытной славяно-азиатской культуры..." и не верившего в будущее России, справедливо отметив, что Леонтьев был "западным романтиком" в отличие от "русских романтиков" - славянофилов 20.
Неприятие в славянофильской среде вызвало разочарование Леонтьева в возможностях этого направления российской мысли отреагировать на насущные проблемы современной ему эпохи. Леонтьев писал: "...я вовсе и не искал быть простым прихвостнем старых славянофилов, несмотря на все мое уважение к их взглядам и трудам и идеалам; вовсе не думал о том, как бы сжаться, чтобы угодить им лучше... на славянофилов я надеялся как на своих, как на отцов... долженствующих радоваться, что младшие развивают дальше и дальше их учение, хотя бы даже естественный ход развития и привел бы этих младших к вовсе неожиданным выводам, хотя бы в роде моего..." 21.
Современники видели в Леонтьеве не столько продолжателя славянофильской традиции, сколько своеобразного "западника", сравнивая его взгляды то с взглядами Н.Я. Чаадаева, то с взглядами Фр. Ницше. Сравнения между взглядами Леонтьева и Ницше можно найти во многих работах. Еще Вл.С .Соловьев считал, что К.Н. Леонтьев "предвосхитил многие мысли Ницше". В.В. Розанов, построивший свою метафизику христианства на леонтьевском пессимизме, был первым, кто назвал Леонтьева "русским Ницше". При этом речь шла не о внешнем совпадении во взглядах, а о глубинном единстве мировоззрения двух мыслителей. Леонтьев был "более Ницше, чем сам Ницше". Неоднозначно относившийся к православию, Розанов считал, что Леонтьев даже более дерзкий отрицатель христианства, чем Ницше.
В своих аналогиях Розанов был не одинок. Философ-декадент Ф.Ф. Куклярский в 1912 г. написал работу с характерным названием "К. Леонтьев и Фр. Ницше как предатели человека", охарактеризованную Розановым как лучшую в русской литературе оценку Леонтьева. Н.А. Бердяев неоднократно писал о том, что Леонтьев предвосхитил Ницше, сформировав особое миросозерцание "эстетический аморализм". Литератор А.А. Закржевский видел в Леонтьеве человека Запада, считая, что "ницшеанство" присутствовало в его взглядах даже в большей степени, чем в работах самого Ницше. Философ С.Л. Франк издал в Германии в 1928 г. статью "К. Леонтьев - русский Ницше". Сходство идей Леонтьева и Ницше отмечали богословы С.Н. Булгаков и Г.В. Флоровский. Эта точка зрения характерна и для западных исследователей, не случайно В. Шубарт уверенно называл Леонтьева "русский Ницше", не сомневаясь в правильности такой оценки. Современные исследователи так же уделяют внимание этому вопросу. Связь мировоззрения Ницше и Леонтьева была подвергнуто рассмотрению в упоминавшейся книге К.М. Долгова.
Действительно, Леонтьев и Ницше имели нечто общее в своих взглядах. Их объединяла безжалостная критика буржуазного общества, отрицание либерализма и равенства, склонность к героике и презрение к "среднему буржуа", отделение морали от реальной политики в духе Н. Макиавелли, признание неизбежности зла и насилия в реальной жизни. Оба мыслителя любили шокировать либеральное общество своими парадоксальными размышлениями.
Однако сторонники идентификации их взглядов всегда "спотыкались" на православии Леонтьева и ярком антихристанстве Ницше. В таких случаях религиозность Леонтьева объявлялась вымышленной, варварской, иезуитской и т.п. Подобное упрощение проводилось отчасти бессознательно, отчасти же вполне осознанно для придания всей леонтьевской философии богоборческого и демонического оттенка. В то же время именно отношение к религии разделяло Леонтьева и Ницше. Для последнего религия - это яд, отравивший Европу и принесший в нее "рабскую мораль", это бунт "неполноценных", слабых людей против сверхчеловека подобного сильному зверю в своих порывах. Для Леонтьева нравственный кризис человечества, в т.ч. и европейцев, был следствием забвения христианства. Один из всех консерваторов он решился на похвалу католической церкви, видя в ней преграду на пути нравственного разрушения и уважая наличие в ней элементов традиции. По этим вопросам Леонтьев был более близок к Вл.С. Соловьеву, чем к К.П. Победоносцеву, М.Н. Каткову и остальным консерваторам.
Другое существенное отличие состояло в отношении к государству. Для Ницше государство было подобно самому "ужасному и холодному" из всех холодных чудовищ. Отбросив гегелевскую традицию почитания государства, Ницше провозгласил страстный индивидуализм и доведенный до крайности культ героя. Там, где герой-сверхчеловек видит для себя поприще деятельности, государства не существует. Несчастье целой нации ничто перед страданием одной великой личности. Заратустра у Ницше отвергает государство, которое лжет людям, "душит, жует и пережевывает" их.
Разумеется, подобные богоборческие и разрушительные тенденции не могли быть восприняты русскими консерваторами - государственниками и скорее более подходили для их радикальных противников из революционного лагеря.
Как и некоторые другие немецкие мыслители Ницше "грешил" стремлением деления людей на "высших" и "низших". Это деление в немецкой философии постепенно принимает черты расовой иерархии, что не имеет ничего общего с иерархией социальной. Элементы расизма и национальной исключительности, позволяющей одной нации угнетать другую, были чужды отечественной консервативной мысли, более склонной к самоуничижению, о чем ясно говорят критические замечания консерваторов по адресу русского народа.
В то же время было бы неверно ограничивать преемственность русской и зарубежной консервативной традиции только немецкой философией. Можно также выделить связь идей К.Н. Леонтьева и французского мыслителя-традиционалиста Рене Генона, что еще не отмечалось исследователями.
Традиционализм и антиэгалитаризм Генона более отстоят в область "чистой" философии, чем у Леонтьева. Постоянно критикуемые либеральными идеологами, консерваторы, ввязываясь в полемику, были вынуждены не столько "поднимать" свои концепции до философского уровня, сколько "опускать" их до уровня реальности, часто упрощая свои аргументы для их лучшего понимания массовым сознанием.
Как и Леонтьев, Генон считал, что обезличивание человека является оборотной стороной прогресса и представляет "прямое следствие тенденции, называемой "эгалитарной" или, другими словами, тенденции к единообразию..." 22.
Человек традиционного общества склонен придавать священный смысл понятиям обыденным для человека либерального общества. Консерваторы не могли проверять свои авторитеты и догмы рациональной меркой. Качественный показатель был для них важнее количественного, и никакие технические достижения, никакое увеличение материального благосостояния не могло оправдать в их глазах нравственных потерь. Количественный "прогресс" давал человеку ощущение ложной свободы, вызывал недовольство настоящим и превращался в "потребность в нескончаемой деятельности, в бесконечных изменениях, в погоне за скоростями, в стремлении поспеть за все убыстряющимся ритмом разворачивающихся событий" 23. Традиционному миропорядку противопоставлялся антимир, создаваемый на основе тотального отрицания традиции.
Для Леонтьева и Генона религия была неотъемлемой частью традиционного миропонимания, постоянной константой общества. Хотя Леонтьев был православным, а Генон принял Ислам, они оба симпатизировали католической церкви, считая, что в капиталистической Европе только она одна может противостоять упадку духовности.
Симпатии Леонтьева к католичеству носили не религиозный, а скорее культурно - политический характер. Убежденный католик, даже иезуит, были ближе Леонтьеву, чем равнодушный единоверец, который "ни холоден, ни горяч" (Откр. 3;15). В данном случае Леонтьев видел в католической церкви "самый выразительный из охранительных оплотов общественного здания" в Европе. Характерно, что такой взгляд Леонтьева на католическую церковь настораживал некоторых представителей православного духовенства.
Леонтьев, Генон, а в дальнейшем и А. Тойнби резко критиковали стремление западного человека распространить свой тип мышления, как идеал, на весь остальной мир. Опасность вестернизации состояла в замене индивидуальной "души" каждого народа на стандартный мировоззренческий набор.
Консерваторы также уделяли особое внимание наличию "иерархии духа", которую они противопоставляли "иерархии денег". При этом "иерархия духа" базировалась на приоритете религиозного начала над чисто политическим началом. Согласно Генону: "Нарушение истинного иерархического порядка начинается уже тогда, когда чисто временная власть стремится освободиться от власти духовной или даже подчинить ее в целях достижения тех или иных сугубо политических целей" 24. При всем их почитании власти консерваторы - государственники ставили религию выше всего и, отталкиваясь от религиозного фактора, обосновывали необходимость сильного государства, монархической формы правления и общественной иерархии.
Для консерваторов проблема соотнесения свободы личности и государственного принуждения снималась за счет религиозного фактора. Государство "обязано всегда быть грозным, иногда жестоким и безжалостным, потому что общество всегда и везде слишком подвижно, бедно мыслью и слишком страстно", - писал Леонтьев 25.
Подчинение государству, потребность к смирению и покорности - это не аномалия, а норма. "Искание над собой власти", по замечанию К.П. Победоносцева, представляет естественную психологическую черту людей. Государство и власть защищают народ, монарх подобен "отцу", а его подданные "детям". Их подчинение и покорность - не проявление "рабской сущности", а следование известному евангельскому правилу - "будьте как дети" (Мф. 18,3).
В контексте модернизации и психологической ломки сознания, когда происходящие изменения порождали в людях неуверенность и сомнения, власть должна была провести их подобно "детям" через все идеологические соблазны. Детское состояние народной души - данность для консерваторов. Как ребенок доверяет родителям, так и народ должен довериться власти во всем. Американский исследователь Роберт Бирнс верно отмечал, что Победоносцев "рассматривал Русское государство как некую семью с абсолютным отеческим авторитетом и отеческой заботой, с одной стороны, и полным повиновением и любовью, с другой стороны" 26. Подобная "отеческая" роль государства неоднократно подчеркивалась консерваторами.
Для либеральных интеллектуалов было характерно восприятие государства как неизбежного зла. Отсюда вытекал поиск принципов для ограничения этого зла, стремление "отвоевать" у государства еще немного свободы. Они считали, что власть имеет больше возможностей для негативного проявления насилия, чем для его использования в позитивных целях. Уже в самом понятии "правовое государство" изначально закладывалось настороженное отношение к государству и власти. Не случайно Н.А. Бердяев противопоставил леонтьевскому культу государственности культ свободы "бесконечных прав личного духа", видя цель культурного прогресса в достижении окончательной свободы и даже господстве "мистического безвластия" 27. Исследователь К.М. Долгов резонно отметил, что можно сколько угодно восхищаться "личным духом", обладающим "бесконечными правами", но на практике государственность всегда будет влиять на эти "права", в противном же случае наступает анархия.
Критики консерваторов, словно не замечали, что в их изложении государство выглядело вовсе не механическим и материалистическим "левиафаном", как у Томаса Гоббса. Сила власти должна была основываться на религиозно-нравственном авторитете. По словам Победоносцева, государство должно базироваться на "твердых началах верования", а "безверное" государство отрицает само себя, поскольку отрицание веры есть отрицание государства. Государство несет в себе духовную сущность. Оно не только гарантия внешней безопасности своих граждан, но и хранитель народного духа, закрепленного в вере, обычаях и языке.
Точно так же, и Леонтьев доказывал, что: "Государство держится не одной свободой и не одними стеснениями и строгостью, а неуловимой еще для социальной науки гармонией между дисциплиной веры, власти, законов, преданий и обычаев, с одной стороны, а с другой - той реальной свободой лица...", - которая предполагает выбор между соблюдением закона и наказанием за его нарушение28.
Ради государственного единства Леонтьев и, в меньшей степени Тихомиров, даже были готовы отвергнуть национализм славянофильского толка. Государство, а в особенности такое многонациональное, как Россия, не может руководствоваться в своей политике чисто этническим принципом. Русским нужно или настаивать на единстве славян (принцип национализма - славизма) или же взять в качестве объединительного принципа единство географического пространства, единство "почвы". Именно в приоритете общеимперского ("почвы") над узконациональным ("кровью") состоит, по Леонтьеву, один из факторов успешного государственного строительства.
Реакционные националистические идеи немецких мыслителей, подобные доктрине Вальтера Дарре "Кровь" и "Почва", как и положения француза Жозефа Артура Гобино о неравенстве рас, были неприемлемы для русских консерваторов.
Славяне, на которых возлагал огромные надежды Данилевский, для Леонтьева были слишком "проевропеенными" - проникнутыми либеральным духом Европы. Было бы более полезно тесное сотрудничество с азиатскими народами, сохранившими почитание иерархии, верность жестокой власти и самобытные религиозные традиции. Здесь Леонтьев расходился с Победоносцевым, стремившимся с помощью насилия русифицировать окраины империи. Даже такой критик русского консерватизма, как Уолтер Лакер, признал, что Леонтьев не был националистом и никогда не идеализировал славян. "Что такое племя без системы своих религиозных и государственных идей? За что его любить? За кровь? Но кровь ведь... ни у кого не чиста... И что такое чистая кровь? Бесплодие духовное! ... Любить племя за племя - натяжка и ложь. Другое дело, если племя родственное хоть в чем-нибудь согласно с нашими особыми идеями, с нашими коренными чувствами" 29. Государство должно строиться на принципах самодержавия и православия, а не по этническому признаку. В качестве примера приводилась Византия. Леонтьев подразумевал, что в случае ослабления государственности нация, сколь могущественной она не была, неизбежно начнет клониться к закату.
Леонтьевский антинационализм вызывал и вызывает до сих пор самые противоречивые отзывы. В то время как одни, вслед за А.А. Киреевым, отлучали мыслителя от славянофильства, другие, вслед за соратником П.Б. Струве Г. Мейером, считали, что "...только один К. Леонтьев постигал у нас до глубины сущность имперской идеи, создавшей Россию", он один смог разглядеть как "завелась в российской нации червоточина славянофильства, зазвучала нелепая проповедь нашей самобытности в кавычках" 30. Леонтьев, несомненно, был более империалист, чем националист, и мыслил масштабными имперскими категориями, считая, что порой можно поступиться интересами нации во имя интересов государства. Отбросив славянофильский национализм, он дал имперской идее религиозно - философское обоснование.
Победоносцев, хотя и не отвергал национализм как Леонтьев, не стремился ставить его во главу угла, подобно Данилевскому. Национализм Победоносцева носил религиозную окраску и использовался в политических целях.
Тихомиров, хотя и был националистом, считал, что преобладание этнического подхода в государственной политике ускоряет процесс эгалитаризации общества и был в этом отношении согласен с Леонтьевым. "Нельзя не заметить поразительного сходства национальной узости иных наших патриотов, - писал он в статье "Что значит жить и думать по-русски?", - с той еврейской национальной психологией, которую обличали пророки. В узких порывах патриотизма и у нас понятие о вере ныне смешивается с понятием о племени, и русский народ представляется живущим верой только для самого себя, в эгоистической замкнутости" 31..
Л.А. Тихомиров подробно проанализировал теорию государства и власти в своем труде "Монархическая государственность". Исходя в своей концепции из существования законов, одинаково действующих в природе и обществе ("законы кооперации или корпоративности"), Тихомиров в то же время оговаривал существование особого психологического источника, связанного с духовным источником, который невозможно было постичь разумом. Изучение этой высшей силы он относил не в область социологии, а в область философии.
Идея государства была политической аксиомой для консерваторов, и Тихомиров подробно рассмотрел ее в "Монархической государственности", а также в книге "Единоличная власть как принцип государственного строения", предназначенной для широких масс. Оригинальность работы Тихомирова в том, что он попытался синтезировать религиозное и юридически правовое обоснование "монархической государственности". Он не стремился к чисто механическому повторению идей консервативных идеологов, хотя и привлекал для подтверждения своих мыслей многочисленные цитаты, начиная от работ таких древнегреческих мыслителей, "как Платон, Аристотель, которые анализировали идею государства, находя в ней даже высшую человеческую идею" 32, и заканчивая ссылками на славянофилов, К.Н. Леонтьева, М.Н. Каткова, Б.Н. Чичерина. Его книга, изданная в сложном для России 1905 году, хотя и имела ярко выраженную историко-правовую направленность, должна была не только ответить на текущие события, но и объяснить, что же такое русское самодержавие и каким образом можно использовать накопленный мировой историей опыт для выхода России из кризисного положения.
Первая часть исследования посвящена теоретическому обоснованию монархической власти. Исходное положение о стремлении к организации в обществе и живой природе ("принцип кооперации или корпоративизма") имеет много общего с органической теорией, излагаемой Леонтьевым. Власть и принуждение для Тихомирова неотделимы от сущности человеческого общества. Здесь Тихомиров уже берет на вооружение высказывание Победоносцева о потребности человека к "исканию" над собой власти. По мнению Тихомирова, в государстве с разной степенью власти сосуществуют три формы государственности: монархия, олигархия и демократия. Ни одна из них не может возобладать, и создается идеальное равновесие, когда государство стабильно и прочно. Идеально, когда монарх опирается на олигархию, а в низовом звене, на уровне низшего самоуправления, действуют демократические принципы.
Тихомиров пытался синтезировать славянофильский либерализм и сильную государственную власть. Рассмотрев во второй части Византию как историческую аналогию российской государственности, Тихомиров перешел непосредственно к истории России. Здесь особое внимание было уделено построению "правильных" отношений государства и церкви, когда обе эти константы дополняют друг друга. Вера не противопоставляется политике, а идеологическим принципом для монархической системы объявляется основанный на православии моральный принцип. Таким образом, воспользовавшись и "органической теорией", и юридическими экскурсами, и авторитетом отечественных традиционалистов, Тихомиров выдвигал на первый план наличие надгосударственной нравственно - религиозной идеи. Как и другие верующие консерваторы, он считал, что власть ответственна перед высшим судией - Богом.
Для идеократического взгляда на государство характерна сакрализация многих явлений общественной жизни. Эта сакрализация отвергается материалистическим мировоззрением и поэтому основанные на религиозной традиции построения консерваторов легко поддаются критике с точки зрения рационалистов. Не случайно для опровержения политических взглядов консерваторов ставилась под сомнение их искренность во взглядах религиозных. Тогда можно было доказать, что все их высказывания об ответственности власти перед Богом, все их ссылки на Библию и святоотеческую литературу - ширма для маскировки их "реакционности" и "мракобесия". Не случайно современники, а затем уже и зарубежные исследователи (Мак-Мастер, Таден) противопоставляли религиозность славянофилов и теорию культурно - исторических типов Данилевского. Леонтьев так же был обвинен в неправославном мировоззрении. Ф.М. Достоевский прямо назвал его взгляды "немного" еретическими. Представители русской религиозной философии начала ХХ века (Бердяев, Булгаков, Франк) обвиняли Леонтьева в отступлении от христианских принципов. Православные священники (Агеев, Храповицкий) так же настороженно отнеслись к богословским рассуждениям Леонтьева. Впоследствии многие из критиков пересмотрели свое мнение.
Если оценки религиозности Леонтьева претерпели определенные изменения, то искренность веры Победоносцева постоянно оспаривалась его оппонентами. Так, по мнению М.Н. Покровского, "для Победоносцева религия была средством сделать карьеру" 33.
В неискренности был заподозрен и Тихомиров. Его подозревали в том, что своими выступлениями в защиту православия он стремился искупить "революционные грехи" прошлого. При этом подозрения исходили и из лагеря монархистов.
Консерваторы-государственники не хотели исключать религиозную константу из своих построений. Эта константа венчала собой здание российской монархии, и достаточно было вынуть этот "кирпич", чтобы все здание начало разрушаться.
Православное миропонимание являлось отличительной чертой отечественной консервативной мысли. При идентичности ряда положений русских и западных консерваторов отечественные мыслители были более настойчивы в своем религиозном подходе к общественно-политическим событиям. Это особенно хорошо видно на примере английского историка Арнольда Тойнби, чьи труды стоят в одном ряду с трудами Н.Я. Данилевского и О. Шпенглера. В отличие от них, Тойнби попытался примирить концепцию локальных цивилизаций с идеей всеобщего единства человеческой истории. Предлагаемый им проект религиозного экуменизма и культурологический плюрализм далеко отстоят от замкнутости культурно - исторических типов в концепциях Данилевского и Шпенглера.
Хотя Тойнби и использовал в своих построениях биологические аналогии, он отвергает свойственный Леонтьеву фатализм, выразившийся в строго биологизаторском подходе, когда всякому организму отмерен определенный срок существования. Проект спасения "цивилизации западного христианства" путем "единения в духе" и приобщения к вселенской религии, предложенный Тойнби, для русских консерваторов был неприемлем как космополитическая и экуменистическая идея. Тойнби стремился к объединению, а русские и немецкие мыслители высоко ценили самобытность и особый путь развития. В данном случае Тойнби сближается с Ф.М. Достоевским, выразившим сходные мысли в "Пушкинской речи". Именно эти, сходные с предложениями Тойнби, идеи и подверглись критике со стороны К.Н. Леонтьева и К.П. Победоносцева.
Русские и немецкие консерваторы были более эсхатологичны в своих суждениях. Исторический оптимизм Тойнби, его вера во "всемирную религию" - все это было непонятно для консерваторов, живших на рубеже XIX - ХХ веков. Гораздо более сближает их критическое отношение к вестернизации и нивелировке самобытных культур. Тойнби считал, что именно это представляет опасность для человечества и даже оправдывал авторитаризм российского государства, вызванный, по его мнению, давлением Запада. "Русские считают себя жертвой непрекращающейся агрессии Запада, и, пожалуй, в длительной исторической ретроспективе для такого взгляда есть больше оснований, чем нам бы хотелось", - писал он 34. Отказ России от "растворения" в мировом сообществе и создание ею в противоположность западному миру своего собственного "контрмира" - не есть, согласно Тойнби, что-то предосудительное. Этот взгляд разделял и Э. Таден, готовый даже простить Данилевскому провозглашенную им неизбежную войну России и Европы. Таден объяснял это необходимостью защиты независимости славянства перед лицом агрессивно настроенного Запада.
К сожалению, большинство исследователей прошли мимо религиозной константы в рассуждении консерваторов или же попытались оценить ее материалистическими мерками. В то же время на Западе многие из отвергнутых современниками идей русских традиционалистов были восприняты и дополнены, после чего вернулись в Россию уже в связке с именами Ницше, Шпенглера, Тойнби и других мыслителей.
Идеи консерваторов - государственников обогатили собой сокровищницу не только российской, но и мировой и, прежде всего, европейской мысли. Размышлявшая о негативных сторонах капитализма мыслящая Европа часто приходила к сходным с русскими философами выводам.
К концу XIX в. в отечественном традиционалистском течении была предпринята попытка оформления и претворения в жизнь идеи сильной государственности с целью нейтрализации как буржуазно - капиталистической, так и революционно - социалистической альтернатив самодержавию. При этом взявшие на себя разработку новых теорий консерваторы-государственники стремились не только к сохранению "внешней оболочки" традиционной России, но и к сохранению внутренних религиозно - нравственных принципов. Без сохранения этих принципов, как во властных структурах, так и в "простом" народе, модернизация грозила болезненными "осложнениями". Консерваторы обращались одновременно и к правительству, и к общественному мнению, стремясь предложить свои альтернативы развития. В качестве ограничителя деспотизма власти выдвигался не парламент, а, прежде всего, религиозно-нравственные нормы. Власть "освящалась" высшей религиозной идеей, при этом религиозная подоплека должна была связать воедино реальную политику и мистическо-религиозную сущность истории России, в которую верили консерваторы.
Выдвинувшие новые идеи Данилевский, Леонтьев, Победоносцев, Тихомиров, так или иначе, прошли через увлечение либеральными идеями. В пропаганде своих взглядов они сталкивались не только с критикой антисамодержавных кругов, но и с критикой умеренных либералов. Особенно важно отделить взгляды государственников от взглядов славянофилов, с которыми они имели разногласия, как в принципиальных, так и в частных вопросах.
Происходившая в России модернизация, усиливающееся ожидание перемен и, наконец, политика контрреформ - все это порождало новые предложения о дальнейшем пути развития политической системы России. Время требовало доказательств того, что наиболее приемлемая с точки зрения государственников форма правления, монархия, действительно составляет идеал для России. Нужно было реагировать на усиливавшиеся антимонархические призывы. Защитив идею сильного государства, консерваторы должны были обратить особое внимание на обоснование и защиту от критики самого монархического принципа.
2. Содержание монархического принципа и отличительные черты
самодержавной монархии
К концу XIX в. противники радикального переустройства России видели в самодержавии определенную гарантию от революционных потрясений. При этом либеральные идеологи хотели постепенного продвижения самодержавия от жесткой абсолютистской модели к конституционной монархии. Будучи по своим убеждениям западниками, они вместе с тем не стремились к слепому заимствованию западного опыта. В своих построениях они в той или иной степени учитывали исторические особенности формирования российской государственности, место и роль монархической власти, православной религии, специфическую ментальность русского народа и т.д.
Однако, будучи рационалистами, либералы делали акцент не на сакральной сущности монархической власти и ее религиозном обосновании, а на переходной роли самодержавной формы правления, которая соответствует определенному этапу развития России и должна подвергнуться трансформации в новых общественно-социальных условиях. Иными словами, в отличие от последовательных консерваторов, для которых сохранение монархического принципа имело первостепенное значение, либералы делали акцент на его преходящей роли и были заинтересованы в нем, как в возможности мягкого эволюционного перехода к правовому государству. Проектам радикального революционного переустройства России, в том числе идее свержения самодержавия и замены его республиканским режимом либералы противопоставляли идею ограничения монархии, замены ее абсолютистской модели на конституционно - монархическую или же на конституционно - парламентарную формы правления. При этом до февраля 1917 г. определенная часть либералов вполне лояльно относилась к сохранению монархического принципа, хотя и в ограниченной форме. Разрабатывая свои проекты модернизации России, либералы вовсе не желали тотального уничтожения ее самобытности. Об отношении к такому разрушительному желанию либеральной интеллигенции, как к чему-то аномальному, говорит сборник "Вехи". Таким образом, затушевывая сакральную и религиозную сущность монархии, либералы, тем не менее, вовсе не были "ниспровергателями" трона 35.
Славянофилы рассматривали монархическую власть в качестве гаранта от революционной ломки общества, однако, в отличие от либералов, они стремились обновить самодержавную систему не за счет включения в нее компонентов западной политической и философской мысли, а за счет обращения к древнерусским традициям. При этом на первый план у них выступала идея Земского собора или Земской думы. Наблюдая за происходящей модернизацией, славянофилы решили, что настал момент для внедрения в жизнь декларируемых ими принципов о единении царя с народом, создании "равновесия" между "землей" и государством в целях осуществления бесконфликтного и безреволюционного пути развития России. Происходящие процессы должны были "очистить" самодержавие от того, что славянофилы считали искажением его облика, которое было начато реформами Петра I. И если западники - либералы предлагали обратиться к европейскому опыту, как сделал это Петр I, то славянофилы искали образцы в более раннем периоде русской истории.
Консерваторы-государственники отрицательно относились к слепому копированию западных политических систем. Однако они были более терпимы к действиям Петра I и не отвергали возможность использования западных технологий, достижений науки и культуры... В Петровской эпохе консерваторы усматривали не только атаку власти на национальную самобытность русского народа, но и положительный момент. В результате преобразований "весь народ был запряжен в государственное тягло", писал Данилевский, а недостатки реформ искупаются тем, что "преобразование, утвердив политическое могущество России, спасло главное условие народной жизни - политическую самостоятельность государства" 36.
С точки зрения Леонтьева Петр был создателем "эстетики жизни", законодательно оформившим привилегированную роль дворянства в обществе, что, по его мнению, послужило залогом величия России. В свою очередь Л.А. Тихомиров, соглашаясь во многом со славянофилами, считал, что усиление государственно-политического могущества России перевешивает негативные стороны Петровских преобразований. Воззрениям Тихомирова на Петровские реформы присуща определенная двойственность, отмеченная в середине ХХ века монархическим публицистом и философом И.Л. Солоневичем в его работе "Народная монархия". С одной стороны, Тихомиров считал, что Петр I "делал в свое время именно то, что было нужно", и был прав "в своих насильственных мерах", с другой стороны, Петр I нанес сильный удар по церковной традиции, а сама монархия уцелела "только благодаря народу". Петр - государственник был понятен Тихомирову, но Петр, подрывающий господство церкви, для Тихомирова чужд.
Славянофильская критика действий Петра I, в том числе и его церковной политики, означала косвенную критику современного им самодержавия. Особенно четко эта тенденция проявилась у И.С. Аксакова, по мнению которого самодержавие, начиная с Петра I, стало враждебным народу. К.Н. Леонтьев и К.П. Победоносцев верно выделяли в славянофильских исторических изысканиях критические антисамодержавные нотки.
Н.Я. Данилевский и Л.А. Тихомиров более тяготели к славянофильским взглядам на монархическую форму правления, чем К.Н. Леонтьев и К.П. Победоносцев. Последние выступали как критики славянофильства, считая, что подобные взгляды на переустройство политической и государственной системы по допетровским образцам архаичны.
Проблема адаптации самодержавной системы к происходящим в России модернизационным изменениям была только частью, хотя и немаловажной, проблемы глобальной модернизации традиционного российского общества. При этом стремление консерваторов - государственников к выработке собственной позиции, отличной от традиционного славянофильства и западничества, но имеющей некоторые признаки обеих этих концепций, вызывало недоумение в обществе, склонном к прямолинейной политической классификации. Зачастую славянофилы-традиционалисты, либералы и революционные радикалы трактовали взгляды консерваторов через призму своего субъективно - индивидуального миропонимания происходящих событий, ограничиваясь "навешиванием" ярлыка "реакционности" на того или иного консервативного мыслителя. Мало кто из критиков осознавал, что государственниками была предпринята попытка отказа от крайностей славянофильства и западничества с целью выработки новой доктрины, отвечающей потребностям времени и сохраняющей монархическую традицию.
С местом самодержавия в российской истории и возможностью активного участия монархической власти в модернизационных процессах связывались реформы Александра II, под влиянием которых разрабатывали свои теории представители различных политических и философских направлений. Основной из этих реформ была отмена крепостного права.
Официально - охранительная точка зрения сводилась к доказательству, что крепостное право помогло укреплению власти и государства. Когда же оно стало тормозить дальнейшее развитие, то Александр II отменил его. Размышления о "мудрых самодержцах", которые, чувствуя отрицательные моменты крепостного права, стремились к его отмене, неоднократно встречаются и в многочисленных юбилейных сборниках, выпущенных к 300-летию династии Романовых. Особо подчеркивалось, что Александр II отменил крепостное право "без всяких посторонних влияний", по доброй воле, желая блага и процветания своему народу.
Н.Я. Данилевский отзывался об уже отмененном крепостном праве как о явлении, необходимом для устроения Руси на определенном историческом этапе. Он считал, что, пройдя сквозь вековое и необходимое воспитание крепостничеством, народ, научившись дисциплине и повиновению, созрел для "гражданской свободы".
К.Н. Леонтьев считал мысли о гражданской свободе - остатками "европеизма" в рассуждениях Данилевского, но одобрял его оценку крепостного права. Сам он пошел гораздо дальше в своих суждениях. Поклонник "общинности и сословности", он противопоставлял крепостническую и реформаторскую эпохи, хотя открыто не критиковал, и не мог критиковать, действия Александра II. Оценивая 25-летие его царствования в статье "Варшавского дневника", Леонтьев писал, что все исходящее от Верховной Власти законно. Законно было закрепощение, законно и его уничтожение, раз это угодно Верховной Власти. Воля монарха священна во всех случаях. Всю свою критику Леонтьев обрушивал на либеральную интеллигенцию, которая оказалась недостойной данной правительством свободы.
Для К.П. Победоносцева крепостное право также было вполне закономерным явлением, неизбежным на определенном витке исторического развития России, что и доказывалось в исследовании "Исторические очерки крепостного права в России". При этом подчеркивалось, что именно государь отменил крепостное право, когда необходимость в нем отпала. Таким образом, на первый план выступало не столько мнение народа, как у славянофилов, сколько роль самого самодержца.
Славянофилы полагали, что самодержавная власть, стоящая над сословиями, должна прислушиваться к общественному мнению, а повиновение народа царю не исключает существования народного "суверенитета". Теория божественного происхождения царской власти отрицалась видными представителями славянофильства (А.С. Хомяковым, Ю.Ф. Самариным) и считалась "богохульством". И.С. Аксаков в трактате, посвященном теоретическим вопросам самодержавной власти, писал: "Самодержавие не есть религиозная истина или непреложный догмат веры... Отнявши у самодержавия навязанный ему религиозный ореол и сведя его к самому простому выражению - мы получим только одну из форм правления" 37. По его мнению, самодержавие "немыслимо без свободы мнения, без свободы слова, без свободы критики и обличения деяний правительственных" 38. Главным врагом славянофилов была бюрократия - "душительница" всевозможных свобод. Бюрократическая система связывалась с именем Петра I и считалась противоестественной для идеала русской государственности. В петровский период самодержавие вторглось в неподвластную ему сферу религии и частной жизни, пытаясь установить полный контроль за народной жизнью, и превратилось, по выражению славянофилов, в "уродство". Возникло полицейское государство. По словам К.С. Аксакова, "образовалось иго государства над Землею, и Русская земля стала как бы завоеванною, а государство завоевательным. Так русский монарх получил значение деспота, а свободно подданный народ значение раба-невольника в своей земле" 39.
А.Л. Янов, проводя сравнение между позицией охранителей и славянофилов, отмечал, что деспотический стереотип государственной концепции шел от охранителей, а славянофилы были его противниками, хотя и не выступали против самодержавия 40. В проекте идеального славянофильского государства самодержавию отводилась вспомогательная роль - блюсти внешнюю безопасность и охранять свободы, в т.ч. и свободу слова. Большое значение придавалось нравственному ограничению самодержавия общественным мнением народа. Стремление оградить самодержца от влияния "гнилого" дворянства, а также бюрократии, было для славянофилов аналогично стремлению к построению правового государства. Ю.Ф. Самарин и А.И. Кошелев неоднократно высказывали мысль о необходимости ограничения самодержавия общественным мнением. Последний в письме А.И. Герцену от 30 августа 1859 г. писал: "Дайте времени: самодержавие возможно, пока нет другой силы, могущей его ограничить. Этой силы еще нет, ей надобно возникнуть, развиться и окрепнуть..." 41. Отсюда берет свое начало и идея Земского собора, горячо отстаиваемая славянофилами, отвергнутая государственниками и возрожденная Л.А. Тихомировым, попытавшимся увидеть исполнение славянофильской мечты в облике Государственной Думы.
Славянофильская трактовка самодержавия была связана с трактовкой роли народа в истории. Народ считался даже единственным и постоянным действователем истории. Не случайно Н.М. Карамзин был раскритикован именно за то, что он поставил роль самодержца в русской истории выше роли народа. К.С. Аксаков писал в своей записке "О внутреннем состоянии России": "Не подлежит спору, что правительство существует для народа, а не народ для правительства" 42. Государство не должно посягать на народную свободу.
Либеральные посылки славянофильской идеи о роли народа в истории, о непризнании, вопреки официальному курсу, божественности царской власти, постоянное акцентирование на необходимости общественных свобод - все это являлось для славянофилов непререкаемыми догмами.
Н.Я. Данилевский еще оставался верен старым славянофильским догмам и принципам. Однако выдвинутая им теория привела к определенной корректировке взгляда на монархическую власть в России. Согласно теории культурно - исторических типов, каждому из них присущи специфические формы политического устройства. В книге "Россия и Европа" Данилевский неоднократно подчеркивал, что главное состоит не в том, какое политическое устройство самое идеальное, какое лучше, а какое хуже, а в том, какой политический строй наиболее приемлем данному конкретному народу.
Важная роль в выборе формы правления отводилась социальным и геополитическим факторам. Само географическое и социально-политическое положение России было таково, что "отсюда вытекала необходимость напряженной государственно-политической деятельности, при возможно сильном, то есть самодержавном и единодержавном правлении, которое своею неограниченною волею направляло бы и устремляло частную деятельность к общим целям..." 43.
Одной из главных идей Данилевского была идея создания всеславянского союза, и только самодержавие, по его мнению, могло претворить эту идею в жизнь. П.Н. Милюков даже считал, что в работе Данилевского "...вопросы внутренней политики совершенно стушевываются..." перед проектами разрешения восточного вопроса 44. Идея сильной монархической власти действительно связывалась с миссией объединения славян, но было бы ошибочно вслед за американским исследователем Р. Мак-Мастером повторять, что ключом к пониманию концепции Данилевского является "объединение его шизоидной доктрины" со всем, что имеет малейшее отношение к разрешению Восточного вопроса и созданию союза славян 45.
Обосновывая самодержавно - монархический принцип, Данилевский ссылался на период Смутного времени, видя в нем идеальный пример, когда русский народ мог начать все "с чистого листа". Выбор самодержавной формы правления свидетельствовал, по мнению Данилевского, о том, что именно эта форма правления соответствует данному культурно - историческому типу. На возможность выбора в период Смуты ссылался и Л.А. Тихомиров, считавший, что именно из этого периода "народ вывел заключение не о какой-либо реформе, а о необходимости полного восстановления самодержавия" 46.
Отталкиваясь от соответствия культурно - исторических типов определенным формам правления, Данилевский писал о невозможности перенесения формы правления одного типа на другой и невозможности распространения одной формы правления в качестве эталона на все государства мира. Западноевропейскому культурно-историческому типу наиболее подходит конституционный строй, который и был "выбран" в процессе ряда революций. России же "подошла" монархия. Менять формы правления так же бесперспективно, как заставлять "рыбу дышать легкими". В случае если политическая система не оправдывает себя, нужно не заниматься копированием чужой, неприемлемой системы, а развивать и совершенствовать свою собственную.
Лежащая в основе того или иного культурно-исторического типа идея остается неизменной - политические формы, выработанные одним народом, годятся только для этого народа. Не нужно отрицать многообразие политических систем и искать идеальное устройство общества с целью распространения его на все государства. В России и Европе политические идеалы различны, и стремление привить европейскую политическую систему на русскую почву обречено на провал.
Аналогичных взглядов придерживались и другие консервативные мыслители, в том числе К.Н. Леонтьев и Л.А. Тихомиров. Уже в середине ХХ века убежденный монархист И.А. Ильин, почти дословно повторяя Данилевского, писал о том, что "каждому народу причитается... своя, особая, индивидуальная государственная форма... соответствующая ему и только ему... Слепое заимствование и подражание нелепо, опасно и может стать гибельным" 47.
Хотя Данилевский и считал, что русский народ готов принять и разумно использовать политическую и гражданскую свободу, он не стремился расширить рамки свободы до ограничения монархии. Из необходимости политической свободы у Данилевского вовсе не вытекала необходимость конституции, которую он считал в контексте России "мистификацией". Смешение в книге "Россия и Европа"; призывов к демократизации общества и отстаивание принципа незыблемости самодержавия породили определенное недовольство критиков. К.Н. Леонтьеву не нравилось наличие в книге "либерально - европейских ошибок", к которым, помимо призывов к демократизации, он относил славянолюбие Данилевского. П.Н. Милюков считал, что расширение политических и гражданских свобод невозможно без ограничения самодержавия и двойственность позиции Данилевского привела к тому, что "вопрос о форме государственности остается нерешенным" в книге 48.
Сохранив стремление к политическим и гражданским свободам, веру в народную мудрость и миссию славянства, Данилевский иначе, чем славянофилы подошел к проблеме самодержавия. К концу жизни он был в определенной мере готов и к пересмотру некоторых положений книги "Россия и Европа" в еще более консервативном ключе, о чем говорят его поздние комментарии.
Самодержец и монархическая форма правления приняли в работе Данилевского особые мистическо-религиозные черты, которые в соединении с органической теорией должны были свидетельствовать о прочности российского самодержавия.
Данилевский считал особенностью русского государственного строя то, что "русский народ есть цельный организм, естественным образом, не посредством более или менее искусственного государственного механизма только, а по глубоко вкорененному народному пониманию сосредоточенный в его Государе, который вследствие этого есть живое осуществление политического самосознания и воли народной, так что мысль, чувство и воля его сообщаются всему народу процессом, подобным тому, как это совершается в личном самосознательном существе. Вот смысл и значение русского самодержавия, которое нельзя, поэтому считать формою правления в обыкновенном... смысле, по которому она есть нечто внешнее, могущее быть измененным без изменения сущности предмета... Оно, конечно, также форма, но только форма органическая, то есть такая, которая неразделима от сущности того, что ее на себе носит, которая составляет необходимое выражение и воплощение этой сущности. Такова форма всякого органического существа, от растения до человека. Посему и изменена или, в настоящем случае, ограничена такая форма быть не может. Это невозможно даже для самой самодержавной воли, которая, по существу своему, то есть по присущему народу политическому идеалу, никакому внешнему ограничению не подлежит, а есть воля свободная, то есть самоопределяющаяся" 49.
Замечания Н.Я. Данилевского о взаимоотношении внутренней идеи и государственной формы были существенно дополнены К.Н. Леонтьевым. Как и Данилевский, он считал, что "государственная форма у каждой нации, у каждого общества своя; она в главной основе неизменна до гроба исторического, но меняется быстрее или медленнее в частностях, от начала до конца" 50. Выработка этой формы происходит в течение долгого времени, но после того, как эта форма становится ясной, после периода "цветущей сложности", любое посягательство с целью изменения этой формы наносит вред государству и способствует ускорению периода "вторичного упрощения", т.е. распаду государственно-политического организма. Для Леонтьева упадок государств был связан не только с непознаваемыми законами, но и с весьма конкретной деятельностью либеральных сил.
До того момента, когда будет выработана государственная форма, правы все прогрессисты и ошибаются все охранители. Прогрессисты тогда ведут нацию и государство к цветению и росту, а охранители не верят в цветение и тормозят рост. После того как период "цветущей сложности" закончился и начался период "вторичного упрощения", все прогрессисты становятся пособниками разрушения государственного многообразия. Торжествуя на практике, они ведут государство к гибели. Охранители же становятся правы. Они "сколько могут, замедляют разложение, возвращая нацию, иногда и насильственно, к культу создавшей ее государственности" 51. До дня "цветения" лучше быть "парусом", а после этого момента - "якорем или тормозом". По мнению Леонтьева, рассвет российской государственности связан с монархической формой правления, которая подлежит охранению.
Леонтьевское учение о форме во многом базируется на учении Аристотеля о материи и форме, где бытие представляет собой единство материи и формы. Леонтьев писал: "Форма есть деспотизм внутренней идеи, не дающий материи разбегаться" 52. При уничтожении ограничений, создаваемых этим естественным деспотизмом, явление гибнет. Для Леонтьева монархия, основанная на системе неравенства и ограничений, высшая общественная форма в истории.
В отличие от Данилевского, Леонтьев понимал, что монархия, требующая "подчинения любви", уже неосуществима. Поэтому нужно действовать в рамках "спасительного страха". Это особый страх перед властью: "...страх добрый, честный и высокий, страх полурелигиозный, растворенный любовью, тот род страха, который ощущает... истинный русский при одном имени русского Царя" 53.
Монархия получает особое сакрально-мистическое значение. Она связывается с религиозной идеей, без которой власть существовать не сможет. Только такую власть и такую веру можно любить. "На что нам Россия не самодержавная и не православная? ... Такой России служить или... подчиняться можно разве по нужде и дурному страху..." 54.
Православие и самодержавие соединяет вместе приверженность византийской традиции. В отличие от Вл.С. Соловьева, Леонтьев видел в византизме не мертвый груз прошлого, а живую идею настоящего и будущего России. Византизм "окрасил" русское право там, где государство и религия соприкасались. Византизм "высворил" склонных к бунту славян, привив им уважение к иерархии. Византийские принципы впитали в себя национально-исторические и религиозные особенности русского народа. Только сильная монархическая власть может "прижать" государственным прессом отрицательные черты русского характера, а положительные черты обратить на пользу отечеству.
Леонтьев считал, что весь мир живет благодаря удачной гармонии между свободной и стеснением. Это стеснение представляет добровольный отказ от части свободы во имя высших интересов государства. Схожая мысль высказывалась и Ю.Ф. Самариным, считавшим общину образцом подчинения личности коллективу не из боязни наказания, а по добровольному "движению души". Подобное соединение государственных и религиозно-нравственных принципов, во многом сходное с концепциями средневековых богословов, позволяло отождествить право и догму, закон и заповедь.
Особенно остро столкновение религиозно - консервативного мировоззрения с социально - политическими изменениями, происходившими в России выражено в личности и взглядах К.П. Победоносцева. В этом человеке наблюдалась редкая, для того времени, цельность религиозной натуры. Его религиозность охватывала не только личную жизнь, но и проводимый им политический курс. Противники Победоносцева считали его религиозность показной. "Самодержавие - вот истинная религия Победоносцева, самодержец - ...вот его сотворенный кумир, его божество", - писал, А.В. Амфитеатров 55. Аналогичные выводы делали Л.З. Слонимский, Н.А. Бердяев и ряд других критиков Победоносцева. По их мнению, за религией у Победоносцева скрывалась откровенная проповедь самодержавного произвола.
Однако сам Победоносцев не считал возможным рассмотрение теоретической сущности самодержавия в отрыве от религиозных принципов, следуя в русле размышлений других консерваторов - государственников. В этом он был более близок к Леонтьеву, оперировавшему цитатами из Св. Писания для обоснования самодержавной власти, чем к Л.А. Тихомирову, чья "Монархическая государственность" представляла в первую очередь историко-правовой, а не богословский трактат. В письме И.С. Аксакову от 23 июля - 4 августа 1874 г. Победоносцев выражал свое мнение о невозможности четкого теоретического оформления конструкции самодержавия в России, поскольку: "Есть предметы, которые, - может быть, до некоторого времени, - поддаются только непосредственному сознанию и ощущению, но не поддаются строгому логическому анализу, не терпят искусственной конструкции. Всякая форма дает им ложный вид..." 56.
Победоносцев последовательно проводил в жизнь мысль, высказанную им в личных записях 21 ноября 1860 г.: "...в мире христианском всякая власть есть служение..." 57 Он не только сам расценивал собственную деятельность как служение, но и неоднократно внушал эту идею в письмах к наследнику Александру Александровичу. Самодержавная власть - это огромная личная ответственность монарха перед Богом. Это не "упоение" своим положением, а жертва, приносимая во имя отечества. Стремясь подготовить наследника к "служению", Победоносцев писал ему 12 октября 1876 г.: "Вся тайна русского порядка и преуспеяние - наверху, в лице верховной власти... Где вы себя распустите, там распустится и вся земля. Ваш труд всех подвинет на дело, ваше послабление и роскошь зальет всю землю послаблением и роскошью - вот что значит тот союз с землею, в котором вы родились и та власть, которая вам суждена от бога" 58.
Аналогичные рассуждения содержатся и в обращении Победоносцева к великому князю Сергею Александровичу в день его совершеннолетия. "Где всякий из граждан, честных людей, не стесняет себя, как частный человек, там Вы обязаны себя ограничивать, потому что миллионы смотрят на Вас как на Великого Князя, и со всяким словом и делом Вашим связаны честь, достоинство и нравственная сила Императорского Дома" 59.
Власть в консервативной традиции олицетворяет порядок и противостоит хаосу. Без "правящей руки" и "надзирающего глазу" ничего невозможно сделать. Государство должно воспитывать народ, как семья воспитывает ребенка, а монарх должен нести тяжелый крест "отца нации", исполняя свое "служение". Это выражение имело подлинный религиозный смысл, не случайно американский исследователь Р. Бирнс уделил пристальное внимание взглядам Победоносцева на семью, рассмотрев через призму этих взглядов победоносцевскую оценку государства. Хотя зарубежный исследователь и отверг уподобление государства семье, эта аналогия, включая восприятие монарха как "отца нации", вполне укладывается в мировоззренческую позицию Победоносцева. На "отца - монарха" возлагал он надежды в деле нравственного улучшения русского народа. Отсюда проистекала деятельность по созданию системы религиозного воспитания, через церковноприходские школы. Отсюда шло "ограждение" народа от "соблазнов" путем строгой цензуры и борьба с "сомнениями", путем преследования неправославных учений и сект. Не случайно некоторые современные исследователи считают, что патерналистское начало оказало огромное влияние на ход русской истории.
Власть, сакральная по своей сущности, руководствуясь абсолютным нравственным законом (религиозными догматами), должна помогать народу, оберегая его от всевозможных "соблазнов". При этом, оказывая церкви поддержку в борьбе с противниками, государство не должно мешать развитию канонического православия 60.
В.В. Розанов верно подметил стремление Победоносцева сделать все самому. Самому разрабатывать предписания, самому отдавать их и следить за выполнением. Значительная роль отводилась наличию во властных структурах активных проводников самодержавной политики. Победоносцев очень внимательно относился к расстановке на ключевых постах "своих" людей, тщательно подбирал "свою" команду. В то же время он понимал невозможность тотальной регламентации общественной жизни и допускал, как и Тихомиров, сочетание регламентированной жесткой государственной структуры и личной инициативы. Попытки пробудить инициативу, дать мотивы к духовному возрождению, особенно четко проявились в начальный период деятельности Победоносцева на посту обер-прокурора Святейшего Синода.
Характерно, что Победоносцев, как и Данилевский, не считал монархию - эталоном для всех государств, времен и народов. Победоносцев, негативно оценивая перспективы парламентской системы в России, не распространял свою критику на страны "англосаксонского ареала", что было отмечено зарубежными исследователями. Образцом представительной демократии Победоносцев считал Англию, где эта государственная форма была исторически оправданной и имела твердую основу в традициях народа. Также отмечалось, что английская система, кроме королевской власти и аристократии, удачно "привилась" на почве Соединенных Штатов. Утверждая уникальность английских политико-государственных традиций для стран англосаксонского ареала, Победоносцев выступал против перенесения их на русскую почву, где господствуют свои традиции в политике. По его мнению парламентаризм мог успешно развиваться и в таких небольших государствах, Европы, как Бельгия и Голландия. Попытки же перенесения парламентских форм в Европу и на Балканы, Победоносцев считал неудачными. Особенно критически он оценивал стремление "привить" либеральные ценности во Франции, Италии, Испании, на Балканах, в Австро-Венгрии и в Латинской Америке. Например, в Испании, по его мнению, либерализм всегда неразрывно связан с мятежом, поскольку не имеет под собой твердой исторической почвы.
В отличие от других консерваторов - государственников, Л.А. Тихомиров выдвигал на первый план не столько надюридическое (духовное), сколько правовое оформление монархического принципа. "Условия политической сознательности были в России за все 1000-летие ее существования крайне слабы...", - сетовал Тихомиров 61. Главную опасность для монархии он видел в том, до Петра I не существовало законодательных определений царской власти, а после Петра I все государственное право испытывало влияние европейской правовой системы, базировавшейся на обязательной эволюции монархии в сторону республиканской формы правления.
В отличие от Победоносцева, отрицавшего возможность создания и оформления "конструкции самодержавия в России", Тихомиров пытался выработать такое правовое оформление монархической системы, которое доказало бы возможность эволюции монархии. Тезису о неизбежности смены монархической формы правления республиканской, в ходе идущих модернизационных процессов, противопоставлялся тезис о неантагонистичности происходящих изменений и монархической системы. Доказывалось, что монархия может вписаться в происходящие изменения и сделать эти изменения более плавными, облегчив болезненность трансформации отношений между государством и обществом. Не отвергая утверждение о монархе как помазаннике Божием, Тихомиров помещал монархический принцип в скрещение государственности, религии и нравственности, дополняя прежние консервативные разработки историко-юридическими обоснованиями своих взглядов.
Большое внимание было уделено подробному анализу различий между монархической (самодержавной) властью, абсолютизмом и диктатурой. Это разграничение, связанное со славянофильской традицией, служило обособлению "чистого" принципа самодержавия от таких его трансформаций, как абсолютизм и диктатура.
Славянофилы отождествляли абсолютизм с Европой и петровскими реформами. Абсолютизм был, по их мнению, "загрязнением" самодержавия. Вслед за братьями Аксаковыми, С.Ф. Шарапов называл абсолютизм "прогнившим, антирусским, антинародным", а Д.А. Хомяков доказывал, что выступления "крайних абсолютистов" расшатывают ряды приверженцев самодержавия.
Для Тихомирова, как и для славянофилов, абсолютизм был выражением европейского духа, чуждым российским государственным традициям. В качестве разновидностей монархической власти Тихомиров выделял истинную монархию (самодержавие), деспотическую монархию (самовластие) и абсолютную монархию. По его мнению, только самодержавие является приемлемым для России, поскольку оно имеет обязательства перед народом, т. е. не деспотично, и опирается не только само на себя, т.е. не абсолютно. Укрепление монархической системы выражается в приближении ее к истинному самодержавному типу, а ослабление выражается в отходе от этого истинного типа к деспотизму или абсолютизму. Подобный отход опасен для монархии, поскольку приводит к искажению монархического идеала и замене монархии на другие формы верховной власти - аристократию или демократию. Особенно четко эти "искажения" проступают в переломные моменты, поэтому в свете происходящей модернизации российскому самодержавию грозит опасность, что общество не сумеет разглядеть за множеством "искажений" его подлинной сути и, разуверившись в монархической системе, станет искать альтернативные ей формы государственного устройства.
В духе славянофилов Тихомиров возлагал вину за "искажения" на бюрократию. Именно бюрократия способствует искажению воли монарха. Упадок нравственных и религиозных идеалов, служивших сдерживающими факторами, привел к господству бюрократического слоя в жизни России. Это было одним из порождений абсолютизма, опиравшегося на господство учреждений и культивировавшего власть не ради высшего идеократического идеала, а ради нее самой.
При "чистом" самодержавном правлении монарх поддерживает и укрепляет не только свою личную власть (это делает и диктатор), но и стоящий над ним нравственный идеал. Через этот идеал и осуществляется связь монарха с нацией. Отвернувшаяся от этого идеала монархия, или же монархия, сохранившая только внешне - показное уважение к этому идеалу, неизбежно обречена на крушение, или переход в "чистую деспотию", когда высшими интересами оправдывается любая негативная деятельность правящей верхушки. Так, согласно Тихомирову, и произошло с абсолютистскими монархиями Европы. Отождествление личности правителя и государства, зависимость одного от другого, свойственно и для восточного самовластия, имеющего сходные черты с абсолютизмом. Здесь, в отличие от К.Н. Леонтьева, считавшего восточную иерархическую структуру сходной со структурой российского государства, Тихомиров одинаково обособлял самодержавный идеал России и от Европейского и от Азиатского идеалов. Тихомирова смущало, что в атрибуты власти на Востоке далеко не всегда включается нравственный элемент, а поступаться нравственностью во имя политической выгоды он не хотел. "Истинная монархическая - самодержавная идея нашла себе место в Византии и в России..." 62. В этом положении Тихомиров повторял Леонтьева.
Тихомиров считал, что в России монархический идеал подвергся деформации, и поэтому "наши ученые - государственники, когда переходят на почву объяснения самодержавия, то в лучшем случае - повторяют суждения публицистики", а в худшем смешивают самодержавие и абсолютизм 63. Так, например, Б.Н. Чичерин относит к "слабостям" монархической формы правления то, что нужно отнести к "слабостям" абсолютизма (безграничная власть, предпочтение внешнего могущества и парадного блеска внутреннему содержанию, отсутствие инициативы, произвол и т.д.). Тихомиров не отрицал, что подобные явления проникли в государственную систему России, но считал, что от них можно избавиться. Тогда абсолютизм превратится в "настоящий монархизм", без искажений. В противном случае монархию в России постигнет судьба европейских монархий и модернизация не обновит, а погубит существующий строй.
Разграничение монархии и диктатуры было свойственно еще Н.Я. Данилевскому и К.Н. Леонтьеву. Резкость суждений последнего порождала у критиков мысль о прославлении именно диктаторского режима и о "маскировке" диктатуры религиозно - монархической фразеологией. Поиск Леонтьевым общих компонентов в государственных системах России и Востока, его симпатии к католической церкви и непримиримая антилиберальная позиция - все это настораживало образованное общество. Даже наиболее чуткий к леонтьевским идеям В.В. Розанов считал, что если бы Леонтьев получил власть, то "залил бы Европу огнями и кровью в чудовищном повороте политики", воплощая в жизнь свои диктаторские грезы 64.
Чем же, по мнению государственников, отличалась диктатура от сильной монархической власти? Затрагивая этот вопрос, нужно еще раз обратить внимание на религиозное обоснование консерваторами монархической власти. Предоставив монарху всю полноту прав, они в то же время проводили мысль о невмешательстве государственной власти в "область духа, область веры". Еще славянофилы считали, что верность вере в народе перевесит верность власти, отступившей от догматов веры. Не случайны славянофильские симпатии к старообрядцам, с которыми перекликается и мнение Леонтьева: "Староверы русские очень полезный элемент в государстве нашем... мы считаем староверчество одним из самых спасительных, прочных тормозов нашего прогресса" 65. Религия в жизни общества подобна, по Леонтьеву, сердцу в жизни живого организма, и народ уважает только ту власть, которая опирается на религиозные догматы. Данилевский считал, что русский народ способен пойти против власти, если, если она посягнет на "внутреннюю сокровищницу духа", как уже произошло в период раскола. Именно отсутствие религиозного фактора отличает монархию от диктатуры. Только осененный религиозной идеей консерватизм имеет право требовать подчинения. "Консерватизм чисто экономический, так сказать, лишенный религиозного оправдания, в нравственной немощи своей, может отвечать на требования анархистов только одним насилием, картечью и штыков... Для нас одинаково чужды... и свирепый коммунар... и неверующий охранитель капитала, республиканец-лавочник, одинаково враждебный, и Церкви своей, и монарху, и народу" 66.
Консерваторы вовсе не хотели подчинения религиозных принципов утилитарным целям, как это бывает при диктатуре. Они хотели поднять государственные принципы и цели до религиозной высоты, освятить их религиозной нравственностью. Диктатура же если не использует религию себе на пользу, стремится, по замечанию И.А. Ильина, избавиться от нее как от конкурента. Между диктатором и церковью идет борьба за влияние на массы, что показала история ХХ в.
Победоносцев также стремился к построению здания государственности на прочном религиозном фундаменте, считая, что государство "в вопросах верования народного" должно проявлять крайнюю осмотрительность, чтобы не причинить вред, вмешавшись в вопросы, к которым "не допускает прикасаться самосознание массы народной" 67. Это, однако, не касалось многочисленных отклонений от православной догматики, которые должны были решительно и жестко пресекаться.
Тихомиров, подробно проанализировав проблему монархии и диктатуры, так же пришел к выводу, что верховная власть идеократична, т.е. находится под давлением своего идеала и сильна до тех пор, пока совпадает с этим идеалом. Диктатура прикрывается религией и "высокими" словами. "Диктатура обладает огромными полномочиями, но все-таки это есть власть делегированная, власть народа или аристократии, лишь переданная одному лицу... Цезаризм имеет внешность монархии, но по существу представляет лишь сосредоточение в одном лице всех властей народа. Это - бессрочная или даже увековеченная диктатура, представляющая, однако, все-таки верховную власть народа", а монархия - это "единоличная власть, сама получившая значение верховной" 68. Следовательно, сила именно монархической власти не в том, что она избирается и делегируется, а в наличии над ней высшего религиозного идеала.
В связи с этим Тихомиров одобрительно цитировал слова М.Н. Каткова о том, что русские подданные имеют нечто большее, чем политические права, а именно - политические обязанности. Каждый подданный обязан заботиться о пользе государства и, укрепляя самодержавную власть, служить этим самым стоящему над ней религиозному принципу. Таким образом, верховная власть призывает к повиновению не ради самой себя, а ради высшего религиозно-нравственного идеала, которому она сама также подчинена. Диктатура же ставит на первое место именно культ власти, используя религию в политических целях.
Как и Победоносцев, Тихомиров считал, что при монархии в качестве служебной (но не основной) силы сочетаются элементы аристократии (доверие к элите) и демократии (доверие к народной силе, местное самоуправление, община). Слабые в отдельности аристократия и демократия объединяются в служении монархии и через нее - служении высшему религиозному идеалу.
Религиозное мировоззрение не позволяло оправдывать власть диктатора. Диктатура может сыграть позитивную функцию на определенном историческом этапе, но только при монархической форме правления происходит не просто сдерживание негативных начал, но и совершенствование начал позитивных. Диктатура не может быть долговечной и служить развитию государства.
Консерваторы понимали, что власть может попасть в руки человека, склонного к диктатуре и при монархической форме правления. По мнению Данилевского и Леонтьева, претендента на престол должны были с рождения окружать государственно-мыслящие советники. Роль такого советника, на практике, пытался исполнить К.П. Победоносцев. Полной же гарантии не существует. Воспитанный советниками наследник может умереть и на его место придет другой, неподготовленный к царствованию. В таком случае важна не столько личность монарха, сколько сама идея монархии. Тихомиров относил отождествление личности монарха и политического курса страны к "искажениям" самодержавия, считая, что такое явление свойственно только абсолютизму, а в России: "Монарх стоит вне частных интересов, для него все классы, сословия, партии совершенно одинаковы, он в отношении народа есть не личность, а идея" 69. Судьба страны не должна зависеть только от одних способностей носителя верховной власти, поскольку способности "есть дело случайности". Если будущий глава государства не готов к столь важному предназначению, он остается как символ, сохраняя легитимность, а основное бремя управления несут профессионалы. Чтобы эту систему не спутали с бюрократией, управляющей от имени царя, Тихомиров оговаривался, что профессионалы - это не бюрократы, а не готовый к исполнению своих обязанностей монарх вовсе не заложник бюрократической системы. Правда, в реальной жизни, зачастую, именно бюрократы оттесняли профессионалов, опровергая все прогнозы Тихомирова.
Консерваторы считали, что власть должна сама подчиняться издаваемым ею законам. Монарх, нарушающий свои же законы, теряет право на власть. Эта мысль, впоследствии подхваченная И.А. Ильиным, встречается еще у Августина Блаженного и Фомы Аквинского. Власть в лице монарха может пойти на жесткие меры только в случае угрозы существованию государства, но это может быть оправдано только при наличии ясных и определенных целей, которые принимались бы и были одобрены большей частью общества. Так насилие по отношению к разрушителям монархической системы может быть оправдано и поддержано.
Отмечавший склонность русского народа либо к монархии, либо к анархии, Тихомиров считал, что власть вынуждена балансировать между охранением и реформами, между "сдерживанием" и свободой. Поэтому насилие не должно исключаться из государственной политики, оно должно только ограничиваться определенными нравственно - религиозными и правовыми рамками.
Только монархическая система могла, по мнению консерваторов - государственников, помочь обществу сохранить равновесие, избавив его от крайностей диктатуры и анархии и, проведя его через период модернизации, укрепить традиционные константы российской государственности. Эта система, осененная религиозным идеалом, должна была служить залогом грядущего величия российской государственности, знаменуя собой особый путь развития России.
3. Иерархический принцип в концепции консерваторов
Иерархия земная, как отражение иерархии небесной, являлась одним из стержневых принципов в системе государственной власти, как понимали ее монархисты, убежденные в изначальном и глубинном неравенстве людей. Большинство их политических оппонентов исходили из принципов признания воли большинства в качестве источника власти и равноправия граждан в государстве. Критикуя принцип неравенства и строгой иерархии, они опускали религиозный компонент, сводя все консервативные разработки по данному вопросу к оправданию привилегий дворянства, отрицанию классовой борьбы и т.д. В то же время далеко не случайно, что наиболее последовательным защитником принципа иерархического строения государства был К.Н. Леонтьев - сторонник догматического православия и противник идеи "всеобщего спасения", проповедуемой Ф.М. Достоевским и Вл.С. Соловьевым.
Принцип иерархии не обязательно является признаком только православного мировоззрения. Этот принцип может существовать и в авторитарных государствах, где господствует атеистическая идеология. Один из убежденных сторонников неравенства, итальянский философ Юлиус Эвола видел спасение в "языческом империализме". Защита монархии, элитарности, иерархичности и естественного неравенства провозглашалась отечественными консерваторами с упором на православную догматику, где "ученик не выше учителя", а две "лепты вдовицы" значат больше лицемерных пожертвований богатых олигархов. По мнению Леонтьева, "...христианство... ничего не имеет против новых случаев неравенства..." 70. При этом земная иерархия, даже будучи несовершенной, "по личным немощам своим", остается отражением небесной иерархии, и как "помазанник Божий" эту иерархическую пирамиду на земле венчает монарх.
Иерархия как признак "культурного цветения" и сильной государственности, противостоит эгалитарно - демократическим концепциям. Самодержец является верховным арбитром над всеми сословиями, поддерживая равновесие между ними. Государство не может строиться только на основе любви и согласия. Насилие нельзя вывести за скобки человеческой истории, но четкая иерархическая система может ослабить это насилие, распределив его на все слои в обществе. При этом подобная система превращается не в аппарат подавления свободы, а в регулятор требований, предъявляемых к каждому члену общества в зависимости от его положения. В таком случае, чем выше положение человека, тем выше его ответственность. Ответственность не только чисто служебная, но и нравственная. Самая большая ответственность, таким образом, ложится на монарха, берущего на себя "бремя власти". Такая система, провозглашающая иерархию всех сфер человеческой жизни и творчества метафизическим законом существования человека, выглядит глубоко порочной с точки зрения как демократических, так и социалистических идеологов 71. Но сами консерваторы ни либералами, ни социалистами не были. Они мыслили религиозно. Защиту дворянства и элитарности, симпатию к армии, отношение к бюрократии, оценку народа - все это они основывали не на личной выгоде и личной карьере, а на принципах той религии и того мировоззрения, которое исповедовали. Далеко не всегда защитниками монархии и неравенства были люди, имевшие от этой защиты личную выгоду. Поэтому при рассмотрении данной проблемы нужно исходить из искреннего убеждения консерваторов - в том, что неравенство является нормальным состоянием человечества.
Наиболее четко приверженность иерархии была выражена в мировоззрении К.Н. Леонтьева. Идея неравенства была для него не только религиозной и политической, но и биологической (не путать с антропологической), эстетической, моральной. В отстаивании этой идеи он ссылался не только на Евангелие и религиозных авторитетов, подобно Игнатию Богоносцу, но и на Э. Ренана и Платона. Увлеченный идеей, Леонтьев готов был использовать разные источники, ставя рядом с Писанием цитаты Ренана. В отличие от критикуемых им славянофилов, Леонтьев уделял большое значение роли дворянства как особой элиты в российской истории. Законодательное оформление привилегированной роли дворянства было для него одной из главных заслуг Петра I. Именно с Петра I начинается четкое расслоение общества, критерием которого служит не столько происхождение, сколько польза, приносимая отечеству, каждой конкретной личностью. Следующим этапом стало правление Екатерины II, когда дворянство еще больше укрепило свои позиции и свою обособленность. Самодержавие и сословная организация общества неразрывно связаны. В своей работе "Славянофильство теории и славянофильство жизни" Леонтьев резко критиковал славянофилов за разрушение дворянской опоры трона и идеологический подрыв "боковых опор" здания долговечного монархизма. Выступая за элитарность, за дворянство и иерархию, Леонтьев отбрасывал принципы "чистого" славянофильства. По его мнению, славянофилы, в отличие от притеснявшего их Николая I, изначально не понимали, что: "Сословный строй в десять раз прочнее бессословного. При существовании крепких и самоуверенных высших сословий, привычных к власти и не тяготящихся ею, - государства живут дольше" 72.
О необходимости создания и подготовки слоя "служилых людей", которые брали бы на себя ответственность за управление страной, высказывался еще Данилевский, который считал, что разделение на тех, кто несет "бремя власти" и тех, кто не занимается политикой (основная масса) - закономерно.
По мнению Леонтьева, нужно действовать не против привилегий, которые имеет элита, а против движения к всеобщему уравнению. Не отрицая недостатков правления Николая I, Леонтьев замечал: "Вред застоя переродился в пагубу излишнего движения" 73.
В письме от 12 мая 1888 г. Леонтьев писал, А.А. Александрову о приверженцах славянофильской идеологии: "Все они, от Киреевского до Данилевского (включительно), до Бестужева, до А.А. Киреева, Шарапова и т.д. более или менее либералы, все - более или менее против сословности в России, например. Но... сам Государь за сословия, за новые формы привилегий и неравенства... Сословия суть признак силы и необходимое условие культурного цветения" 74.
Аристократия - это носительница исторических преданий, хранительница "идеи благородства, идеи чести". С другой стороны, Леонтьев не мог отрицать тот факт, что дворянство все больше проникалось европейскими идеями и становилось в умеренную оппозицию власти. Упадок правящей элиты, в особенности дворянства, должен был повлечь за собой активизацию нарождающейся буржуазии, которая стремилась к власти. В этом прогнозе Леонтьев руководствовался аналогичными процессами, произошедшими в Европе в период буржуазных революций. Именно европеизированная интеллигенция, в том числе и выходцы из дворянских кругов, выполняет в России ту роль, которую в Европе выполняли просветители, подготовившие идеологическое обоснование буржуазных революций. Начавшаяся капитализация заставила Леонтьева писать не просто о русском народе, а о дворянстве, чиновничестве, интеллигенции, крестьянстве. Само время заставило Леонтьев описывать не "русский народ" в целом, а разделить его на сословия. При этом в качестве беспрекословного авторитета над сословиями выступал монарх и, даже, почитаемое Леонтьевым дворянство, народ чтил только как сословие "царских слуг", а не само по себе.
Это было отмечено и Данилевским, считавшим, что в России не было борьбы монарха и сословий, а монархия, правящая элита и народ составляли одно целое. Однако если Данилевский считал, что с Петра I начинается распад этого целого из-за "европейничанья" верхов, то Леонтьев, наоборот, был более терпимым к петровским преобразованиям. Роковые для России изменения он, как и Победоносцев, относил к периоду правления Александра II. Современники Леонтьева отмечали, что в его взглядах первичным был принцип иерархии, в усилении которой он видел один из источников государственной мощи. Сам Леонтьев писал И. Фуделю 1 июня 1890 г.: "Стремление... поддержать сословия или восстановить, есть ничто иное, как одно из частных приложений моей теории триединого процесса (с[18]61 года уравнительное смешение с [18]81 реакция против этого смешения)" 75. Леонтьевская апология иерархии, сословности, неравенства - все это, так раздражавшее его комментаторов, имело более глубокие религиозно - философские, и даже естествоведческие корни, чем представлялось критикам. Группы и слои неуничтожимы - они только перерождаются и даже при социализме невозможно достичь желаемого равенства. В этом Леонтьев предвосхитил более поздние прогнозы Л.А. Тихомирова о грядущем социалистическом неравенстве.
П.Б. Струве четко подметил, что идеалом государства, по Леонтьеву, была империя, основанная на иерархии: "Понимание государства сочетается у Леонтьева с чрезвычайно острым... до метафизичски-мистической напряженности возвышающимся ощущением неравенства сил и экономии природы и истории. Природа построена иерархически, история творится с бесконечным множеством неравных во всех отношениях сил. Необходимо сознательное и покорное принятие этой расчлененности и этого неравенства" 76.
Мало кто мог, подобно Струве, увидеть внутренний подтекст леонтьевской защиты неравенства. Так, М.Н. Покровский просто выводил в своей биографической заметке о Леонтьеве всю его защиту неравенства из приверженности крепостной деревне, с которой были связаны "самые дорогие и светлые воспоминания". Так все религиозно - философские построения сводились к защите бывшим "крепостником" потерянных в результате отмены крепостного права привилегий.
Для самого Леонтьева апология иерархического устройства жизни значила гораздо больше, чем просто защита положения дворянства и его привилегий. Он защищал сам принцип разнообразия и неравенства перед лицом всеобщего уравнения. Или "цветущая сложность" и иерархия или "вторичное упрощение" и уравнение всех - другой дилеммы для него не было. Убежденный поклонник философии Ницше, О. Шпенглер так же писал об опасности разрушения иерархии: "...такова... тенденция нигилизма: никто и не думает о том, чтобы воспитать массу до настоящей культуры... Напротив: само строение общества должно быть выровнено до уровня черни" 77. При всех личных симпатиях и антипатиях в области политической жизни сторонники иерархического подхода видели в неравенстве скрепу существующего миропорядка. Ломка этого миропорядка не могла быть безболезненной, и консерваторы спасали не столько свои личные привилегии и свое положение, сколько само общество, не замечавшее их предупреждений.
К.П. Победоносцев так же обосновывал идею элиты. При этом он по своему симпатизировал "простому" народу, считая, что крестьянин может быть умнее и опытнее в конкретных жизненных вопросах, поскольку он "вырос и образовался в природе, а только повинуясь природе можно овладеть ею..." 78.
Воспитание правящей элиты и тщательная подготовка правительственной "команды" должны были укрепить трон, ослабив влияние господствующей, но идеологически ненадежной бюрократии, и стремящейся к уравнению в политических правах буржуазии.
В работе "Власть и начальство" Победоносцев акцентировал внимание на том, что твердая власть возможна только при существовании школы, воспитывающей новых деятелей на опыте старых. Такая преемственность приводила бы к тому, что человек, прошедший "школу служебного долга", умел бы приказывать подчиняясь. Лишние знания только затрудняют жизнь "простым людям". Обосновывая иерархическое подчинение религиозными догмами, Победоносцев, подобно богословам средневековья, был искренне уверен в том, что каждая личность должна рассматриваться в рамках тех обязанностей, которые влекло за собой ее положение на иерархической лестнице. Эти убеждения накладывали отпечаток на всю деятельность Победоносцева, в том числе и в области образования.
"Стремление к всеобщему просвещению" было, с точки зрения Победоносцева, пагубно для детей, т.к. отделяло школу от реальной жизни. Детям нужны конкретные знания и умения, человек не должен отрываться от своей среды и отравлять себя "мечтаниями суеты и тщеславия". Каждый должен занимать свое место, знать свое дело и этому должна послужить профессионализация начальной школы. При этом учащиеся обязательно должны усвоить такие принципы, как любовь к родине, уважение и почитание Церкви, трепетное отношение к семье. Родина, Самодержец, Церковь, Семья - основные столпы нравственности. Нравственное состояние человека не зависит от умственного образования. Сельская школа как бы уже заранее предопределяла, что крестьянские дети останутся хранителями крестьянского уклада и не будут претендовать на передвижение в иной социальный статус. "Политика правительства строилась на сохранении сословности в системе народного образования и не допускала замены сословной школы классовой" 79. В этом отношении система образования служила целям укрепления сословности и иерархии, "отсеивая" представителей низших слоев, ориентируя их на осознание своей социальной ниши, которую они должны занять.
Мистическая предопределенность места каждого индивида в социально-общественной иерархии связывалась с определенной долей ответственности. Обладавший высшей властью монарх нес соответственно и самое тяжелое бремя власти. Власть для него была не самоцелью, а огромной ответственностью перед Богом, законом и народом. Таким образом, главный носитель власти, согласно религиозной трактовке его положения, был самым несвободным человеком в государстве.
Для себя Победоносцев определил свою деятельность как бремя: "та же поденная работа, без возбуждения - ломать и возить какие-то камни на постройку какого-то здания" 80. Таким образом, в мировоззрении консерваторов - государственников прочно связывалось право, религия и иерархия. Высокое понимание сущности власти, иерархии и дисциплины проистекало из религиозного начала и освящалось им.
Л.А. Тихомиров, понимая ценность религиозной основы, тем не менее, видел необходимость соединения религиозного чувства и "политического разума". Он, как и другие консерваторы - государственники, видел залог развития России в расслоении нации, когда каждый из слоев по-своему служит общим интересам. При этом классовые и сословные интересы находятся в прямой зависимости от интересов государства. Это касалось и национального разделения, когда оживленная национальная жизнь не ослабляет, а укрепляет государство. В этом вопросе Тихомиров был согласен с Леонтьевым. Национальные слои, по Тихомирову, могут преобразовываться в сословия (например, казаки) и использоваться на государственной службе. Вся иерархия обращена на службу государству, а вместо сословных противоречий на первый план выходит общность высших государственных интересов.
Как убежденный государственник, Тихомиров выводит проведенное Петром I обособление дворянства из высших интересов укрепления всей монархической системы и с одобрением цитирует Б.Н. Чичерина: "Сословный порядок составляет естественную принадлежность неограниченной монархии, где отдельные интересы имеют каждый свою организацию, и надо всеми возвышается объединяющая их власть" 81. Именно эта власть обязана регулировать сословные отношения, в противном же случае Тихомиров видит две опасности для государства:
1. Может произойти разделение на замкнутые касты, когда каждое сословие ставит личные интересы выше государственных и борется за привилегии с другими сословиями.
2. В случае осуществления на практике социалистической концепции все граждане оказываются подчиненными "новому сословию" - руководящему слою бюрократической номенклатуры. Это правящее "сословие" стало бы диктовать свои условия всему остальному обществу.
Таким образом, отвергая классовую борьбу, Тихомиров предлагал компромисс, выдвигая идеи, бытовавшие на Западе под именем "солидаризма" и "корпоративизма", что впоследствии позволило некоторым эмигрантским публицистам охарактеризовать мыслителя, как "отца русского фашизма" 82. При всей притянутости подобной оценки, можно отметить, что поиски классового компромисса были в действительности более характерны для западной системы воззрений, и взгляды Тихомирова-монархиста несли на себе определенный отпечаток его прошлой революционной деятельности и знакомства с западными социалистическими концепциями.
В дальнейшем идея сословности была подробно рассмотрена И.А. Ильиным, который выделил два типа мировоззрения: ранговое и эгалитарное. Сторонники эгалитарного подхода (люди равенства) считают, что в людях "существенно сходное и одинаковое, тогда как различное, особенное и своеобразное (тем более превосходное) - несущественно" 83. Сторонники рангового подхода (люди неравенства) считают, что справедливость требует неравного подхода друг к другу, поскольку уравнивание всегда происходит по заниженному уровню.
Существует также ранг "духовного превосходства" и ранг "человеческого полномочия". Эти два ранга могут не совпадать между собой, и государство для своего блага должно стремиться к тому, чтобы занимаемое человеком положение на иерархической лестнице совпадало с его рангом "духовного превосходства". Тогда это положение ощущается человеком как "служение", а не как площадка для карьеры. Если же в государстве происходит неудачный ранговый отбор, то в скором времени в высших эшелонах власти сосредоточиваются люди с "мнимым рангом", чья деятельность вызывает у основной массы желание изменить положение путем смены правительства.
Особенно опасен подрыв дисциплины и субординации за счет несправедливого распределения "государственных повинностей" и привилегий: "Привилегии должны быть предметно обоснованы. Необходимо умение верно, жизненно и творчески распределять ранг. Ибо непредметные привилегии компроментируют начало справедливого неравенства и пробуждают в душах склонность не к справедливости, которую Платон называл "распределяющей", а к несправедливому, непредметному уравнению всех во всем" 84.
Таким образом, "люди неравенства" консерваторы - государственники выступали за сохранение сословной иерархии не столько из-за личной принадлежности к определенному сословию, сколько из-за приверженности определенным религиозно - политическим идеалам, в которых не было места всеобщему уравниванию. Апология иерархии включала в себя целый комплекс идей: православное мировоззрение, монархические убеждения, аристократизм, неприятие либерализма и социализма, предпочтение сложности и разнообразности общественного организма его упрощению, оправдание насилия в истории, защиту обоснованных привилегий, восприятие власти как "служения" и постоянного подчинения своих желаний высшим интересам.
Из последнего утверждения вытекало трепетное отношение к армии, когда "воины меча" ставились в один ряд с "воинами духа" - священниками. Именно в духовенстве и армии наиболее четко выразился принцип иерархии, когда каждый, подчиняя других, подчинялся сам. Это подчинение было, с одной стороны, принудительно обусловлено самой сущностью военной и духовной организаций, а с другой - носило добровольный характер смирения во имя высших целей. Механическое повиновение сочеталось с идейным повиновением и взаимно дополняло его. В письме А.А. Александрову от 7 мая 1890 г. Леонтьев писал: "Организация значит - принуждение, значит - благоустроенный деспотизм, значит - узаконение хронического, постоянного, искусно и мудро распределяемого насилия над личной волей граждан" 85. Там же, где утрачивается одинаково и воля, подчиняющая себе людей, и умение подчиняться с любовью и страхом, не стыдясь последнего, там начинается распад вековых иерархических структур, там уже не будет ни государственной мощи, "ни жизни долгой".
Консерваторы предполагали сочетание в управлении как аристократических, так и демократических принципов. В этом отношении наиболее близкой к славянофильской традиции была критика Л.А. Тихомировым бюрократии. Он считал, что растущая бюрократизация управления основывается на системе монополии власти, когда монополист, уже захвативший определенное место блокирует действия других людей, как возможных конкурентов. Именно бюрократия мешает выдвижению способных людей, подменяет собой власть монарха, извращает все полезные начинания.
В глазах простого народа чиновник предстает как далеко не лучшее олицетворение царской власти. Выход из этой ситуации Тихомиров видел в расширении общественного управления, когда здоровая конкуренция общественных и бюрократических элементов способствует оживлению государственного управления. Здесь Тихомиров отклонялся от жестких иерархических построений консерваторов - государственников, пересекаясь с программами самоуправления, разрабатываемыми славянофильскими кругами.
Размышления консерваторов об иерархическом начале власти не ограничивались только дворянством, офицерством, интеллигенцией и бюрократией. Неизбежно вставал вопрос о месте крестьянства в иерархической системе. При этом подход государственников отличался как от славянофильской, так и от либеральной точки зрения.
Каково место народа в истории? В какой степени он должен участвовать в управлении государством? Может ли он служить надежной опорой самодержавному строю? Все эти проблемы занимали умы государственников. Практически единодушно они подчеркивали аполитичность народа, считая это благом, поскольку аполитичность мешает проникновению в широкие народные слои антисамодержавной идеологии. Политика - дело элиты. Народ не может решать вопросы, в которых он не имеет достаточной компетенции: "...предметы политические... требуют образования обширного, требуют сосредоточения мысли, а это, в свою очередь, требует досуга, которого работающий на фабриках, пашущий землю и вообще материально трудящийся народ иметь не может", - писал Н.Я. Данилевский 86.
Неославянофил Д.А. Хомяков, хотя и критиковал Н.Я. Данилевского, тем не менее, сходился с ним в оценке участия народа в политической жизни: "Народ, живущий верой и бытом, твердо стоит на принципе Самодержавия, т.е. устранения от политиканства, в котором видит лишь "необходимое" (или неизбежное) зло", которое возлагает, как бремя, на избранное и жертвующее собою для общего блага лицо - Государя..." 87.
В славянофильском духе Данилевский доказывал, что все народные выступления в истории России имели не политический характер. Их причинами были: сомнение в законности царствующего лица, недовольство крепостным состоянием, элементы своеволия и буйства, присущие окраинам России, населенным казаками. Главным двигателем народных выступлений объявлялось самозванство, а вовсе не борьба за политические свободы. Определенную роль играло и недовольство народа усилением государственного порядка, закрепощением, ограничением своеволия. Русский народ не всегда мог примирить свои интересы с государственными, осознать необходимость строгих ограничений и дисциплины.
Консерваторы акцентировали особое внимание на монархическом мировоззрении крестьянства, считая, что именно имя Петра III, принятое Пугачевым придало ему законность в глазах народа, который всегда чувствовал свою солидарность с верховною властью и ожидал исполнение своих желаний именно сверху.
Победоносцев подчеркивал, что идеалы русского народа всегда носили не общественно-политическую, а нравственно-религиозную окраску. Отсюда стремление заступиться за "законного" царя. Русские смуты имели ни либерально-демократическую, а псевдолегитимную монархическую основу. Леонтьев доказывал, что бунт С.Т. Разина не устоял, как только его люди убедились, что государь не согласен с их атаманом. Пугачев же прямо пошел на обман народа, воспользовавшись печатью лжелегитимизма. Таким образом, даже в народном бунте консерваторы усматривали преданность народа монархической власти.
Характерным для консерваторов было противопоставление народа и либеральной интеллигенции. По определению Леонтьева, "темный" народ значительно опережает в своей преданности самодержавным идеалам просвещенные слои и нужно радоваться тому, что народ не понимает "зараженную" либерализмом интеллигенцию. Благодаря своей неискушенности народ сохранил верность национально - государственным идеалам в противовес западнической и космополитической интеллигенции. Образованный слой должен для блага государства и своего собственного блага обратиться к народу: "Не нам надо учить народ, а самим у него учиться" 88. При сословном строе либеральные взгляды дворянства не проникали в народ. Роль предохранительного клапана играло крепостное право, мешавшее "заражению" широких слоев "вольнодумством". Но раз уж сословный строй стал разлагаться, то нужно сделать так, чтобы верхи смогли перенять утерянное ими национальное мировоззрение у низов. "Мужик наш, освобожденный Государем от вековых условий необходимого в свое время крепостного права... повинуется не только с виду, но и по идее", чем выгодно отличается от представителей интеллигенции, вечно недовольной правительством и стремящейся к переустройству общества по своим канонам" 89.
Аналогичные суждения о сущности российской интеллигенции неоднократно высказывал и Л.А. Тихомиров. В письме от 29 ноября 1888 г. О.А. Новиковой он писал: "Обновление интеллигенции или вечная конвульсия, вот дилемма!" 90. В том же году он делился с А.С. Сувориным своими надеждами: "...суть моих самых пламенных желаний составляет развитие в России национальной интеллигенции" 91.
Вспомнив народнический опыт, Тихомиров замечал, что интеллигенция, увлеченная "хождением в народ", столкнулась с неожиданно сильной верой в Бога и монарха, а мужик крайне "нелюбезно" отреагировал на агитацию "расстройщиков", доставляя их "куда следует". Тихомиров считал, что для того, чтобы понять этого простого мужика, интеллигенции нужно, прежде всего, узнать его реальную жизнь, его мысли и надежды, а не постигать бытие "по книжкам Маркса" 92.
Вращавшийся в высших сферах Победоносцев, хотя и относился к народу более критически, чем славянофилы, все же ставил его выше интеллигенции. При этом не последнее значение играл личностный фактор. Победоносцев ощущал себя чужим в атмосфере столичной жизни. Он не любил светское общество, и сам служил мишенью для сплетен и эпиграмм. В письмах Е.Ф. Тютчевой он сравнивал Петербург с большим рынком, где бессмысленно суетится толпа людей, "умеющих только кричать и пустословить". Среди этих людей он видел только карьеристов и подхалимов чиновников, сетуя на отсутствие служителей идеи, бескорыстно преданных самодержавию.
Откровенное неприятие либерально настроенной интеллигенции встречается в письме К.П. Победоносцева от 15 февраля 1880 г. С.А. Рачинскому: "Самые злодеи... суть не что иное, как крайнее искажение того же обезьянского образа, который приняла в последние годы вся наша интеллигенция. После этого - какого же ждать разума и какой воли от этой самой интеллигенции" 93.
К носителям особой "народной правды" крестьян относили не только государственники и славянофилы, но и народники. Надежды различных идеологов возлагались на общину, которая должна была спасти крестьянский мир от капиталистического влияния. Как и А.И. Герцен, К.Н. Леонтьев видел в общине особый институт, как и славянофилы, он считал, что общинные отношения построены на особом, религиозном понимании бытия. Община это одна из основ охранительства в государстве. "Поземельная и обязательная форма общины связана с самодержавной формой правления. А индивидуализм рано или поздно неизбежно и даже неприметно ведет к конституции, то есть к полнейшему господству капиталистов, банкиров и адвокатов!", - писал Леонтьев 94.
Положительный момент Леонтьев видел в том, что крестьянский мир, освободившись от личной власти помещиков, остался зависим от общины. Разложение общины должно неизбежно повлечь за собой расслоение крестьянства и привести к определенной капитализации отношений, что в итоге повлияет на прочность самодержавной системы. П.Е. Астафьев, полемизировавший с К.Н. Леонтьевым, признавая правоту некоторых его суждений, считал, что в отношении крестьянства Леонтьев ошибался, поскольку крестьянский мир уже стал неоднородным, и сомнительно относить к характерным чертам русского культурного идеала сословный строй и преданность ему.
В своей записке Александру III Б.Н. Чичерин так же затрагивал общинный вопрос, предлагая, для блага государства, освободить крестьянина от общины и круговой поруки, присвоив ему в собственность ту землю, на которую он имеет право, поскольку покупает ее за свои деньги. При этом Чичерин оговаривался: "Но именно этот единственный разумный исход крестьянского дела возбудит вопль не только всей лжелиберальной печати... но и значительной части консерваторов, увлекающихся славянофильскими идеями, или пугающихся призрака пролетариата... Разложение общины совершится неизбежно..." 95.
Выступающий за союз власти и крестьянства, К.П. Победоносцев возлагал надежды не только на любовь народа к "старым учреждениям". В своей речи на Государственном Совещании 8 марта 1881 г. он говорил о необходимости сдерживающего фактора в лице сильной и строгой власти, без которого не может обойтись масса "темных людей". Мысли о необходимости "деспотической" любви по отношению к народу были характерны для государственников. Так, К.П. Победоносцев "...соглашался с Леонтьевым в отношении того, что русский народ - отсталый, невежественный и неспособный к успеху и прогрессу без постоянного руководства церкви и государства" 96. Это заключение Э. Тадена вполне справедливо. Государственники более критически относились к народу, чем славянофилы, но жесткая критика сочеталась с верой в народ, в котором, по их мнению, хранятся "зиждительные начала народной и государственной жизни". Сочетание веры в народ и критики народа вовсе не говорит о какой-то раздвоенности сознания. Идеализации народа славянофилами и пренебрежению к крестьянству социалистами консерваторы противопоставляли характерный для государственных деятелей здравый смыл, пытаясь найти золотую середину. На место идеалистически славянофильских воззрений Данилевского постепенно приходила трезвая оценка народа и его места в государстве.
Нельзя не заметить, что в русской философии можно проследить этот феномен двойственности. А.С. Хомяков отмечал, что два противоположных взгляда на историю России, согласно которым Россия - страна свободы и Россия - страна рабства, одинаково имеют и подтверждающие и опровергающие их факты. О двух центрах русской народной души писали С.Л. Франк, Г.П. Федотов, Е.Н. Трубецкой.
Наиболее четко переход от утопических воззрений к жизненной реальности выразился в отношении к рабочему вопросу, который не замечало большинство охранителей. Л.А. Тихомиров, а до него К.Н. Леонтьев, думали, что рабочий вопрос в свете происходящей капитализации будет иметь большое значение для России. "Рабочий вопрос - вот путь, на котором мы должны опередить Европу и показать ей пример", - писал Леонтьев, считавший, что только монархия может найти "практический выход из неразрешимой, по-видимому, современной задачи примирения капитала и труда" 97. Проблема образования пролетариата в России была настолько острой, что ее нельзя было игнорировать. Сохраняя монархическую систему, консерваторы пытались вписать в существующую иерархическую структуру новый рабочий класс и, следуя альтернативным путем развития, совершить прорыв в сверхмонополистический и сверхцентрализованный "русский капитализм".
Л.А. Тихомиров в ряде работ предлагал установить гармонию сельского хозяйства и промышленности, исключавшую преобладание "фабрики" над "землей". Он понимал абсурдность попыток торможения промышленного развития и видел выход в единении "города" и "деревни". Рабочие союзы должны были не противопоставлять пролетариат и крестьянство, а, наоборот, базироваться на основе общинных принципов. Связь городских рабочих с деревенскими собратьями помогала бы вчерашнему крестьянину адаптироваться к новым условиям. Он чувствовал бы себя членом общества, а не пролетарием, у которых нет отечества. Правительство должно было оберегать крестьянство, как опору самодержавия, и не бросать на произвол судьбы тех крестьян, которые стали рабочими. "Я все мечтаю о рабочей газете (с рабочей редакцией). Не подойдешь к ним... А ведь рабочие - это мой самый близкий (по духу) класс. Я крестьян мало знаю, и не сумел бы с ними сойтись. А рабочие мне свои люди", - писал Тихомиров 18 августа 1906 г. Суворину 98.
Создание рабочих общин помогло бы складыванию в дальнейшем особого рабочего сословия, которое заняло бы определенное место в государственной иерархии. Отрицавшие в течение долгого времени процесс капитализации ультра-охранители "забыли" о рабочих, представлявших благодатную почву для различных социалистических агитаторов. Если относительно крестьянства господствовало мнение о покорности власти, то относительно умонастроений рабочих до попыток проведения в жизнь доктрины "полицейского социализма" старались подробно не рассуждать. Капитализация и связанные с ней необратимые изменения были камнем преткновения для старой государственной системы и только наиболее дальновидные и самобытно мыслящие консерваторы затрагивали эти вопросы.
Тихомиров занимался не только теоретическими разработками рабочего вопроса, но и предлагал реальные действия. В его брошюрах обосновывалось зубатовское направление в рабочем движении. Некоторые из них издавались Комиссией по устройству чтений для московских фабрично - заводских рабочих. Эти брошюры получал весьма значительное распространение и должны были способствовать отходу рабочих от социал-демократов в ряды зубатовского движения. Сами социал-демократы, осознавая возможность влияния идей Тихомирова на рабочих, подвергли его работы резкой критике.
Успехи революционной "волны" были не в последнюю очередь обусловлены слабостью сдерживающей правительственной "плотины". Затягивание решения земельного вопроса, неумение привлечь на свою сторону нарождающийся пролетариат, оппозиционность значительной части интеллигенции и буржуазии, разложение дворянства и господство безыдейного чиновничества - все это "выбивало" опоры из-под иерархической лестницы российского самодержавия и приближало социальный взрыв. Терявшая опоры монархия, словно повисала в воздухе.
С одной стороны, монархическая система должна была отражать действия внутренних противников, а с другой, как писал Тихомиров, "борьба с разрушительными силами не может быть ведена только полицейскими и судебными мерами, вообще не осуществима одной репрессией" и нужно искать новые опоры для системы власти 99. В пропаганде своих идей консерваторы-государственники отличались последовательностью. Они стремились донести свои опасения до тех, в чьих руках была власть. Делились ими с императором, друзьями, да и со всей читающей и думающей публикой. Особенной активностью отличался Победоносцев. По мнению Р. Бирнса, "он показал некоторые наклонности современных политиков в своем стремлении донести свою точку зрения до широкой общественности" 100. Государственники доказывали, что разрушение иерархического мировоззрения и призывы к равенству приведут к падению монархии и крушению всего религиозного миропонимания. Тянувшие общественное мнение в свою сторону, различные сословия разрывали государственную "ткань". На смену мечтам о классовом мире и компромиссе приходила бескомпромиссная реальность революционных потрясений. Было уже невозможно просто ждать естественного развития событий, не предпринимая никаких действий. Один из законов политической жизни состоит в том, чтобы захватить инициативу прежде, чем объективная реальность потребует принятия мер. К началу ХХ века различные политические силы считали, что именно на них возложена задача разрешить противоречия, накопившиеся в российском обществе.
Идеи российских консерваторов далеко не случайно носили ярко выраженную монархическую окраску. Сильное государство и сильная власть связывались в их представлении только с монархической системой. Даже в случае модернизационных изменений монархическая система должна была сохраниться как наиболее отвечающая славянскому культурно-историческому типу форма правления. В отличие от западных правоведов, отечественные консерваторы-государственники уделяли большее значение надюридической, религиозно-сакральной подоплеке монархии. При этом религия отнюдь не служила некой "ширмой", прикрывающей "реакционную сущность" самодержавия. Консерваторы понимали, что все три компонента: государство, монархия и общественная иерархия связаны в России с определенными религиозными принципами. В случае падения монархии и установления либо либерально-демократического, либо социалистического правления практически неизбежно пострадал бы религиозный принцип. Значительные изменения претерпели бы имперский (государственнический) и иерархический принципы. Не случайно критика монархической формы правления со стороны оппонентов сопровождалась критикой религии и поощрением местного сепаратизма. В период модернизационных изменений консерваторы призывали "не раскачивать лодку". Они не идеализировали ту реальную политическую ситуацию, в которой жили, но считали, что форсирование модернизации приведет к непредсказуемым последствиям для всей страны.
Большинство подданных Российской империи, причислявших себя к сторонникам монархической формы правления, были далеко не так хорошо образованы, как причислявшие себя к сторонникам либеральной модели государственного устройства. Это во многом связано с тем, что либеральные идеи впитывались в российскую почву с Запада, где они уже получили научное оформление. Власть не стремилась придать монархической форме научно - юридическое обоснование. Множество работ на эту тему писались официально - казенными фразами. Л.А. Тихомиров с горечью отмечал, что зачастую даже убежденный монархист не может внятно объяснить, каков смысл исповедуемого им мировоззрения. В период, когда на "рынке идей" появились альтернативные идеологические концепции, нельзя было уже просто повторять старую формулу: "Православие. Самодержавие. Народность" и слепо верить в то, что Россия сможет безболезненно, сама собою, преодолеть сложности модернизационного процесса. Государственники попытались составить "формулу самодержавия" и выявить возможные опасности на трудовом пути экономических и социальных изменений.
Не случайно Данилевского, Леонтьева, Победоносцева и Тихомирова привлекал научный синтез. Они занимались естественными науками, изучали право и историю, писали религиозно - философские и экономические работы. Перед представителями консервативной идеологии вставали глобальные вопросы о месте в меняющемся мире создававшихся веками догматов. Сможет ли Россия войти в этот новый мир, сохранив свою самобытность, или же "платой" за модернизационные изменения будет обезличивание страны, "растворение" традиционной российской ментальности в либерально ориентированном европейском мировоззрении. Консерваторов пугало стремление к унификации политических и социально - нравственных принципов. Монархия, религия, традиционное миропонимание - все это было для них не "хламом", который нужно выбросить на "свалку истории", а смыслом существования русского народа. Задача, которую решали консерваторы, была гораздо более глубокой и сложной, чем просто создание религиозной или правовой теории с целью обоснования монархической системы. Они верили в особую миссию России, но, в отличие от славянофилов, вовсе не считали, что эта миссия состоит в просвещении "заблудших" неправославных народов Европы.
Государственники считали, что России необходимо сосредоточиться на своих собственных интересах. Так, Данилевский призывал славян к объединению не только ради чистого религиозного и этнического единства, но и для противодействия экспансионной европейской политике. Славянофильские мечты о мировой цивилизации с Россией во главе сменились в концепции Данилевского жесткими геополитическими построениями. Характерен спор между последователями Данилевского (прежде всего, Страховым, и в определенной мере Леонтьевым) и Вл. Соловьевым. Последний считал, что Россия должна принести себя "в жертву" для спасения человечества, вплоть до окатоличивания русского народа, если это будет необходимо. Для государственников, придерживавшихся православной традиции, подобные теории были неприемлемы, что порождало обвинения в макиавеллизме и аморализме. При этом критики не учитывали, что в реальной политике важную роль играет не столько конструирование романтических концепций в духе славянофилов и Вл. Соловьева, сколько трезвый расчет и прагматичность.
Для консерваторов - государственников было очевидно, что применение исключительно силовых мер может принести только кратковременные успехи. Чтобы ослабить влияние либеральных и социалистических идей, они предлагали взять из этих теорий приемлемые элементы (наладить местное самоуправление, ослабить бюрократический гнет, не препятствовать построению правовых основ в государстве, учитывать рост пролетариата и капитализацию страны).
С другой стороны, предлагалось использовать авторитет церкви для поддержки монархической системы, возродить, по возможности, общественную иерархию, учитывать и развивать традиционные нравственные ценности русского народа.
Каждый из государственников вырабатывал свою программу нравственного перевоспитания общества, подвергнувшегося потрясениям в период реформ Александра II. Популярность идеи "всеобщего равенства" в народных массах и идеи буржуазных реформ, с ограничением монархии, в образованных слоях вынуждала консерваторов доказывать превосходство именно монархической системы. При этом доказательства должны были базироваться не на слепой вере в правительство и не на насильственном принуждении, а на серьезных научных основах. В этот период появилась теория культурно - исторических типов Н.Я. Данилевского, была введена в научный оборот органическая теория, имевшая до этого хождение преимущественно на Западе.
В то же время консерваторы отмечали невозможность подвести под обоснование монархической системы только научную основу. К.П. Победоносцев и Л.А. Тихомиров обратились к религиозно - нравственным построениям, на которых держалось, по их мнению, здание российской государственности. При этом религиозное мировоззрение сочеталось в их работах с юридически - правовым аспектом. Самодержавие было для них не только политическим понятием. Оно представляло форму Верховной Власти, основанную на духовной стороне человеческого существа, на выполнении высшего долга монарха перед Богом, народом и историей. Религия, право и наука тесно переплелись в консервативных концепциях.
Нужно отметить, что идеи Тихомирова об особом "социальном строе" напоминают идеи "солидаризма" и "корпоративизма", бытовавшие на Западе. При этом, разумеется, это далеко не тот "корпоративизм", что был провозглашен в фашистской Италии. Тихомиров действительно хотел классового мира, а не классовой борьбы. Консерваторы постепенно осознавали, что нельзя не учитывать развитие капитализма в России, а вслед за новыми экономическими изменениями приходят и новые политические программы. Все это порождает сложности во взаимоотношениях народа и власти. Даже такой "ортодокс", как Победоносцев, понимал, что "с водворением свободы для труда и для всякой деятельности, с умножением и усовершенствованием всех способов ее и орудий, открываются новые бесчисленные пути приобретения, для безграничного умножения богатств, новые бесчисленные виды собственности с крепкими ее ограждениями, но вместе с тем открывается страшная непроходимая бездна между богатством, довольством, пресыщением немногих - и отчаянною нищетою массы страдающих и погибающих от бессилия, бедности и невежества... создаются новые виды тяжкого экономического рабства, порождаемого самой свободой экономической деятельности, рабства безысходного, коему подвергаются массы из-за хлеба насущность" 101.
Модернизационные изменения уже происходили в России. Не замечать их было нельзя, прекратить их, повернув назад, было невозможно. Отсюда берут свое начало идеи "русского капитализма". Консерваторы считали, что именно самодержавие сможет в качестве "третейского судьи" примирить между собою эксплуататоров и эксплуатируемых, разрешив противоречия труда и капитала. Об этом мечтал и Леонтьев, считавший, что России, для того чтобы выдержать в грядущем ХХ веке конкуренцию с Западом, нужно не только сохранить самодержавие, религиозность и сословность, но и "уменьшить донельзя подвижность экономического строя; укрепить законами недвижность двух основных своих сословий - высшего правящего и низшего рабочего... улучшить вещественное экономическое положение рабочего класса настолько, чтобы при неизбежном (к несчастию) дальнейшем практическом общении с Западном русский простолюдин видел бы ясно, что его государственные, сословные и общинные "цепи" гораздо удобнее для материальной жизни, чем свобода западного пролетариата" 102. Возможности достижения классового мира именно благодаря особенностям российской политической системы пытался продемонстрировать и Тихомиров, составлявший, по поручению П.А. Столыпина, записки по истории рабочего движения и отношений государства с рабочими.
При этом сохранялась и религиозная идея, придававшая глубину консервативной концепции. Даже став более приземленными, традиционалисты продолжали опираться на нематериальные, религиозно-нравственные принципы. В наличии этих принципов они видели еще одно существенное отличие их взглядов от взглядов либералов и социалистов. Без учета данной особенности консервативная идеология может показаться упрощенной и наивной, или же наоборот чересчур расчетливой, когда религия и патриотизм выступают, как "ширмы" для сохранения власти.
Результат, к которому в процессе своих разработок пришли консерваторы, был крайне неоднороден. В основном было заметно разочарование в существующем положении вещей и ожидание каких-то глобальных событий. Писавший с оптимизмом о будущем величии России и славянском союзе Н.Я. Данилевский, к концу жизни стал более осторожен в прогнозах. Еще более значительный перелом произошел во взглядах Леонтьева, считавшего, что ближайшее будущее готовит невиданные испытания и русский народ из народа "богоносца" станет мало-помалу, сам того не замечая, "народом богоборцем". Спасение российской государственности и самобытности Леонтьев начал искать уже не в самодержавии или парламентской системе, а в союзе самодержавия и социализма.
Л.А. Тихомиров, разделявший многие из прогнозов Леонтьева, считал, что монархия имеет шансы на "спасение" и Россия может избежать революционных событий. Определенные надежды он возлагал на развитие самоуправления. Но в итоге, разочаровавшись в возможностях плодотворной политической деятельности, Тихомиров обратился к чисто религиозной трактовке истории.
В среде консерваторов росли эсхатологические предчувствия. Изучение их писем, в частности тех, что были написаны Леонтьевым и Победоносцевым в последние месяцы их жизни, показывает всю глубину их переживаний по поводу ощущаемой ими обреченности самодержавной России. Об этом же свидетельствуют и дневники Тихомирова.
В свете этого необходимо рассмотреть отношение консерваторов к либеральной модели государственного устройства и к социалистической концепции. Наступление духовного упадка в обществе, рост антирелигиозных и антимонархических настроений традиционалисты в той или иной степени выводили из пропаганды либерализма и социализма, которые, вытесняя из жизни сакральное понимание государственности, заменяли его либо идеей парламентской демократии, либо идеей построения социалистического общества. Видя растущее ограничение монархической власти парламентами в других государствах, наблюдая, как там торжествует республиканская форма правления, и приобретают растущее значение социальные вопросы, идеологи консерватизма не могли пройти мимо определения духовной сущности парламентаризма и социализма. Рассмотрению этой сущности, с точки зрения Данилевского, Леонтьева, Победоносцева и Тихомирова, посвящается третья глава данной работы.


ГЛАВА III. КОНСЕРВАТИВНАЯ ОЦЕНКА ЛИБЕРАЛЬНОЙ И
СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ ПОСТРОЕНИЯ ОБЩЕСТВА
1. Либеральная модель государственного устройства
и консервативный идеал
Реформы Александра II, положительно воспринятые славянофилами, получили далеко неоднозначную оценку со стороны консерваторов - государственников. Не решаясь публично критиковать действия монарха, они в своих публикациях сетовали на общественное мнение, которое злоупотребляет предоставленной свободой во вред государственным интересам. Таким образом, в скрытой форме выражалось неодобрение правительственными действиями. Порой в личной переписке это неодобрение выражалось более явно, что характерно для писем К.П. Победоносцева к наследнику Александру Александровичу. Победоносцев не любил Александра II за государственную "слабость", недостаток религиозности и связь с Е.М. Долгорукой, которая разрушала идиллию нравственного благочестия монарха. В переписке с Е.Ф. Тютчевой и, А.Ф. Аксаковой Победоносцев называл императора "жалкий и несчастный человек", не скрывая презрительного тона по отношению к проводимым преобразованиям. Речь, произнесенная Победоносцевым 8 марта 1881 г. в Государственном Совете, была, по сути, отрицанием позитивного значения всех основных мероприятий эпохи Александра II и одновременно "ударяла" и по славянофильскому конституционализму и по западникам-либералам.
В отличие от Победоносцева, Н.Я. Данилевский еще оставался верен славянофильской традиции и считал, что ограничение свободы в обществе из-за боязни революции - абсурд, поскольку "закручивание гаек" может вызвать еще большее противодействие. По его мнению, разумно одновременное сочетание реформ и сильной государственной политики. Нужно найти разумное соотношение между либерализмом и охранением, а сужение общественных свобод приносит больше вреда, чем пользы. В статье "Происхождение нашего нигилизма" Данилевский отмечал, что в то время как западнические идеи проникали в общество, славянофильские патриотические издания "Молва", "Парус", "День", "Москвич" - запрещались и преследовались. Эти издания, "как костями покрыли скорбный путь" к национальному самосознанию и виновато в этом слепое запретительство. С негодованием Данилевский писал об изданиях официозного толка, которые "своею бездарностью, тошноту возбуждающим подобострастием, льстивостью и лживостью тона, в сущности служат отрицательным образом тому же делу, как и западнические, выгодно оттеняя их собою" 1. Оставаясь верным славянофильскому либерализму, Данилевский выводил реакционеров и революционеров из одного корня. Только к концу жизни он стал испытывать определенное разочарование в реформах, и его оценка действий правительства стала более сходной с оценкой, высказанной Победоносцевым. Стремление к большей определенности во взглядах, проблема нравственного и политического выбора и жизненные перипетии - все это заставляло еще неопределившихся интеллектуалов занять свое место и сделать выбор в пользу консервативной, либеральной или же революционной модели развития России.
Многие мыслители XIX в., прежде чем стать убежденными сторонниками монархической системы, входили в ряды ее разрушителей. Наиболее яркими примерами являются Ф.М. Достоевский, жестоко поплатившийся за свою принадлежность к петрашевцам, и Л.А. Тихомиров, проделавший путь от убежденного революционера к убежденному монархисту-государственнику. Не случайно в понимании современников что-то роднило этих двух людей и заставляло сказать о том, что тихомировская судьба так и просится в роман Достоевского. Нельзя игнорировать влияние жизненных коллизий на мировоззрение Данилевского, Победоносцева и Леонтьева. Получившие в детстве вполне благонамеренно-религиозные установки, они, отчасти под воздействием "духа времени", отчасти под давлением жизненных обстоятельств, прошли "искушение" оппозиционностью к власти. При рассмотрении их мировоззренческих установок было бы неразумно опускать факты биографии, поскольку именно под их влиянием формируется позиция человека по отношению к миру и к самому себе. А в биографии всех этих мыслителей присутствовало раннее увлечение либеральными, или же, в случае Л.А. Тихомирова, революционными идеями.
Н.Я. Данилевский в 1849 году был арестован по делу М.В. Петрашевского и пробыл сто дней в Петропавловской крепости. Ему удалось убедить следствие, что он не имел отношения к антиправительственной деятельности М.В. Петрашевского. Данилевского обвиняли в пропаганде системы Фурье, но, в пространной записке, он сумел доказать, что трактовал учение Фурье не как революционное, а как чисто экономическое. Следственная комиссия освободила Данилевского от суда, но он был выслан из Петербурга, что в значительной мере повлияло на его дальнейшую карьеру. Ему пришлось работать в качестве чиновника сначала в канцелярии вологодского губернатора, а затем при губернаторе Самары.
К.Н. Леонтьев пришел к консервативной идеологии через борьбу с самим собой. Впоследствии он вспоминал, что в первые годы эпохи реформ "...все мы сочувствовали этому либеральному движению" и было "не легко... "сжигать то", чему меня учили поклоняться и наши, и западные писатели... Но я хотел сжечь и сжег!" 2. Избавившись от "увлечения" либерализмом, Леонтьев занял твердые консервативные позиции. "Мне стали дороги: монархии, чины, привилегии, знатность, войска... пестрота различных положительных вероучений и т.д." - писал он впоследствии 3.
Большую роль в изменении жизни Леонтьева сыграла болезнь. Летом 1871 г., будучи консулом в Салониках, он заболел холерой и, ожидая смерти, дал обет изменить свою жизнь и стать монахом. Леонтьев выздоровел, но в силу различных обстоятельств смог выполнить обет только к концу жизни, зато вскоре написал "Византизм и славянство", в котором с наибольшей полнотой раскрыл свое культурно-историческое мировоззрение, в т.ч. и свою антилиберальную позицию.
К.П. Победоносцев в тридцатилетнем возрасте сотрудничал в "Голосах из России", издаваемых в Лондоне А.И. Герценом и Н.П. Огаревым. В 1859 г. там был опубликован памфлет Победоносцева "Граф В.Н. Панин. Министр юстиции", в котором резко критиковалось российское чиновничество. Будущий обер-прокурор выступил как поборник гласности, инициативы и свободы судов. Он сетовал, что в России "...о гласности мы смеем только мечтать и бог весть, когда ее дождемся..." 4. Характерно, что личность и деятельность В.Н. Панина оценивалась практически в тех же выражениях, в которых через несколько десятков лет либеральные публицисты оценивали самого Победоносцева. Нельзя не учитывать и тот факт, что К.П. Победоносцеву было поручено участвовать в подготовке судебной реформы 60-х гг. XIX в. и его деятельность на этом поприще получила высокую оценку Александра II.
Л.А. Тихомиров был одним из активных участников народнического движения. В ноябре 1873 г. он был арестован и осужден по известному делу о "193-х" и провел в Петропавловской крепости более 4-х лет. Выйдя на свободу, Тихомиров с 1879 г. был членом Исполнительного комитета "Народной воли". После убийства императора Александра II народовольцами и разгрома партии в 1882 г. Тихомиров уехал за границу. Перед этим он направил Александру III открытое письмо Исполнительного комитета "Народной воли". Живя в Париже, Тихомиров вместе с П.Л. Лавровым редактировал "Вестник Народной воли". В его взглядах постепенно начинает нарастать серьезный мировоззренческий перелом.
В 1888 г. в Париже на русском и французском языках вышла его брошюра "Почему я перестал быть революционером?". Тогда же Тихомиров направил на "высочайшее имя" прошение, в котором выражал раскаяние в своей прежней антиправительственной деятельности и просил разрешения вернуться в Россию, что и было ему позволено. Со временем он стал одним из ведущих публицистов монархического лагеря, а с 1909 по 1913 г. возглавлял "Московские ведомости".
Характерна реакция бывших единомышленников на поведение Тихомирова. Н.А. Морозов считал, что у бывшего народовольца "никогда не было прочных убеждений в необходимости изменения самодержавного образа правления"5. С. Кравчинский писал в 1888 г. П.Л. Лаврову о том, что полученные им сведения о новых взглядах Л.А. Тихомирова на М.Н. Каткова и Александра III "заставляют меня серьезно задуматься, не сошел ли он с ума"; впоследствии эту мысль подхватила и В.П. Фигнер, объяснявшая поведение Тихомирова тем, что "он заболел психически, и психиатр, несомненно, найдет в грустной повести Т/ихомирова/, написанной им самим, черты... горделивого помешательства" 6. А.П. Прибылева-Корба так же полагала, что: "...позорное... поведение Тихомирова в период от 1884 года и позднее есть последствие его психического заболевания" 7. Психозом и "религиозной манией" объяснял поведение Тихомирова и знавший его народоволец В.И. Сухошин. Свою оценку действиям Л.А. Тихомирова дали Г.В. Плеханов, П.Л. Лавров, Э.А. Серебряков, А.Н. Бах, Д. Кузьмин и другие.
Таким образом, все из 4-х перечисленных мыслителей в той или иной степени, но отдали дань либерализму. В зрелом возрасте они уже заняли охранительные позиции, поставив в центр своих разработок важнейшие проблемы пореформенного русского общества. Обращаясь к идее государственности, они стремились по-новому взглянуть на возможность дальнейшего пути России и ответить на извечный вопрос: "Что делать?" .
Тюремное заключение Данилевского, религиозный кризис Леонтьева, эмигрантские скитания и душевный надлом Тихомирова - все это было платой за возвращение к тем религиозным догматам, семена которых были посеяны еще в детстве. Пожалуй, только у Победоносцева, "увлекавшегося" либерализмом, но не "пропустившего" это учение через себя, переход в консервативный лагерь был безболезненным и не сопровождался мучительной рефлексией.
В судьбе этих четырех мыслителей есть нечто характерное для духа времени. Не избежав в молодости влияния идей о радикальном переустройстве общества, в зрелом возрасте они твердо встали на позиции охранения.
Действия Александра II породили к началу 80-х годов ощущение шаткости режима. Письма Победоносцева, относящиеся к этому периоду, полны размышлений об изменниках, окружавших безвольного и слабого монарха. После событий 1 марта 1881 г. и начала контрреформ Александра III государственники воспрянули духом. Славянофилы же были разочарованы. И.С. Аксаков выдвинул и стал настойчиво пропагандировать "русский политический идеал", заключавшийся в формуле: "самоуправляющаяся местно земля с самодержавным царем во главе". Эта формула привлекла внимание В.И. Ленина, который, упомянув в своей работе "Гонители земства и аннибалы либерализма" о суждениях Аксакова, указал на "необходимую связь между местным самоуправлением и конституцией" 8 .
В основе славянофильского конституционализма лежала мысль о создании представительных учреждений для ограничения самодержавия и ослабления влияния бюрократии. А.И. Кошелев прямо предлагал создать всесословные, земские самоуправляющиеся учреждения. По его мнению, нужно было опасаться не созыва Земской думы, а правительственной реакции, поскольку "оковы, налагаемые на мысль" скорее приведут к революции. После убийства Александра II, когда еще было неясно, чего ждать от нового царствования, славянофилы подняли на щит традиционную идею Земского собора, предложив ее как панацею от реакционных и революционных крайностей. Проводя на страницах газеты "Русь" линию, направленную на созыв Земского собора, И.С. Аксаков стремился отвести от славянофилов обвинения в подрыве самодержавного строя. Призвав на помощь авторитет умерших единомышленников, он опубликовал статью Ю.Ф. Самарина "По поводу толков о конституции" (1862 г.) и записку К.С. Аксакова "О внутреннем состоянии России" (1855 г.). Эти статьи были призваны уравновесить друг друга. Аксаковская призывала к созыву Земского собора, а самаринская была направлена против конституционализма. Таким образом соблюдалось политическое равновесие. "Правительству - неограниченная свобода правления, исключительно ему принадлежащая; народу - полная свобода жизни и внешней, и внутренней, которую охраняет правительство. Правительству - право действия - и, следовательно, закона; народу - право мнения - и, следовательно, слова", - писал К.С. Аксаков 9.
Ю.Ф. Самарин, хотя и отрицал теорию "божественного права", тем не менее, отвергал любую попытку ограничения самодержавия. Он доказывал, что конституция должна быть естественной, а не навязываемой обществу, которое еще "не дозрело" до нее. "Народной конституции у нас пока еще быть не может, а конституция не народная, то есть господство меньшинства, действующего без доверенности от имени большинства, есть ложь и обман. Довольно с нас лжепрогресса, лжепросвещения, лжекультуры; не дай нам Бог дожить до лжесвободы и лжеконституции. Последняя ложь была бы горше первых" 10.
Стремление А.И. Кошелева и И.С. Аксакова воплотить в жизнь идею восстановления связи между царем и народом путем созыва законосовещательного всесословного представительного учреждения, было подхвачено Н.П. Игнатьевым, ставшим в мае 1881 г. министром внутренних дел. Отчасти из-за приверженности этой идее он был заменен в 1882 г. более послушным и предсказуемым Д.А. Толстым. Когда Н.П. Игнатьев попытался объяснить Александру III, что хотел созыва собора вовсе не для того, чтобы как-то ограничить царскую власть, то император возразил: "Я должен сказать, что Вы... самым легкомысленным образом подвели меня" 11.
Еще более резок был Победоносцев, писавший Александру III в письме от 11 марта 1883 г.: "Кровь стынет в жилах у русского человека при одной мысли о том, что произошло бы от осуществления проекта графа Лорис-Меликова и друзей его. Последующая фантазия гр. Игнатьева была еще нелепее, хотя под прикрытием благовидной формы земского собора" 12.
Споры о соборе вызвали смущение в обществе. В письме к И.С. Аксакову от 7 февраля 1881 г. А.С. Суворин признавался, что "...в самом верху идут толки о конституции и земском соборе" и он совсем теряется "за что держаться" 13. Но уже первые действия нового самодержца расставили все по местам. В итоге в августе 1882 г. А.И. Кошелев писал И.С. Аксакову о том, что "при захвате власти Толстыми, Бедоносцевыми и Катковыми" нужно немедленно начать "соединяться для противодействия торжествующему врагу нашего отечества. Ибо таковым я считаю то направление, которое теперь забрало власть в свои руки" и ведет страну "если не к погибели, то в такую трясину, из которой нелегко будет нам высвободиться" 14.
Антилиберальная политика, проводимая Александром III, была положительно воспринята К.Н. Леонтьевым и К.П. Победоносцевым. Имя последнего стало символом этой эпохи. Откровенно симпатизировавший правительственному курсу, Леонтьев призывал: "...надо приостановиться по возможности, и надолго, не опасаясь даже и некоторого застоя" 15. Россия уже достигла своей культурной и государственной вершины и нужно сохранить то, что уже есть, не гонясь за "призрачным" счастьем либеральных концепций переустройства государства. Не менее призрачными считал Леонтьев и славянофильские проекты. Для него был неприемлем славянофильский идеал - самоуправляющаяся земля с самодержавным царем во главе. Даже под национализмом славянофильского толка он сумел разглядеть "буржуазное либеральничание".
Служивший в начале 1880-х годов в Московском цензурном комитете, Леонтьев был цензором брошюры И.С. Аксакова "Взгляд назад", излагавшей славянофильский проект изменения государственного строя. В своем отзыве на брошюру Леонтьев отмечал, что хотя истинные славянофилы и были противниками конституции, государство в их теории представляет собой "некий чрезвычайно оригинальный союз земских, в высшей степени демократических республик с государем во главе; государем, положим, самодержавным в принципе, но лишенным почти всяких органов для исполнения его царской воли" 16. Не без влияния Леонтьева аксаковская брошюра была запрещена.
Характерно, что некоторые статьи Леонтьева читались Александром III, при этом само имя автора оставалось малоизвестным в высших кругах. Характеристики славянофилов, как "замаскированных" либералов, находили отклик. Так Победоносцев, чье отношение к славянофилам было неоднозначным, по своим оценкам сходился с Леонтьевым, хотя и не выражал свою позицию столь резко и прямолинейно.
В своих многочисленных работах Леонтьев подчеркивал различие политических традиций России и Европы. Как и Данилевский, он доказывал, что парламент и конституция не могут пустить прочные "корни" на русской почве. Для европейского культурно-исторического типа демократическая форма правления естественна и проверена временем, а в России стремление устроить все по западным образцам приведет к ослаблению государственности и смуте. Это тем более пагубно, поскольку западные идеи при их распространении и реализации в России приобретают гипертрофированный характер и искажаются, якобы из лучших побуждений до полной неузнаваемости, вызывая закономерное презрение и насмешки Европы, где эти идеи вынашивались обществом долгое время, а не "калькировались" по чужим образцам. Леонтьев отмечал, что в период расцвета государства, даже с республиканской формой правления, склонны к иерархии и единоличной власти. В этот период государственная жизнь сосредоточивается около одного лица, появляются диктаторы, императоры, короли или "гениальные демагоги", появляются Периклы и Фемистоклы. Демократические республики, по Леонтьеву, всегда существуют меньше, чем аристократические, а сословные монархии всегда крепче, чем склонные к уравнению сословий в правах. Противопоставляя монархию и республику, Леонтьев высказал мысль, подхваченную впоследствии Тихомировым: верховная власть в лице монарха даже в средних своих образцах действует более разумно и твердо, чем демократия высоких образцов, поскольку демократические системы, перенесенные в чуждые для них условия (например, западная республиканская модель, перенесенная в Россию), содержат в себе элементы ослабления государственности, т.е. самоуничтожения.
Идеи особого пути развития России, отличного от либерального пути Европы, были восприняты Александром III. В письме Победоносцеву от 21 апреля 1881 г. он писал по поводу возможной перспективы парламентаризма в России: "пока я не буду убежден, что для счастия России это необходимо, конечно, это не будет, я не допущу. Вряд ли, впрочем, я когда-нибудь убеждусь в пользе подобной меры, слишком я уверен в ее вреде. Странно слушать умных людей, которые могут серьезно говорить о представительном начале в России..." 17. В этом "я не допущу" слышится прямой ответ на раннее письмо Победоносцева, призывавшего решительно проявлять свою личную волю, непоколебимо заявляя "я так хочу" или "я не хочу этого". В отсутствии сильного характера, при всех других недостатках, Александра III не упрекали и в этом он хорошо усвоил уроки Победоносцева.
Внушая императору невозможность уступок либералам, Победоносцев стремился доказать, что только монархический строй может разрешить множество проблем, встающих перед Россией в связи с модернизационными изменениями. Задачи, стоящие перед самодержцем, не допускают никакого ограничения его власти со стороны каких-либо структур, даже носящих "благородное название" Земского собора. Либеральные реформы после 1 марта 1881 г. воспринимались бы как уступка властей, а еще Макиавелли отмечал неблагоприятную реакцию на вынужденную уступку. Сторонники революционной смены режима не отрицали, что между ними и правительством монархической России идет ожесточенная борьба. Сам Победоносцев, замечавший по поводу гибели одного из высокопоставленных полицейских чинов, что "мы ведем борьбу" с антиправительственными организациями, записал в разрушители государства вместе с революционными радикалами и либералов.
Наиболее четко позиция Победоносцева по отношению к парламентаризму выражена в главе "Великая ложь нашего времени", входящей в "Московский сборник". Эта работа Победоносцева, по сути, отрывок из сочинения Макса Нордау "Условная ложь культурного человечества", опубликованного в 1883 г. Русский перевод книги Нордау вышел в России в 1907 г. и при сравнении с работой Победоносцева можно убедиться в тождестве соответствующих частей сочинения Нордау с "Великой ложью нашего времени". Это тождество послужило обвинениям в адрес Победоносцева в заимствовании чужих сочинений со стороны Р. Бирнса. Однако Победоносцев, хотя и не указал авторство Нордау, взгляды которого по другим вопросам не разделял, тем не менее, не стал приписывать данный труд себе и утверждать свое авторство. Работа осталась безымянной и, хотя она не представляла собой сочинения Победоносцева, все ее идеи были приписаны перу обер-прокурора. Конечно, Победоносцев не стал бы пропагандировать идеи чуждые его собственным взглядам на общество и именно поэтому при оценке его позиции можно опираться на "Великую ложь нашего времени", допуская при этом необходимые поправки.
Не сомневаясь в гибельном характере парламентской системы применительно к России, Победоносцев не был тотальным отрицателем парламентаризма в мировом масштабе. "Он верил, что Англия и Соединенные Штаты смогут преуспеть в сохранении и конституционной и демократической формы правления, которая потерпит банкротство за их пределами", - писал Р. Бирнс 18. Как и Данилевский, Победоносцев считал, что парламентаризм может быть укоренен только в подготовленной историческими обстоятельствами почве. Так, в Англии представительная демократия оправдала себя, поскольку органично вписалась в государственную систему. Это не значит, что английские государственные формы могут быть перенесены на русскую почву. У себя на родине они служат исправно, но в России они были бы инородным телом в машине управления и привели бы к ее поломке. Слепое заимствование превращает парламентскую систему в карикатуру.
Победоносцев, подкрепляя свою позицию ссылками на богословские работы, относил начало народовластия к лживому политическому началу, поскольку в основе его лежала идея о том, что всякая власть исходит от народа и имеет основание в воле народной. Сообразовываясь со словами Писания, Победоносцев считал, что "нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены" /Рим. 13,1/. Попытка обожествления человеческой, а не божественной воли, приводит к тому, что интриги и обман пронизывают насквозь всю демократическую систему, начиная от выборов. Критикуя избирательную систему, Победоносцев отмечал, что люди, склонные к бескорыстному служению отечеству, не стремятся заискивать перед толпой с целью завоевания предвыборных голосов. "Лучшим людям, людям долга и чести противна выборная процедура: от нее не отвращаются лишь своекорыстные, эгоистические натуры, желающие достигнуть личных своих целей" 19. Выборы, по сути, представляют продуманную игру на страстях толпы. Побеждает более профессиональный игрок. Увлекшись броскими фразами, толпа даже не помышляет об их связи с реальной жизнью и о выполнимости предвыборных обещаний. Лишенная религиозного критерия "различения духов", толпа дает себя обмануть. Такая толпа никогда не может предложить трезвого, взвешенного решения, легко поддается эмоциям и легко управляема. "История свидетельствует, что самые существенные, плодотворные для народа и прочные меры и преобразования исходили от центральной воли государственных людей или от меньшинства, просветленного высокою идеей и глубоким знанием; напротив того, с расширением выборного начала происходило принижение государственной мысли и вульгаризация мнения в массе избирателей..." 20.
В случае создания представительных органов власти на место неограниченной власти монарха приходит неограниченная власть парламента, но если в лице монарха возможна единая воля и единая цель, то воля парламента определяется большинством. Воля же большинства парламента еще не есть воля всего народа, поскольку существует еще и меньшинство (оппозиция большинству), а также не участвующие в политической жизни (политически пассивные). Депутаты выражают точку зрения различных партий, в то время как избиратель ждет от них исполнения своих, конкретных надежд и чаяний.
Еще более опасной для самодержавия делает парламентскую систему та легкость, с которой можно увлечь народ популистскими лозунгами. Партии и различные группировки непременно будут требовать от монарха делегирования им сначала части своей власти, а затем и всей ее полноты. Самодержавие становится "заложником" толпы, которая "не в состоянии философствовать" и к тому же постоянно возбуждается различными партиями. В результате такое смущение умов ведет к анархии, от которой измученное общество спасается только диктатурой, т.е. восстановлением единой воли и единой власти. Люди, отвергнувшие единовластное насилие, устав от насилия "безличной власти случайного большинства" и насилия партий, преследующих свои цели, опять оказываются в тупике, мечтая о "железной руке" диктатора, который смог бы навести порядок. Победоносцев не верил в то, что парламентаризм может позитивно обновить жизнь общества. "Горький исторический опыт показывает, что демократы, как скоро получают власть в свои руки, превращаются в тех же бюрократов, на коих прежде столь сильно негодовали, становятся тоже властными распорядителями народной жизни, отрешенными от жизни народной, от духа его и истории, произвольными властителями жизни народной, не только не лучше, но иногда еще и хуже прежних чиновников" 21. Иными словами, оппозиционер и демократ сегодня - это преуспевающий чиновник и бюрократ завтра.
Победоносцева так же беспокоила изначальная склонность демократии к светскому государству и замене религиозных догматов на общие рассуждения о морали. В секуляристском государстве при равенстве прав "фанатик сектант может достигнуть властного положения и властного влияния на множество людей, состоящих от него в зависимости, и совершать над ними несправедливое давление в целях религиозного фанатизма" 22. Так же к власти может прийти и антирелигиозное правительство, которому ничто не помешает начать борьбу с церковью и верующими вплоть до открытого преследования.
Необходимо отметить, что даже те исследователи, которые не разделяли взглядов Победоносцева на парламентаризм, в том числе и зарубежные авторы, отмечали, что ему удалось затронуть в своих работах весьма существенные проблемы, встречающиеся на пути демократического развития. Все это делает необходимым изучение победоносцевской критики либерализма. При этом нужно учитывать, что сила многих работ заключалась именно в опровержении антимонархических концепций и в них можно обнаружить только отрицание критикуемого идеала, при отсутствии реальных предложений по созданию идеала положительного.
Это во многом связано с критическим складом ума Победоносцева. Даже его единомышленники отмечали, что основная сила Победоносцева была именно в критике, а не в творчестве. Рецензируя "Московский сборник", В.В. Розанов назвал его "грешной книгой", автор которой "полон уныния". Весьма нелестную характеристику дал Победоносцеву Леонтьев: "Он не только не творец, но даже не реакционер, не восстановитель, не реставратор, он только консерватор в самом тесном смысле слова: мороз, сторож, безвоздушная гробница, старая "невинная" девушка и больше ничего!!" 23. По словам С.Ю. Витте, сам император отзывался о Победоносцеве: "...отличный критик, но сам никогда ничего создать не может" 24. Схожие оценки Победоносцева встречались и впоследствии. Так, историк Б.Б. Глинский писал о том, что обер-прокурор "явил собою в высшей степени своеобразный тип русского ученого государственного мужа, необычайно сильного своим анализом и скепсисом и слабого, как творца жизни и форм этой жизни" 25. Победоносцевская боязнь открытого обсуждения проблем и путей их решений приводила к тому, что положительные и созидательные теории выглядели в его работах невзрачными и нежизнеспособными на фоне описания нигилистических и разрушительных концепций.
Мрачную окраску русскому консерватизму придавало то, что его апологеты настойчиво проводили мысль об изначальном несовершенстве человеческой природы, основываясь при этом на религиозном представлении о человеке. На первое место ставился не индивид с его потребностями, а государство. В связи с этим Р. Бирнс писал о воззрениях Победоносцева: "Он столь же естественно в первую очередь думал о государстве, как американец в первую очередь думает о личности" 26.
Сильное государство способно контролировать и подавлять "темные" стороны человеческой природы, заставлять людей сдерживать свои страсти и желания (имеются в виду отрицательные страсти и желания). Парламентская система, по мнению консерваторов, не подавляет, а разжигает "темные" стороны человеческой натуры, умело используя их в политической игре. Не случайно, что в данном случае подчеркивалась эфемерность политической жизни при демократическом режиме. Власть не правит, а "играет", политики не служат народу, а "заигрывают" с ним. Твердая власть стремится оградить индивида от впадения в радикализм и анархию, слабая власть - поощряет эти настроения. Твердая власть руководствуется критерием духовности, стремится помочь нравственному росту человека, подавляя его предрасположенность к злу, а слабая власть сама захвачена "темными" страстями и желаниями, которые она порождает в народе. Представления о природе человека, о необходимости заботиться об "улучшении духа" прежде, чем об "улучшении быта" - все это учитывалось консерваторами - государственниками при соотнесении монархии и парламентской демократии и заставляло их отдать предпочтения именно монархической форме правления.
Наиболее дальновидные из государственников понимали, что "заморозить" идею парламентаризма нельзя и рано или поздно придется к ней вернуться. Уже после создания Государственной Думы монархисты могли сколько угодно писать в газетах о незыблемости царского самодержавия, реальность была важнее голословных утверждений. То, что не без помощи Победоносцева удалось предотвратить Александру III, стало реальностью при Николае II. Продолжать отстаивать невозможность существования "русского парламента" значило бы, уподобляясь страусу, прятать голову от реальности. Именно поэтому, выступая с позиций охранительного монархизма, Л.А. Тихомиров попытался использовать славянофильский конституционализм. Тихомиров выступал за демократизм только в низших эшелонах управления. При демократической форме правления подданные контролируют правительство, но поскольку в этом случае они могут осуществлять нажим на верховную власть, то, следовательно, эта власть им подвластна и фактически правят поданные, а не эта власть. Подданные, диктующие власти свои условия, уже не являются подданными, а представляют собой носителей верховной власти. Таким образом, в высших звеньях управления демократизм порождает хаос и ослабляет стержень власти.
Хотя Тихомиров и считал, что Земские соборы "неизбежно бы выродились в настоящее время в парламент" 27, он надеялся, что придет время и для них. Сами по себе совещательные собрания не противоречат идее монархии. Важен их состав, важно чтобы в этих собраниях преобладали люди "охранительного слоя". Но эти "царские советники" вовсе не должны составлять какое-либо представительство. И здесь Тихомиров расходился со славянофилами. И.С. Аксаков "готов был дать России возможность самой высказать, что она считает лучшим для себя" 28. Тихомиров был более консервативен, хотя и не отрицал, что "народную правду" может нести даже "самый захудалый представитель народа". Стремление услышать чаяния самого народа роднило Тихомирова со славянофилами, и было далеко от "барского" аристократизма Леонтьева. Тихомиров был более склонен к компромиссу. Если для Победоносцева "врагом № 1" было "политиканство", то Тихомиров, критиковавший борьбу за голоса на выборах и парламентскую систему в победоносцевских выражениях, все же считал главным внутренним источником зла бюрократию. Бюрократия исключает доступ к власти способных и талантливых людей. Если для победы над ней необходимо расширение самоуправления, то иного выхода нет, поскольку бюрократия, отделившая власть от народа стеной чиновников, приносит вред, подрывая авторитет власти в глазах народа. Общение с "армией чиновников" развивает правовой нигилизм. Чиновники должны постоянно чувствовать себя "слугами царя", а не "самодержцами в малом виде". В этих высказываниях Тихомирова практически дословно повторились идеи славянофилов.
После создания Государственной Думы неославянофил Д.А. Хомяков стремился доказать, что думцев воспринимают в народе как "царских слуг", а положение и авторитет самодержца нисколько не пострадали. Л.А. Тихомиров писал, что: "...Государственная Дума, по основной идее, пополняет важный пробел, доселе существовавший в наших учреждениях" 29. Он отмечал, что создание Думы не ограничивает незыблемости монархического самодержавия. Опасения Тихомирова вызвала только сама система выборов, вносящая в Думу "зародыши парламентаризма".
Поддерживая, подобно славянофилам, идею земского собора, Тихомиров считал, что соборы возможны как "необходимое постоянное учреждение", обеспечивающее связь между царем и народом. При этом главенствовать на этих соборах должны были сторонники монархии. Эту мысль Тихомиров развил в письме Суворину от 18 августа 1906 г. Поскольку в 1613 г. власть династии Романовых доверил и вручил народ, то "Если представитель Романовых желает изменить существо государственной власти, то должен предъявить это на решение земского собора. На соборе должны быть: представители русского народа, церковь, высшие чиновники и представители династии. Предмет собора: специально вопрос о верховной власти. Какую пожелает собор, такую и установить, а дальнейшую "конституцию" уже потом строить, когда народ решит вопрос о сущности, т.е. верховной власти" 30. Только народ может сказать свое главное слово в вопросе о каком-либо изменении монархических основ. При этом Тихомиров естественно рассчитывал, что в число этого "народа" революционеры входить не должны. Делясь с Сувориным своими сомнениями Тихомиров писал: "Я боюсь, что не Земскому Собору придется лечить несчастную погибающую нравственно и умственно страну, а иноземному игу. Я очень, очень боюсь что нас "разберут по рукам" здоровые нации востока и запада", при этом он выражал сомнения в способности правительства обратить созыв земского собора себе на пользу: "Я не знаю сумеет ли наше правительство созвать собор, и даже почти уверен - что не сумеет, и что у него явится совет нечестивых губителей России, такой же чиновно - жидовско-интеллигентной язвы, которая в настоящее время нами обладает" 31.
С аналогичных позиций оценивалась им и Дума. Тихомиров выступал за создание системы выборов на социальных и национальных, а не на общегражданских основах. Особенно его волновало то, что в Думе были проигнорированы интересы духовенства, представители которого могли попасть в Думу только случайно. В ответ на возможные возражения, что выбранные от различных партий депутаты отражают не только узкопартийные интересы, но и интересы тех или иных социальных слоев, Тихомиров заявлял, что заставляя русский народ прибегать к формированию политических партий для выражения своих нужд, правительство порождает тем самым появление партий, а следовательно, и профессиональных политиков ("политиканов" - в терминологии Тихомирова), что в итоге может привести Россию к отступлению от самобытного пути развития. В результате власть монарха может быть просто упразднена "за ненадобностью". Если же подавляющее большинство в Думе или на соборе будут составлять верные власти "охранительные элементы", то такие Дума и собор только помогут ликвидировать "разобщение царя с народом" и укрепить монархическую систему. Считая, что подобных убежденных монархистов значительно больше в народной среде, Тихомиров критиковал наличие имущественного ценза, который, по его мнению, служил на пользу антинациональной, оппозиционно настроенной буржуазии.
Воплощение в жизнь идеи народного участия в управлении Тихомиров видел в создании социально-сословного представительства вместо представительства общегражданского. Понимая привлекательность лозунгов народовластия, Тихомиров надеялся придать монархической идее новый импульс. "Жаль, что у нас не понимают идеи царской, которая нисколько не исключает народного представительства, а невозможна без него. Но понятно, что тут не годятся формы парламентарного представительства", - писал он Суворину 18 августа 1906 г.32
Положение Л.А. Тихомирова было весьма неоднозначным. С одной стороны, он признавал необходимость перемен и предлагал "положительную программу" укрепления монархической системы. Многие его высказывания по вопросам необходимости самоуправления, борьбы с бюрократией и т.п. совпадали с предложениями А.А. Киреева, С.Ф. Шарапова и других преемников славянофильской традиции.
С другой стороны, Тихомиров был вынужден учитывать мнение Победоносцева и подгонять свои идеи под официальные рамки. Вчерашний революционер, не мог пойти против признанных апологетов консерватизма, к которым к тому же испытывал искреннее уважение. Так, поздравив Д.И. Иловайского с 50-летней годовщиной начала научной деятельности, Тихомиров выразил уверенность в том, что благодарное потомство не забудет мужество историка, выступившего в период "общей смуты и разрухи" в защиту русской национальной идеи 33. Тихомиров еще долго испытывал определенное самоуничижение перед признанными консервативными идеологами.
Победоносцев, без "санкции" которого Тихомиров на первых порах не решался практически ни на одно значительное выступление, в течение долгого времени был для него значимой личностью, чьим именем он дорожил. Даже позволяя себе выражать недовольство некоторыми установками обер-прокурора, Тихомиров подчеркивал в личных записях свое глубокое уважение к Победоносцеву, называя его "мой старик".
Вместе с развитием внутриполитических событий претерпевало изменение и отношение консерваторов к либерализму. Н.Я. Данилевский еще был полон славянофильских надежд на расширение общественных свобод, только к концу жизни почувствовав некоторые сомнения. Леонтьев и Победоносцев уже более жестко открестились от реформистского курса Александра II. Пытаясь сохранить основные опоры монархической государственности - православие и неравенство, они видели в либерализме исключительно негативные, разрушительные стороны, предпочтя союзу со славянофилами союз с государственной бюрократией.
Когда-то Леонтьев верил, что вдохновленные реформами "мужики и мещане" смогут научить "верхи" жить по-русски, вдохнут новые силы в космополитическую по духу интеллигенцию, представят новые живые образцы русских идей. После переосмысления реформ 1861-1864 гг. он, отбросив либеральные симпатии и надежду на обновление "снизу", возложил надежды на государство, т.е. на действия "верхов". Аналогичный путь проделал и Победоносцев, принявший личное участие в наступлении на либеральные свободы. Но эпоха Александра III прошла, и на заре нового века Тихомиров опять вспомнил славянофильский опыт. Полемизируя с Леонтьевым и Победоносцевым, он написал: "...Александра II можно упрекать в чем угодно, но только не в смелости преобразований" 34.
Политическая реальность уже настолько изменилась, что Тихомиров даже не стал пробовать конструировать "чистую" теорию самодержавия. В его работах можно найти критику либерализма и парламентаризма в духе Леонтьева и Победоносцева, славянофильские предложения о расширении самоуправления и борьбе с бюрократией, отделившей царя от народа, и даже вскрытие "язв капитализма" с помощью вполне революционной терминологии.
Славянофильский конституционализм и вера в реформы Александра II сменились антилиберальными установками эпохи Александра III, чтобы в начале ХХ века вылиться в попытки синтеза различных идей и теорий с целью удержать движение России по самобытному, не парламентскому и не революционному пути развития.
2. Отношение консерваторов к социалистической модели
государственного устройства
Выступая против революционного пути развития, славянофилы одновременно боролись с государственным деспотизмом. К.С. Аксаков считал, что результатом давления государства на граждан может стать революция. "Чем далее будет продолжаться... система... делающая из подданного раба: тем более будут входить в Россию чуждые начала... тем грознее будут революционные попытки, которые сокрушат, наконец, Россию, когда она перестанет быть Россией. Да, опасность для России одна: если она перестанет быть Россией, к чему ведет ее постоянно теперешняя Петровская правительственная система", - писал он в записке Александру II в 1855 г. 35. Главным злом для славянофилов был деспотизм. В том числе и деспотизм государства.
Славянофилы неоднократно писали о любви русского народа к монарху и невозможности выступления против него. "Кто слышал, чтобы простой народ в России бунтовал или замышлял против Царя? Нет, конечно: ибо этого не было и не бывает", - писал в том же обращении К.С. Аксаков 36. Иногда народ мог поддержать самозванцев, олицетворявших в его глазах "истинную" власть, но осмысленно пойти против царя он не может. Так считали славянофилы.
Действия Петра I разрушили союз государства и "земли". Именно петровская система, по мнению славянофилов, занесла в здоровый народный организм зародыши бунта против власти. Было создано регулярное полицейское государство. Отечественная система бюрократического управления, созданная Петром I, была, по словам И.С. Аксакова, "противна" политической природе "Русской земли". "Рано или поздно придется убедиться, что петербургскому периоду русской истории должен быть положен конец" - так объяснял И.С. Аксаков свой призыв: "Пора домой", обращенный к правительству после убийства Александра II 37.
Главным средством против революции славянофилы считали не репрессии, а реформы. Атмосфера застоя, коррупции, мнимого патриотизма представляла питательную среду для развития недовольства и революционизации общества. Правительство отчасти само несет ответственность за то, что молодежь, не видя в жизни светлого идеала, к которому можно стремиться, уходит в революционное движение. Отсутствие ясной перспективы дальнейшей жизни, стремление изменить мир и найти приложение своей деятельности - вот что толкает многих талантливых молодых людей в различные революционные организации. "Тревожит нас нигилизм, но он возник только от других недугов. Обеспечьте наш частный быт, осуществите местное самоуправление, дайте земле русской, через людей ею излюбленных, высказывать общественное мнение о пользах и нуждах страны, обеспечьте свободу слова и не станет у нас нигилизма", - писал, А.И. Кошелев 38.
Осуждая насилие и являясь принципиальными противниками революции, славянофилы оставались критиками курса Александра III и не поддерживали те средства, с помощью которых правительство боролось с революционерами. Не случайно к концу своей жизни, А.И. Кошелев пришел к выводу, что "чистое" западничество и славянофильство постепенно ушли в прошлое и превратились в единое либеральное направление с разными оттенками. Самих же славянофилов Кошелев называл "благонамеренной оппозицией" 39.
Н.Я. Данилевский, верный славянофильскому идеалу, писал о том, что политическая революция, имеющая своей целью ограничение власти монарха или же его свержение, России не грозит. С введением порядка в вопросах престолонаследия и освобождением крестьян от крепостной зависимости "иссякли все причины, волновавшие в прежнее время народ, и всякая, не скажу, революция, но даже простой бунт, превосходящий размер прискорбного недоразумения, - сделался невозможным в России, пока не изменится нравственный характер русского народа, его мировоззрение и весь склад его мысли..." 40. Подобные изменения, считал Данилевский, происходят столетиями и предугадать их невозможно.
В реальности эти изменения происходили гораздо быстрее. Для Данилевского причина популярности радикальных идей заключалась в стремлении походить на Европу, в "европейничание", которым заражена русская интеллигенция. Именно "сверху" идет пропаганда революционных идей. Народ эти идеи не поддерживает, оставаясь верным идеалам православия и самодержавия. Как это не парадоксально, но именно Данилевский, веривший в невозможность скорой революции в России, считавший нигилизм явлением, занесенным из Европы, и предсказывающий великое будущее славянским народам, стал в глазах некоторых западных историков олицетворением зла. "Его доктрина была опасной и вредной, типологически схожей с идеями предшественников Сталина и Гитлера", - писал Р. Мак-Мастер, наиболее критически настроенный по отношению к идеям Данилевского 41.
Одним из первых, указавших на типологическую близость концепции Данилевского и идеологии марксизма, был американский исследователь Г. Кон. Если по Марксу, Запад должен был потерпеть крушение в борьбе с пролетариатом, то по Данилевскому - в борьбе с Россией. Для Кона идентична критика Запада Данилевским и Сталиным: "Данилевский был глубоко убежден, как и Сталин семьюдесятью пятью годами позже, что русский народ преследует идеалы, противоположные воинственному и плутократическому духу Запада. Данилевский и Сталин были едины в одном фундаментальном убеждении: они рассматривали Россию как олицетворение демократии и социальной справедливости" 42. Кон не делал принципиальных различий между "русским марксизмом" середины ХХ в. и идеями Данилевского. Еще дальше пошел Р. Мак-Мастер. Одна из глав его книги, посвященной Н.Я. Данилевскому, носит характерное название: "Тоталитаризм". В этой главе исследователь практически полностью стер грань между консерватором Данилевским и К. Марксом. Автор отрицал религиозность идей Данилевского, доказывая, что они ведут "на дорогу к литургии разрушения"43. Сам же Данилевский оказывается пленником его собственной фантазии. "Подобно Марксу и иным тоталитарным мыслителям он играет роль социального поэта, а не социального ученого"; отвергается и научность подхода Данилевского к истории: "В специфическом тоталитарном стиле философии Данилевского не было подлинного рационализма, он был визонерский, шаманский, магический. Предполагается, что автор одновременно свидетель, пророк и орудие Истории" 44.
После того как религиозная подоплека мировоззрения Данилевского отброшена, Р. Мак-Мастер сделал заключение: "Герцен, Достоевский, Данилевский и Ленин - все приверженцы определенного рода материализма. Они все верили в близкую связь между природой и историей, действием и мыслью..." 45. Русская религиозная мысль и русский революционный радикализм объединяются исследователем для доказательства постоянной враждебности России к Западу. Синтез национализма (Н.Я. Данилевский) и социализма (В.И. Ленин и И.В. Сталин) направлен, прежде всего, против капиталистической системы, а экспансионная политика - своеобразная русская "традиция". Не рискуя полностью отождествить предложение Данилевского о создании славянского союза и действия И.В. Сталина по созданию социалистического блока в Восточной Европе, автор все же находил много общего между идеями Данилевского и большевиков, проводя аналогии: нация - класс, национализм - капитализм, панславизм - демократический социализм, Всеславянский союз - диктатура пролетариата, гуманизм и всеобщий гуманизм - коммунизм, война против Европы - революция 46.
Тоталитарных мыслителей, по Р. Мак-Мастеру, объединяет обращение не к личности человека, а к таким глобальным категориям, как история, природа, раса, пролетариат и т.п. Для тоталитарного склада ума характерно программируемое насилие: "Подобно Марксу и особенно его большевистским последователям Данилевский нуждался в изначальной жестокости и насильственности процессов в мире" 47. Для тех же, кто страдает от насилия безразлично, каков источник этого насилия и во имя чего оно совершается.
Попытки совместить противоположности породили ряд весьма противоречивых суждений Мак-Мастера о Данилевском, что связано с произвольной трактовкой его доктрины. В результате автор попытался вывести идеи Данилевского из "темных глубин" его подсознания, используя рассуждения З. Фрейда относительно "эдипова комплекса" для трактовки негативного отношения Данилевского к Европе. Американский исследователь считает, что Европа ассоциировалась в глазах Данилевского с "отцом", а Россия с "матерью". Желая защитить "мать" от "отца" Данилевский выступал в роли "сына". По мнению Мак-Мастера успех России в грядущей войне с Европой должен был позволить Данилевскому реализовать себя в России - "матери", и "овладеть" ею.
Учитывая политическую ситуацию на международной арене в те годы, можно понять выводы некоторых западных исследователей о типологической близости Данилевского с Марксом, Лениным и Сталиным, однако современные попытки "реанимации" подобных идей выглядят, по меньшей мере, странными.
Более адекватным действительному положению вещей кажется вывод другого американского исследователя Э. Тадена: "Консервативный национализм, большее, чем прелюдия к неудачному русскому фашизму. Такие мыслители, как Апполон Григорьев, Самарин, Страхов, Данилевский и Леонтьев внесли важный вклад в интеллектуальную жизнь России 19-го века. Их исследования источников и основ русской культуры и общества открыли правду относительно России, которая ускользнула от многих их либеральных или радикальных соотечественников" 48.
Вопрос о связи идей Н.Я. Данилевского и других русских консерваторов с внешнеполитической доктриной И.В. Сталина, точно так же как и вопрос о связи консервативного национализма и большевизма, заслуживает более подробного и отдельного изучения. Было бы излишне упрощенно как полностью отрицать эту связь, таки пытаться доказать, что большевики действовали по схемам консерваторов 49.
Попытки отождествить взгляды Данилевского с положениями марксизма неоднозначно оценивались даже таким критиком русского национализма и консерватизма, как Уолтер Лакёр. Он писал о Данилевском: "Его сравнивали со Шпенглером и со Сталиным; крупица истины в этих параллелях есть, но не следует ее преувеличивать. Подобно Шпенглеру, он верил в возвышение и падение цивилизаций, подобно Сталину, он считал, что будущее за некой тоталитарной системой, но, разумеется, его видения были весьма далеки от практики тоталитаризма ХХ века" 50. Таким образом, в широком историческом контексте взаимосвязь между консервативной концепцией Данилевского и социалистической доктриной оказалась более сложной и неоднозначной, чем это казалось самому Данилевскому, отвергавшему любые формы нигилизма.
Что касается Победоносцева, то его отрицательное отношение к революционерам хорошо известно, правда, либералов он считал еще более опасными врагами самодержавия. 14 декабря 1879 г. он писал наследнику: "Повсюду в народе зреет такая мысль: лучше уж революция русская и безобразная смута, нежели конституция. Первую еще можно побороть вскоре и водворить порядок в земле; последняя есть яд для всего организма, разъедающий его постоянною ложью, которой русская душа не принимает" 51.
Последние месяцы царствования Александра II прошли для Победоносцева очень тяжело и были полны недобрыми предчувствиями. В период царствования Александра III Победоносцев взвалил на себя задачу охранения существующей системы. Однажды, по словам Е. Феоктистова, Победоносцев посетовал, что все усилия власти бессмысленны, и Россию все равно ждет переворот, в результате которого "революционный ураган очистит атмосферу" 52. На это ему возразили, что ни одно правительство еще не считало революцию настолько фатальным и неизбежным явлением, с которым бесполезно даже бороться. Победоносцев стал еще более пессимистически смотреть на положение вещей, когда его прогнозы начали оправдываться. Встретившись с Д.С. Мережковским по поводу закрытия в 1903 г. религиозно-философских собраний, он сравнил Россию с ледяной пустыней по которой ходит "лихой человек". По воспоминаниям великого князя Александра Михайловича, Победоносцев предупреждал Николая II о том, "что продление существующего строя зависит от возможности поддерживать страну в замороженном состоянии. Малейшее теплое дуновение ветра, и все рухнет" 53.
Ряд современников считали, что действия Победоносцева дискредитируют самодержавие. Так. П.Н. Милюков и С.Ю. Витте возлагали на него долю ответственности за ослабление монархической системы. О Победоносцеве неодобрительно писали публицист В.П. Мещерский и генерал Н.А. Епанчин. В среде монархистов не было определенного мнения о его деятельности, а Морис Палеолог считал, что именно победоносцевские уроки наложили "несмываемую печать" на мировоззрение Николая II. О "гибельном влиянии" этих уроков впоследствии писали зарубежные исследователи Р. Мэсси и М. Ферро 54. Было бы некорректно как полностью отрицать влияние Победоносцева на формирование взглядов Николая II, так и преувеличивать это влияние до гипертрофированных размеров.
Характерно, что Н.А. Бердяев, а вслед за ним и Р. Мак-Мастер объединяли взгляды русских консерваторов и революционеров. Так, Маркс и Победоносцев, по мнению Бердяева, делали ставку на насилие, считая, что "силы зла" может победить только еще более могущественная сила. По тому же признаку Р. Мак-Мастер объединял Маркса и Данилевского.
Для Бердяева были идентичны К.П. Победоносцев и В.И. Ленин, а большевики в этом контексте выступали "учениками" охранителей. "Коммунистическая государственность у Ленина столь же авторитарна и автократична, как и монархическая государственность у Победоносцева", - писал Бердяев 55. Переходя к еще более глобальным обобщениям, он делал вывод о том, что русская власть вообще не может стать человечной, будь эта власть самодержавной или коммунистической. Игнорирование религиозной подоплеки консерватизма и материалистической подоплеки социализма позволяло ставить в один ряд Данилевского и Сталина, Победоносцева и Ленина, монархиста и революционера. Все это обосновывалось словами об "извечной" тяге русского народа к деспотизму и об "извечной" бесчеловечности власти в России.
Противоположной крайностью, от объединения взглядов материалистов и религиозного мыслителя Победоносцева, было провозглашение действий обер-прокурора определенным идеалом для других политиков. Крайне недоверчивое отношение к любым нерегламентированным проявлениям патриотизма и религиозности прямо присутствовало в столкновениях Победоносцева с такими церковными деятелями, как Антоний Храповицкий и Иоанн Кронштадтский. Церковные традиционалисты так же, как и политические деятели, не были едины в оценке деятельности Победоносцева. В ноябре 1905 г., после отставки Победносцева, Антоний Храповицкий послал ему письмо, в котором, напомнив о различии взглядов на некоторые церковные проблемы, оговаривался: "Однако при всем том, я никогда не мог сказать по отношению к Вашей личности слов укорительных или враждебных; так непоколебимо было мое к Вам уважение" 56.
Неоднозначность и противоречивость личности Победоносцева, его исторический пессимизм, против которого восставал религиозный оптимизм (нужно отметить, что уныние является одним из грехов в православии), - все это ярко выразилось в письмах 1904-1907 гг. к С.Д. Шереметеву. В этот период серьезному пересмотру подвергались те идеалы, служению которым Победоносцев отдал свою жизнь. И даже любимое "детище" - церковь не избежала революционного влияния. Особенно сильно его раздражали газеты, в которых высказывались подозрения о скрытом влиянии бывшего обер-прокурора на политику. Подобная точка зрения имела место в либеральных кругах. В одной из своих публицистических статей этого периода П.Н. Милюков писал: "Наше общество знает только гр. Витте и Дурново и следит за этими двумя чашками политических весов. Оно слишком склонно забывать, что где-то позади есть еще Трепов и Победоносцев..." 57.
Сам же Победоносцев чувствовал себя человеком, к которому относятся "как к зачумленному". В письме от 1 декабря 1905 г. он писал Шереметеву: "Власти нет никакой!" 58. Забастовки, созыв и роспуск 1-ой Государственной думы только усиливали мрачные прогнозы. В письме от 12 марта 1901 г. Победоносцев еще ободрял Б.В. Никольского: "Дай Бог, если не при мне, то после меня, лучшего времени и лучшего настроения умов" 59. Он надеялся, что молодежь носит в душе семена "добра и правды" и при разумном руководстве власти сможет успокаивающе повлиять на "нынешнюю смуту". Письма к Шереметеву представляют разительный контраст с этими надеждами. За четыре месяца до смерти, 3 ноября 1906 г., словно подводя итоги своей жизни, Победоносцев писал: "Тяжко сидеть на развалинах прошедшего и присутствовать при ломке всего того, что не успели еще повалить..." 60.
Исследователи, затрагивавшие последний период жизни Победоносцева, отмечали известную трагичность ситуации. Для государственного деятеля вдвойне трудно видеть, как рушится то, чему он посвятил свою жизнь. Победоносцев в буквальном смысле услышал "музыку революции", когда революционно настроенные колонны проходили мимо его дома. Не случайно его последней работой был "Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа в новом русском переводе К.П. Победоносцева. Опыт к усовершенствованию перевода на русский язык священных книг Нового Завета". Можно предположить, что, обратившись к Новому Завету, Победоносцев попытался опереться на что-то вечное и неизменное. Это было особенно важно для него в свете исполнения собственных предсказаний о "революционном урагане".
Наибольший исследовательский интерес представляют взгляды К.Н. Леонтьева и Л.А. Тихомирова на перспективы социалистического учения о России. Их позиция отличается как от оптимистической веры Данилевского в невозможность революции, так и от пессимистических сетований Победоносцева. Леонтьев, подходящий к истории как врач подходит к больному, стараясь подчинить эмоции холодному рассудку, и Тихомиров - бывший активный неспровергатель монархических устоев - чувствовали искреннюю симпатию друг к другу. Прогнозы этих мыслителей перекликаются, но если для Леонтьева социализм так и остался чем-то неодушевленным, то для Тихомирова, умершего в конце 1923 г., социалистические концепции приняли форму вполне реальных событий. При этом существенную роль на их отношение к социализму оказывала та политическая реальность, в какой они жили.
Период правления Александра II воспринимался Леонтьевым как период разложения российской государственности в результате либерально - ориентированной реформистской политики власти. В письме Победоносцеву от 27 мая 1880г. хорошо видны чувства, переживаемые в этот период Леонтьевым. Ходатайствуя о финансовой поддержке газеты "Варшавский дневник", Леонтьев, печатавший в газете свои статьи, признавался: "...я забочусь и о себе, или, вернее сказать, о возможности говорить ту правду, которая многим, и в том числе Вам, понравилась и которую высказывать публично я могу только в таком органе, который бы зависел или от меня самого, или от этого... единомышленника моего"61. Победоносцев, проявлявший интерес к публикациям Леонтьева в "Варшавском дневнике", писал о них наследнику. 15 марта 1880 г., рекомендуя наследнику статью Леонтьева с критикой суда присяжных, Победоносцев заметил: "Радуюсь: в первый раз нашелся человек, имевший мужество сказать истинную правду о судах наших. Как на него заскрежещут зубами" 62. В ответной записке Победоносцеву будущий император отметил, что прочел статью с удовольствием.
Прося поддержать "Варшавский дневник", Леонтьев выражал сомнение в том, что издание получит реальную помощь. Письмо заканчивалось следующими строчками: "Лучше бы было, если бы никто не хвалил бы статей наших, если бы никто не пробуждал бы нашу энергию и нашу веру в отчизну, в которую мы оба верить совсем было переставали; тогда бы мы знали, что ждать успеха для доброго дела в наше время нельзя /.../. Жить самим нашлось бы чем... и помимо этого бремени: но каково же видеть, что над всем охранительным и народным лежит какое-то... проклятие неудачи/.../. Тут и слез мало /.../ тут надо волосы и одежду на себе рвать и сокрушаться о том, зачем родился русским в такое время!" 63.
Отсутствие помощи "Варшавскому дневнику" вызвало у Леонтьева сильное раздражение против петербургских единомышленников, имевших деньги и власть, но на деле не оказавших никакой помощи. По свидетельству современников, он очень тяжело переживал неудачу с "Варшавским дневником".
Сочинения Леонтьева были представлены Александру III не только Победоносцевым, но и такими друзьями философа, как государственный контролер Т.И. Филиппов, министр просвещения И.Д. Делянов, граф Д.А. Толстой, товарищ министра внутренних дел К.Д. Гагарин. Делянов, представивший Александру III книгу Леонтьева "Восток, Россия и славянство", переплетенную в дорогой переплет, попросил Т.И. Филиппова специально заложить особо значительные места для императора. Леонтьев, узнав об этом, замечал, что в России без участия начальства ничего сделать нельзя. Отмечая, что похвалы государя дороже, чем "похвалы 5000 читателей", Леонтьев вовсе не обольщался относительно своей роли, считая, что имеет на политику контрреформ не большее влияние, чем метеоролог на предсказываемую им погоду.
Казалось, что политика Александра III исполнила давние желания Леонтьева по укреплению государственности, монархии и сословности. В.В. Розанов даже стремился доказать, что именно леонтьевские идеи были восприняты "наиболее проницательными умами" в столице. Перечислив в письме Леонтьеву действия правительства по отношению к южным славянам, затронув политику правительства по укреплению сословности, он спрашивал: "...разве это не есть отчетливое подмораживание, коего Вы требовали?" 64. Твердость правительственной политики вытекала, по Розанову, из страха властей перед гибелью государства, страха, впервые отчетливо выраженного Леонтьевым.
Сам Леонтьев желал не только "подморозить Россию". Он мечтал о консервативном творчестве. Его теория, по которой России грозило "смесительное упрощение", вошла в противоречие с беспокойством за судьбу своей родины. В письме Вл.С. Соловьеву он сетовал на сложившуюся ситуацию: "...все казалось, что невозможно нам, не губя России, идти дальше по пути западного либерализма, западной эгалитарности, западного рационализма. Казалось, что приостановка неизбежна, ибо не может же Россия внезапно распасться! Но теперь, когда эта реакционная приостановка настала, когда в реакции этой живешь и видишь все-таки, до чего она неглубока и нерешительна, поневоле усомнишься и скажешь себе: "только-то?" 65.
Леонтьев хотел дать самодержавию идейное вооружение, хотел возвысить и усилить власть, ощущая усиливающееся противостояние традиционализма и революционизма. В будущем он видел "смесительную простоту", и был готов искать спасения в "грядущем рабстве" - социализме, предпочитая его либеральному "киселю" и хаосу анархии. К концу жизни мыслитель стал искать место социалистической доктрины в общей схеме развития, причем ему стало казаться, что историческая роль социализма будет положительной. Это с удивлением стали отмечать многие единомышленники, для которых социализм был явлением "инородным" и "отрицательным". Например, Т.И. Филиппов, когда Леонтьев попытался доказать ему тождественность социализма и дисциплины, ответил: "Странно некако влагаеши ты мне в ушеса". Наиболее хорошо Леонтьева понял только один Тихомиров, получивший от него предложение написать совместно работу о социализме. Это предложение оказалось весьма уместным, поскольку бывший революционер активно желал "искупить грехи" и донести свои взгляды до общества.
Тихомиров пытался, используя свой жизненный опыт, предложить нейтрализацию социалистической пропаганды не столько за счет репрессий, сколько за счет создания системы контрпропаганды. В этом он бы близок славянофилам, считавшим, что революцию нельзя побороть только силой, ее надо победить нравственно, что гораздо труднее.
В статье "Борьба века" Тихомиров подверг критике ложный консерватизм, доказывая, что такой консерватизм уже заранее проигрывает перед более радикальными лозунгами, требующими обновления общества. Приверженцы чистого охранительства будут только парировать идеологические удары противника, стремиться подавить "болезнь", загоняя ее вглубь. "Стараться остановить жизнь... это значило бы стараться поскорее перевести ее движение вверх к движению вниз. Как система политики - это тоже система самоубийственная, только по другому способу, нежели революционная" 66. В одном из писем, А.С. Суворину за 1888 г. Тихомиров признавался, что он ни в коем случае "не реакционер, не гасильник", он просто монархист, видящий идеал в царской власти. Консерватизм и монархизм не отрицают прогресса. Сильная власть и борьба с революционными радикалами должны сочетаться с упорядочением бюрократии, сохранением общественных свобод, развитием самоуправления и созданием такой государственной системы, где все равны перед законом (т.е. по сути правового государства).
Переходя в монархический лагерь, Тихомиров испытывал необычайную жажду деятельности, о чем говорят его письма того времени. Заявляя, что он не отказался от своих идеалов общественной справедливости, Тихомиров противопоставлял революционному пути достижения этих идеалов - эволюционный. Только мирное развитие составляет истинный путь к общественному благу. Классовой борьбе Тихомиров противопоставил идеал классового мира.
Осудив свое прошлое, Тихомиров с самого начала оговорил, что он не будет участвовать ни в каких провокациях против бывших единомышленников-революционеров. "Переход честного человека и не озлобленного как бешеная собака - производит огромное впечатление. Но что доказывает переход на сторону Правительства какого-нибудь жулика или даже честного, но не помнящего себя от злобы человека?", - писал он О.А. Новиковой 29 ноября 1888 г. 67. Тихомиров надеялся на помощь не только со стороны правительства, выразив желание "...поискать людей среди ссыльных и т.п. - лучших, умнейших..." 68. Он верил, что его поступок, возможно, станет примером для других революционеров, которые также поймут всю бессмысленность их борьбы, как это сделал он.
Тихомирова, стремившегося "сохранить свое лицо" крайне возмущало недоверие к искренности его выбора: "...это меня просто оскорбляет. Как! Неужели люди русской истории, русского Царя, - не могут себе представить, что их дело, их идеи могут кого-нибудь искренне привлечь? Неужели они так уверены, что искренне, по совести, и без расчетов можно делаться только революционером?", - писал он 19 ноября 1888 г. О.А. Новиковой 69. Тихомиров спешил проявить себя, призывая к действиям: "Нужно идти с проповедью в те самые слои, откуда вербуются революционеры" 70.
С самого начала своего перехода в монархический лагерь Тихомиров ощущал, что его желание показать социализм "изнутри" наталкивается на сопротивление. Особенно возмущало мыслителя бесцеремонное использование его имени в антиреволюционной пропаганде. Так, в письме от 10 мая 1889 г. он жаловался Новиковой, что редакция "Московских ведомостей" вставила в его статью о революционерах бранные выражения. "Эта брань только портит дело. Мне лично это страшно вредит. Мое влияние мыслимо лишь при убеждении публики, что я говорю от любви, а не от ненависти, как то, впрочем, и есть" 71.
Ряд конкретных мер для противодействия революционному движению был предложен Тихомировым в докладной записке "О нравственном влиянии на молодежь", но эта записка была признана "непрактичною". "Жаль, если не пришло еще время для чего-либо в этом роде, и жаль, если сил нет в нынешний момент. Впоследствии м.б. будет больше сил, да зато и задача весьма возможно станет более трудною", - писал он по поводу отклонения записки 9 июля 1889 г. в письме Новиковой 72.
Ко времени личного знакомства Тихомирова и Леонтьева, которое состоялось в ноябре 1890 г., оба мыслителя уже успели прочитать и оценить работы друг друга. 27 октября 1889 г. Тихомиров писал Новиковой: "Читаю... Леонтьева. Это очень оригинальная голова..." 73. До конца своей жизни Тихомиров сохранил к Леонтьеву глубокое уважение как к человеку и мыслителю. В отличие от Розанова, считавшего, что Леонтьев может влиять на правительственную политику, бывший революционер лучше понимал положение вещей. 31 октября 1889 г. он записал в своем дневнике: "Взять хоть Леонтьева, что он? Нуль по влиянию, по последствиям. А, ведь, я ему в подметки не гожусь по таланту и силам" 74.
Самого Леонтьева возможность совместной работы с Тихомировым заинтересовала и увлекла. Он даже согласился удовлетвориться простым написанием работы о социализме, без ее публикации. Бывший когда-то цензором Леонтьев хорошо понимал, что, напиши они "нетрадиционную" работу о социализме, и опубликовать ее не удастся. С присущей ему прямотой Леонтьев отмечал, что подобную неподцензурную книгу пришлось бы печатать за границей.
Тихомиров давно тянулся к Леонтьеву, желая не только поделиться своими мыслями, но и послушать одного из "старейших" консерваторов. 21 ноября 1890 г. Тихомиров писал Леонтьеву: "Я давал Ваши сочинения людям радикального направления - или лучше отрицательного, "нигилистического", и - они понимают гораздо лучше, нежели всяких "умеренных"..." 75. Вчерашний участник "радикального направления" политической жизни России, даже обсуждал с Леонтьевым идею создания тайной организации для борьбы с бюрократией во имя самодержавия. В эту организацию должны были войти В.А. Грингмут, Ю.Н. Говоруха-Отрок, А.А. Александров и другие. Организация не должна была себя афишировать, поскольку "правительственная поддержка скорее вредна, чем полезна, тем более что власть как государственная, так и церковная, не дает свободы действия и навязывает свои казенные рамки, которые сами по себе стесняют всякое личное соображение" 76. Идея союза "подпольных" монархистов родилась не от хорошей жизни. В письме от 7 января 1891г. Тихомиров жаловался Леонтьеву: "По совести - не то, что почитаю, а прямо люблю Государя, и Церковь - но прочее - так все ранит, так разочаровывает, так все слабо, что болит сердце и болеть устало!" 77. Приходилось постоянно ограничивать свои статьи цензурными рамками. "Везде свои рамки, и как дошел до этой рамки - стукнулся и молчи. Какая же это работа мысли?", - писал Тихомиров 78. Обсуждая идею создания тайной организации, мыслители решили, что необходимо написать два устава - один легальный и удобный для властей, а другой, настоящий, для внутреннего пользования.
Политическая ортодоксальность и утрата способности реагировать на социально-политические изменения порождали у большинства монархистов благодушную веру в несокрушимость самодержавия. Леонтьев был одним из немногих, понявших сокрытую в социалистическом учении силу. Понимая, что либерально-эгалитарное мировоззрение завоевывает все больше сторонников, Леонтьев решил поставить на его пути преграду "охранительного социализма". Архимандрит Киприан верно отмечал, что "люди, подобные Леонтьеву, чувствуют все свое бессилие остановить исторический процесс, но они никогда этот процесс принять не смогут" 79. Имеется в виду, конечно, не отрицание истории, а именно, оппозиция "прогрессу", как торжеству идеологии буржуазной массовой культуры в самом широком ее понимании.
Большое внимание Леонтьев проявил к статье Тихомирова "Социальные миражи современности". В письме от 29 июля 1891 г. Тихомиров сообщал, что посылает ему эту статью для ознакомления, и сожалел, что "О социализме - пришлось скомкать. Предмет громадный и потребовал он вплотную больше мороки" 80. Сама статья была опубликована в июльском номере "Русского обозрения", где сотрудничал Тихомиров. В этой статье доказывалось, что в случае практического воплощения в жизнь социалистической доктрины новое общество будет построено не на началах свободы и равенства, как обещают социалисты, а на жесточайшем подавлении личности во имя государственных интересов. Тихомиров предсказывал, что новый строй будет крайне деспотичным. Важное место в грядущем социалистическом обществе он отводил карательным органам, считая, что те будут наблюдать за исполнением предписанных правил и сурово наказывать нарушителей. Помимо карательных органов он предполагал сильное развитие бюрократического слоя. В этом "сословии" бюрократии видное место отводилось руководителям и пропагандистам, которые должны были создавать режиму идеологическое обоснование. Масса воспитывалась бы в духе полного подчинения и дисциплины, когда личность превращается в пылинку. "Власть нового государства над личностью будет по необходимости огромна. Водворяется новый строй (если это случится) путем железной классовой диктатуры" 81. Он считал, что к внутренним проблемам социалистического государства могут присоединиться и проблемы внешних войн. В своей статье Тихомиров указывал, что именно социал - демократическая партия имеет все шансы на успешное установление в будущем социалистического строя, путем захвата власти. При этом он утверждал, что социализм не способен выдержать испытание временем и реальной практикой жизни. По сути дела, Тихомиров довольно четко очертил контуры тоталитарно - деспотической модели социализма и предсказал осуществление этой модели в России под руководством социал - демократической партии.
Размышления Тихомирова о возникновении новой иерархии при социализме отвечали прогнозам Леонтьева, который вывел из тихомировской статьи заключение в защиту социализма. Обсуждая этот вопрос, Леонтьев заметил, что если все обстоит именно так, как написано в статье, то, следовательно, коммунизм будет очень полезным явлением, поскольку восстановит в обществе утраченную дисциплину. В сентябре 1891 г. Леонтьев писал Тихомирову: "Я имею некий особый взгляд на коммунизм и социализм, который можно сформулировать двояко: во-1-х, так - либерализм есть революция (смешение, ассимиляция); социализм есть деспотическая организация (будущего); и иначе: осуществление социализма в жизни будет выражением потребности приостановить излишнюю подвижность жизни... Сравните кое-какие места в моих книгах с теми местами Вашей последней статьи, где Вы говорите о неизбежности неравноправности при новой организации труда, - и Вам станет понятным главный пункт нашего соприкосновения. Я об этом давно думал и не раз принимался писать, но, боясь своего невежества по этой части, всякий раз бросал работу неоконченной" 82.
Леонтьев не сомневался в реальности осуществления социалистической программы в России: "социализм (т.е. глубокий и отчасти насильственный экономический... переворот) теперь, видимо, неотвратим... Жизнь этих новых людей должна быть гораздо тяжелее, болезненнее жизни хороших, добросовестных монахов в строгих монастырях (например, на Афоне), А эта жизнь для знакомого с ней очень тяжела... Но у афонского киновиата есть одна твердая и ясная утешительная мысль, есть спасительная нить... загробное блаженство. Будет ли эта мысль утешительна для людей предполагаемых экономических общежитий, этого мы не знаем" 83.
Считая, что популярности социализма способствует его мессианский налет и вселенский оттенок, Леонтьев утверждал, что в России социализм приобретет религиозно - жертвенные черты. В этом утверждении он был не одинок. Определенный псевдорелигиозный налет видели в социализме Данилевский и Тихомиров. Данилевский подчеркивал, что если на Западе материалистические и атеистические учения носили научный характер, то в России в силу особенностей культурно - исторического типа они приобретали мессианскую окраску, порождая своих мучеников за идею, своих "апостолов" и "проповедников". Обожествление материальных сил могло, по Тихомирову, привести к появлению "через 100 - 200 лет алтарей... Маркса и Энгельса в новом социалистическом язычестве производительных сил природы" 84.
К.Н. Леонтьев писал К.А. Губастову, что в XX и XXI веках социализм будет играть ту роль, которую некогда играло христианство. "То, что теперь - крайняя революция, станет тогда охранением, орудием строгого принуждения, дисциплиной, отчасти даже и рабством... Социализм есть феодализм будущего... в сущности либерализм есть, несомненно, разрушение, а социализм может стать и созиданием" 85.
В том же письме К.А.Губастову была высказана мысль, что "социализм еще не значит атеизм", и для социалистического учения может найтись свой Константин, свой проповедник, который путем "и крови и мирных реформ" создаст новое общество. В противном же случае человечество сольется в единую стандартную и рационалистическую цивилизацию, которая сама себя уничтожит. Леонтьев даже прогнозировал пути возможной гибели этой цивилизации массовой культуры и массового сознания. Или человечество начнет принимать искусственные меры к уменьшению рождаемости, или же от неосторожного и смелого обращения с химией и физикой совершит такую ошибку, что мгновенно уничтожит себя.
К.Н. Леонтьев предсказывал, что установление в России новой власти социалистов будет связано с большими жертвами. В возможность установления в России демократического правления он не верил, считая, что, даже если либералы и восторжествуют в России, то разрушительная энергия масс сметет их. И тогда к власти должны неизбежно прийти крайние радикалы. "Как вы думаете, гг. либералы, вам они что ли поставят памятник? Нет! Социалисты везде (а особенно наши Марки Волоховы и Базаровы) ваш умеренный либерализм презирают... И как бы ни враждовали эти люди против настоящих охранителей или против форм и приемов охранения, им неблагоприятного, но все существенные стороны охранительных учений им самим понадобятся. Им нужен будет страх, нужна будет дисциплина; им понадобятся предания покорности, привычка к повиновению... Да, конечно, если анархические социалисты восторжествуют где-нибудь и когда-нибудь, то они отдадут справедливость скорее консерваторам... чем тем представителям осторожного... отрицания, которых зовут либералами и которых настоящее имя должно быть: легальные революционеры..." 86.
Леонтьев выражал уверенность в том, что народ, "распинавший" некогда интеллигентов - оппозиционеров, в конце концов, пойдет за ними. Тогда Россия сможет, взяв на вооружение радикальное революционное учение, "стереть с лица земли" буржуазную культуру Европы. Капиталистическая и либеральная Европа была для Леонтьева гораздо более неприемлемой, чем социалистическая Россия. Сравнение либерализма и социализма, как путей развития России, всегда заканчивалось в пользу последнего: "Умеренный либерализм для ума есть, прежде всего, смута, гораздо больше смута, чем анархизм или коммунизм" 87.
В работе "Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения" Леонтьев сравнивал действия радикальных социалистов с пожаром, отмечая, что пожар может принести не только вред, но и пользу. Построенное на месте сгоревшего, новое здание может быть более совершенным, на обломках старого может возникнуть новое. При этом Леонтьев оговаривался, что "поджигателей" нужно сурово наказывать, а не прославлять, и призывал строже наказывать "поджигателей неосторожных" (либералов), которые приносят больший вред государству, чем "умышленные поджигатели" (революционеры).
Большое значение придавалось наличию в социализме элементов самодержавия, без которых Россия, по мнению Леонтьева, превратится в некое подобие всемирной буржуазной республики. Подобный исход Леонтьев считал маловероятным, хотя и допускал, что на первых порах могут возобладать разрушительные тенденции. Верх возьмет стремление "разрушить все прежнее, расторгнуть все преграды; сначала анархия, организация - позднее; она придет сама собою" 88. Эта организация будет строго иерархической. Во главе будет стоять вождь - своего рода социалистический самодержец. Перманентное разрушение невозможно и государственность неизбежно восторжествует над анархией. К аналогичному выводу пришел и Тихомиров: "Торжество государственности... всегда неизбежно, и в конце концов, с какой бы теоретической анархии мы ни начали, а кончим всегда восстановлением государственности" 89. В письме А.С. Суворину от 18 августа 1906 г. он писал: "Эти, что орут "долой" - первейшие монархисты в своей глупой башке, только не понимают этого. Не устроиться нам без царя" 90.
Задолго до революции Леонтьев предсказывал, что при социализме будет создано новое рабство в виде жесточайшего подчинения лиц мелким и крупным общинам, а общин - государству. "Социалистический феодализм" предполагал и возможное "закрепощение" лиц к разным учреждениям и даже к другим лицам, вознесенным высоко по служебной лестнице. Узаконенное неравенство привело бы к всевластию бюрократии, которая оказалась бы опасной и для социалистического государства, поскольку неизбежно возвысила бы свои интересы над государственными. Возникновение такого явления, как "социализм бюрократии" отмечал и немецкий философ Освальд Шпенглер.
В своих "политических сочинениях" Освальд Шпенглер предсказывал: "Теперь мы чувствуем это - Маркс был только отчимом социализма. В последнем есть более древние, более сильные, более глубокие черты, чем Марксова критика общества. Они были присущи социализму и развились без Маркса и в противовес ему" 91. Неприятие капиталистической Европы, отторжение "власти денег", присущее К.Н. Леонтьеву, Ф. Ницше, О. Шпенглеру - все это созвучно критике из социалистического лагеря. Сам О. Шпенглер считал, что в большевистском государстве "от настоящего марксизма... мало что сохранилось, разве, что одни наименования и программы" 92.
Как уже отмечалось, Леонтьева неоднократно сравнивали с Ницше. Для Ницше социализм был тиранией "ничтожнейших и глупейших". И, тем не менее, Ницше признавал, что "...социализм может представить нечто полезное и целительное; он замедляет наступление "на земле мира" и окончательное проникновение добродушием демократического стадного животного, он вынуждает европейцев к сохранению достаточного ума, т.е. хитрости и осторожности, удерживает их от окончательного отказа от мужественных и воинственных добродетелей..."93. Но в отличие от Ницше, наполнявшего социализм языческим содержанием, Леонтьев пытался увязать социализм с православием. Не случайно хорошо знавший Леонтьева И. Фудель писал по поводу сопоставления взглядов Леонтьева и Ницше: "...ему, смиренному послушнику оптинских старцев, и не снилось, что когда-либо в нем найдут тождество с ярким антихристианином Ницше" 94. Нужно учитывать, что, предсказывая создание диктаторских режимов, мировые войны и катастрофы, Леонтьев отнюдь не воспевал все эти события и тем более не радовался им, как часто писали критики. Ни один здравомыслящий человек не может воспевать разрушение собственной родины и радоваться гибели соотечественников. Для Ницше же разрушение и гибель были величественным зрелищем.
Перенося на почву социалистической государственности то, что уже ослабло в монархической России, Леонтьев надеялся, что "социалистический самодержец" сможет создать новую иерархию, дисциплину и неравенство прав. Поэтому он делал выбор не в пользу либерализма""Умеренные прогрессисты опаснее революционеров... умеренные либералы подстегивают мир постепенно ядом материальной пользы" 95. При этом Леонтьев не надеялся на то, что охранительный социализм сможет окончательно и бесповоротно остановить "наступление" Запада на Россию. В своих прогнозах он предрекал возможность поражения уже социалистической государственности под напором эгалитарных тенденций к всеобщему смешению. Эта тема не получила должного развития в работах мыслителя и представление о ней можно составить только на основе отдельных рассуждений, высказанных в статьях и письмах.
Леонтьевское ощущение неизбежности социализма очень точно отметил Бердяев в своей работе "Русская идея". Перечислив сбывшиеся политические прогнозы Леонтьева, он дал ему следующую характеристику: "Он был реакционером, но он признавал безнадежность реакционных принципов и неотвратимость революции. Он предвидел не только русскую, но и мировую революцию"96.
Как это не парадоксально, но монархист Леонтьев обращался к работам К. Маркса, ожидая встретить в них "что-то вроде Герцена". Однако серьезность изложения привела к тому, что книги так и остались непрочитанными.
В идее охранительного социализма на антилиберальной и антизападнической основе Леонтьев попытался примирить крайности консервативной и социалистической идеологии. Американский исследователь Г. Кон справедливо отметил, что и консерватор Леонтьев и анархист М.А. Бакунин "были едины в одном пункте, что западный либерализм не имеет будущего в России" 97.
Строя геополитические прогнозы Леонтьев исходил из существования в будущем социалистической, антизападнической России с монархом во главе. Он отвергал возможность бескорыстного союза России и Запада. В одном из писем И.И. Фуделю он даже высказывал предположение, что возможно лет через 50 Запад, объединившись в "одну либеральную и нигилистическую республику" и поставив во главе этой республики гениального вождя, начнет поход против России. И тогда эта объединенная республика будет "ужасна в порыве своем". Она сможет диктовать условия России, угрожая ее независимости: "Откажитесь от вашей династии, или не оставим камня на камне и опустошим всю страну" 98. Леонтьев считал, что, угрожай войной, Запад сможет диктовать России выгодный для себя политический курс.
Поразительны прогнозы Леонтьева о возможности противостояния социалистической России и Америки. Читая присланную ему К.А. Губастовым книгу Эрнеста Ренана, он пришел к выводу: "Чувство мое пророчит мне, что славянский православный царь возьмет когда-нибудь в руки социалистическое движение (так, как Константин Византийский взял в руки движение религиозное) и с благословения Церкви учредит социалистическую форму жизни на место буржуазно - либеральной. И будет этот социализм новым и суровым трояким рабством: общинам, Церкви и Царю. И вся Америка эта ренановская - к черту!" 99. Леонтьев мечтал о появлении в будущей России вождей, которые смогли бы "к делу приложить" ту ненависть, которую он, по собственному признанию, испытывал к Америке. Не случайно в книге "Истоки и смысл русского коммунизма" Н.А. Бердяев отмечал, что в своей ненависти к капитализму Леонтьев следовал русской традиции, предлагая самодержцу ввести коммунизм сверху 100.
При всей уязвимости исторических параллелей, перенося рассуждения Мак-Мастера о Данилевском на прогнозы Леонтьева, можно отметить, что последний сумел более четко предсказать судьбу России. После окончания второй мировой войны СССР отдаленно напоминал смоделированное Леонтьевым общество. И.В. Сталин был вынужден предоставить еще недавно гонимой православной церкви определенное место в государственной системе. Народ был подчинен общинам (в виде колхозов) и правящей партии, построенной по иерархическому принципу на основе строгой дисциплины. Все это существовало на фоне растущего противостояния советской страны и капиталистической Америки. В то же время народ, победивший в тяжелейшей войне с врагом, грозившим "не оставить камня на камне и опустошить всю страну", испытывал законную гордость за свою родину.
Странно, что при обилии параллелей между Данилевским и Сталиным никто не попытался серьезно провести параллель между прогнозами Леонтьева и сталинской империей. Подобные вопросы, несомненно, требуют глубокого анализа и специального исследования.
Еще в конце XIX столетия Леонтьев увидел неоднозначность социализма. Он считал, что на российской почве это интернациональное и материалистическое учение может переродиться, став мистическим и державно традиционалистским. Россия может "переделать" западные социалистические догмы "под себя". Путем принятия социализма Леонтьев надеялся спасти российскую государственность в новой "красной оболочке", но его мысли остались непонятными, а книги - непрочитанными.
Схожая судьба была и у книг Тихомирова. Как и Леонтьев, он предсказал создание общества "с закрепощением всех граждан" и остался непонятым. Монархисты не хотели верить в возможность практического воплощения в жизнь социалистической программы. Делая ставку на "верноподданный" бюрократический аппарат, последний император, игнорировал предупреждения мыслителей - монархистов, что в итоге повлекло за собой превращение монарха в лишнюю фигуру, оставшуюся в изоляции.
Интеллектуальные мыслители испытывали разочарование. Не оправдались и их надежды на массовое отречение революционеров от своих убеждений. В письме от 9 сентября 1896 г. Тихомиров писал ссыльному С.С. Синегубу: "Конечно, нам теперь не столковаться... Но, может быть, ты поймешь, по крайней мере, что глупо и несправедливо ругать меня и оклеветывать, как делают ваши "старые язычники"... грустно писать. Я прежде думал, что вас можно поднять, но - немыслимо" 101. Уже с середины 1890-х гг. Тихомиров начал убеждаться, что желающих последовать его примеру нет и следует ждать нового всплеска революционного движения в России. 11 октября 1894 г. он записал в дневнике: "Бедная Россия! И какие потери. Все, что ни есть крепкого или подававшего надежды - все перемерло: Катков, Д. Толстой, Пазухин, К. Леонтьев, П. Астафьев. Ничего кругом: ни талантов, ни вожаков, ни единой личности, о которой сказал бы: вот центр сплочения. А остатки прошлого, либерально-революционного, пережили 13 лет, тихо и без успехов, но в строжайшей замкнутости и дисциплине сохранили все позиции, сохранили даже людей, фирмы, знамена, около которых завтра же могут сплотиться целые армии" 102.
При всем своем негативном отношении к социализму Тихомиров пытался показать наличие в нем положительных сторон, которые привлекают массы. Характерно название одной из его работ: "Заслуги и ошибки социализма". Тихомиров признавал благородное стремление утопического социализма к устройству более развитого общества. Он писал, что именно усиленная эксплуатация в капиталистическом обществе "своими недостатками и злоупотреблениями создала социализм, который выдвинул много справедливого, как протест против буржуазного общества..." 103. Здесь Тихомиров практически повторил рассуждения Леонтьева, считавшего, что революционные коммунистические учения появились "как реакция против либерализма, которому на экономической почве всегда соответствует бессовестное господство денег..." 104
Тихомиров признавал закономерность возникновения социализма, как протеста против безжалостной эксплуатации. "Бессовестное господство денег" подверглось резкой критике в целом ряде тихомировских статей. В работе "Социальные миражи современности" он отмечал, что, прикрываясь на словах рассуждениями о свободе и равенстве, буржуазное общество на практике привело к господству капиталиста над пролетарием, лишенным многих элементарных прав. В качестве неоспоримых заслуг социалистического учения Тихомиров выделял следующие:
1. Усиление начала коллективности;
2. Усиление общественной помощи личности;
3. Более справедливое и равномерное распределение.
По мнению Тихомирова, буржуазное общество само породило социализм, как ответную реакцию на неравенство. В социализме он видел не только чисто экономическое учение, но и стихийный протест масс против обнищания и неуверенности в завтрашнем дне. Псевдорелигиозное стремление к "раю на земле", к более счастливой жизни, подспудно присутствовало в социализме и привлекало к нему людей. Тихомиров считал, что государство обязано проявлять заботу о своих гражданах, и социализм "...совершенно прав, взывая в этом случае не к простой филантропии, а утверждая, что общество обязано принять меры к изменению такого положения" 105
Помощь гражданам от государства не должна означать, что личность и ее интересы выше государственных интересов. По мнению Тихомирова, стремление к полной свободе от государства может привести только к анархии, а затем к созданию нового, еще более деспотичного общества. Тихомиров неоднократно повторял в своих работах: "В общей сложности мы можем ожидать от коммунизма только строя крайне деспотического, и в то же время со слабой продукцией..." 106. Согласно Тихомирову, социалистическое общество подвергнется суровому испытанию реальной жизнью. Он подчеркивал, что на практике все попытки создания коммунистических общин потерпели крах. Уничтожая частную собственность, социализм "хочет излечить головную боль, отрубивши голову". Именно уничтожение частной собственности должно привести к падению производительности труда. Уравнение оплаты труда лишило бы работников стимула. Труд по принуждению, из-под палки, или труд, основанный на голом энтузиазме, не может быть положен в основу общества, которое в таком случае потерпит внутреннее банкротство.
В то же время Тихомиров, активно выступая с критическими статьями, направленными против революционеров, обвинял при этом и консерваторов, которые, по его мнению, всегда были вялы в пропаганде монархических идей и таким образом несут свою долю ответственности за приносимое радикалами зло. Идеальным самодержцем, умевшим сочетать охранение и движение вперед был, с точки зрения Тихомирова, Александра III, которому он посвятил серию статей, получивших благосклонный отзыв в консервативных кругах. Так, по поводу статьи "Носитель идеала" помещенной в конце 1894 г. в "Московских ведомостях", А.Н. Майков писал Тихомирову о необходимости напечатать ее "особой брошюрой", поскольку идеи, высказанные в этой статье в отношении периода правления Александра III, должны войти "в общее сознание" 107.
Тихомиров надеялся, что Николай II продолжит политику в традициях своего отца и сможет противостоять антимонархическим силам, но эти надежды были значительно поколеблены событиями 1905 г. В этом плане значительный интерес представляют письма Тихомирова А.С. Суворину. "Изумительно плоха социально-политическая подготовка нашего правящего строя. Но не стоит говорить. На нас тяготеют грехи поколений", - писал он 21 февраля 1905 г. 108. "Во всем более всего виновато правительство... Только полным незнанием, бездействием и трусостью властей объяснимо самое возникновение "революции". Вообще наше правительство показало себя во всем бессилии гнилости. Нечто невообразимое и невозможное. С таким государством невозможно жить", - писал Тихомиров 21 декабря 1905 г. 109.
Наблюдая в 1905 г. исполнение собственных прогнозов в отношении новой волны революционного движения, Тихомиров писал о том, что в дальнейшем "ничего кроме резни не может быть", а после "резни" установится диктатура "чьего-либо" кулака. Растущее беспокойство в возможностях правительства постепенно привело Тихомирова к отходу от общественной деятельности. Он уже не был уверен и в своих собственных возможностях.
В письме от 18 августа 1906 г. Тихомиров жаловался Суворину: "Обидно, что моя "Монархическая государственность" не читается. Время придет, конечно, но тогда, пожалуй, нужно будет строить монархию заново, а это трудно" 110. Попытки стать "духовным отцом" монархического движения не увенчались успехом, а "практической политикой" Тихомиров, по собственному признанию, не занимался. "В конце концов, от всех надежд остался только чад потухших плошек да убеждение, что правительство ничего доброго не умеет ни понять, ни совершить"111.
Со временем Тихомиров все больше обращается к религиозным и философским исследованиям. Характерна в этом плане попытка В.В. Розанова оценить политические статьи Тихомирова, используя религиозно - философский анализ. При этом нужно учесть, что Розанов критически оценивал личность Тихомирова. Рассмотрев статью Тихомирова "Борьба века", Розанов делал вывод, что эта "борьба" понимается излишне научно. Стремление к революционному насильственному переустройству мира вытекает, по Розанову, из потери чувства реальности и конструирования отвлеченного мира "своих созерцаний". Человек создает свой особый внутренний мир. Противоречие между сконструированным в мечтах идеалом и реальностью приводит к стремлению перестроить мир по своим идеальным образцам. Человек хочет изменить реальность во имя лучшей жизни или даже одной только "неверной надежды на ее осуществление"112.
Социализм порожден не чисто экономическими изменениями, как считал Тихомиров, а духовным кризисом общества. Здесь Розанов решался открыто признать то, что писал Тихомиров на страницах дневника и в личных письмах: рост социалистических настроений - это результат кризиса монархической государственности, результат распада иерархии и падения духовности в русском народе.
Для Розанова было очевидно, что "ни в хорошо сплоченных сословиях, как духовное или военное, ни в крепком быте, как, например, наш крестьянский, - чувство социалистичности невозможно, не прививается, не встретит себе реагирующей почвы"113. Социализм может дать всходы в среде пролетариата. Это понимал и Тихомиров, уделявший внимание рабочему вопросу. Он также был близок Розанову в признании за социализмом определенных заслуг. Не случайно Розанов, призывая вести борьбу за души людей, писал о недопустимости закрывать глаза "на действительно высокие страдания огромных масс людей, в умиротворении которых предполагается задача и сущность социализма..." 114.
Тихомиров все больше осознавал, что будущее России решается не столько в политической, сколько в религиозной сфере. Еще в 1907 г. в журнале Московской духовной академии "Христианин" была опубликована его работа "О семи апокалипсических Церквях", в которой он давал толкование Апокалипсису. С ним спорил, увлекавшийся этой темой, Андрей Белый. Среди друзей Тихомирова было много мыслителей религиозно - философского толка. Тихомиров также участвовал в работе кружка М.А. Новоселова - религиозного писателя, редактора и издателя "Религиозно - философской библиотеки" Среди участников кружка были такие мыслители, как Ф.Д. Самарин, В.А. Кожевников, ректор Московской духовной академии епископ Феодор и др. Занимаясь разработкой темы христианского мистицизма, Тихомиров обращался с письмами к религиозному писателю, автору Мистической трилогии М.В. Лодыженскому 115.
Таким образом, интерес Тихомирова к религии возник задолго до того, как он отошел от публицистической деятельности. В 1913 г. начинается его работа над вторым по значению, после "Монархической государственности", капитальным трудом - книгой "Религиозно - философские основы истории". Ее последний раздел носил название "Завершение круга мировой эволюции" и был посвящен толкованию Апокалипсиса. Книга была закончена в 1918 г. Попутно на квартире М.А. Новоселова, где собирались участники кружка, Тихомиров прочел ряд докладов, соответствующих главам книги.
Наблюдая, как рушатся его идеалы, Тихомиров все больше обращается к эсхатологии. После крушения императорской России, когда В.В. Розанов создает "Апокалипсис нашего времени", Тихомиров пишет мистическую повесть "В последние дни". Работа имеет подзаголовок "эсхатологическая фантазия". Ее начало датировано 18 ноября 1919 г. а окончание 28 января 1920 г. (по старому стилю). Не последнее место в ней занимает тема социализма. Революционные потрясения, захватившие Россию, нашли свое отражение в "эсхатологической фантазии" Тихомирова. В отличие от многих монархистов и церковных деятелей, Тихомиров не считал, что социалистическое общество представляет собой абсолютное воплощение зла, а октябрьская революция знаменует собою воцарение Антихриста. Социализм и связанный с ним материализм были, по мнению Тихомирова, "пассивным" отступлением от Бога, а "для перехода к активному отступлению нужно, чтобы материализм сменился какой-либо формой нового мистицизма, при котором только и возможно появление "нового бога", "иного бога" 116.
Следовательно, к моменту появления Антихриста общество уже пережило испытание социализмом и материализмом. Об этом Тихомиров прямо писал в своей повести: "Последние десятилетия перед началом нашего повествования представляли, в социально-политическом отношении, господство социализма, стремившегося отлиться в рамки строгого коммунизма. Но удержаться на этой почве нигде не могли прочно, потому что в строгом коммунизме нет места свободе. Стремления к свободе постоянно прорывались в виде анархического беспорядка, который разрушал все построения коммунизма. Производительные экономические силы, таким образом, подрывались со всех сторон. Коммунизм подавлял свободную инициативу, анархизм разрушал обязательный труд. Народы погружались в бедность и необеспеченность, беспрерывно переходя от полукрепостного состояния к состоянию дикого произвола..." 117.
Именно на почве социальной нестабильности и выдвигается некий Антиох, человек, получивший всестороннее образование, обладавший необычайными способностями и умевший подчинять себе людей. Он становится Председателем Союза Народов, организованного из 10 держав, разделивших между собой мир. Антиох, согласно Тихомирову, это Антихрист, а под 10-ю державами подразумеваются "десять царей, которые еще не получили царства, но примут власть со зверем..." (Откр.17,12).
Получив власть, Антиох - Антихрист восстанавливает утраченный в результате революционных потрясений порядок: "В экономическом отношении он повсеместно сразу ввел новый строй, который, сохраняя принципиально государственный коммунизм и право безграничного государственного вмешательства, восстановил, на правах срочного и бессрочного владения, частную собственность, частное производство и вольную торговлю. Это быстро оживило производство, обеспечило частные интересы и личную инициативу, и привело к такому процветанию, которое, по сравнению со вчерашней нищетой, казалось волшебным" 118.
Таким образом, Тихомиров считал, что именно Антихрист восстановит государственность, разрушенную в результате социалистического переворота и войн "и люди, истомленные бедствиями, порожденными этим переворотом, будут радостно приветствовать произведенное Антихристом восстановление порядка и говорить: "кто подобен зверю сему". В этом отношении Антихрист является консерватором - контрреволюционером" 119.
В работе 1907 г. Тихомиров уже обращался к трактовке образа семи церквей из Апокалипсиса (Откр.2;3). В повести он опять затронул эту проблему, уделив особое внимание эпохе последней седьмой Лаодикийской церкви. Он разделил эту эпоху на два периода: Лаодикийский период и период Антихриста и Жены любодейной. Эта "Жена любодейная" (она же "Вавилонская блудница") представлена в повести в виде "Универсальной церкви", которой управляют "колдуны и чародеи". В работе "Религиозно - философские основы истории" Тихомиров подробно перечислил основные трактовки богословами "Жены любодейной" и пришел к выводу, что под ней подразумевается не государство, а "павшая церковь", находящаяся в услужении у Антихриста, и им же потом уничтоженная. Таким образом, согласно трактовке Тихомирова "Вавилонская блудница" "есть не иное что, как выродившаяся уродливость церкви или павшая церковь..." 120.
Согласно Откровению Иоанна Богослова, перед тем, как Антихрист станет царем, людям будет дан еще один шанс покаяться. На землю для проповеди покаяния посылаются пророки Енох и Илия. После окончания назначенного им для проповеди срока, они гибнут от рук Антихриста, но потом воскресают и возносятся на небо. Все эти события описываются в повести, включая и коронацию Антихриста, после которой он начинает открытую борьбу с Богом.
В отличие от социалистов и атеистов, Антихрист "не отрицает существования Бога и подчиненных Ему небесных сил, но восстает против них и надеется их победить. Не одна земная власть мерещится ему, а власть над небом и вселенной" 121. Бросая вызов Богу, Антиох делится своими мыслями: "Мы владеем землею. Жалкое владение, которое у нас может вырвать тот, кто владеет небесами, высшим миром духов" 122.
Начинаются публичные казни и отречения от веры. "Отныне христианин становился государственным преступником по тому самому, что он христианин" 123. Жестокость и предательство становятся нормой жизни. Описываемые Тихомировым гонения на христиан, убийства и казни напоминают реальные события, происходившие в России: "Жалость к человеку в те времена стала явлением редким, возбуждавшим улыбку... Все храмы были конфискованы и обращены в театры, музеи, цирки, отданы под клубы и т.п. Иконы и все принадлежности богослужения сжигались целыми кострами, священные сосуды и драгоценные ризы отдавались на Монетный двор" 124. Но и среди гонений появляются борцы-христиане, готовящие восстание, освобождающие из тюрем своих единомышленников и проповедующие свои убеждения, не страшась смерти. Фантастические видения борьбы между потусторонними силами чередуются в работе с описанием действий борцов против Антиоха.
Постепенно Антиох переходит к гонениям на все религиозные конфессии, которые могут представлять угрозу для его власти. Тихомиров подробно описывает, как, для борьбы с Антиохом объединяются представители различных вероисповеданий и национальностей. Создаются вооруженные отряды христиан и мусульман. "По тому же типу организовался другой большой отряд, чисто еврейский..." 125. Эти отряды нападали на слуг Антиоха, отбивали приговоренных к смерти, разрушали храмы, посвященные Люциферу.
Нужно отметить, что повесть "В последние дни" представляет не только чисто религиозное, но и художественное произведение, написанное с большим мастерством. В повести встречаются неожиданные моменты, напоминающие о революционном прошлом самого Тихомирова. Это, в частности, касается описания приемов борьбы партизанских отрядов с подчиненными Антиоху силами.
В то время как не пожелавшие принять власть Антиоха люди становились повстанцами, те, кто признал его власть испытывали различные бедствия. При этом они "хулили Бога Небесного от страданий своих... и не раскаялись в делах своих" (Откр.16.11). В это же время Антиох начинает поход против Универсальной церкви ("Вавилонской блудницы"), служители которой до этого преданно выполняли все его указания. Обращаясь к трактовке 18 главы Апокалипсиса, посвященной истреблению "Вавилонской блудницы" Тихомиров сделал вывод, что это истребление означает не только уничтожение церкви - отступницы, но и города, бывшего ее резиденцией.
В повести описывается битва войска Антиоха и его союзников с войском Универсальной церкви, в результате которой последняя была уничтожена, а город, где она находилась, был предан огню: "возненавидят блудницу, и разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне" (Откр. 17,16). Таким образом, Антиох бессознательно выступил в качестве орудия божественной справедливости, покарав церковь - отступницу.
После этих событий начинается подготовка к последней битве. Верные Антиоху войска собираются в Армагеддон. Тихомиров считал, что битва должна носить двойственный характер: "это, во-первых, обыкновенный, материальный бой, поскольку он ведется против людей, но, во-вторых, должен иметь психо-магический характер, поскольку совершается против ангелов" 126. Далее все в повести происходит в полном соответствии с последними главами Откровения Иоанна Богослова. Борьба добра и зла заканчивается Вторым пришествием Иисуса Христа.
Таким образом, постепенно, в работах Л.А. Тихомирова социально-экономическую оценку социализма вытесняет его осмысление в глобальном историко-философском и религиозном ключе. В 1907 г. в книге "Социализм в государственном и общественном отношении" Тихомиров предрекал, что в случае победы социалистической идеи "...после долгой резни, все могут лишь прийти к заключению, что невозможно жить иначе, как создав какой-нибудь страшный центральный деспотизм, который грозным принуждением, карой и вечным надзором за всеми и каждым заменил бы действие погибшей в людях нравственности, гуманности и сознания своего общественного долга" 127. В 1919 г. он дает этому центральному деспотизму" эсхатологическое толкование, при этом не "демонизируя" само социалистическое учение, что немаловажно. Тихомиров воспринял революцию с точки зрения религиозного мыслителя, и поэтому для него человеческая история не кончается вместе с крушением царской России. С религиозной точки зрения крушение монархии еще не означает неизбежной гибели всего православия, с которым монархия была крепко связана.
Проанализировав историю человечества, Тихомиров пришел к выводу: "Царство мира соделывается Царством Господа. Все созданное приходит к той гармонии, в которой было создано, после продолжительного периода, в течение которого гармония была нарушена восстанием диавола и грехопадением человека..." 128. При этом "новое" человечество приходит к гармонии сознательно, преодолев искушения и жертвуя земными благами, а иногда и самой жизнью. Таким образом "само человечество становится преображенным, получая новые силы для жизни с Богом и исполнения Его предначертаний в мире" 129.
Работы Тихомирова "Религиозно - философские основы истории" и "В последние дни" значительно расширяют наши знания об этом человеке, показывая его не только в привычном уже качестве публициста, но и в образе глубоко самобытного религиозного мыслителя, знатока философии и богословия. Они свидетельствуют, что в последние годы жизни Тихомиров пытался осмыслить историю человечества не в контексте тех или иных политических симпатий и антипатий, а в контексте вневременных религиозных положений. Эти работы представляют собой попытку показать устройство мира с точки зрения религиозного человека, показать мнимость в мире тьмы и истинность света, в конечную победу которого Тихомиров верил до самых последних дней своей жизни.
Подобный подход Тихомирова к проблемам бытия оказался за рамками понимания его бывших соратников. Ведь с политической точки зрения Тихомиров оказался побежденным самим ходом истории. Бывшая соратница по революционной борьбе А.П. Прибылева-Корба писала 8 октября 1929 г. В.Н. Фигнер: "Мечта Тихомирова о том, что ему предстоит большая роль в исторической судьбе России, была плодом его больного ума" 130.
Хотя Тихомиров и не был крупной политической фигурой, теперь уже ясно, что его теоретические построения, наряду с концепциями других консерваторов, останутся в истории отечественной религиозно - философской мысли, поскольку авторы этих концепций преследовали гораздо более значимые цели, чем просто "охранение" существующей системы.
Российских консерваторов - государственников интересовала не только разработка идеи самодержавной власти в России, но и соотнесение этой формы правления с другими формами, и в первую очередь, с парламентской демократией, которая выступала главным "конкурентом" самодержавия. Идея либерального прогресса, вошедшая в сознание отечественной интеллигенции, по-разному трактовалась "западниками" и "славянофилами". Государственники отвергали обе трактовки, предлагая третий путь. При этом Данилевский, Леонтьев, Победоносцев и Тихомиров отдали дань "увлечению" либерализмом, прежде чем выработать собственные индивидуальные системы мировоззрения. В их системе взглядов осталось многое от славянофильских идей, но каждый из них, встав на путь консерватизма, стремился не просто повторять и пропагандировать чужие идеи, но и внести что-то свое в обоснование особого пути развития России.
Последние годы правления Александра II, названные Победоносцевым "роковым падением" в бездну, производили на государственников тяжелое впечатление. Данилевский, веривший в позитивную функцию реформ, готов был пересмотреть свое мнение. Леонтьев, критиковал интеллигенцию, которая воспользовалась свободами, дарованными правительством для того, чтобы обрушиться с критикой на это самое правительство. Победоносцев в частном письме высказывал "крамольную" мысль о том, что поборники традиционных государственных и национальных начал оказываются противниками правительства и, возможно, что ему с его взглядами тоже придется стать в консервативную оппозицию Александру II.
Все изменилось после убийства Александра II. Если славянофилы перешли в умеренно - либеральную оппозицию правительству, то государственники смогли развернуть активную критику парламентаризма, ссылаясь не только на Европу, но и на печальный, с их точки зрения, опыт предыдущего царствования. Консервативная критика социально - политических и демократических идей теперь встретила понимание власти. После долгого замалчивания общество заметило статьи Леонтьева, а Победоносцев стал "символом" правления Александра III. Раскаявшийся и прощенный Тихомиров стремился поскорее донести до общества свою критику либерализма и социализма.
При этом критика либеральной, а затем и социалистической модели государственного устройства шла в двух плоскостях. С одной стороны, анализировалось современное состояние общества. Нейтрализовывались опасные, с точки зрения государственников, проекты. (Так была нейтрализована возрожденная в славянофильских кругах идея Земского собора). С другой стороны, рассмотрению подверглись идейные основы парламентской демократии и социализма. При этом была использована западная критика этих учений. Подобные статьи обращались не столько к сиюминутным политическим прогнозам, сколько рассматривали критикуемые учения в историко-философском ключе.
При этом теоретические построения консерваторов - государственников были неизменно связаны с судьбой России. В основу их размышлений был положен вопрос: сможет ли страна безболезненно пройти через все модернизационные изменения, избежав либеральных и революционных "соблазнов". При этом желание "безболезненного" пути развития для России вступало в противоречие с нарастающей в обществе напряженностью.
Стремление к объективному анализу политической ситуации привело к тому, что в эпоху официального провозглашения охранительных идеалов как одного из компонентов государственной политики при Александре III консерваторы все чаще стали задумываться о реальной возможности крушения российской монархии. Леонтьев писал о том, что реакция непрочна и через 20 - 30 лет (т.е. приблизительно к началу 20-х гг. ХХ века) от нее не останется и следа. Время показало, что он был прав. Победоносцев считал, что борьба с революцией бессмысленна, поскольку революция подобна неотвратимому явлению, которое фатально должно рано или поздно произойти. Тихомиров, еще переходя в монархический лагерь, уже сомневался в том, что самодержавная система сможет успешно противоборствовать революционерам. 2 декабря 1888 г. он писал О.А. Новиковой: "...не следует особенно успокаиваться на уничтожении револ/юционного/ движения. Да, благодаря Богу и страшной ценой кровавого безумия, почти беспримерного в истории - оно ошеломлено. Но надолго ли?" 131.
Изучение писем консервативных мыслителей, особенно написанных ими незадолго до смерти, свидетельствует, что консерваторы вовсе не были "слепыми" отрицателями либерализма и социализма, убежденными в верности народа монархии. Привлекательность антимонархических программ, равно как и противоречивость менталитета русского народа, в полной мере оценивалась ими.
В отличие от более осмотрительного в выражении своих взглядов Победоносцева, Леонтьев и Тихомиров прямо писали о возможности революции в России. Леонтьев был даже убежден в том, что человечество, в том числе Россия, на практике испытает социалистическую концепцию. При этом к концу своей жизни он сознательно сделал выбор между либеральной и социалистической моделью в пользу последней, как "меньшего зла". Леонтьев возлагал надежды на то, что российская "почва" превратит социализм в охранительное и державно национальное учение.
Что же касается Данилевского, то о близости его взглядов с действиями и взглядами И.В. Сталина заговорили только в середине ХХ века. В контексте современной политической реальности возможность близости некоторых положений консерваторов - государственников и сторонников социалистической государственности уже не кажется парадоксальной. Так, современный исследователь, А.А. Галактионов заметил, что в близости законов культурно - исторических типов, сформулированных Данилевский к некоторым положениям сталинских признаков нации "...выявляется одно из многочисленных подтверждений существования преемственной связи русского марксизма и отечественной философско-социологической мысли XIX века... можно обратить внимание на факт очевидный, но долго оспариваемый, что русский марксизм имел национальные идейные корни, формировался как трансформация западного учения на русской почве" 132.
Противостояние консерватизма и социализма разрешилось в 1917 г. В произошедших событиях Тихомиров увидел эсхатологические предзнаменования "последних дней". Мало кто из государственников мог тогда разглядеть за разрушительными лозунгами созидательные и понять, что с изменением государственного строя Россия вовсе не обречена на фатальную гибель. Этот новый строй мог придать ей сильный положительный импульс и позволить добиться того, чего не удалось добиться России самодержавной. В этом контексте падение самодержавия вовсе не означало непременной гибели российской государственности. И здесь наиболее трезвомыслящим из консерваторов оказался Леонтьев, который, рассмотрел на выбор, несколько вариантов развития России и всерьез воспринял возможность создания "охранительного социализма". Не случайно Н.В. Устрялов, которого исследователь М. Агурский отнес к наиболее прозорливым идеологам "национал-большевизма", испытал сильное влияние идей Данилевского о циклическом развитии человечества и по ряду положений был близок Леонтьеву 133.
Об этом писал и сам Н.В. Устрялов: "...из всех политических групп, выдвинутых революцией, лишь большевизм, при всех пороках своего тяжелого и мрачного быта, смог стать действительным русским правительством, лишь он один, по слову К. Леонтьева, "подморозил" загнивавшие воды революционного разлива и подлинно
Над самой бездной
На высоте уздой железной
Россию вздернул на дыбы..." 134
Именно в приверженности государственности сошлись охранители самодержавия и его разрушители, что и было предсказано Леонтьевым и, отчасти, Тихомировым.
Все вышеизложенное еще раз показывает неоднозначность концептуальных построений консерваторов - государственников и присущее им стремление выйти за моноидеологические рамки. При этом, отрицая антимонархические и секуляристские теории, консерваторы готовы были поступиться собственными политическими пристрастиями во имя России. Но эти уступки становились невозможными, как только они затрагивали "глубинные основы" традиционалистского мышления. Будучи людьми с религиозным мировоззрением, они не могли вычеркнуть из своих рассуждений о будущей России религиозный элемент. Даже соглашаясь на "социалистическое самодержавие", Леонтьев ставил условием наличие православной константы. В своих прогнозах он рассчитывал, что новая Россия востребует самодержавное "наследие" в виде сильной государственности, волевого и решительного "самодержца", новой иерархии, и противостояния либеральному Западу, подкрепив все это "пламенной мистикой" 135.
Определенную преемственность консервативно - государственной идеологии отмечал и В.В. Зеньковский в своем труде "Русские мыслители и Европа". Он объединял вместе Данилевского, Леонтьева и евразийцев, считая, что в их творчестве превалировал политический, а не религиозно-философский мотив. При этом у них в творчестве отчетливо просматриваются антизападные тенденции.
"В евразийстве прежде всего оживают и развиваются леонтьевские построения об особом пути России - не Данилевский с его верностью "племенному" (славянскому) типу, а именно Леонтьев с его скептическим отношением к славянству ближе всего к евразийству" 136. Что же касается антизападничества с "советофильским" уклоном, то здесь Зеньковский не видел идеологической подоплеки, считая это исключительно пропагандистским и политическим явлением. В то же время он отмечал, что призыв повернуться от Запада к Востоку "мы найдем... и у Леонтьева, но у евразийцев этот поворот к Востоку сблизил их неожиданно с той позицией, которую заняла Советская Россия..." 137.
На основании вышесказанного можно сделать следующий вывод: консерваторы понимали свою борьбу против либеральной и социалистической идеологий не только как политическую, но и как духовную борьбу. Отстаивая свои взгляды, они, тем не менее, не доходили до приписываемого им "мракобесия" и "фанатизма". Консерваторы мечтали о "творческой реакции", способной не только "подморозить" Россию, но и повести ее дальше, в наступающий ХХ век. Именно они, в отличие от своих либеральных современников, первыми уловили признаки надвигающихся потрясений. Исследуя "предреволюционную апокалиптику", А.Ф. Лосев, один из немногих, понял, что "Победоносцев, Константин Леонтьев или Лев Тихомиров, оказывается, тоже пророчествовали о гибели старого мира. И, вероятно, многие из них в реакцию-то шли в значительной мере из-за отчаяния" 138. С этим связано и то, что консерваторы уже заранее испугались грядущих потрясений. Отсюда проистекала двойственность их действий. С одной стороны, они видели недостатки существующей системы, с другой, вместо того, чтобы открыто вскрывать эти недостатки они вольно или невольно помогали "загонять" болезнь вглубь. В этом не только их "вина", но и беда, поскольку они были вынуждены постоянно помнить о том, что любыми критическими высказываниями в адрес существующей системы могут воспользоваться их политические оппоненты.
Если Леонтьев смог, переборов себя, предложить социализму союз с самодержавием, то Победоносцев остался непреклонным противником социализма, который он в первую очередь олицетворял с неприемлемым для него атеизмом и материализмом. Поэтому не случайно, что идеи Леонтьева, связанные с "социалистическим самодержцем", до сих пор кажутся чрезвычайно актуальными и почти пророческими. Именно на эти идеи и хочется обратить внимание будущих исследователей.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Исследование общественно - политических взглядов русских консерваторов - государственников показывает, что их идеологические построения были тесно связаны с российской действительностью второй половины XIX - начала ХХ века. Идеологи отечественного консерватизма были убеждены в том, что в период сложных модернизационных изменений необходимо поддержать монархическую власть, которая являлась в их глазах гарантом самобытного пути развития России. Исходя из необходимости единого руководства и сильной власти, они "стремились, во что бы то ни стало сохранить унитарное государственное устройство Российской империи, выступали решительными противниками любых попыток (откуда бы они ни исходили) развалить единство тысячелетнего государства, неизменно подчеркивали первенствующую роль русской народности, русского государственного языка" 1. Для консерваторов - государственников политическими оппонентами были не только либералы с их лозунгом культурно-национальной автономии, и социалисты, выдвигавшие лозунги предоставления народам права национального самоопределения, вплоть до отделения от Российской империи. Даже близкие по духу славянофилы становились объектом беспощадной критики, когда заходила речь об ослаблении российской государственности.
При этом консерваторы вовсе не были слепыми апологетами государства. В отличие от славянофилов, они вовсе не стремились выступить в роли защитников народа от государственного гнета, и, в отличие от западников, наполняли понятие государственности сакральным, религиозно - нравственным смыслом. В своих воззрениях консерваторы не были застывшими "мумиями" с лицом, повернутым в прошлое, как отзывались о них критики. Стремление к сохранению традиционных ценностей сочеталось с попытками построения перспективных концепций. В период модернизации страна находилась на переломе, и жизнь ежедневно предлагала для решения неизвестные ранее проблемы. Творческий консерватизм ярко проявился в теории культурно - исторических типов и геополитических построениях Н.Я. Данилевского, в парадоксальном для современников "охранительном социализме" К.Н. Леонтьева, в программе духовного обновления общества через православную церковь К.П. Победоносцева, в концепции монархической государственности Л.А. Тихомирова.
Несмотря на определенную утопичность некоторых из посылок русского консерватизма, в одном традиционалисты оказались совершенно правы. Они реально оценивали Россию, как страну с преобладанием крестьянского населения, которое соответственно имело в своем большинстве традиционалистское сознание. По мнению Данилевского, основа социального и экономического здоровья России - община. Замечания об особом общественно - экономическом устройстве, основанном на общинном землевладении и крестьянском наделе, имели много сходного с социально-экономическими воззрениями славянофилов. Община - "священная и неприкосновенная форма собственности" и, следовательно, "желание разрушить ее никак не может быть названо желанием консервативным!" 2.
Акцентируя внимание на необходимости учета в экономической политике преобладания аграрно-крестьянского характера в отечественной экономике, консерваторы - государственники не были чистыми "народолюбами". "Я, признаюсь, за последние годы, совершенно разочаровался в моей отчизне и вижу, напротив, какую-то дряхлость ума и сердца не столько в отдельных лицах, сколько в том, что зовут Россия" 3. Консерваторы были вынуждены оценивать происходящие перемены с известной долей скептицизма, поскольку постепенное "вхождение" государственного и общественного строя Российской империи в кризисное состояние не сулило этому строю особо оптимистических перспектив.
Критический подход наиболее полно проявился в оценке негативного опыта развития представительной демократии. В этом отношении скептицизм консерваторов оказался более реалистичным, чем теоретические модели либералов, которые "вольно или невольно экстраполировали на практически всю нацию свой менталитет, свою систему ценностей, в которой доминировали свобода личности, возможность самореализации и совершенствования" 4. Писавшие о важности сакральной подоплеки власти для большинства народа (в первую очередь крестьянства), консерваторы оказались правы. Почтение к власти, как к силе, тяга к коллективизму и отрицание одного из главных капиталистических принципов - индивидуализма, - все это имело место. Русский народ жил своей культурой, которую либералы знали "пожалуй, в меньшей степени, чем опыт иностранных демократий" 5 .
"В отличие от западноевропейского либерализма, имевшего опору в средних слоях города и деревни, русский либерализм не имел ни такой широкой социальной опоры, ни, следовательно, электората" 6. Либералы были вынуждены приспосабливать свои теоретические концепции к российской почве. В это же время происходящая модернизация заставила и консерваторов сменить свои "вехи". Претензия, как традиционалистов, так и либералов на создание единственно верной доминанты государственно-политического устройства России обессиливала оба лагеря во взаимной борьбе. В результате на историческую сцену вышла и победила третья сила - радикальные социалисты.
Моноальтернативы всегда приводят к определенной идеологической зашоренности. Стремление к социальному согласию предполагает необходимость объединения на основе общих принципов. В начале ХХ века консерваторы, либералы и социалисты выступали как политические оппоненты. Каждая из групп хотела тождества своей идеологической программы. Противоречия буквально "разъедали" изнутри государственную "ткань" самодержавной Российской империи. При этом в процессе дальнейшего хода истории России выяснилось, что государственниками и патриотами могут в равной мере выступать и традиционалисты, и либералы, и социалисты. В связи с этим монархисты находили позитивные стороны в советской системе, а либералы начинали прислушиваться к доводам консерваторов. Подобные изменения показали, что идеология не может не развиваться, поскольку "застывшие" концепции отрицают сам ход истории. В то же время существуют и традиционные ценности, разрушение которых грозит гибелью всему государственному зданию. Попытка синтеза традиции и модернизации, предпринятая видными представителями отечественной консервативной мысли, заслуживает самого внимательного анализа. Идеологические построения Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева, К.П. Победоносцева и Л.А. Тихомирова изучены еще далеко недостаточно. Необходимо не только чисто научное изучение их работ без какой-либо идеологической "окраски", но и анализ их опыта применительно к конкретной ситуации, когда Россия переживает не менее болезненную модернизацию, чем это было столетие назад. В противном случае все "выстраданные" консерваторами - государственниками выводы останутся "мертвым грузом" для будущих поколений, а синтез традиции и модернизации так и останется невоплотимой утопией, оставляя выбор только между реакцией и революцией, как крайними формами традиции и модернизации.
Вполне логично, что новая идеология может "впитывать" в себя и использовать еще жизненные элементы других идеологий. Ни одна доктрина не рождается из ничего, абсолютно не имея связи с прошлым. Точно так же и русский консерватизм имел определенные исторические корни. В то же время идеология, стремящаяся направить деятельность людей к определенным целям, сама претерпевает испытания реальной жизнью, изменяясь под воздействием этой реальности. Консерватизм также стремился приспособиться к эпохе модернизационных изменений. Все это заставляет критически относиться к прямолинейным противопоставлениям "традиционализм" - "прогрессизм", "монархия" - "республика", "консерватизм" - "либерализм" и задуматься не о приоритете той или иной моноидеологии, как "панацеи" от всех проблем, а о синтезе того позитивного, что можно выделить путем органического синтеза консервативной, традиционалистской, либеральной и социалистической составляющих.
Возможно ли, учитывая исторический опыт, соединить элементы традиции и модернизации или же это утопия? Можно ли совместить программы консерваторов - охранителей и либералов - реформаторов? При ответе на эти вопросы необходимо учитывать, что в русском консерватизме присутствовало обращение к будущему, а русские либералы, аккумулировав западный опыт, стремились внести в свои построения почвеннические элементы. Сложившийся давно и до сих пор не изжитый стереотип мышления не может допустить существование консерватора-творца и либерала - державника.
Вопреки устоявшимся предубеждениям общественно-политические взгляды отечественных консерваторов развивались под воздействием происходящих в России модернизационных процессов. Но при всех обстоятельствах идеологи консерватизма отстаивали основные традиционалистские принципы: сильную государственную власть (обязательно монархическую), принцип иерархии и строгой дисциплины, необходимость противодействия либеральной и радикально-социалистической доктринам. Мыслители, взглядам которых посвящено данное исследование, принадлежали к тому кругу людей, которые, по определению Ю.П. Иваска, защищали в XIX веке "качество от количества, даровитое большинство от бездарного меньшинства, яркую личность от серой массы, дух от материи, природу от техники, истину от рекламы и пропаганды, творческую свободу от плутократии и бюрократии, искусство от прессы" 7.
Несмотря на тождественность по ряду вопросов официальной государственной идеологии самодержавной России и консервативных концепций, выработанных Данилевским, Леонтьевым, Победоносцевым и Тихомировым, программы нравственного обновления общества не получили широкого распространения. Победоносцев мог влиять на реальную политику в силу своего положения, но его действия "пробуксовывали" в недрах бюрократического аппарата, да и сам он постепенно возлагал все больше надежды на насильственное перевоспитание, чем на словесную проповедь. Аналогичной трансформации подверглись и взгляды Тихомирова, то призывавшего к убеждению и пропаганде, то обращавшемуся к властям с призывами самых активных действий против революционеров. Что же касается Данилевского и Леонтьева, то их идеи не смогли проникнуть в широкие слои населения, поскольку были слишком "элитарны", а "протолкнуть" их мыслители не могли, поскольку не входили в царское окружение, подобно Победоносцеву, и не могли столь активно печататься, подобно Тихомирову.
В феврале 1917 г. множество монархических газет, союзов и партий оказались бессильны перед антимонархическими лозунгами, которым поверил народ. Монарх пал жертвой всеобщего равнодушия. Идеи сильной власти, мощной империи, строгой иерархии и подчинения и т.п. столпы самодержавия оказались подточенными. При этом массы не устраивала уже и "либеральная середина", в чем идеологи отечественного либерализма вскоре убедились на собственном опыте. В итоге после многолетних потрясений левые радикалы, пришедшие к власти опять, как и предрекал Леонтьев, вернулись к идеям государственности и стали воссоздавать империю. Впоследствии им пришлось искать опору в религиозных и национальных корнях. Сами же консерваторы были преданы забвению.
В наше время мы имеем уникальную возможность взглянуть на концепции Данилевского, Леонтьева, Победоносцева и Тихомирова не как на "архаику", которая относится только к прошлому, а как на ценные исторические прогнозы, которые нужно учитывать уже сегодня, чтобы не повторить прежних ошибок.
Анализируя консервативные концепции, необходимо, с одной стороны, избегать применяемых в течение десятилетий "ярлыков" "реакционности традиционализма", а, с другой стороны, необходимо воздержаться от идеализации дореволюционной России, твердо помня, что в последние десятилетия перед крушением власть и народ жили, по сути, отдельной жизнью.
Гибель императорской России, таким образом, была следствием не только революционных ударов "извне", но в большей мере результатом внутреннего "разрыва" государственной "ткани". Консерваторы одни из первых поняли, что этот "разрыв", хотя и связан с социально-экономическими изменениями, включает в себя также трудноразрешимые и на первый взгляд незаметные проблемы нравственно-психологического плана. Прежде чем власть лишилась физической опоры, она должна была потерять духовный и нравственный авторитет. Власть становилась чем-то чуждым народу, враждебным для него. Ощущавшие это консерваторы стремились одухотворить власть, сетуя на то, что "государства начинают отвергать для себя обязанность руководиться в своей деятельности принципами христианства" 8. В своих построениях они постоянно возвращались к вопросу: какой быть России? Допуская при этом самые разнообразные прогнозы, все они сходились на необходимости наличия надюридического религиозно-нравственного идеала, который находился бы "над властью" и которому эта бы власть следовала.
Современная наука должна внести свои коррективы в оценку консервативных проектов. Нельзя "узурпировать" патриотизм, объявив его "белым" или "красным". Только внимательное и, по возможности, беспристрастное изучение всех "цветов" отечественной истории поможет избежать "хождения по кругу". Необходим синтез того лучшего, что было в консервативной, либеральной и социалистической составляющих. Этот синтез должен базироваться на основе защиты российской государственности, на современном этапе, от тех "недугов", которые в прошлом подточили государственность как самодержавной, так и советской России.



ПРИМЕЧАНИЯ

К главе первой

1. Козырев А.П. Константин Леонтьев в "зеркалах" наследников // В кн.: К.Н. Леонтьев: pro et contra. Кн. 1. СПб., 1995. С.417.
2. Соловьев Вл.С. О христианском единстве. М., 1994. С.77.
3. См.: Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. СПб., 1995. С.XXVIII.
4. Там же. С.ХХХ.
5. Там же.
6. Там же. С.XXXI.
7. Соловьев Вл.С. Сочинения в двух томах. Т. 1. Философская публицистика. М., 1989. С. 339.
8. Там же. С.344.
9. Там же. С.349.
10. Там же. С.379.
11. Там же. С.562 - 563.
12. Соловьев Вл.С. Смысл любви: Избранные произведения. М., 1991. С.492.
13. Письма К.П. Победоносцева к Е.М. Феоктистову // Литературное наследство. Т.22 - 24. 1935. С.544.
14. Соловьев Вл.С. Смысл любви. С.355.
15. Там же. С.356.
16. Леонтьев К.Н. Избранные письма (1854 - 1891). СПб., 1993. С.602.
17. См.: Соловьев. Памяти К.Н. Леонтьева // В кн.: К.Н. Леонтьев: pro et contra. Кн. 1.
18. См.: Фудель И./И/. К. Леонтьев и Вл. Соловьев в их взаимных отношениях // Там же. 408.
19. Соловьев Вл.С. Эпиграмма на К.П. Победоносцева // В кн.: К.П. Победоносцев: pro et contra. СПб., 1996. С.281.
20. РГАЛИ. Ф.195. Оп.1. Д.4462. Л.27об; Статья Вл.С. Соловьева "О церкви и расколе" была опубликована в газете "Русь". №№ 38 - 39 - 40. 1882 г.
21. Соловьев Вл.С. Конец спора // Сочинения в двух томах. Т. 2. Чтения о богочеловечестве. Философская публицистика. М., 1989. С.543. Подробнее см.: Там же: Исторический сфинкс; Спор о справедливости; См. Так же: Тихомиров Л.А. К вопросу о терпимости // Русское обозрение. 1893. № 7; Он же. Существует ли свобода? // Там же. 1894. № 4; Он же. Два объяснения // Там же. 1894. № 5; Он же. В чем конец спора? // Там же. 1894. № 8.
22. Цимбаев Н.И. Общественно-политические взгляды славянофилов: Диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. М., 1986. С.145.
23. Розанов В.В. Сочинения. М., 1990. С.192.
24. К. Леонтьев, наш современник. Сборник. СПб., 1993. С.384. Проблема принадлежности К.Н. Леонтьева к славянофильству неоднократно затрагивалась в советской и российской историографии. См.: Дьяков В.А. Славянофильский вопрос в пореформенной России (1861 - 1895 гг.) // Вопросы истории. 1986. № 1; Косик В.И. К.Н. Леонтьев: реакционер, пророк? // Советское славяноведение. 1991. № 3; Дамье Н.В. К.Н. Леонтьев и классическое славянофильство // Кентавр. 1994. № 1; Немцев И.А. Славянофильская идеология и ее влияние на формирование мировоззрения К.Н. Леонтьева. Пермь, 1997. Депонировано в ИНИОН.
25. Бердяев Н.А. К. Леонтьев - философ реакционной романтики // В кн. К.Н. Леонтьев: pro et contra. Кн. 1. С.220.
26. См.: Франк С.Л. Миросозерцание Константина Леонтьева; Булгаков С.Н. Победитель - Побежденный // В кн.: К.Н. Леонтьев: pro et contra. Кн. 1.
27. Вехи: Интеллигенция в России. Сборник статей. 1909 - 1910. М., 1991. С.43.
28. Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991; Витте С.Ю. Избранные воспоминания. 1849 - 1911. М., 1991; Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы. 1848 - 1896. М., 1991; Епанчин Н.А. На службе трех императоров. Воспоминания. М., 1996
29. Глинский Б.Б. Константин Петрович Победоносцев (Материалы к биографии) // Исторический вестник. 1907. № 4. (Т.CVIII).
30. Памяти Константина Николаевича Леонтьева. Литературный сборник. СПб., 1911.
31. Фирсов Н.Н. Победоносцев. Опыт характеристики по письмам // Былое. 1924. № 25; Готье Ю.В. К.П. Победоносцев и наследник Александр Александрович // Сборник Публичной библиотеки им. Ленина. II. М., 1928.
32. Мещеряков Н./Л./.У истоков современной реакции. Леонтьев К.Н. Моя литературная судьба // Литературное наследство. 1935. Т.22 - 24. С.432; См. Так же: Ермилов В. Мечта художника и действительность // Красная новь. 1939. № 1.
33. Бердяев Н.А. Константин Леонтьев (Очерк из истории русской религиозной мысли). Париж, 1926.
34. Франк С.Л. Духовные основы общества. М., 1992. С.497.
35. Флоровский Г./В./. Пути русского богословия. Париж, 1937.
36. Флоровский Г./В./. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С.410 - 413.
37. Работа "История русской философии" вышла в Париже в 1948 - 1950 гг. в 2-х томах и была переиздана в Ленинграде в 1991 г. в 4-х книгах. Первое издание книги "Русские мыслители и Европа" на русском языке вышло в Париже в 1926 г. Наиболее известно парижское издание 1955 г. Книга была переиздана в Москве в 1997 г.
38. Зеньковский В.В. История русской философии. Т. 1. Ч. 2. Л., 1991. С.260.
39. Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа. М., 1997. С.80 - 81.
40. Там же.
41. Kohn H. The mind of modern Russia: Historical and political thought of Russia's great age. New Jersy, 1955.
42. Thaden E. Conservative nationalism in nineteenth century Russia. Seattle, 1964.
43. Mac - Master R. Danilevsky. A Russian totalitarian philosophen. Cambridge, 1967
44. О работе Э.Гаспарини см.: Янов А.Л. Славянофилы и Константин Леонтьев // Вопросы философии. 1969. № 8; Салмин А.М. Политическая историософия Константина Леонтьева // В кн.: Русская политическая мысль второй половины XIX в. Сборник обзоров. М., 1989.
45. Byrnes R. Pobedonostsev. His life and thought Bloomington. London, 1968.
46. Янов А.Л. Славянофилы и Константин Леонтьев. С.97
47. Там же. С.105.
48. Мордовский Н.В. К критике "философии истории" Н.Я. Данилевского // В кн.: Философские проблемы общественного развития. М., 1971.
49. Иваск Ю.П. Константин Леонтьев (1831-1891). Жизнь и творчество. Берн; Франкфурт - на - Майне, 1974.
50. Иваск Ю.П. Константин Леонтьев (1831-1891). Жизнь и творчество // В кн.: К.Н. Леонтьев: pro et contra. Кн. 2. СПб., 1995. С.520.
51. Ю.П. Иваск - А.Н. Богословскому // Человек. Иллюстрированный научно-популярный журнал. 1994. № 2. С.186. См.: Там же. Богословский А.Н. "Вариант моей биографии в XX веке". Юрий Иваск о Константине Леонтьеве; Иваск Ю.П. "Еще поборемся!".
52. Голосенко И.А. Социальная философия неославянофильства // В кн.: Социологическая мысль в России. Очерки истории немарксистской социологии последней трети XIX - начала ХХ века. Л., 1978.
53. Костылев В.Н. Ренегатство Л.А. Тихомирова и русское общество в конце 80-х - начале 90-х гг. XIX в. // В кн.: Проблемы истории СССР. Вып. I. М., 1980.
54. Авдеева Л.Р. Философско - методологические аспекты консервативной социологии К. Леонтьева // В кн.: Актуальные проблемы философии народов СССР. Вып. 9. М., 1981; Она же. Проблема "Россия и Европа" в воззрениях Н.Я. Данилевского и К.Н. Леонтьева // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. 1982. № 3; Она же. Проблема государства в русской религиозной общественной мысли последней трети XIX - начале ХХ вв. // Вестник Московского университета. Серия 12. Теория научного коммунизма. 1982. № 5.
55. Авдеева Л.Р. Проблема государства в русской религиозной общественной мысли последней трети XIX - начале ХХ вв. С.85 - 86; Она же. Религиозно-консервативная социология К.Н. Леонтьева: Диссертация на соискание ученой степени кандидата философских наук. М., 1983; Она же. К.Н. Леонтьев: Пророк или "одинокий мыслитель" // Социально - политический журнал. 1992. № 8.
56. Костылев В.Н. Лев Тихомиров на службе царизма (Из истории общественно идейной борьбы в России в конце XIX - начале ХХ вв.) // Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 1987.
57. Костылев В.Н. Выбор Льва Тихомирова // Вопросы истории. 1992. № 6 - 7.
58. См.: Зюганов Г.А. Россия и современный мир. М., 1995. с.16.
59. Янов А.Л. Русская идея и 2000 - й год. Главы из книги // Нева. 1990. № 9.
60. Янов А.Л. Трагедия великого мыслителя (По материалам дискуссии 1890-х годов) // Вопросы философии. 1992. № 1.
61. Янов А.Л. Три утопии (М. Бакунин, Ф. Достоевский и К.Леонтьев) // Искусство кино. 1992. № 9.
62. Лакер У. Черная сотня. Происхождение русского фашизма. М., 1994.
63. Там же. С.40.
64. Корольков А.А. Пророчества Константина Леонтьева. СПб., 1991 (впоследствии работа "Пророчества Константина Леонтьева" вошла в книгу А.А. Королькова Русская духовная философия. СПб., 1998); Сивак А.Ф. Константин Леонтьев. Л., 1991; Он же. Всадник русского апокалипсиса. Откровения и суды Константина Леонтьева // Литературная газета. 1991. 20 ноября.
65. Полунов А.Ю. К.П. Победоносцев в начале 1880-х гг.: программа нравственного перевоспитания общества // В кн.: Россия и реформы: 1861-1881. М., 1991; Он же. Политическая индивидуальность К.П. Победоносцева // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1991. № 2; Он же. Ведомство православного исповедания под властью К.П. Победоносцева (1881-1894): Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 1992; Он же. Белый революционер (О К.П. Победоносцеве (1827-1907) // Знание-сила. 1992. № 2; Он же. Православие в Остзейском крае и политика правительства Александра III // В кн.: Россия и реформы. М., 1993. Вып. 2; Он же. Церковная школа для народа в конце XIX в. // Журнал Московской патриархии. 1993. № 6; Он же. К.П. Победоносцев, Святейший Синод и архиереи в 1881-1894 гг. // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1994. № 4; Он же. Рыцарь несвободы // Родина. 1995. № 1; Он же. Государство и религиозное инакомыслие в России (1880 - начало 1890-х годов) // В кн.: Россия и реформы. М., 1995. Вып. 3; Он же. Константин Петрович Победоносцев - человек и политик // Отечественная история. 1998. № 1.
66. Полунов А.Ю. Под властью обер-прокурора. Государство и церковь в эпоху Александра III. М., 1996.
67. Там же. С.82.
68. Иванников И.А. Проблема государственного устройства в русской политико-правовой мысли: (М.А. Бакунин, К.Д. Кавелин, К.П. Победоносцев). // Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Ростов - на - Дону. 1995.
69. Тимошина Е.В. Онтологическое обоснование права в правовой теории К.П. Победоносцева. // Известия вузов. Правоведение. 1997. № 1.
70. См.: Булычев Ю. Сверяясь с Россией. О жизни и творчестве Л.А. Тихомирова // Москва. 1992. № 2 - 4; Исаев И. Превращения монархической идеи // Родина. 1993. № 1; Неволин С.Б. Лев Александрович Тихомиров // В кн.: Русские философы (конец XIX - середина ХХ века): Антология. Вып. 2. М., 1994; Белов В. Незамеченная книга // Наш современник. 1997. № 1. Ремнев А.В. Крестный путь Льва Тихомирова Исторический ежегодник. Специальный выпуск. Общественное движение в Сибири в начале ХХ века. Омск, 1997.
71. Милевский О.А. Тихомиров Л.А.: (От революционности к монархизму) Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Томск. 1996; Он же: К вопросу о причинах отхода Л. Тихомирова от революционного движения. Томск, 1995. Депонировано в ИНИОН; Он же: Л. Тихомиров и К.Н. Леонтьев: к истории взаимоотношений // Вестник Томского государственного педагогического университета. Томск. Вып.1. 1997.
72. Бурин С.Н. Судьбы безвестные: С. Нечаев, Л. Тихомиров, В. Засулич. М., 1996; Кан Г.С. "Народная воля": идеология и лидеры. М., 1997.
73. Секиринский С.С., Филиппова Т.А. Родословная российской свободы. М., 1993.
74. Там же. С.229.
75. Шестаков Н.А. Константин Леонтьев и русский либерализм // Вестник Московского университета. Серия 12. Социально-политические исследования. 1993. № 2.
76. Бочаров С./Г./. "Ум мой упростить я не могу" // Литературная газета. 1991. 18 декабря.
77. Гачев Г.Д. Сладострастный культ палки // Независимая газета. 1991. 23 ноября.
78. См.: Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи / Сост. Лобанов М./П./. М., 1995. С.698 - 699.
79. К. Леонтьев, наш современник. Сборник. СПб., 1993.
80. Леонтьев К.Н.: pro et contra. Кн. 1, 2. СПб., 1995; Победоносцев К.П.: pro et contra. СПб., 1996
81. Долгов К.М. Восхождение на Афон. Жизнь и миросозерцание Константина Леонтьева. М., 1997 С.4.
82. Косик В.И. Константин Леонтьев: размышления на славянскую тему. М., 1997; См. Так же: Косик В.И. Кремнев Г.Б. Греко - болгарский вопрос // В кн.: Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика. Духовная проза. (1872 - 1891). М., 1996..
83. Нугманова Н.Х. Данилевский Н.Я.: традиции цивилизационного подхода в отечественной историографии. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 1996; Аринин А.Н. Михеев В.М. Самобытные идеи Н.Я. Данилевского. М., 1996; См. Так же: Михеев В.М. Славянский Нострадамус. Брест, 1993; Он же. Тоталитарный мыслитель. Брест, 1994; Он же. Философия истории Н.Я. Данилевского // Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. М., 1994.
84. Бажов С.И. Философия истории Н.Я. Данилевского. М., 1997 С.182; См.: Он же. Культура и цивилизация в философско-исторической концепции Н.Я. Данилевского (критический анализ). Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. М., 1989.
85. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М., 1991; Он же. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. СПб., 1995
86. Данилевский Н.Я. Горе победителям. Политические статьи. М., 1998.
87. Леонтьев К.Н. Записки отшельника. М., 1992; Он же. Цветущая сложность: Избранные статьи. М., 1992; Он же. Избранное. М., 1993. Помимо историко-философских и богословских работ К.Н. Леонтьева началось переиздание его художественных и литературоведческих произведений. См.: Леонтьев К.Н. Анализ, стиль и веяние. О романах гр. Л.Н. Толстого. Критический этюд // Вопросы литературы. 1988. № 12; 1989. № 1; Он же. Египетский голубь. М., 1991.
88. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика. Духовная проза (1872-1891). М., 1996.
89. Победоносцев К.П. Сочинения. СПб., 1996; Статьи из "Московского сборника" К.П. Победоносцева вошли в издание "Великая ложь нашего времени", вышедшее в 1993 г. в Москве, а так же в сборник К.П. Победоносцев: pro et contra.
90. Записки по законоведению К.П. Победоносцева // Известия вузов. Правоведение. 1997. № 1.
91. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992; Он же. Единоличная власть как принцип государственного строения. М., 1993.; Он же Монархическая государственность. М., 1998.
92. См.: Тихомиров Л.А. Критика демократии. М., 1997; Он же. Апология Веры и Монархии. М., 1999; Он же. Христианство и политика. М., 1999.
93. Тихомиров Л.А. Религиозно - философские основы истории. М., 1997.
94. К.П. Победоносцев и его корреспонденты: Письма и записки. М.; Пг., 1923. Т.1 (полутома 1 и 2).
95. Письма Победоносцева к гр. Н.П. Игнатьеву // Былое. 1924. № 27 - 28; Письма К.П. Победоносцева к Ф.М. Достоевскому // Литературное наследство. 1934. Т.15; Письма К.П. Победоносцева к Е.М. Феоктистову // Литературное наследство. 1935. Т. 22 - 24.
96. Из писем К.П. Победоносцева к Николаю II (1898-1906) // В кн.: Религии мира. История и современность. М.,1983.
97. Там же. С.163.
98. Победоносцев К.П. в письмах к друзьям // Вопросы литературы. 1989. № 4. "...Пишу я только для вас...". Письма К.П. Победоносцева к сестрам Тютчевым // Новый мир. 1994. № 3; См. Так же публикацию А.Ю. Полунова: Победоносцев К.П. в 1881 году (Письма к Е.Ф. Тютчевой) // Река Времен (Книга истории и культуры). Кн. 1. М., 1992.
99. "Мать мою, родимую Россию, уродуют". Письма К.П. Победоносцева С.Д. Шереметеву // Источник. 1996. № 6.
100. Русский вестник. 1903. № 4 - 6. Письма включены в качестве приложения в кн.: Корольков А.А. Пророчества Константина Леонтьева; Розанов В.В. Сочинения. М., 1990; Первопубликацию писем см.: Померанская Т. "Всего лишь неполный год". Неизданные письма В.В. Розанова к К.Н. Леонтьеву // Литературная учеба. 1989. № 6; О взаимоотношениях К.Н. Леонтьева и В.В. Розанова см.: Розинер Ф. Запредельная встреча. Дополнение к биографии В. Розанова и К. Леонтьева // Звезда. 1993. № 3; Кожурин А.Я. Социальные аспекты антропологии К.Н. Леонтьева и В.В. Розанова // Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. СПб., 1997.
101. Леонтьев К.Н. Избранные письма (1854 - 1891). СПб., 1993.
102. Леонтьев К.Н. Письма из Оптиной Пустыни // Литературная учеба. 1992. Кн. 3.
103. Из архива В.Я. Богучарского. Лев Тихомиров и С.С. Синегуб // Каторга и ссылка. 1927. № 2; Бухбиндер Н.А. Из жизни Л. Тихомирова. По неизданным материалам // Каторга и ссылка. 1928. № 12.
104. Тихомиров Л.А. Письма к М.В. Лодыженскому // Вопросы философии.1992. № 5.
105. Леонтьев К.Н. Моя литературная судьба // Литературное наследство. 1935. Т.22 - 24. С.446.
106. Из воспоминаний К.Н. Леонтьева // В кн.: Лица: Биографический альманах. Вып. 6. М.; СПб., 1995.
107. Искандеров А.А. Российская монархия, реформы и революция // Вопросы истории. 1993. № 5.
108. Там же. С.97.
109. 25 лет назад (Из дневников Л. Тихомирова) // Красный архив. Т.1-5. М.; Л., 1930.
110. Красный архив. Т. 2. М.; Л., 1930. С.71.
111. Воспоминания Льва Тихомирова. М.; Л.; 1927.

К главе второй

1. Thaden E. Conservative natoinalism in nineteenth - century Russia. Seattle, 1964. P.122.
2. См.: Иванов - Разумник Р./В./. История русской общественной мысли. СПб., 1908. Т. 1. С.324.
3. Леонтьев К.Н. Моя литературная судьба // Литературное наследство. Т.22 - 24. 1935. С.457.
4. См.: Милюков П.Н. Из истории русской интеллигенции. Сборник статей и этюдов. СПб., 1908; Мордовский Н.В. К критике "философии истории" Н.Я. Данилевского // В кн.: Философские проблемы общественного развития. М., 1971.
5. См.: Кошелев В.А. Славянофилы и официальная народность // В кн.: Славянофильство и современность. Сборник статей. СПб., 1994. С.134.
6. Зеньковский В.В. История русской философии. Т. 1. Ч. 2. Л., 1991. С.262.
7. Хомяков Д.А. Православие, самодержавие, народность. Минск, 1997. С.98
8. Шубарт В. Европа и душа Востока. М., 1997.
9. РГАЛИ. Ф.195. Оп.1. Д.4462. Л.3.
10. Thaden E. Op.cit. P.105.
11. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика. Духовная проза (1872-1891). М., 1996. С.298.
12. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т.1. М., 1993. С.144; В зарубежной и отечественной историографии неоднократно проводилось сравнение взглядов Н.Я. Данилевского и О. Шпенглера. См.: Mac - Master R. Danilevsky and Spengler: a new interpretation // J. of modern history. Chicago, 1954; Пивоваров Ю.С. Данилевский Н.Я. Проблема целостности этико-политических воззрений // В кн.: Русская политическая мысль второй половины XIX в. Сборник обзоров. М., 1989; Сербенко Н.И., Соколов А.Э. Кризис культуры как исторический феномен (в концепциях Н. Данилевского, О. Шпенглера, П. Сорокина) // Философские науки. 1990. № 7; Павленко А. Прошлое и настоящее теории Данилевского // В кн.: Россия и Европа. Опыт соборного анализа. М., 1992.
13. Аксаков К.С. Полн. собр. соч. Т. 1. М., 1861. С.4.
14. Теория государства у славянофилов. Сборник статей. СПб., 1898. С.67.
15. Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. СПб., 1995. С.189.
16. Там же. С.191.
17. Достоевский Ф.М. Собр. соч. в 15 - ти т. Т. 15. СПб., 1996. С.417 - 418.
18. Там же. С.468.
19. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и славянство. Т.2. М., 1886. С.224.
20. Леонтьев К.Н.: pro et contra. Кн. 1. СПб., 1995. С.150.
21. Леонтьев К.Н. Моя литературная судьба. С.451.
22. Генон Р. Царство количества и знамения времени. М., 1994. С.69.
23. Генон Р. Кризис современного мира. М., 1991. С.41.
24. Там же. С.74.
25. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика... С.221.
26. Byrnes R. Pobedonostsev. His life and thought. Bloomington. London, 1968. P.310.
27. Леонтьев К.Н.: pro et contra. Кн. 1. С.233 - 234.
28. Леонтьева К.Н. Восток, Россия и Славянство. Философская и политическая публицистика... С.273.
29. Там же. С.108.
30. Мейер Г. У истоков революции. Франкфурт - на - Майне, 1971. С.253-254
31. Тихомиров Л.А. Апология Веры и Монархии. М., 1999. С.221.
32. Тихомиров Л.А. Единоличная власть как принцип государственного строения. М., 1993. С.36.
33. Письма Победоносцева к Александру III. Т.1. М., 1925. С.VII.
34. Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. М.; СПб., 1996. С.106.
35. См.: Селезнева Л.В. Западная демократия глазами российских либералов начала ХХ века. Ростов - на - Дону, 1995.
36. Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения... С.421.
37. См.: Дудзинская Е.А. Славянофилы в пореформенной России. М., 1994. С.224.
38. Там же. С.224 - 225.
39. Теория государства у славянофилов. С.36.
40. См.: Янов А.Л. Славянофилы и Константин Леонтьев // Вопросы философии. 1969. № 8. С.99 - 101.
41. Дудзинская Е.А. Указ. соч. С.225 - 226.
42. Теория государства у славянофилов. С.32.
43. Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения... С.421.
44. Милюков П.Н. Указ. соч. С.279.
45. См.: Mac - Master R. Danilevsky. A Russian totalitarian philosopher. Cambridge, 1967. P.252.
46. Тихомиров Л.А. Единоличная власть как принцип... С.109.
47. Ильин И.А. Собр. соч. в 10 - ти тт. Т. 2. Кн. 1. М., 1993. С.48.
48. Милюков П.Н. Указ. соч. С.279.
49. Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения... С.389 - 390.
50. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика... С.132.
51. Там же. С.134.
52. Там же. С.129.
53. Там же. С.282.
54. Там же.
55. Победоносцев К.П.: pro et contra. СПб., 1996. С.333.
56. Цит.: Победоносцев К.П. Сочинения. СПб., 1996. С.22.
57. Там же. С.223.
58. Письма Победоносцева к Александру III. Т. 1. С.53 - 54.
59. Победоносцев К.П. Сочинения. С.121.
60. Подробнее о церковной политике К.П. Победоносцева см.: Simon G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und Kirchenpolitic des Heiligen Sinod, 1880 - 1905. Gottingen: Vandenhoeck u. Rupprecht 1969; Зырянов П.Н. Церковь в период трех российских революций // В кн.: Русское православие: вехи истории. М., 1989; Иоанн Кронштадтский и К.П. Победоносцев (1883 г.) // Река Времен (Книга истории и культуры). Кн. 2. М., 1995; Полунов А.Ю. Под властью обер-прокурора. Государство и церковь в эпоху Александра III. М., 1996; Пешков А.И. Победоносцев К.П. как идеолог русского православия // Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. СПб., 1993; Жировов В.И. Политические взгляды и государственная деятельность К.П. Победоносцева в 80 - 90-е годы XIX века // Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Воронеж, 1993.
61. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.211.
62. Тихомиров Л.А. Единоличная власть как принцип... С.131.
63. Тихомиров ЛА. Монархическая государственность. С.310.
64. Розанов В.В. Сочинения. М., 1990. С.214.
65. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: философская и политическая публицистика... С.239.
66. Там же. С.222.
67. Победоносцев К.П. Сочинения. С.264.
68. Тихомиров Л.А. Единоличная власть как принцип... С.74.
69. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. С.426.
70. Леонтьев К.Н. Собр. соч. в 9 - ти тт. Т. 7. СПб., 1913. С.469.
71. Попыткой оценить леонтьевский культ иерархии с религиозных позиций является статья Б. Адрианова "Иерархия - вечный закон человеческой жизни" // К. Леонтьев, наш современник. С.422 - 441.
72. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: философская и политическая публицистика... С.686.
73. Там же. С.246.
74. Леонтьев К.Н. Избранные письма (1854 - 1891). СПб., 1993. С.362.
75. Леонтьев К.Н. Письма из Оптиной Пустыни // Литературная учеба. 1996. Кн. 3. С.153.
76. Леонтьев К.Н.: pro et contra. Кн. 2. СПб., 1995. С.182.
77. Шпенглер О. Указ. Cоч. С.116
78. Победоносцев К.П. Сочинения. С.216.
79. Тебиев Б.К. Победоносцев К.П.: легенда и реальность // Советская педагогика. 1991. № 3. С.107; О педагогических воззрениях Победоносцева см.: Доброславский В.В. Победоносцев К.П. в своих педагогических воззрениях. Харьков, 1911; Тальберг Н.Д. "Учение и учитель" в изображении К.П. Победоносцева // Православная жизнь. Gordaville (N. Y). 1960. № 3; Пешков А.И. Обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев как идеолог православно - русской системы просвещения. СПб., 1992. Депонировано в ИНИОН.
80. "...Пишу я только для вас...". Письма К.П. Победоносцева к сестрам Тютчевым // Новый мир. 1994. № 3. С.220.
81. См.: Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. С.501 - 502.
82. См.: Маевский В.А. Революционер - монархист: Памяти Льва Тихомирова Новый Сад. 1934.
83. Ильин И.А. Собр. соч. в 10 - ти тт. Т. 2. Кн. 1. С.353.
84. Ильин И.А. Собр. соч. в 10 - ти тт. Т. 4. М., 1994. С.484.
85. Леонтьев К.Н. Избранные письма... С.502.
86. Данилевский Н.Я. Горе победителям. Политические статьи. М., 1998. С.278.
87. Хомяков Д.А. Указ. Cоч. С.125.
88. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика... С.288.
89. Там же. С.225.
90. РГАЛИ. Ф.345. Оп.1. Д.746. Л.63.
91. Каторга и ссылка. 1928. № 12. С.63.
92. См.: Тихомиров Л.А. Что делать нашей интеллигенции // Русское обозрение. 1895. № 10.
93. Победоносцев К.П. в письмах к друзьям // Вопросы литературы. 1989. № 4. С.277.
94. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика... С.267.
95. К.П.Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С.111.
96. Thaden E. Op. cit. P.186 - 187.
97. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика... С.392.
98. Каторга и ссылка. 1928. № 12. С.68; См. так же: Аврех А.Я. Столыпин П.А. и судьбы реформ в России. М., 1991. С.113 - 122.
99. Тихомиров Л.А. Христианство и политика. М., 1999. С.336.
100. Byrnes R. Op. cit. P.266 - 267.
101. Победоносцев К.П. Сочинения. С.193.
102. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика... С.623 - 624.

К главе третьей

1. Данилевский Н.Я. Горе победителям. Политические статьи. М., 1998. С.332-333.
2. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика. Духовная проза (1872 - 1891). М., 1996. С.553; 459; См. так же: Шестаков Н.А. Константин Леонтьев и русский либерализм // Вестник Московского университета. Серия 12. Социально-политические исследования. 1993. № 2.; Репников А.В. Либеральная модель государственного устройства в оценке русских консерваторов // В кн.: Русский либерализм: исторические судьбы и перспективы. Материалы международной научной конференции. М., 1999.
3. Из воспоминаний К.Н. Леонтьева // В кн.: Биографический альманах. № 6. М.; СПб., 1995. С.466.
4. Победоносцев К.П.: pro et contra. СПб., 1996. С.39.
5. См.: Морозов Н.А. Повести моей жизни. Т. 2. М., 1961. С.684.
6. ГАРФ. Ф.1762. Оп.4. Д.425. Л.64-65; Фигнер В./Н./, Тихомиров Л.А. Энциклопедический словарь. Т-во Бр.А. и И. Гранат и Ко. Т. 41. Ч.VIII. М., б/г. Столбец 190.
7. РГАЛИ. Ф.1185. Оп.1. Д.675. Л.98; Оценку действий Л.А. Тихомирова бывшими соратниками можно найти в следующих работах: Плеханов Г.В. Новый защитник самодержавия, или горе Л. Тихомирова. Женева, 1889; Лавров П.Л. Письмо к товарищам в России по поводу брошюры Л.А. Тихомирова. Женева, 1888; Серебряков Э.А. Открытое письмо Льву Тихомирову. Женева, 1888; Бах А.Н. Записки народовольца. М. - Л., 1929; Кузьмин Д. Народовольческая журналистика. М., 1930.
8. Ленин В.И. Полн. Собр. Соч. Т. 5. С.46.
9. Теория государства у славянофилов. Сборник статей. СПб., 1898. С.44, 32.
10. Самарин Ю.Ф. Статьи. Воспоминания. Письма. М., 1997. С. 98.
11. Суворин А.С. Дневник (1887-1907). М., 1992. С.203.
12. Письма Победоносцева к Александру III. Т. 2. М., 1926. С.12.
13. Цит.: Хейфец М.И. Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х - начало 80-х гг. XIX в.), кризис правительственной политики. М., 1963, С.264.
14. Цит.: Дудзинская Е.А. Славянофилы в пореформенной России. М., 1994. С.264.
15. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика... С.546.
16. ЦИАМ. Ф.31. Оп.3. Д.2172. Л.171 - 175 об. Журнал заседаний московского цензурного комитета. Запись от 24 апреля 1881 г.
17. Победоносцев К.П. и его корреспонденты. Письма и записки. Т. 1. Полутом 1. М.; Пг., 1923. С.49.
18. Byrnes R. Pobedonostsev. His life and thought. Bloomington, London. 1968. P.350.
19. Победоносцев К.П., Сочинения. СПб., 1996. С.287.
20. Там же. С.278.
21. Там же. С.183.
22. Там же. С.178.
23. Памяти К.Н. Леонтьева. Литературный сборник. СПб., 1911. С.124.
24. Витте С.Ю. Избранные воспоминания (1849 - 1911). М., 1991. С.246.
25. Победоносцев К.П.: pro et contra. С.389.
26. Byrnes R. Op. cit. P.291.
27. Тихомиров Л.А. Единоличная власть как принцип государственного строения. М., 1993. С.143.
28. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.320.
29. Там же. С.669.
30. Каторга и ссылка. 1929. № 12. С.68.
31. РГАЛИ. Ф.459. Оп. 1. Д.4234. Л.26 - 26об.
32. Каторга и ссылка. 1928. № 12. с.67.
33. ЦИАМ. Ф.1742. Оп.1. Д.10. Л.19 - 19об.
34. Тихомиров Л.А. Единоличная власть... С.182.
35. Теория государства у славянофилов. С.37 - 38.
36. Там же. С.24.
37. Там же. С.21.
38. Цит.: Дудзинская Е.А. Указ. Cоч. С.262.
39. Подробнее об отношении славянофилов к революции см.: Там же. С.255 - 264.
40. Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. СПб., 1995. С.414.
41. Mac - Master. Danilevsky. A Russian totalitarian philosopher. Cambridge, 1967. P.298.
42. Kohn H. The mind of modern Russia: Historical and political thought of Russia's great age. New Jersey, 1955. P.93.
43. Mac - Master R. Op. cit. P.250.
44. Ibid. P.251.
45. Ibid. P.304 - 305.
46. Ibid. P.299.
47. Ibid. P.290.
48. Thaden E. Conservative nationalism in nineteenth - century Russia. Seattle, 1964. P.205.
49. См.: Агурский М. Идеология национал - большевизма. Париж, 1980.
50. Лакер У. Черная сотня. Происхождение русского фашизма. М., 1994. С.40.
51. Письма Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925. С.249.
52. Победоносцев К.П.: pro et contra. C.279.
53. Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С.147.
54. См.: Мэсси Р. Николай и Александра. М., 1990. С.21 - 22; Ферро М. Николай II. М., 1991. С.33 - 34, 48.
55. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С.128.
56. Письма Блаженнейшего Митрополита Антония (Храповицкого). Джордан-вилль, 1988. С.139.
57. Милюков П.Н. Год борьбы. Публицистическая хроника 1905 - 1906. СПб., 1907. С.268.
58. "Мать мою, родимую Россию, уродуют". Письма К.П. Победоносцева С.Д. Шереметеву // Источник. 1996. № 6. С.12.
59. ГАРФ. Ф.588. Оп.1. Д.592. Л.2.
60. "Мать мою, родимую Россию, уродуют". С.27.
61. РГАЛИ. Ф.290. Оп.3. Д.2. Л.5.
62. Письма Победоносцева к Александру III. Т. 1. С.279.
63. РГАЛИ. Ф.290. Оп.3. Д.2. Л.5
64. Розанов В.В. Сочинения. М., 1990. С.474.
65. К. Леонтьев, наш современник. Сборник. СПб., 1993. С.99.
66. Тихомиров Л.А. Критика демократии. М., 1997. С.207.
67. РГАЛИ. Ф.345. Оп.1. Д.746. Л.61об.
68. Там же. Л.46.
69. Там же. Л.39об.
70. Там же. Ф.290. Оп.1. Д.51. Л.4.
71. Там же. Ф.345. Оп.1. Д.747. Л.51.
72. Там же. Л.59об - 60.
73. Там же. Л.64об.
74. Воспоминания Льва Тихомирова. М.; Л., 1927. с.371.
75. РГАЛИ. Ф.290. Оп.1. Д.51. Л.3об.
76. К. Леонтьев, наш современник. С.376.
77. РГАЛИ. Ф.290. Оп.1. Д.51. Л.13об.
78. Там же. Л.4об.
79. Архимандрит Киприан. Из неизданных писем Константина Леонтьева. Париж, 1959. С.5.
80. РГАЛИ. Ф.290. Оп.1. Д.51. Л.10об.
81. Тихомиров Л.А. Критика демократии. С.143.
82. К. Леонтьев, наш современник. С.371.
83. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика... С.318.
84. Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. С.75.
85. Леонтьев К.Н. Избранные письма (1854-1891). СПб., 1993. С.437.
86. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика... С.287.
87. Там же. С.498.
88. Там же. С.289.
89. Тихомиров Л.А. Единоличная власть... С.39.
90. Каторга и ссылка. 1928. № 12. с.67.
91. Цит.: Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т. 1. М., 1993. С.644.
92. Там же. С.111.
93. Ницше Ф. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей. М., 1994. С.99.
94. Леонтьев К.Н.: pro et contra. Кн. 1. СПб., 1995. с.251; См. так же: Шестаков В.П. Эсхатология и утопия: (Очерки русской философии и культуры). М., 1995. С.104 - 123; Репников А.В. Социальные идеи в работах К.Н. Леонтьева и Фридриха Ницше. // В кн.: Россия в новое время: Образ России в духовной жизни и интеллектуальных исканиях конца ХIХ - начала ХХ в.: материалы Российской межвузовской научной конференции. 17-18 апреля 1998 г. М., 1998.
95. Леонтьев К.Н. Избранные письма... С.105.
96. Бердяев Н.А. Русская идея // В кн.: Русская идея. В кругу писателей и мыслителей русского зарубежья. Т. 2. М., 1994. с.243.
97. Kohn H. Op. cit. P.21-22.
98. Леонтьев К.Н.: pro et contra. Кн. 1. С.453.
99. Леонтьев К.Н. Избранные письма... С.473.
100. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. С.74.
101. Каторга и ссылка. 1927. № 2. С.97.
102. Воспоминания Льва Тихомирова. С.424-425.
103. Тихомиров Л.А. Критика демократии. С.268.
104. Леонтьев К.Н. Восток, Россия и Славянство: Философская и политическая публицистика... С.256.
105. Тихомиров Л.А. Критика демократии. С.272.
106. Там же. С.184.
107. РГАЛИ. Ф.311. Оп.2. Д.21. Л.1.
108. Каторга и ссылка. 1928. № 12. с.65.
109. Там же. С.66.
110. Там же. С.67.
111. Цит.: Фудель С.И. Воспоминания // Новый мир. 1991. № 3. С.203.
112. Розанов В.В. Религия. Философия. Культура. М., 1992. С.120.
113. Там же. С.121.
114. Там же. С.124.
115. См.: Трифонов А.Г. Апокалиптические элементы в мировоззрении Л.А. Тихомирова: эсхатологическая история России // В кн.: Россия в новое время: Историческая традиция и проблемы самоидентификации: Материалы межвузовской научной конференции 25 - 27 апреля 1996 г. М., 1996. С.141 - 143; Ефрем Сирин, Игнатий Брянчанинов, Лев Тихомиров, Н. Виноградов о последних временах. М., 1996; Репников А.В. Лев Тихомиров - от революции к апокалипсису // Россия и современный мир. 1998. Вып. 3. С. 189-198.
116. Тихомиров Л.А. Религиозно - философские основы истории. М., 1997. С.573.
117. ГАРФ. Ф. 634. Оп.1. Д. 58. Л. 24об - 25.
118. Там же. Л. 27 - 27об.
119. Тихомиров Л.А. Религиозно - философские основы истории. С.581.
120. Там же. С.574.
121. Там же С.582.
122. ГАРФ. Там же. Л. 5.
123. Там же. Л. 85.
124. Там же. Л. 114об; Л.121об.
125. Там же. Л. 192об.
126. Тихомиров Л.А. Религиозно - философские основы истории. С.586
127. Тихомиров Л.А. Критика демократии. С. 344.
128. Тихомиров Л.А. Религиозно - философские основы истории. С.586 - 587.
129. Там же. С.587.
130. РГАЛИ. Ф.1185. Оп.1. Д.675. Л.104об.
131. РГАЛИ. Ф.345. Оп.1. Д.746. Л.66об.
132. Галактионов А.А. Органическая теория как методология социологической концепции Н.Я. Данилевского в книге "Россия и Европа" // В кн.: Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения... С.XIX.
133. См.: Агурский М. Указ. Cоч. С.69.
134. Устрялов Н.В. Patriotica // В кн.: В поисках пути: Русская интеллигенция и судьбы России. М., 1992. с.255.
135. См.: Леонтьев К.Н. Избранные письма... С.581.
136. Зеньковский В.В. Русские мыслители и Европа. М., 1997. С.82.
137. Там же.
138. Лосев А.Ф. Гибель буржуазной культуры и ее философия// В кн.: Россия и Европа: Опыт соборного анализа. М., 1992. С.297 - 298.
Заключение

1. Шелохаев В.В. Феномен многопартийности в России // В кн.: История национальных политических партий России. Материалы международной конференции. М., 1997. С.14.
2. Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. СПб., 1995. С.417.
3. Леонтьев К.Н. Моя литературная судьба // Литературное наследство. 1935. Т. 22 - 24. С.436.
4. Селезнева Л.В. Западная демократия глазами российских либералов начала ХХ века. Ростов - на - Дону, 1995. С.174.
5. Там же.
6. Шелохаев В.В. Либеральная модель переустройства России. М., 1996. С.261.
7. Иваск Ю.П. "Еще поборемся!" // Человек. 1994. № 2. С.177.
8. Тихомиров Л.А. Религиозно - философские основы истории. М., 1997. С.276.



РЕПНИКОВ Александр Витальевич
Консервативная концепция российской государственности
Монография
Верстка и оформление: Федоренко А.А.
Подписано в печать: .99 г. Бумага
Формат бумаги 60/90. Усл. уч. - изд. л. 10,1
Тираж 100 экз. Заказ №
Изготовлено и отпечатано в издательстве МПУ "СигналЪ".
107005. Г. Москва, ул. Радио, д. 10- а, т. 265-41-63.

??

??

??

??

206


1





СОДЕРЖАНИЕ