стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ФОНД










РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО
НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ:
ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ














Москва
2000


УДК 316.3 (470) (082)
ББК 60.5
Р 76

Российское общество на рубеже веков: штрихи к портрету (Отв. ред. И.А.Бутенко). - М.: МОНФ, 2000. - 256 с.

В сборнике, состоящем из работ грантополучателей МОНФ 1999 года, содержится социологический анализ ряда актуальных проблем социальной динамики различных социальных институтов, групп и слоев общества. Исследуются как объективные, так и субъективные параметры их функционирования, условия и последствия изменения. Специальное внимание уделено модели семьи, открытому обществу, средствам массовой информации, граффити, вещевому рынку, трудовой этике, явлению социально-экономической зависимости, маргинализации, представлениям о нормальных доходах, о социальной структуре, праве и справедливости.

Публикация осуществлена в рамках программы
"Российские общественные науки: Новая перспектива"
при поддержке Фонда Форда (США).




Мнения, высказанные в докладах серии, отражают исключительно личные взгляды авторов и не обязательно совпадают с позициями Московского общественного научного фонда.

Книга распространяется бесплатно.
ISBN 5-89554-154-2

?
Коллектив авторов, 2000
?
Бутенко Ирина Анатольевна (редакция), 2000
?
Московский общественный научный фонд, 2000


СОДЕРЖАНИЕ

И.А. Бутенко
СОЦИАЛЬНАЯ ДИНАМИКА ДЕСЯТИЛЕТИЯ И ЕЕ ОТРАЖЕНИЕ В СОЦИОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ
(Вместо предисловия) 5
Е.И. Иванова
НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В ПРОЦЕССЕ ФОРМИРОВАНИЯ СЕМЬИ: МОЛОДЫЕ ПОКОЛЕНИЯ В МЕНЯЮЩЕЙСЯ РОССИИ 17
Т.Ю. Черкашина
СУБЪЕКТИВНО НОРМАЛЬНЫЙ ДОХОД: ФАКТОРЫ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ 32
О.А. Александрова
СОВРЕМЕННЫЙ ИДЕЙНЫЙ КОНТЕКСТ СТАНОВЛЕНИЯ РОССИЙСКОГО СРЕДНЕГО КЛАССА 61
Ю.А. Зеликова
СТРАТЕГИИ СОЦИАЛЬНОГО ПРОИЗВОДСТВА И ВОСПРОИЗВОДСТВА НОВОГО ОБЕСПЕЧЕННОГО КЛАССА РОССИИ: ЗАПАДНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ ДЕТЕЙ 77
Л.Е. Бляхер
МОДЕЛЬ ОТКРЫТОГО ОБЩЕСТВА В НЕСТАБИЛЬНЫХ СОЦИАЛЬНЫХ СИСТЕМАХ 105
А.Н. Демин
САМООРГАНИЗАЦИЯ ПРИ ПОТЕРЕ РАБОТЫ И ФОРМЫ ЕЕ ПОДДЕРЖКИ 120
И.П. Попова
ОСОБЕННОСТИ МАРГИНАЛЬНОГО СТАТУСА БЕЗРАБОТНЫХ СПЕЦИАЛИСТОВ 135
Е. С. Балабанова
СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ЗАВИСИМОСТЬ ЖЕНЩИНЫ 154
В.Н. Титов
ВЕЩЕВОЙ РЫНОК: ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И НОРМЫ ИХ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ 172
Е.В. Жижко
РОССИЙСКАЯ ТРУДОВАЯ ЭТИКА В СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ РЕФОРМЫ 202
М.Г. Садовский, А.А. Глисков
ПРАВА ДЕТЕЙ И ПОДРОСТКОВ: АНАЛИЗ СИТУАЦИИ И ПЕРСПЕКТИВЫ 218
А.С. Скороходова
СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ ФЕНОМЕНА ПОДРОСТКОВЫХ ГРАФФИТИ 233




СОЦИАЛЬНАЯ ДИНАМИКА ДЕСЯТИЛЕТИЯ
И ЕЕ ОТРАЖЕНИЕ В СОЦИОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ
(Вместо предисловия)


"Постоянно действующий фактор нашей жизни -
временные трудности"
(Народная мудрость)

К
онец десятилетия, а тем более века - серьезный повод для подведения каких-то итогов, обобщения опыта, попытки прогноза на следующий значительный период о поведении людей, о технике или природе. Подведение итогов социальных изменений 1990-х гг. - задача сложная и в то же время благодарная, особенно если речь идет о российском обществе, бурно переживающем перемены, многоплановые и неравномерные. Сложная, так как авторам очень нелегко сказать здесь что-то особенное и не затеряться среди огромного множества выступающих на эту тему. Благодарная - так как неисчерпаемы разнообразие социальной жизни, изменчивость отечественных реалий повседневности, что дает постоянную и обильную пищу для ума исследователей. Неудивительно поэтому богатейшее разнообразие газетных и журнальных статей, научных публикаций, посвященных анализу итогов, результатов, стадий, последствий изменений в различных сторонах жизни российского общества.
С учетом многоаспектности и масштабов социальной динамики российского общества настоящее издание ставит перед собой довольно скромную цель, вынесенную в заголовок сборника: дать некоторые штрихи к портрету, не претендуя на целостность охвата, свойственную энциклопедии или доступную лишь для отдельных областей социальной жизни. В этот сборник вошли 12 лучших работ по социологии, представленных в Московский Общественный научный фонд в 1999 г. в качестве отчетов по итогам исследований, проведенных на средства, полученные в качестве индивидуальных грантов.

При самом общем сравнении нашей страны и стран с рыночной экономикой и более длительными демократическими традициями обнаруживается ряд общих тенденций1. Информатизация, урбанизация, депопуляция, изменение моделей семьи, увеличение сроков образования, развитие малого бизнеса, рост толерантности, функционализация ценностей, институционализация конфликтов, социальная интеграция мигрантов, появление "новых бедных" - эти и многие другие процессы идут с той или иной интенсивностью в разных странах. В обществах, переживающих последствия поздней и ускоренной модернизации (то есть в которых коренные изменения наблюдаются в течение жизни одного поколения), эти процессы оказываются особенно болезненными и противоречивыми, сопровождаются разнообразными и многочисленными кризисами, протекают в странных формах. Из "плавильного котла" модернизирующихся обществ появляются причудливые, неожиданные, невероятные сочетания традиционного и современного, капиталистического и феодального, практического и мистического и т.п.
Что происходит с семьей? Какие доходы можно считать "нормальными"? Имеются ли перспективы у честного бизнеса? Какова социальная структура общества? Что способствует сохранению социально-экономической зависимости женщины? Какими видятся права человека молодежи и взрослым?
Ответы на эти и подобные вопросы дают социологи разных стран. Для нас такие ответы, пусть порой даже и диаметрально противоположные2, представляют особый интерес, поскольку помогают заштриховывать некоторые существенные пробелы в научном знании, позволяя приблизиться к пониманию того, какие эффекты рождает очередная попытка модернизации России.
Наше уточнение общей картины в данном сборнике начнем с анализа одной из базовых составляющих - демографии.
Как и развитым странам, России грозит депопуляция: за последние десятилетия отмечается сверхнизкая рождаемость (в среднем 1,23 ребенка на одну женщину). В связи с модернизацией меняются модели семьи: снижаются общие показатели регистрируемой брачности и растут разводимости (на 1000 чел. населения в 1990 г. приходилось 8,9 брака и 3,8 развода, в 1993 - соответственно 7,5 и 4,5; в 1996 - 5,9 и 3,8)3, все более распространенным оказывается сожительство. Подробнее об этом рассказано в статье Е.И.Ивановой "Новые тенденции в процессе формирования семьи: молодые поколения в меняющейся России".
Демографические последствия резких социально-экономических изменений дают о себе знать косвенно и не сразу. А одним из самых заметных невооруженным взглядом следствий поздней и ускоренной модернизации в России оказывается очередное - после 1917, 1945, 1961 и 1992 гг. - обнищание населения, связанное, во-первых, с ростом цен и, во-вторых, с невыплатами зарплат, остающихся основным источником доходов для большинства населения, особенно его значительной части, именуемой "новыми бедными". Исследования показывают: треть населения имеет средства, достаточные лишь для сохранения текущего весьма низкого уровня потребления, и еще выше доля тех лиц, кто способны поддерживать лишь свое физическое существование4. А ведь еще недавно "новые бедные" были относительно состоятельными. Они продолжают работать, в массе своей никуда не переезжали и не являются жертвой пожара или наводнения. Сколько же надо заработать, чтобы жить нормально? Возможный ответ на этот вопрос содержится в статье Т.Ю.Черкашиной "Субъективно нормальный доход: факторы дифференциации".
Средний класс является, как известно, основой благополучия и устойчивого развития общества. В стране с резко обедневшим населением само его наличие оказывается весьма проблематичным, и корректнее было бы, видимо, говорить о слое, группе. Но в любом случае несомненно интересны те условия, в которых он мог (бы) возникнуть и развиваться. О них применительно к перспективам становления институтов гражданского общества и правового государства ведет речь О.А.Александрова в статье "Современный идейный контекст становления российского среднего класса".
Конечно, стиль жизни резко отличает представителей этого класса от других слоев, групп нашего общества. Но что их сегодня объединяет, так это значимость "хорошего образования" для детей: 66% взрослых россиян, опрошенных ВЦИОМ, сообщили, что готовы ради этого идти на серьезные материальные затраты, хотя среди самих респондентов высшее образование имеют лишь 13%5. О том, чем для этого приходится и не приходится жертвовать наиболее обеспеченным лицам, рассказывает Ю.А.Зеликова в статье "Стратегии социального производства и воспроизводства нового обеспеченного класса России: западное образование детей".
Динамична социальная структура российского общества. Социальная мобильность носит хаотический характер. В связи с резкими и неравномерными изменениями в различных сферах нашей жизни размывается бывшая жесткая система координат, в рамках которой осуществлялась самоидентификация личности. Члены общества - и бедные и богатые - ощущают утрату ориентиров, которые могли бы идеологически, религиозно, морально и т.д. узаконить их существование в новом статусе. Такая растерянность в разных обществах приводит к "приватизации" путей и способов спасения6. В России эта приватизация осложняется еще и неразвитостью социально-политических институтов, которые могли бы создать у человека ощущение личной "причастности", чувство персональной "востребованности" окружающими. Отсюда - интенсивный поиск новых индентичностей. Анализу этих процессов посвящена статья Л.Е.Бляхера "Модель открытого общества в нестабильных социальных системах".
В эпоху модернизации некогда высокий уровень занятости населения снижается. Социальные катаклизмы приводят к тому, что чисто медицинское понятие "стресс социальных изменений", связываемое с дезорганизацией всей жизни личности, получает распространение и в социальных науках. Широк спектр реакций на трудности, прежде всего вызванных безработицей: от гиперактивности, пересмотра ценностей и переобучения до полного упадка духа. Более подробно некоторые проблемы, связанные с маргинализацией части бывшего работающего населения, расматриваются в статьях А.Н.Демина "Самоорганизация при потере работы и формы ее поддержки" и И.П.Поповой "Особенности маргинального статуса безработных специалистов".
При всей динамичности перемен, изменении в плане самой возможности работать россияне - мужчины и женщины - по сути не перестают считать "полноценной" лишь работающую женщину. Анализ причин, форм и последствий такого отношения осуществляет Е.С.Балабанова в статье "Социально-экономическая зависимость женщины".
Длительная, сохраняющаяся в течение десятилетий ориентация на неограниченную концентрацию производства приводит в нашей стране к замедленному развитию малого предпринимательства, сосредоточенного в основном в обслуживании. Эта сфера становится прибежищем в том числе и для многих уволенных специалистов. В сфере мелкооптовой торговли протекают многие баталии, характерные для отечественного рынка в целом; их ежедневные итоги воссоздают ощущение зыбкости, неустойчивости достигаемого каждый раз баланса разнонаправленных сил.
Резкие изменения в повседневной и трудовой деятельности привели к тому, что у большинства населения преобладают краткосрочные цели, основной ее смысл - выживание. Даже самая активная его часть, как показывают исследования, чаще проявляет крайний индивидуализм, отсутствие стратегических целей, стремление взять от жизни все, не думая о будущем7. Наблюдения, связанные с тем, почему российский капитализм ориентирован на краткосрочную выгоду и носит явно выраженный криминально-спекулятивный характер, содержатся в статье В.И.Титова "Вещевой рынок: действующие лица и нормы их взаимоотношений".
Вопрос о новации и традициях, неизменно актуальный в связи с обсуждением последствий поздней и ускоренной модернизации, рассматривается в настоящем сборнике и еще в одном ключе. Не случайно краткий разговор об экономическом положении населения, о доходах, статусе, социальном порядке здесь уже велся преимущественно в плане представлений и мнений людей. Такой ракурс объясняется тем, что в незападных обществах, в том числе и в отечественном, практическая деятельность оказывается нередко подчиненной духовным ценностям. Как следствие, ценности западной модернизации "не усваиваются", не находят точек соприкосновения с базовыми культурными ценностями значительных слоев российского населения. Интеллигенция, выступавшая двигателем перемен, всегда боролась за идеологические, а не за экономические свободы. Это же отношение выявлено сегодня и в массовых опросах: среди пяти главных факторов социально-экономических изменений страны в 1990-е гг. первым оказался фактор не экономической, а социально-психологической природы8. В сознании населения по отношению к труду и возможности добиться благополучия собственными усилиями весьма причудливо сочетается традиционная коллективистская и новая индивидуалистическая ориентации: значительная часть жителей села, малых городов и областных центров хотят "жить лучше, чем сейчас, но не слишком выделяться" (74, 62 и 56% соответственно); постоянно высока доля тех, кто признаются в стремлении получать больше, не напрягаясь9.
Причины подобного отношения к труду и заработку исследует, обращаясь к современному фольклору, этике православия, официальной идеологии советского общества и сегодняшним школьными программами по чтению и литературе Е.В.Жижко в статье "Российская трудовая этика в социально-психологическом контексте экономической реформы".
Стремление к уравнительности, нежелание много и плодотворно трудиться, недоверие к богатству приводят к усилению социальных разочарований, высокому уровню ценностной дезориентации, социальному нигилизму. Это не может не сказываться на сознании новых поколений, поведении их представителей.
Молодежная субкультура заслуживает особого внимания, поскольку в ней происходящие в обществе перемены отражаются в весьма резкой и специфической форме. В этом отношении интересны, например, образы права, существующие в сознании подростков разных стран. Например, обнаружено, что во Франции закон уважают, а в России боятся нарушить. Преступление у юных французов связывается с собственностью, у русских - с агрессией10. Другие исследования, проводимые в этой области, показывают, что криминализация общества волнует и отечественных исследователей, и собственно население не столько в плане нарушения закона, сколько в плане противоречия этическим и моральным нормам справедливости и равенства.
Некоторые ракурсы молодежных проблем освещает статья М.Г.Садовского и А.А.Глискова "Права детей и подростков: анализ ситуации и перспективы", а также статья А.С.Скороходовой "Социологический анализ феномена подростковых граффити".

* * *

При обсуждении социального портрета российского общества конца 1990-х гг. особого внимания заслуживают и сами возможности социологического анализа как способа научного познания в целом и как его конкретизации на "одной седьмой части суши".
Постиндустриальное, информационное общество меняет мировосприятие людей. Информатизация - это не просто еще одна характеристика общества, это качественное изменение всей среды обитания человека. Научно-технический прогресс сделал относительными казавшиеся прежде базовыми, абсолютно неколебимыми вещи. Может измениться не только гражданство, конфессиональная или социальная принадлежность человека, но и пол, в значительной степени внешний облик. Вторую (третью, четвертую) жизнь получают произведения искусства, перевоплощенные в разнообразных стилизациях и римейках, пародиях. Значителен и неуправляем поток самых разнообразных сведений, обрушивающихся на современного человека через СМИ и другие источники. Стремительно сменяются темы и сюжеты, данные оказываются чрезвычайно разноречивыми; как правило, транслируется информация, готовая к потреблению без специального осмысления. В итоге распространяется фрагментарная экранная культура, создающая мозаичность восприятия информации, вызывающая трудности с концентрацией внимания, невозможность для зрителя, слушателя, читателя на чем-то надолго сосредоточиться, выстроить логику, наконец, поразмышлять. Мы уже не отдаемся одному какому-то занятию целиком, а все чаще сочетаем труд с удовольствием, отдых с образованием и т.п. Человеческие контакты становятся все более множественными и поверхностными; все более заметным оказывается отход от различных традиций; размываются границы между возможным и невозможным, добром и злом; современное глобальное сообщество производит в результате постоянных взаимодействий различных культур не культурный плюрализм, а межкультурные гибриды.
Подобные перемены вызывают нередко разочарование в социальных последствиях научно-технического прогресса, в возможностях новых технологий, рождая новое - постмодернистское -восприятие происходящего.
Постмодернизмом обычно называют особое умонастроение, связанное с жизненным миром человека. Это умонастроение характеризуется фрагментарностью и хаотичностью воспринимаемого, невозможностью и бессмысленностью попыток его упорядочить. Иными словами, постмодернизм изменяет не мир, но его видение. В нем не находится места идеологиям, претендующими на целостность; культура переходит в состояние идейной эклектики и фрагментации.

Безусловный интерес при обсуждении динамики российского общества представляет проявление постмодернизма в социологии. Ряд исследователей связывают его распространение с глубоким кризисом этой дисциплины, ведя речь либо о современных исследованиях, и прежде всего о позитивизме с его узким эмпиризмом, либо обо всей социологии в целом.
В отечественной социологии постмодернизм заявляет о себе все более открыто, хотя наше общество никто бы не рискнул называть сегодня постиндустриальным. Прежде всего приходится признать, что пока основной массив научных публикаций все еще отражает материалистические (марксистские) традиции. И тем не менее заметен поворот отечественной социологической мысли к человеческому изменению, к миру сознания, представлений и смыслов, что видно и из настоящего сборника. Собранные в нем статьи можно считать довольно типичными "хорошими статьями", поскольку они прошли многоэтапный экспертный отбор. Их тематика не определялась условиями конкурса; соискатели были свободны в выборе предмета и методов исследования. И вот в результате здесь, например, оказывается: 11 из 12 статей посвящены субъективности, миру мнений и представлений.
Анализ манеры изложения, демонстрируемой их авторами, а также и знакомство со статьями, поступающими в журнал "Социологические исследования" для обсуждения на редакционной коллегии, членом которой я являюсь с 1995 г., дает мне, думается, достаточно весомые основания для тех обобщений, с которыми я хотела бы познакомить читателей этого сборника.
Как известно, одной из особенностей постмодернизма является акцент на уникальности, неповторимость явления, события, факта. Изменчивость и вариативность, неустойчивость - все это оказывается чрезвычайно созвучно отечественным социологам, поскольку мы действительно живем в хаотично меняющемся обществе и его же пытаемся профессионально понять. Как следствие - в статьях заметен акцент на особенностях переходного (транзитного, послекризисного, современного и т.п.) момента в истории отечественного социума, на исключительном своеобразии привходящих обстоятельств, времени и обстоятельств протекания событий.
Постмодернизм релятивизирует все, что попадает в сферу его "действия". Применительно к социологическим исследованиям это означает, что уникальный предмет исследования, исследуемая ситуация считаются неповторимыми, а следовательно, требуют неповторимых методов исследования. С его акцентом на уникальном в каждом объекте подобный подход оправдывает применение любых принципиально невоспроиводимых методик. Тем самым полученные выводы оказываются каждый раз вне критики (что затрудняет вовлечение таких публикаций в дальнейший научный оборот, но об этом чуть позже). А множественность интерпретаций делает в принципе бессмысленной какую-либо научную полемику.
Постмодернизм переносит акцент с количественных показателей на качественные изменения, их культурные компоненты. Заметные следы подобного переноса наблюдаются и в работах, собранных в данный сборник. Конечно же, прежде всего ограниченность средств, имеющихся сегодня в распоряжении большинства российских исследователей, диктует необходимость обращения к качественным методам сбора данных, далеко не всегда достаточно освоенным (интересно, что полученные результаты все равно некоторые авторы пытаются потом интерпретировать, обращаясь к распределениям процентов11).
Посмореднизм отвергает единство каких-либо правил; правила, как и методы исследования, создаются ad hoc. И в социологических публикациях мы видим совершенно произвольное использование эмпирических данных, особенно количественных, поступающих из все более оскудевающего ручейка. В ход пускаются сведения давно прошедших лет (при этом авторы нередко стыдливо умалчивают об этом обстоятельстве). Привлекая данные, полученные другими, интерпретируют их также весьма произвольно. Казалось бы, замечательно, что столь трудно добываемая цифирь лишний раз попадает в научный оборот, но увы... Сложности здесь связаны прежде всего с тем, что эмпирические данные довольно редко оказываются представленными корректно даже при публикации в профессиональных журналах (скажем, не указывается выборка - для кого она представительна и по каким признакам - или не приводятся изначальные задачи и контекст набора суждений, и др.). В результате то, что где-то имело вполне определенный смысл, в новом контексте превращается в лучшем случае в абсурд. В лучшем, поскольку делает очевидной какую-то подмену. В худшем - продолжает свою жизнь в науке, создавая видимость научной респектабельности. А именно этим и богат постмодернизм.
Вероятно, осознавая подробные опасности, многие авторы, в том числе и в данном сборнике, стремятся опираться лишь на те данные, что они собирали сами, пусть в другой компании, в другом исследовании, с другими целями (cм., напр., статьи А.Н.Демина, Е.С.Балабановой, Т.Ю.Черкашиной в настоящем сборнике).
Наконец, хотелось бы особо остановиться на таком явлении, как отказ авторитетам в праве на существование. В эпоху постмодернизма исчезает или по крайней мере уходит с авансцены образ жреца искусства - исключительной личности, противостоящей толпе, обывателям. В науке авторитет коллег оказывается все более и более сомнительным.
Еще недавно многие публикации сопровождались бесконечно длинными списками литературы, в которые включались не только цитируемые источники, но и вообще работы, имеющие (вероятно) некоторое отношение к обсуждаемому сюжету. Их обилие, равно как и само разнообразие источников, особенно зарубежных, вызывали некоторое сомнение в том, что у автора действительно была возможность проработать каждый: подобные списки легко и быстро составляются при наличии доступа к электронным базам данных на основании одних лишь названий. Казалось бы, можно было ожидать повсеместного увеличения числа ссылок.
Но в публикациях последних лет наблюдается иная тенденция, а именно резкое сокращение, а то и полное отсутствие ссылок на чужие работы (с подобным обстоятельством редактору пришлось столкнуться и при работе над настоящим сборником: в двух статьях ссылок не было вовсе). Такую особенность публикаций можно рассматривать как неисследованность проблематики (что в принципе возможно), как недоступность имеющейся литературы (что еще встречается в наших современных условиях, когда нарушена система книгораспространения), а также как осознанное нежелание прибегать к каким-либо авторитетам - позиция вполне постмодернистская.
Отсутствие какой-либо системы отбора при составлении библиографии, если она есть, выражается здесь в том, что авторы данного сборника, как и многие другие коллеги, когда на кого-то и ссылаются, то прибегают не столько к систематизированному отражению каких-то источников, сколько к упоминанию прежде всего собственных публикаций, затем тех, что содержатся в книгах, подаренных коллегами или найденных случайно.
Наконец, постмодернизм принципиально антиевропоцентричен. Он вообще не центричен. И в нем, похоже, для многих социологов наиболее привлекательным оказывается именно этот "анти"- настрой. Разочарование в западных образцах поведения, образа жизни и исследований естественным образом переносится на все "не наше", что с особой легкостью делают те исследователи, которые не сильны в иностранных языках. Впрочем, это вновь вопрос о ссылках, относительности авторитетов, уникальности предмета и метода исследования.
Подытоживая этот краткий экскурс, отметим, что постмодернизм в мировой науке предполагает переосмысление как минимум концептуального аппарата социологии, но претендует на переоценку роли всей социологии как интеллектуального занятия. Постмодернизм в отечественной социологии, возможно, не выражая подобных претензий, оказывается более органичным: он хорошо передает ощущение, вкус жизни в мире имитаций: виртуальны социальные страты, суррогатны модернизация, приватизация, предпринимательство, фальсифицированы идеи демократии, иное содержание вкладывается в понятие институтов гражданского общества, относительны права человека, пародиями являются политические партии и выборы, кажимостью - правовое государство и т.п.

* * *

Многие особенности отечественного быта и бытия отражаются и в этом издании, дополняющем общий портрет российского общества в постмодернистской манере.
Редактор отдает себе отчет в том, что в современных условиях предметом чтения становятся все более краткие жанры - инструкции, в том числе экранные, объявления, правила, листовки, в сфере литературы - рассказы, а то и комиксы. Ни времени, ни душевных сил у значительной части населения на чтение в его прежнем смысле - на вдумчивое вчитывание, на сопереживающее восприятие, не хватает. С учетом данного обстоятельства мне приходилось работать над текстом, помимо прочего, делая тексты более "читабельными" за счет подзаголовков, игры шрифтами и подобных приемов, позволяющих хоть как-то приблизить предлагаемую информацию к тем возможностям ее восприятия, которыми располагают читатели в эпоху всепроникающего постмодернизма.
И.А.Бутенко


Е.И. Иванова
НОВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В ПРОЦЕССЕ ФОРМИРОВАНИЯ СЕМЬИ: МОЛОДЫЕ ПОКОЛЕНИЯ В МЕНЯЮЩЕЙСЯ РОССИИ


С
конца 1980-х годов в России происходят значительные перемены в процессе формирования семьи, в первую очередь затрагивающие молодые поколения. Диапазон возможных трактовок происходящего широк. В нем можно видеть как проявление острейшего системного кризиса, глубоко проникшего в частную жизнь людей, подорвавшую ее моральные основы и т.д., так и следствие возвращения к нормальным общемировым тенденциям эволюции брачно-семейной сферы - тех тенденций, которые некогда очень ярко проявились в самой России, но затем были подавлены и не могли возродиться до тех пор, пока сохранялась ее искусственная изоляция ото всего мира. Задача данной статьи не в том, чтобы настаивать на одной из трактовок, а в том, чтобы осветить фактическую картину происходящих перемен.

Российская модель брачности

С 1990 г. в России происходит быстрое снижение показателей брачности. В 1998 г. число официально зарегистрированных браков составило минимальное значение за весь послевоенный период - 848,7 тыс. (в том числе 620,5 тыс. первых браков). По сравнению с 1989 г. число браков сократилось на 550 тыс. (первых браков - на 400 тыс.)1 или на 40%. Вследствие снижения численности вступающих в зарегистрированный брак к середине 1990-х годов увеличилось число лиц основных бракоспособных возрастов, не состоящих в браке (Табл. 1.)

Таблица 1. Число мужчин и женщин, никогда не состоящих в браке в (на 1000 чел. населения соответствующего возраста), 1979, 1989, 1994*


Мужчины

Женщины
Возраст, лет
1979
1989
1994
1979
1989
1994
25-29
179
208
250
120
120
142
30-34
84
105
142
66
69
79
35-39
50
68
97
39
53
56
40-44
32
47
71
34
45
49
45-49
19
37
55
40
35
46
*Рассчитано по данным переписей 1979 и 1989 гг., Микропереписи 1994 г.

Снижение числа браков происходит на фоне изменения возрастно-половой структуры населения: численность женщин, находящихся в основных бракоспособных возрастах, увеличивается и приобретает характер восходящей демографической волны; рост числа женщин 15-19 лет отмечается уже с сер. 1980-х гг. ; численность женщин 20-24 лет после значительного снижения в конце 1980-х - начале 1990-х гг., с 1993 гг. росла устойчивыми темпами. При сокращении числа женщин в расчете на 1000 мужчин с 1140 в 1989 г. до 1130 в 1994 г. отмечался перевес мужчин над женщинами в возрасте до 30 лет в городских поселениях, до 50 лет - в сельских местностях.
Тем не менее, благоприятные изменения половозрастной структуры не сказываются на динамике уровня брачности. Коэффициент суммарной брачности для первых браков в 1996 г. находился на самом низком, по сравнению с показателями послевоенных лет, уровне: 0,6 для женщин и 0,57 для мужчин (рис. 1).
Рис.1. Динамика возрастных коэффициентов первых браков и коэффициента суммарной брачности для первых браков, женщины, 1979-1996 гг. (расчеты автора по данным Госкомстата РФ)

Изменения коэффициента суммарной брачности (КСБ) для первых браков на протяжении длительного периода определяются показателями брачности, характерными для мужчин и женщин в возрасте 20-24 года и для женщин моложе 20 лет. Их отрыв от остальных повозрастных показателей наблюдался вплоть до 1991 года. В дальнейшем быстрое падение основных, с точки зрения брачности, повозрастных показателей привело к значительному снижению КСБ для первых браков.
В течение 1979-1992 гг. падение КСБ сопровождалось снижением среднего возраста вступления в первый брак, которое было особенно сильным у женщин в конце 1980-х - начале 1990-х гг. и произошло вследствие резкого снижения численности лиц в группе от 20 до 24 лет. В результате возрастные коэффициенты и вероятности вступить в брак для возрастов моложе 19 лет впервые превысили аналогичные показатели для 20-24-летних женщин (это превышение сохранялось до 1995 года). Несмотря на быстрое снижение уровня брачности в начале 1990-х гг., КСБ для первых браков в 1993 приблизился к уровню, наблюдавшемуся в Западной Европе пятнадцать лет назад. За последующие три года разрыв в значении показателя для России и Западной Европы значительно сократился.
В 1994-1996 гг. зависимость двух важнейших показателей брачности изменилась: при сохранении тенденции к сокращению КСБ средний возраст начал возрастать (рис. 2). КСБ для первых браков в 1996 г. был на 20% ниже, чем в 1995 г. и почти в два раза ниже, чем в 1989 г. По величине этого показателя Россия к 1996 г. догнала и даже опередила многие страны Европы, при этом все еще сохраняя едва ли не самый низкий в Европе средний возраст вступления в первый брак.
Рис.2. Средний возраст вступления в первый брак и коэффициент суммарной брачности для первых браков, женщины, 1970-1996 гг. (расчеты автора по данным Госкомстата РФ)

Современные изменения возраста вступления в брак демонстрируют отрыв от долгосрочной тенденции к его снижению. Тем не менее, темпы повышения показателя невысоки и его значение только приблизилось к уровню начала 1980-х гг. Динамика КСБ носит более радикальный характер и отражает изменения, затронувшие сам институт брачности. Низкий уровень показателя - результат не только долгосрочной эволюции брачности в России, но и новейших сдвигов, происходящих в обществе с конца 80-х гг. Под воздействием перемен в нормах социального поведения незарегистрированные сожительства перестали осуждаться общественным мнением, и стали восприниматься как одна из социально приемлемых форм брака. Число сожительств стало увеличиваться, вытесняя часть официально зарегистрированных браков.

Рис. 3. Вероятность вступить в брак в возрасте 17-28 лет для когорт 1951-79 гг. рождения, женщины. (Расчеты автора)
Показатели брачности самых молодых, в возрасте 15-19лет, и молодых женщин, до 30 лет, представляют особый интерес, поскольку именно эти возрастные группы наиболее интенсивно формируют брачные когорты. В период 1979-1996 гг. тенденция к снижению уровня брачности проявилась во всех указанных возрастных группах женщин. В самых молодых возрастах отмечался некоторый рост частоты заключения браков. Но и в этих когортах к 1994 г. частота заключения браков значительно сократилась. Наибольшая вероятность брака в самых молодых возрастах (17-18 лет) наблюдалась у женщин, родившихся в 1971,1972, 1973, 1974 годах. Однако для когорт 1975 и 1976 гг. рождения отмечается снижение этого показателя. В возрасте 19 лет частота вступления в брак в когортах, родившихся в начале 70-х гг., находилась на одном уровне с когортами женщин 1960, 1964, 1968 гг. рождения. В когортах 1973, 1974, 1975 гг. рождения показатель снизился ниже уровня предыдущих поколений на 30% (см. рис. 3).

"Омоложение" рождаемости

В настоящее время для стран Восточной Европы, включая Россию, типична возрастная модель "пик в ранних возрастах", когда максимальная рождаемость наблюдается в группе 20-24-летних. В странах Западной, Северной и Южной Европы (за исключением Югославии) пик рождаемости приходится на группу 25-29-летних.
В период 1960-80-х гг. в России, в отличие от западных стран, стала преобладать рождаемость в ранних возрастных группах. Средний возраст рожениц снижался все больше и больше: с 28,1 года в 1960 г. до 25,7 лет в 1980 г.
В дальнейшем эта долговременная тенденция усилилась благодаря проведению в 1980-е гг. ряда мер социально-демографической политики: значительная часть рождений конца 1980-х - начала 90-х гг. у женщин, находящихся в возрастах максимальной рождаемости (20-29 лет), реализовалась раньше первоначально планируемых ими сроков. Последнее отчасти объясняет процесс "омоложения" рождаемости в начале 1990-х гг. На фоне стремительного падения абсолютных и относительных показателей рождаемости среди женщин репродуктивного возраста в целом происходил рост показателей для самых молодых женщин: в группе 15-19-летних они превысили значения для групп 40-44, 35-39 и 30-34 лет и приблизилась к уровню группы 25-29-летних (рис.4.)

Рис. 4. Суммарный коэффициент рождаемости и повозрастные коэффициенты рождаемости, 1959-1997 гг. (данные Госкомстата РФ)

Современные особенности повозрастной рождаемости в России во многом предопределены характером долговременных тенденций этого процесса. Его интенсивное "омоложение" в 1990-е гг. отражает результаты более ранних этапов демографического развития, в том числе краткосрочных колебаний 1980-х гг. Влияние новых факторов, порожденных социально-экономическими изменениями последних лет, усилило снижение среднего возраста матери при рождении ребенка, уже с 1992 г., и в 1999 г. средний возраст составляет 24,7 лет.

Изменения в нормах сексуального поведения

Отход от традиционной модели брачности, зарегистрированной официальной статистикой в 1990-е гг., предполагает, что внебрачные сожительства стали приемлемой социальной нормой. По данным ВЦИОМ (1994 г.), их одобрили 66% мужчин и 51% женщин. При этом респонденты более старших возрастов осуждали их чаще (63%), и только 18% молодых людей до 25 лет относились к сожительствам с предубеждением.2 По результатам опроса, проведенного автором в ноябре 1998 г., регистрацию брака считали необязательной 55% студентов и 33% пенсионеров старше 60 лет.
Возраст первого сексуального опыта продолжает снижаться. Наиболее приемлемым в обществе считается начало таких отношений в среднем по достижении 17,9 лет (ВЦИОМ, 1994). В то же время опросы петербургских студентов, проведенные неоднократно за последние тридцать лет, показывают значительное увеличение доли молодых людей, имевших сексуальный дебют в еще более раннем возрасте (Табл. 2).

Таблица 2. Доля студентов, имевших сексуальный дебют в данном возрасте, % от опрошенных, Петербург, 1965-19953

Возраст
Год обследования
1965
1972
1995
Моложе 16
5,3
8,2
12,2
16-18
33,0
30,8
52,8
19-21
39,5
43,8
30,7
22-24
19,5
16,0
3,2
25 и старше
2,7
1,2
1,1

По данным репрезентативного исследования, проведенного в 1995 г., примерно половина юношей и около 40% девушек к 16 годам уже имеют сексуальный опыт, хотя считают при этом, что половую жизнь следует начинать в возрасте 17-17,5 лет.
Если в России процесс снижения возраста продолжается, то в большинстве развитых стран этот показатель, видимо, прошел свою минимальную отметку уже к концу 1980-х гг. Территориальные и временные различия в стадиях изменения норм сексуального поведения связаны с неравномерностью процесса модернизации, происходящего в современном мире и затрагивающего различные аспекты социальной жизни, в том числе и брачно-семейную сферу. Сексуальная революция в развитых западных странах явилась следствием развития процессов индивидуализации молодежи и секуляризации общества.
В России с ее недавним "коллективным" прошлым можно говорить только о первых ростках индивидуализации в среде молодежи, да и то только в крупных городах, где существуют социальные и культурные предпосылки для формирования личности. Развитие данного процесса в нашей стране происходит при крайне неблагоприятных экономических условиях по сравнению с западными странами, где молодые люди обретают материальную независимость значительно раньше. С другой стороны, отсутствие необходимого экономического статуса побуждает современную молодежь откладывать официальные браки, заменяя их на альтернативные формы. Очевидно, социально-экономические изменения последних лет не только усилили существовавшие тенденции в процессе формирования семьи, но и, вполне вероятно, вызвали решающий поворот от традиционных стереотипов брачного поведения к новым.

"Вынужденные" браки

Важным фактором, противодействующим снижению уровня официально регистрируемой брачности в России, является "вынужденная", то есть стимулированная зачатием регистрация брака. С другой стороны, отмечается рост числа внебрачных рождений в тех случаях, когда даже зачатие ребенка не оказывается достаточным стимулом для превращения сожительства в зарегистрированный брак.
Вероятность добрачных зачатий, ведущих тем не менее к рождению детей в зарегистрированном браке, растет в России уже довольно давно. Протогенетический интервал4, который составлял более 1,6 года для брачных когорт начала 50-х гг., сократился до срока менее 5 месяцев для когорт, вступивших в брак в 1993 г.5 Согласно исследованиям, проведенным в различных регионах России в 1970-80-е гг., доля добрачных зачатий (срок между заключением брака и рождением ребенка составляет менее 8 месяцев) составляет 30-40% от общего числа первых рождений в зарегистрированном браке. Все такие браки можно считать стимулированными предстоящим рождением ребенка.
Результаты проведенного автором анализа актов гражданского состояния о рождениях за 1995 г. в Москве6 говорят о том же. Доля вынужденных браков в общем числе первых рождений составляет 34%. Наиболее высокая доля таких браков - до 50% - отмечается в самых молодых возрастах (15-19 лет), где она более чем в пять раз выше, чем у матерей 27 лет и старше (см. рис. 5).


Рис. 5. Интенсивность вынужденных браков по году рождения матери, Москва, 1995 г. (По материалам выборочного социально-демографического обследования).

Сожительства и внебрачные рождения

Наряду с увеличением числа стимулированных зачатием браков продолжается рост доли внебрачных рождений. В 1996 г. 23% детей родились вне брака, в 1997 г. - 25%, в 1998 - 27%. Это самый высокий показатель после 1945 г., он в два раза превышает уровень внебрачной рождаемости конца 1980-х гг. Если темпы его роста сохранятся, то к 2000 г. он достигнет уровня, характерного для большинства западноевропейских стран.
Наиболее высокая доля рождений по совместному заявлению родителей и по заявлению матери отмечается в самых молодых (15-19 лет) и самых старших (старше 35 лет) возрастах матерей (см. рис. 6).
Рис 6. Распределение рождений по брачному состоянию матерей, Россия, городское и сельское население, 1996 г. (расчеты автора по данным Госкомстата РФ)

При изучении данных загсов о рождениях в Москве был исследован характер занятости матерей, родивших ребенка вне зарегистрированного брака. Оказалось, что большее число матерей находятся на иждивении: 37% одиноких матерей и 42% матерей в случаях рождения с зарегистрированным отцовством. Умственным трудом занято соответственно 20% и 26%, физическим - 27% и 22% матерей.
Последнее наблюдение приводит к выводу о том, что собственное материальное положение слабо учитывается женщинами при решении завести ребенка вне зарегистрированного брака. По-видимому, они рассчитывают больше на социальную поддержку государства, либо на помощь членов их семей.
Изменения, происходящие в процессе формирования семьи, сопровождаются не менее важными изменениями в степени стабильности брака.

Разводы

На фоне снижения брачности к середине 1990-х гг. произошло снижение абсолютного числа разводов и показателя суммарной разводимости до уровня 1980-х гг. При этом наряду с указанными тенденциями в 1996 г. было отмечено рекордно высокое число разводов на 100 браков: 65. Однако при значительном усилении темпов падения числа зарегистрированных браков данный показатель скорее отражает процесс быстрого снижения брачности, чем роста разводимости. Кроме того, он зависит от возрастной и брачной структур населения и не пригоден для анализа интенсивности процесса.
Показатель, описывающий отношение коэффициента суммарной разводимости к КСБ, снимает зависимость от возрастной структуры и более точно характеризует интенсивность разводимости в условном поколении. Однако и в этом случае сохраняется влияние на последний брачной структуры населения. Расчеты уровней брачности и разводимости в зависимости от числа состоящих в браке возможны только за годы переписей. Поэтому за межпереписные годы при оценке уровня разводимости предпочтительнее пользоваться упомянутым выше показателем (назовем его индексом разводимости), либо показателем интенсивности, рассчитанным как сумма отношений чисел разводов в определенных возрастах к численности населения в этих возрастах и описывающим процесс разводимости независимо от изменений в уровне брачности условного поколения.
Индекс разводимости на протяжении 1979-1991 гг. менялся незначительно, с 1992 года он начал расти (рис. 7).

Рис. 7. Индекс разводимости. Россия, 1979-1996 гг. (расчеты автора по данным Госкомстата РФ)

Наиболее быстрые темпы роста этого индекса отмечались в 1993, затем, в 1994-1996 гг., рост продолжился, но более медленными темпами.
Динамика коэффициента суммарной разводимости также демонстрирует быстрый рост уровня разводимости в 1991-94 гг. Его последующее снижение в 1995-1996 гг. на первый взгляд кажется неожиданным и создает видимость противоречия с индексом разводимости. Однако при более детальном анализе становится очевидным, что резкое повышение последнего в 1991-1994 гг. вызвано высокими темпами роста уровня разводимости и не менее высокими темпами снижения уровня брачности за этот период. Последующее снижение КСБ опережало по своим темпам снижение уровня разводимости, в результате чего направление динамики индекса не изменилось.
Изменения в динамике коэффициента суммарной разводимости в 1991-1996 гг. представляются вполне закономерными. Они вызваны прежде всего чисто демографическими причинами: отмеченной в 1991-94 гг. высокой разводимости предшествовал всплеск брачности в молодых и самых молодых возрастах в 1987-91 гг., особенно у женщин. В то же время известно, что браки, заключаемые в самых молодых возрастах, характеризуются наименьшей стабильностью7.
Разводимость росла наиболее интенсивно в возрастах 20-24 года и 25-29 лет и превысила к 1994 г. наблюдавшиеся ранее значения в этих возрастных группах. Иначе говоря, большинство браков, заключенных молодыми людьми до 20 лет несколькими годами раньше, распалось. В более старших возрастах рост разводов не привел к каким-либо рекордным показателям. Их повышение скорее отражало изменение отношения к разводу, происшедшее в семьях с детьми: наличие детей все менее играет роль фактора, удерживающего зарегистрированные брачные союзы от развода.
Снижение интенсивности разводимости в 1995-1996 гг. связано с дальнейшими изменениями в календаре брачности, наблюдаемыми после 1991 г.

Компоненты изменений в процессе формирования семьи

На современное состояние брачности в России оказывают влияние две тенденции, имеющие разное направление и разную продолжительность действия: долгосрочная (сер. 1960-х - конец 1980-х гг.) и текущая (1990-е гг.). Оценки относительного воздействия каждой из тенденций затруднены, однако мы можем предположить, каким было бы брачное поведение населения при отсутствии влияния последней тенденции. Сценарий динамики вероятностей вступления в первый брак для различных женских когорт представлен на рис. 3. Как видно, вероятность вступления в брак менялась бы в противоположном направлении в сравнении с фактически наблюдаемым (ср. "Население России. 1996"). Наиболее интенсивный рост показателей наблюдался бы в молодых возрастах (18-21 год). Очевидно, что действие только долгосрочной тенденции отодвинуло бы Россию еще дальше от западной модели брачности.
Каковы перспективы формирования семьи в России?
Стремительное снижение коэффициента суммарной брачности для первых браков за 1994-1996 гг. продемонстрировало возможности быстрого изменения уровня официально регистрируемой брачности в молодых возрастах. Если нынешние тенденции сохранятся, вероятно дальнейшее падение показателя до момента его последующей стабилизации (по нашим прогнозам, до 400 браков на 1000 женщин).

Рис.8. Сценарий изменения возрастных вероятностей вступления в брак (расчеты автора).

Очевидно, что перспективы изменения регистрируемой брачности будут зависеть от отношения молодого поколения России и российского общества в целом к незарегистрированному браку.


Т.Ю. Черкашина
СУБЪЕКТИВНО НОРМАЛЬНЫЙ ДОХОД:
ФАКТОРЫ ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ


Б
есспорен тот факт, что одним из следствий экономических преобразований в современной России стало уменьшение реальных доходов значительной части населения. Снижение материального положения является результатом как высоких темпов инфляции в первой половине 90-х г.г., так и недостаточно эффективной структурной перестройки экономики, породившей масштабные невыплаты заработной платы и пенсий1. Многие виды деятельности, приносившие ранее относительно высокие доходы, оказались малодоходными в условия создания рыночных основ экономики. Но отсутствие мотивации достижения успеха, пассивность, высокая оценка традиционных форм труда (тяжелый физический труд) и недооценка современных (умственный труд, менеджмент) сдерживают адаптацию к новой экономической ситуации. Снижение уровня жизни вызвало более острое восприятие материальных проблем, которые для многих отодвинули иные трудности на задний план.
Но это были не единственные изменения. Страна стала более открытой для связей с мировым сообществом. И вместе с потоком новых потребительских товаров в нашу реальность вошли новые стандарты потребления, иные материальные символы социального статуса. Влияние материалистических ценностей западного общества в России проявилось в первую очередь в области потребительских ориентаций.
Проблема. Выдвижение материальных проблем на первый план, постоянная пропаганда (через рекламу, западные фильмы) материальных символов новой жизни привели к тому, что материальные аспекты жизни в сознании россиян потеснили другие (культурные, социальные, политические, личностные). И вопрос "нормально ли Вы живете?" теперь подразумевает "хватает ли Вам денег, чтобы жить нормально?". У "нормальной" жизни появился денежный эквивалент, для измерения которого социологи предлагают назвать величину дохода, который, по мнению респондента, позволил бы его семье жить нормально.
Нормальный доход - это прежде всего залог обеспечения условий жизни, которые приемлемы для индивида. И величина расхождения нормального, по мнению индивида, и действительного положений отражает не только то, насколько комфортны для человека сложившиеся материальные условия жизни, но и степень развития притязаний. Превышение нормального дохода над действительным является необходимым условием для выработки стратегий экономической деятельности семьи в экономике, ориентированной на рост. В то же время значительное превышение нормального дохода над действительным может свидетельствовать о нереалистичности достижения нормального дохода. Зарубежными учеными давно установлено, что величина результата, который индивид хотел бы в принципе достичь, всегда выше реально ожидаемого2. Американскими социологами это частично подтверждено в области дохода: большинство респондентов ожидает зарабатывать меньше, чем, по их мнению, им необходимо, чтобы жить комфортно3.
Следовательно, большое расхождение между нормальным и действительным доходом может указывать на то, что респонденты желают много, но не ожидают иметь результатом своих усилий более высокий доход. Но американское исследование выяснило, что есть и меньшинство, которое ожидает зарабатывать столько, сколько им необходимо, или даже больше. И в данной работе предпринята попытка не только выяснить, каковы общие представления о нормальном доходе, но и определить, возможно ли сегодня в России жить в тех материальных условиях, которые "нормальны" для респондента.
Представления о нормальных условиях жизнедеятельности, а следовательно и нормальном доходе, конечно же, неоднородны. Для тех, кто постоянно живет в стесненных обстоятельствах, может оказаться достаточным, или нормальным, удовлетворение первоочередных, насущных потребностей. А для тех, кто преодолел ступень удовлетворения насущных потребностей, нормально удовлетворение более широкого спектра запросов. При исследовании советскими социологами субъективных оценок материального положения также предполагалось, что различные категории населения, выделенные не только по уровню дохода, но по образовательному статусу, месту жительства, возрасту имеют разные запросы, разные референтные образцы потребления. Но сегодня вследствие социально-экономических трансформаций в России на фоне массового абсолютного снижения реальных доходов по сравнению с началом 90-х гг. повысилась значимость материальных ценностей; успех материальный стал синонимом успеха социального. В какой мере в этих условиях представления о нормальном доходе стали определяться социальным статусом, стали ли они определяться лишь действительным доходом?
Обнаружено, что многообразие представлений о "нормальной жизни" приводит к тому, что представления россиян о нормальном доходе оказываются дифференцированными сильнее, чем представления о прожиточном минимуме или доходе, получая ниже которого, семья считается бедной4. Все исследования также фиксируют тот факт, что действительные доходы большинства россиян ниже доходов, которые они считают нормальными и такое положение характерно не только для середины 90-х г.г., но и для более ранних периодов5. Однако с ростом дохода респондента (или его семьи) уменьшается разрыв между величиной желаемого и действительного доходов6.
Среди причин дифференциации представлений о доходе, нормальном для семьи, в первую очередь выделяют действительный доход опрашиваемых. Но следует учитывать не менее важный фактор - инфляционные оценки и ожидания населения. Респонденты, ожидающие большего или такого же роста цен, указывают более высокий уровень нормального дохода в сравнении с более низкими оценками тех респондентов, кто уверен в снижении темпов инфляции, и это характерно для всех доходных групп7. Выявлено также, что изменение во времени среднего для совокупности значения реального душевого дохода влечет изменение и величины нормального дохода.
Предположение, что запросы к материальным условиям жизни основываются не только на реально достигнутых благах, но и зависят от ценностных ориентаций и развитости материальных потребностей индивида, получило подтверждение в работе зарубежных социологов. Они установили, что доход, необходимый для удовлетворения потребностей, среди тех, кто ценит материальное обладание и материальный успех, на 50% выше такого же дохода, названного теми, кто не ставит данные ценности в число приоритетных8.
Информационной базой исследования являются данные второго этапа Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения (РМЭЗ), осуществленного Институтом социологии РАН совместно с Университетом Северной Каролины (США) и Института питания Академии медицинских наук. Отличительная его особенность - периодическое обследование практически одной и той же совокупности семей. В исследовательском проекте используются данные трех волн: опросы проводились в ноябре - декабре 1994, октябре 1995 и октябре 1996 гг. В каждой волне опрашивались члены почти 4 тыс. домохозяйств 38 регионов России.
Основные понятия. Величина, указанная в ответе на вопрос: "Сколько денег нужно Вашей семье в месяц, чтобы жить нормально?", будет называться далее как субъективно нормальный доход семьи (СНДС). Размер дохода, указанный в ответе на вопрос "Каким был денежный доход всей Вашей семьи в течение последних тридцати дней?", определяется как действительный доход семьи (ДДС).
Вопрос о субъективно нормальном доходе относился к семье респондента. Чтобы уменьшить влияние численности семьи на данную величину, совокупный размер СНДС был разделен на размер семьи. Соответственно, новая переменная называется душевой субъективно нормальный доход (ДСНД). С действительным доходом семьи была проделана та же процедура, и получившаяся переменная определена как душевой действительный доход (ДДД).
Исследование строится на предположении, что субъективно нормальный доход - это интегральный показатель, являющийся функцией действительного дохода, которым располагает семья, размера и структуры домохозяйства, социального статуса респондента, а также развитости его потребностей, ориентации на потребительское поведение референтной группы, структуры ценностных приоритетов, сравнения с материальным положением в прошлом. Иными словами, мнение о том, какой доход в месяц может обеспечить нормальную жизнь семьи, строится на объективной (доход, которым располагает семья) и субъективной основе, лежащей в области сознания респондента. Социальный статус семьи и респондента, пол, возраст опрашиваемого, место проживания и размер домохозяйства будут как определять величину дохода, так и оказывать влияние на формирование субъективных факторов притязаний.
Данное исследование включает два этапа работы: первый акцентирует внимание на выявлении моментных взаимосвязей и их устойчивости, а второй - на характере и анализе причин изменений представлений о нормальном доходе в России в середине 90-х г.г.
Были сформулированы следующие задачи:
1) выявить, насколько велик нормальный доход в представлении россиян по сравнению с их действительным доходом, как изменяется соотношение данных показателей по мере увеличения дохода;
2) установить характер зависимости субъективной оценки нормального дохода от следующих факторов: доход семьи, личный доход респондента, его демографические характеристики (пол, возраст), социальный статус семьи и респондента, размер семьи;
3) сравнить силу влияния данных факторов на оценки респондентов из семей разного уровня достатка;
4) сравнить представления о субъективно нормальном доходе с иными оценками собственного материального положения, в частности, удовлетворенностью им;
5) проверить устойчивость выявленных взаимосвязей в ходе трех опросов.
Рассмотрим полученные результаты.

Что стоит за величиной субъективно нормального дохода? В представлениях трех россиян из четырех скромное, но более или менее приличное существование должен обеспечивать прожиточный минимум. А так как все опросы показывают, что нормальным считается доход выше прожиточного минимума, представляемого респондентами, то нормальный доход должен обеспечивать более, чем скромную жизнь, то есть удовлетворение спектра потребностей, выходящих за рамки необходимых.
Данные мониторинга подтвердили, что субъективно нормальный доход выше действительного дохода, который позволял респонденту не беспокоиться, что он не сможет обеспечить себя самым необходимым в ближайшие 12 месяцев9 (Табл. 1).
В среднем действительный доход минимального достатка составляет немногим больше половины от субъективно нормального. Причина таких различий, возможно, не только в том, что прямые количественные оценки нормального дохода могут делаться приблизительно, спонтанно, без скрупулезных расчетов, эмоционально, а также в том, что величина субъективно нормального дохода отражает тот уровень обеспеченности, который позволяет не испытывать насущных материальных проблем, перешагнуть порог беспокойства об обеспечении материальных условий существования. Нормально жить означает иметь больше необходимого.

Таблица 1. Соотношение душевых субъективно нормального дохода и дохода, который позволяет не беспокоится за обеспеченность своей семьи самым необходимым в ближайшие 12 месяцев

Доход
Годы
1994
1995
1996
Душевой субъективно нормальный доход
1.0
1.0
1.0
Доля действительного душевого дохода в величине ДСНД тех, кто не очень обеспокоен
0.53
0.58
0.52
Кто совсем не обеспокоен
0.65
0.57
0.60


Как велики притязания россиян? Иными словами, как соотносятся действительные доходы отдельного человека с денежным эквивалентом нормальной для него жизни?
В качестве ключевой характеристики здесь рассматривается относительное превышение душевого субъективно нормального дохода над душевым действительным доходом. Относительная, потому что действительный доход - это фундамент для достижения желаемого дохода. Цена преодоления одной и той же абсолютной разницы при высоком доходе меньше, чем при низком.
Два рассматриваемых периода - 1994-95 гг. и 1995-96 гг. - примечательны тем, что за первый произошло общее снижение реальных (индексированных) доходов населения страны, а во втором - их повышение (по сравнению с предыдущим периодом). Такой характер изменений доходов зафиксирован как в данных мониторинга (Табл. 2), так и в данных Госкомстата.
Как мы видим, повышается среднее соотношение представлений о нормальном доходе и объективных характеристик дохода - от 4.17 в 1994 до 4.76 в 1995 и до 5.16 в 1996 г.10 Увеличение происходит за счет роста соотношения переменных внутри наименее обеспеченных групп. Такой характер изменения в соотношении субъективно нормального и действительного доходов между первой и второй волнами опросов объясняется более заметным снижением реального дохода по сравнению со снижением ДСНД, главным образом в первых четырех КВИНТИЛЯХ тогда как между второй и третьей волнами представления о нормальном доходе выросли в большей мере, чем действительный доход (Табл. 3), что и привело к увеличению их среднего соотношения.

Таблица 2. Средние значения индексированных доходов в разных квинтилях по душевому действительному доходу (в % к предыдущему опросу).

квинтили
1995
1996
(в указанном году)
ДДД
ДСНД
ДДД
ДСНД
1(самые бедные)
29.6
75.8
43.8
113.5
2
55.8
69.9
69.8
103.8
3
57.4
75.8
90.1
113.0
4
68.0
85.0
106.6
111.0
5 (самые богатые)
112.9
87.1
149.2
113.2
Вся совокупность
75.7
80.1
107.7
111.2


Можно назвать несколько причин, по которым представления о нормальном доходе изменялись.
Вследствие открытости общества произошли изменения в запросах, вызванные появлением новых образцов потребления, распространяемых средствами массовой информации или знакомых через собственный повседневный опыт (попутно отметим, что освоение современной западной культуры наиболее интенсивно происходит скорее именно в области потребления, чем в области трудовой деятельности).
Таблица 3. Соотношение душевых субъективно нормального и действительного доходов респондентов разного достатка.

квинтили по ДДД
1994
1995
1996
1-ый (самые бедные)
9.6
12.9
13.9
2-ой
3.6
3.9
4.3
3-ий
3.3
3.2
3.2
4-ый
2.8
2.9
2.7
5-ый (самые богатые)
1.9
2.1
1.9
Всего
4.2
4.7
5.2

Ослабление идеологического контроля государства за повседневной жизнью россиян привело к ослаблению контроля и за потребительскими ориентациями: стало можно хотеть много. При слабой насыщенности потребительского рынка (и при невозможности заполнить его в необходимых количестве и пропорциях в принципе) контроль государства над потреблением выражался в том числе через пропаганду "разумных" потребностей. Как результат - превышение желаемого дохода на одного члена семьи над реальным составляло не более половины от реального11 (а не в пять раз, как в 90-е г.г.).
Еще одна причина может заключаться в том, что реальный доход семьи становится главным средством доступа к материальным благам, таким, как жилье, санаторно-курортное лечение, автомобиль и прочим ранее дефицитным товарам, которые до 90-х г.г. можно было получить иными путями: через фонды общественного потребления или близость к каналам перераспределения. То есть возрастает ценность денег как таковых: то, что можно было "достать", теперь можно купить. Осознание этого факта влияет на представления о нормальном доходе.
Возможно также, что высокая инфляция в середине 90-х г.г. сделала проблематичным сбережение ради накопления денежных средств для крупных покупок. Поэтому респонденты желают иметь столько денег, сколько необходимо, чтобы как можно быстрее совершить желаемые покупки. Кроме того, снижение сберегательной активности, зафиксированное мониторингом12, привело к активизации сферы потребления в противовес к сфере сбережения. И как следствие - желанию иметь сейчас как можно больше денежных средств.
Обнаруживается устойчивая зависимость уровня притязаний от реального статуса в иерархии по душевому доходу: чем выше занимаемое индивидом положение, тем меньше разница между действительным и нормальным для него доходом. Тем не менее превышение ДСНД над ДДД характерно не для всех респондентов. В 1996 г. в 4,6% случаев (в 1995 - 4,2%, в 1994 - 5,6%) субъективно нормальный доход составлял менее 0,8 от действительного, а в 6,3% ответов (в 1995 - 7,7%, 1994 - 8,2%) был примерно равен ему, составляя от 0,8 до 1,2 действительного дохода. Однозначно выделить социальную группу, которой свойственен такой характер притязаний, нельзя: во всех опросах четкой зависимости низкого уровня притязаний к нормальному доходу от профессионального, образовательного, территориального и т.п. статусов не прослеживается. Но уверенно можно говорить, что равенство нормального и действительного доходов определяется высоким уровнем достатка. В 1996 г. 76,8% (79,0% в 1995 г. и 72,1 % в 1994 г.) из тех, кто считает нормальным доход, составляющий меньше 0,8 от действительного, входят в число 20% самых богатых респондентов. Среди тех, кто назвал нормальным доход, составляющий от 0,8 до 1,2 от действительного, доля богатых - 50,8% в 1996 г. (49,8% в 1995 г. и 37,9% в 1994 г.), а из четвертого квинтиля - 24,9% (26,5% и 33,9% соответственно).
Сокращение соотношения ДСНД:ДДД с увеличением дохода вплоть до превышения ДДД над ДСНД позволяет предположить, что существуют ограничители роста притязаний к нормальному доходу, под действием которых при росте первого второй увеличивается до определенного предела. Ограничителями роста могут выступать и социальный стандарт нормальной жизни, и тот факт, что высокий доход позволяет без проблем удовлетворять насущные потребности в жилье, питании, здоровье как таковых (то есть респонденты уже живут нормально), и любое повышение дохода удаляет их от "нормальности" к богатству. Наличие некоторого социального стандарта нормальной жизни, который возникает под воздействием достигнутого уровня потребления в обществе в целом и в поведении референтных в сфере потребления групп, придает относительный характер порогу денежного эквивалента нормальной жизни.
Как видно на рис. 1, представления о субъективно нормальном доходе растут параллельно росту действительного дохода, однако в представлении самых обеспеченных увеличение ДСНД прекращается несмотря на повышение ДДД.

Рис. 1. Средние значения душевых действительного и субъективно нормального доходов в разных доходных группах, 1996 г.

Примечание: Распределение душевого действительного дохода дробиться на 25 групп, а последняя группа делится еще на десять подгрупп. Для всех групп и подгрупп рассчитывается средние значения ДДД и ДСНД.

Такая же картина характерна и для предыдущих двух опросов. Предположение о том, что среди наиболее обеспеченных (25-ая группа) низким соотношением ДСНД:ДДД отличаются те, кто попал сюда из низких статусных групп, не успев изменить представления о величине нормального дохода, подтвердилось отчасти. Действительно, респонденты совершившие значительную восходящую мобильность по доходу, отличаются низким уровнем притязаний (среди них у трех пятых величина ДСНД ниже или примерно равна величине ДДД). Но одновременно такая же картина характерна и для тех респондентов, которые сохранили очень высокий статус по доходу в течение года. То есть большинство индивидов с устойчиво высоким доходным статусом утверждают, что нормально можно жить при более низком уровне обеспеченности, чем их собственный.
Субъективно нормальный и действительный доходы: сила взаимосвязи. Коэффициент корреляции Спирмана для количественных переменных, в данном случае душевых субъективно нормального и действительного доходов, равный 0.492, 0.480 и 0.457 (соответственно в 1994, 1995 и 1996 г.г.), говорит о наличии зависимости этих переменных: повышение действительного дохода предполагает повышение притязаний в абсолютных выражениях. Более детальное представление дает анализ таблицы сопряженности ранговых переменных (Табл. 4).

Таблица 4. Сопоставление объективной и субъективной иерархии по доходам в 1996 г.

Группы по действительному душевому доходу
Группы по субъективно нормальному душевому доходу (доля от среднего значения распределения)
Всего
(доля от средн. значения распределения)
1
2
3
4
5
6
7
1 (менее 0.25)
14.5
40.4
17.5
14.5
7.9
3.9
1.3
100.0
2 (0.26 - 0.5)
7.6
34.0
18.0
18.5
11.7
4.6
5.6
100.0
3 (0.51 - 0.75)
2.1
33.8
19.9
25.5
7.4
6.0
5.3
100.0
4 (0.76 - 1.00)
2.1
18.0
18.7
28.3
14.8
8.8
9.2
100.0
5 (1.01 - 1.25)
3.6
8.2
19.0
32.7
14.3
8.8
13.6
100.0
6 (1.26 - 1.75)
8.8
9.4
28.1
17.5
14.0
22.2
100.0
7 (больше 1.76)
0.4
6.3
7.5
15.4
14.2
18.8
37.5
100.0
Вся совокупность
4.4
24.5
16.5
22.6
11.8
8.4
11.7
100.0
Анализ таблиц сопряженности подтвердил предыдущий вывод: менее обеспеченные респонденты указывают субъективно нормальный доход из первых групп распределения. Например, половина респондентов из самых бедных семей указала субъективно нормальный доход в два раза меньше среднего, а две пятых респондентов из самых богатых семей выбрали субъективно нормальный доход из последней, самой богатой, группы. Соответственно, средний размер дохода предполагает и средний размер притязаний в абсолютных величинах. Свидетельством тесной связи ранговых переменных - объективной и субъективной доходных иерархий - является значение коэффициента ранговой корреляции Спирмена: 0.446 в 1996 г. (0.436 в 1995 г. и 0.447 в 1994 г.).
Сопоставление вышеописанных подходов к анализу связи дохода семьи и субъективно нормального дохода позволяет сделать следующий вывод: какой высокой ни была бы относительная разница между желаемым и действительным доходами, место семьи в субъективной иерархии по доходу в большинстве случаев близко к месту в объективной иерархии. Как бы много респонденты ни желали (в рамках нормальности, характерной для того социального статуса, который респондент занимает), выбор значения субъективно нормального дохода ограничен действительным доходом.
Статусная обусловленность представлений о нормальном доходе. Необходимо учитывать, что количественные оценки даются индивидами, потому эти оценки не только имеют в своей основе реальные характеристики дохода, но и испытывают влияние личностных особенностей индивидов. Из всего множества и разнообразия последних в данной работе были выбраны объективные характеристики социального статуса респондента: кроме душевого дохода, в анализ были включены размер личного дохода респондента (заработная плата, приработки, вознаграждения, пенсии, пособия, стипендии и т.п.), а также возраст, образование, место проживания респондента, основное занятие и тип собственности предприятия, на котором он/она работает. Важно было проверить исходное предположение о том, оказывают ли статусные различия непосредственное влияние на величину желаемого дохода или это влияние опосредуется доходом, который имеют семьи респондентов разного социального статуса.
При рассмотрении влияния на величину СНД как действительного дохода, так и статусных характеристик респондента предполагалось, что характеристики статуса могут выступать самостоятельными факторами предпочтений. Например, индивиды с одинаковым доходом, но с разным уровнем образования, будут называть разные величины субъективно нормального дохода.
Поскольку переменные "субъективно нормальный доход семьи", "действительный доход семьи", "личный доход респондента" и "размер семьи" количественные, для каждого квинтиля по совокупному доходу домохозяйства был проведен регрессионный анализ, который выявил тенденцию снижения значимости размера семьи и увеличения значимости действительного дохода в определении размера СНД с ростом материального положения семьи. Очевидно, и это подтверждено данными, более высокий совокупный доход имеют более многочисленные семьи. Обнаруженная тенденция может свидетельствовать о том, что при определении денежного эквивалента нормальной жизни респонденты из больших семей ориентируются скорее не на достигнутый уровень потребления каждого члена семьи, а в большей мере на размеры потребления всего домохозяйства.
Одномерный дисперсионный анализ показал, что различия в величинах душевого субъективно нормального дохода, называемых респондентами разных рангов всех частных статусных иерархий, значимы. Действительно, более высокое образование, более молодой возраст, большая степень урбанизации места жительства предполагает и большую величину ДСНД. Например, если принять средний душевой доход, который хотели бы иметь респонденты старше 70 лет в 1996 г. за единицу, то нормальный доход лиц до 30 лет будет равен 1,8. Субъективно нормальные доходы закончивших школу и имеющих высшее образование соотносятся как 1:1,8. Для жителей Москвы и Санкт-Петербурга нормальным считается доход, в два раза превышающий ДСНД жителей сельской местности. В среднем притязания к нормальному доходу работающих на государственном предприятии в 1,8 раз меньше притязаний работающих на собственном предприятии. Нормальный доход в представлении пенсионеров в 1,6 раз меньше нормального дохода работающих и в 2,6 раз меньше, чем в представлении предпринимателей.
Наибольшие различия проявились в притязаниях к нормальному доходу респондентов разного материального положения. Средний ДСНД, названный наиболее обеспеченными (из высшего квинтиля по ДДД), в 2,64 выше ДСНД, названного наименее обеспеченными. Сравнение стандартизованных, то есть приведенных к одной сравнимой величине, коэффициентов корреляции и F-отношений13 показало, что хотя различия в величине ДСНД связаны со статусными характеристиками, связь с действительным доходом гораздо сильнее.
Но является ли влияние характеристик социального статуса непосредственным или оно выражается через величину действительного дохода, которая обеспечивается социальным положением?

Таблица 5. Различия в величине среднего душевого субъективно нормального дохода респондентов разных социальных статусов и статуса по душевому доходу (в руб., 1996 г.; в паре сравниваемых значений меньшее принято за 1).

Характеристики социального
вниутриквинтильная
дифференциация
межквинтильная
дифференциация
статуса
I квинтиль
V квинтиль
I квинтиль
V квинтиль
Москва, Санкт-Петербург
Сельские поселения*
1.5
1.0
1.6
1.0
1.0
1.0
1.9
1.8
Пенсионеры
Работающие
1.0
1.2
1.0
1.8
1.0
1.0
1.5
2.2
Образование ниже среднего
Высшее
1.0
1.4
1.0
1.4
1.0
1.0
1.7
1.8
До 30 лет
61 год - 70 лет
1.1
1.0
1.9
1.0
1.0
1.0
2.5
1.5

Выяснилось, во-первых, что более высокий размер субъективно нормального дохода указывают члены той статусной группы, которая имеет более высокий средний действительный доход. Во-вторых, представления о нормальном доходе респондентов одного уровня материальной обеспеченности, но разного социального статуса, различаются слабее, чем представления индивидов одинакового статуса, но стоящих на разных ступенях иерархии по доходу (Табл. 5).
Во мнениях более обеспеченных респондентов больше дифференциации, чем во мнениях менее обеспеченных. Это подтвердил и одномерный дисперсионный анализ (Табл. 6).

Таблица 6. Дифференциация душевых субъективно нормального и действительного доходов в крайних квинтилях в зависимости от статуса респондента (F-отношения; в скобках указаны число степеней свободы и уровень значимости)

Характеристики социального
Душевой субъективно нормальный доход
Душевой действительный доход
статуса
I квинтиль
V квинтиль
I квинтиль
V квинтиль
1994
Образование
0.394 (3; 0.757)
4.619 (3; 0.003)
0.621 (3; 0.602)
0.297 (3; 0.828)
Степень урбанизации населенного пункта

4.710 (4; 0.001)

4.303 (4; 0.002)

11.636 (4; 0.000)

0.742 (4; 0.564)
Характер экономической активности
0.995 (7; 0.434)
2.843 (7; 0.006)
3.108 (6; 0.005)
7.796 (6; 0.000)
Возраст респондента
1.674 (5; 0.139)
7.142 (5; 0.000)
3.865 (5; 0.002)
4.199 (5; 0.001)
Форма собственности предприятия - места работы респондента



1.945 (4; 0.101)


3.247 (4; 0.012)

2.200 (4; 0.068)

1.430 (4; 0.223)
(Продолжение таблицы 6.)
Характеристики социального
Душевой субъективно нормальный доход
Душевой действительный доход
статуса
I квинтиль
V квинтиль
I квинтиль
V квинтиль
1995
Образование
1.010 (3; 0.388)
0.491 (3; 0.689)
1.648 (3; 0.178)
1.480 (3; 0.219)
Степень урбанизации населенного пункта

0.534 (4; 0.711)

2.780 (4; 0.026)

5.935 (4; 0.000)

1.234 (4; 0.296)
Характер экономической активности

0.966 (7; 0.455)

3.315 (7; 0.002)

4.715 (5; 0.000)

20.298 (6; 0.000)
Возраст респондента
0.875 (5; 0.498)
3.600 (5; 0.003)
3.719 (5; 0.000)
2.611 (5; 0.024)
Форма собственности предприятия - места работы респондента


2.030 (4; 0.089)


2.186 (4; 0.069)

0.509 (4; 0.729)

1.169 (4; 0.324)
1996
Образование
3.368 (3; 0.018)
2.352 (3; 0.071)
1.717 (3; 0.162)
1.315 (3; 0.269)
Степень урбанизации населенного пункта

2.014 (4; 0.091)

7.539 (4; 0.000)

3.272 (4; 0.011)

1.766 (4; 0.134)
Характер экономической активности

0.973 (8; 0.456)

5.004 (8; 0.000)

2.278 (7; 0.027)

4.228 (7; 0.000)
Возраст респондента
0.430 (5; 0.828)
6.002 (5; 0.000)
1.382 (5; 0.230)
1.040 ( 5; 0.393)
Форма собственности предприятия - места работы респондента


1.198 (4; 0.310)


6.774 (4; 0.000)

2.006 (4; 0.092)

5.983 (4; 0.000)
При достаточно высокой вариативности действительного дохода в зависимости от статуса внутри первого квинтиля величина субъективно нормального дохода от социальных характеристик не зависит. У респондентов с высоким достатком мнение о величине нормального дохода варьирует во всех опросах в зависимости от возраста, места жительства, характера занятости и форм собственности предприятий, на которых они работают. И степень дифференциации мнений выше степени дифференциации действительного дохода. Все это указывает на то, что бедность уравнивает мнения людей разного образования, занятия и разных поколений.
Однако притязания характеризуются не только абсолютной величиной субъективно нормального дохода, но и отношением данной величины к действительному доходу (уровнем притязаний). В среднем субъективно нормальный доход в статусной группе тем выше, чем выше в ней средний действительный доход. Как выяснилось раньше, по мере увеличения действительного дохода снижается соотношение ДСНД:ДДД, однако по мере увеличения средних значений ДДД на разных ступенях частных статусных иерархий линейного снижения не происходит. То есть внутри каждого ранга колебания индивидуальных уровней притязаний к нормальному доходу велики. Исключение составило изменение уровней притязаний в разных возрастных группах: наблюдается тенденция, устойчивая во всех трех опросах: с достаточно высокой величины (5,9 в 1996 г.) уровень притязания молодежи до 30 лет поднимаются еще выше (до 7,4) у респондентов более старшего возраста и начинает снижаться у респондентов старше 51 года, достигая минимальной отметки в ответах лиц старше 71 года (3,1 в 1996 г.). При этом самый высокий уровень притязаний обнаруживают те группы, которые в среднем наиболее обеспечены (Рис. 2), то есть те, в которых следовало бы ожидать более низкого уровня притязаний.
Таким образом, можно утверждать, что возраст респондента выступает значимым самостоятельным фактором формирования притязаний. Рассмотрение количественных показателей обеспеченности предметами длительного пользования, транспортными средствами и недвижимостью показало, что наибольшими запросами отличаются как раз те возрастные группы, которые имущественно более обеспечены, то есть факт накопления имущества не снижает притязаний к нормальному доходу.

Рис.2. Соотношение действительного и субъективно нормального доходов
в разных возрастных группах

Субъективно нормальный доход отражает потребительский потенциал респондентов как готовность увеличить потребление при увеличении дохода (потребление как текущее, так и направленное на обновление имущества). Более молодой возраст предполагает не только более быстрое усвоение новых стандартов материального потребления, но и в целом более активное отношение к окружающей действительности и стремление утвердиться в ней, что проявляется среди прочего в повышенном "потребительском темпераменте": молодые респонденты охвачены "азартом потребления", тогда как более старшим респондентам многого "уже не надо".

Данные панельного обследования, фиксирующие характеристики одной и той же совокупности респондентов через определенный временной интервал, позволяют решать задачи, неразрешимые при других видах исследований. Выше уже показано, как изменялся доход у индивидов разного достатка на протяжении двух лет, что можно было рассчитать только на основе панельных данных. Но целью второго этапа проекта является рассмотрение прежде всего динамики субъективно нормального дохода.
Снижение индексированных действительных душевых доходов между первым и вторым опросами произошло у 70,7% рассматриваемых домохозяйств, увеличение - у 29,3%. Между второй и третьими опросами соотношение изменилось: уменьшение зафиксировано у 45,2% домохозяйств, повышение - у 54,8%. Экономическая ситуация в стране, выражающаяся на индивидуальном уровне изменением реальных доходов, оказалась мощным фактором изменение притязаний к нормальному доходу: в период общего снижения доходов снижение притязаний произошло во всех квинтилях, даже в высшем, где реальный доход увеличился. И наоборот, в период общего повышения дохода увеличение притязаний произошло также во всех доходных группах, в том числе и в тех, где реальный доход уменьшился (см. табл. 2). Приведенные данные подтверждают зависимость индивидуальных притязаний к нормальному доходу от макросоциальных явлений.
Масштабы снижения или увеличения реального душевого дохода в разных семьях различны. Размер его изменения отражается на величине изменения субъективно нормального дохода. Была рассчитана "предельная склонность к нормальному доходу", которая показывает изменение величины ДСНД на единицу изменения ДДД. Полученные данные подтвердили обнаруженные ранее тенденции (Табл. 7).
Судя по знаку медианных значений предельной склонности к нормальному доходу в разных группах, в первый период величина субъективно нормального дохода снизилась при любом изменении реального дохода. Но если при максимальных приростах реального дохода представления о нормальном доходе изменились минимально (практически остались на том же уровне, что и год назад), то максимальная склонность к снижению представлений о нормальном доходе присуща группам с небольшой величиной изменения реального дохода.
Во втором опросе максимальное снижение реальных доходов вызвало лишь сохранение притязаний на прежнем уровне, тогда как во всех остальных группах наблюдается увеличение представлений о нормальном доходе.
Таблица 7. Медианные значения изменения величины душевого субъективно нормального дохода на единицу изменения душевого субъективно нормального дохода

Изменение индексированного действительного душевого дохода (в руб.)
Изменение индексированного субъективно нормального дохода на единицу изменения ДДД
1994-95 гг.
1995-96 гг.
Снижение на 500 тыс. руб. и более
0.5741
0.0368
Снижение от 250 тыс. до 499тыс. руб.
0.6980
0.0430
Снижение от 0 до 249 тыс. руб.
1.6299
-0.3178*
Увеличение от 1 до 250 тыс. руб.
-1.1735
0.6222
Увеличение от 251 тыс. до 500 тыс. руб.
-0.0844
0.5335
Увеличение на 501 тыс. руб. и более
-0.0336
0.3638

При описанной зависимости связь размера абсолютного изменения реального душевого дохода в семье и размера изменения субъективно нормального дохода оказывается не очень сильной: коэффициент Спирмена, отражающих зависимость величин изменений доходов с 1994 по 1995 гг., равен 0,188, а с 1995 по 1996 гг. - 0,133. Можно предположить, что эта связь сильнее в подгруппах, где налицо условия для стабильного материального положения, то есть его неизменности или устойчивого роста или снижения. В период проведения исследования основным фактором мобильности домохозяйств в доходной иерархии являлась нерегулярность выплаты заработной платы. Исходя из того, что представления о нормальном доходе не только являются функцией действительного дохода, но и испытывают влияние личностных особенностей респондента, индикатором наличия задолжностей по оплате труда в семье выступало наличие задолжностей у респондента.
Действительно, при постоянстве выплат заработной платы изменения субъективно нормального дохода в большей мере связаны с изменением реального дохода, чем при нерегулярности оплаты труда. Но параметры уравнений регрессий указывают и на тот факт, что представление о нормальном доходе выступает отчасти как самостоятельная величина: обнаруживается сильная зависимость притязаний в текущем году от притязаний в предыдущем. И величина эта стремится к равновесию: низкий субъективно нормальный доход в начале периода предполагает большее его изменение за год, и наоборот, высокий субъективно нормальный доход претерпевает незначительные изменения (Табл. 8).
Иными словами, анализ динамики представлений о денежном эквиваленте нормальной жизни выявил их самостоятельный, социально обусловленный характер, что проявляется во-первых, в слабой зависимости от изменений реального дохода на уровне домохозяйства и в большей зависимости от изменения уровня жизни в целом в стране и во-вторых, в более тесной связи представлений в разные годы между собой по сравнению со связью с действительным доходом в эти годы.
Однозначную оценку этому явлению дать трудно. С одной стороны, это более слабая "привязка" к индивидуальному доходу открывает больше возможностей для формирования притязаний населения. Но с другой стороны, это свидетельствует об унифицированности представлений о нормальной жизни, что затрудняет субъективную адаптацию к материальным условиям жизни на каждом уровне материальной обеспеченности.
Другая группа задач анализа представлений о нормальном доходе в динамике была нацелена на рассмотрение возможности достижения того дохода, который указывался как нормальный. Иными словами, величина субъективно нормального дохода выступает как притязание, что подразумевает наличие как желаемого объекта, так и стремления к нему14. В анализ были включены лишь те индивиды, у которых соотношение СНДС:ДДС (то есть семейных доходов - тех величин, что указывал респондент) было больше или равно единице, а это предполагает сохранение

Таблица 8. Параметры уравнений регрессии, отражающие связь изменения реального и субъективно нормального доходов для разных групп работающих (по наличию задолжностей в оплате труда).

Переменные уравнения регрессии
1994 - 1995
1995 - 1996
Группы по
наличию
Зависимая переменная: душевой субъективно нормальный доход в конце периода
задолжностей в
Независимые переменные
оплате труда по основному месту работы
Изменение реального дохода за период (на тыс. руб.)
Душевой субъективно нормальный доход в начале периода
Изменение реального дохода за период (на тыс. руб.)
Душевой субъективно нормальный доход в начале периода
Долг в время двух опросов
0.012 (0.834)
0.392 (0.000)
0.062 (0.229)
0.445 (0.000)
Долг в первый год
- 0.079 (0.314)
0.561 (0.000)
0.082 (0.344)
0.740 (0.000)
Долг во второй год
0.085 (0.303)
0.282 (0.001)
0.017 (0.767)
0.446 (0.000)
Долга нет
0.088 (0.035)
0.493 (0.000)
0.120 (0.023)
0.330 (0.000)
Все работающие
0.057 (0.053)
0.439 (0.000)
0.087 (0.004)
0.388 (0.000)
Зависимая переменная: изменение субъективно нормального дохода за период (на тыс. руб.)
Независимые переменные
Изменение реального дохода за период (на тыс. руб.)
Душевой субъективно нормальный доход в начале периода
Изменение реального дохода за период (на тыс. руб.)
Душевой субъективно нормальный доход в начале периода
Долг в время двух опросов
0.010 (0.834)
- 0.705 (0.000)
0.044 (0.229)
- 0.765 (0.000)
Долг в первый год
- 0.079 (0.314)
- 0.613 (0.000)
0.123 (0.334)
0.007 (0.959)
Долг во второй год
0.081 (0.303)
- 0.376 (0.000)
0.019 (0.767)
- 0.140 (0.032)
Долга нет
0.075 (0.035)
- 0.664 (0.000)
0.118 (0.023)
- 0.371 (0.000)
Все работающие
0.050 (0.053)
- 0.609 (0.000)
0.085 (0.004)
- 0.423 (0.000)
либо повышение реальных доходов за год. Сохранение или повышение реальных доходов может осуществляться либо за счет усилий респондента (реальный - индексированный согласно индексу цен - личный доход респондента увеличился, а доход остальных членов семьи сохранился или уменьшился); либо за счет усилий других членов семьи (реальный личный доход респондента не увеличился, а суммарный реальный доход остальных членов домохозяйства повысился); либо за счет всех членов семьи, в том числе и респондента (неуменьшение реального дохода произошло у всех членов семьи). Соответственно, все домохозяйства были разделены на шесть типов:
I. В текущем году субъективно нормальный доход семьи предыдущего года достигнут, при этом реальный доход семьи увеличился или сохранился за счет респондента или всех членов семьи (подразумевается участие респондента).
II. Реальный доход семьи в текущем году превышает субъективно нормальный предыдущего года; материальное положение семьи улучшилось или не изменилось за счет респондента или всех членов домохозяйства.
III. В текущем году достигнут субъективно нормальный доход семьи предыдущего года, но реальный доход семьи увеличился или не изменился за счет только других членов семьи.
IV. Реальный доход семьи в текущем году превышает субъективно нормальный предыдущего года, однако материальное положение улучшилось или сохранилось за счет других членов семьи.
V. Материальное положение семьи не понизилось, но субъективно нормальный доход предыдущего года не достигнут.
VI. Реальный доход семьи снизился.
Число домохозяйств, попавших в первые четыре типа в 1994-1995 гг. очень мало, и представить достоверные статистические данные проблематично, поэтому вся информация касается 1995-1996 гг. За это время 8,3% домохозяйств достигли или превысили доход, который их члены сочли нормальным год назад (1,9; 3,6; 1,0; 1,8 соответственно для первых четырех типов), 47,2% не ухудшили свое материальное положение, но не достигли субъективно нормального дохода, и в 44,5% домохозяйств суммарный реальный доход снизился. Закономерен вопрос: за счет чего происходит достижение СНДС, если он рассматривается как цель экономической деятельности домохозяйства?
Респонденту, чтобы способствовать достижению дохода, который он сам счел нормальным, необходимо проявить большую трудовую активность: полностью сменить статус по занятости, так и сменить место работы (Табл. 9).

Таблица 9. Основные характеристики домохозяйств, в разной мере приблизивших реальный доход 1996 г. к субъективно нормальному доходу 1995 г. (доля в каждом типе).

Типы домохозяйств
За счет респондента или всех членов семьи
За счет остальных членов семьи
Материальное положение не

Материальное
СНДС достигнут (I)
СНДС превышен (II)
СНДС достигнут (III)
СНДС превышен (IV)
Ухудшилось, но СНДС не достигнут (V)
Положение ухудшилось (VI)
С 1995 по 1996 гг. появилась дополнительная работа

0.0

6.9

0.0

0.0

4.2

1.6
В 1996 г. вышел на работу *

8.6

11.9

0.0

9.1

5.4

4.8
За год сменил работу

16.7

29.7

0.0

20.8

20.4

15.4
Не имел долгов по оплате труда на основном рабочем месте в 1995 и 1996 гг.

66.7

57.1

42.9

14.3

36.4

30.8
Имел долги по оплате труда в 1995 г.

6.7

14.3

14.3

0.0

7.7

6.5
Имел долги по оплате труда в 1996 г.

13.3

10.7

28.6

28.6

21.5

31.3
Имел долги по оплате труда в 1995 и 1996 гг.

13.3

17.9

14.3

57.1

33.7

31.1
Соотношение СНДС:ДДС в 1995 г.
<1.1
8.6
9.2
10.5
9.1
0.1
3.9
1.1 - 2.0
60.0
52.3
47.4
63.6
19.2
29.9
2.01 - 3.00
22.9
16.9
21.1
15.2
26.4
25.8
3.01 - 4.00
2.9
9.2
10.5
3.0
14.9
12.6
4.01 - 5.00
2.9
3.1
5.3
3.0
9.3
8.3
> 5.00
2.9
9.2
5.3
6.1
30.1
12.4
в среднем
1.97
2.75
2.31
2.21
6.33
3.48

Сравнение с семьями, лишь улучившими материальное положение, показывает, что регулярность в оплате труда является непременным условием достижения желаемого дохода. То есть только в ситуации стабильности финансовых поступлений в домохозяйство возможно целенаправленное осуществление стремлений улучшить свое материальное положение.
Как видно из характеристик типов IV и V, слабая трудовая мобильность респондентов и появление долгов в оплате их труда не всегда служит препятствием для увеличения реальных доходов семьи: усилия остальных членов семьи могут компенсировать слабость финансовых поступлений, обеспечиваемых респондентом.
Обращает на себя внимание тот факт, что у индивидов из семей, достигших за год субъективно нормальный доход предыдущего года, относительно низкий уровень притязаний в начале периода: соотношение СНДС:ДДС равно 2-2,5. Как будет показано дальше (Табл. 10), это скорее показатель не того, что лишь при низком уровне притязаний легче достичь желаемого, а того, что более низкий уровень притязаний характерен для тех респондентов, кто не имеет долгов по оплате труда.

Таблица 10. Соотношение СНДС:ДДС в разных группах в зависимости от наличия долгов в оплате труда*
Наличие долга в оплате труда по
Соотношение СНДС:ДДС в разных группах в зависимости от наличия долгов в оплате труда
Основному месту работы респондента

менее 1.1

1.1 - 2.0

2.01-3.00

3.01-4.00

4.01-5.00

Выше 5
1994 г., все респонденты "Анкеты взрослого члена семьи"
Долг есть
11.3
22.2
19.8
12.5
7.4
26.8
Долга нет
9.9
31.0
23.6
11.4
7.6
16.5
1994 г., в том числе все респонденты "Анкеты семьи"
Долг есть
10.3
23.6
19.6
12.1
7.2
27.2
Долга нет
11.2
30.4
23.6
10.8
6.8
17.3
1995 г., все респонденты "Анкеты взрослого члена семьи"
Долг есть
9.6
19.4
20.1
10.6
9.5
30.8
Долга нет
9.6
27.2
25.4
11.9
8.5
17.4
1995 г., в том числе все респонденты "Анкеты семьи"
Долг есть
9.2
21.4
21.6
9.9
8.6
29.3
Долга нет
10.1
24.4
25.8
11.6
8.6
19.5
1996 г., все респонденты "Анкеты взрослого члена семьи"
Долг есть
8.0
19.4
16.4
15.0
8.4
32.8
Долга нет
9.4
30.2
23.3
13.4
8.1
15.5
1996 г., в том числе все респонденты "Анкеты семьи"
Долг есть
8.8
20.5
14.9
13.8
8.6
33.5
Долга нет
9.3
28.8
23.9
13.8
9.1
15.1

По мере того как инфляционная составляющая изменения реальных доходов уменьшает свое влияние (наблюдается снижение темпов инфляции за два года, прошедших между первым и третьим опросами), задержки в выплате заработной платы становятся все более значимым фактором ухудшения материального положения семьи. Осознание этого проявляется в том, что параллельно растет зависимость уровня притязаний от наличия долга в оплате труда: если он есть, разница между действительным и желаемым доходами гораздо выше. Драматичность ситуации заключается в том, что высокий уровень притязаний не стимулирует конструктивной трудовой активности: за последующий год меняют место работы или находят дополнительную работу одинаковая доля индивидов во всех группах по уровню притязаний. Соотношение субъективно нормального и действительного доходов скорее отражает ориентацию на невыплаченные деньги, ожидание их получить, что свидетельствует о пассивности экономического поведения домохозяйства. Приспосабливаясь жить в отсутствии регулярной зарплаты на скудные денежные средства или на продукция личного подсобного хозяйства, при выплате денег домохозяйство действительно улучшает на время свое материальное положение, и в результате такой способ абсолютной мобильности по доходу может рассматривается как единственный из возможных. Более всего это вероятно в сельской местности, монофункциональных и малых городах, где предложение рабочих мест ограничено.

* * *

Обобщая все изложенное выше, можно сделать следующие выводы:
* Выбор величины субъективно нормального дохода ограничен действительным материальным положением: какой высокой ни была бы относительная разница между желаемым и действительным доходами, место семьи в субъективной иерархии по доходу в большинстве случаев близко к месту в объективной иерархии.
* Действительный доход задает рамки ограничения субъективно нормального дохода, но внутри этих рамок последний предстает относительно самостоятельной величиной: он теснее связан с представлениями о нормальном доходе в другие годы, чем с действительным доходом в этом же году и практически не зависит от динамики реального дохода.
* Сокращение относительной разницы между действительным и субъективно нормальным доходами по мере улучшения материального положения домохозяйства позволяет предположить, что существуют пределы роста величины нормального дохода. Такими ограничениями могут выступать как сам факт того, что при высоком доходе человек уже живет нормально, так как удовлетворены его потребности в питании, жилье и т. п., так и господствующий в обществе стандарт потребления, достигнутый уровень потребления в целом.
* О социальной зависимости представлений о нормальном доходе говорит тот факт, что при масштабных изменениях реальных доходов в обществе представления меняются в очень слабой зависимости от изменений доходов на индивидуальном уровне и денежный эквивалент нормальной жизни в равной мере снижается или повышается в группах с разной степенью изменения дохода.
* Дифференциация представлений о нормальном доходе в зависимости от статуса среди малообеспеченных респондентов практически отсутствует несмотря за статистически значимую дифференциацию действительных доходов: бедность уравнивает во мнениях людей разного образования, занятия и разных поколений.
Задержки выплат заработной платы являются неотъемлемой характеристикой российской действительности в середине 1990-х гг. Их наличие затрудняет осуществление конструктивной трудовой активности: высокой уровень притязаний отражает не ориентацию на смену рабочего места или поиск дополнительной работы, а ориентацию на невыплаченные деньги и ожидание выплаты долгов. А так как достижение за год нормального дохода, названного за предыдущий год, наиболее вероятно при стабильности денежных поступлений в семью, целенаправленное улучшение материального положение затруднено при масштабных невыплатах зарплаты.


О.А.Александрова
СОВРЕМЕННЫЙ ИДЕЙНЫЙ КОНТЕКСТ СТАНОВЛЕНИЯ РОССИЙСКОГО СРЕДНЕГО КЛАССА

Проблема

Н
аличие и положение среднего класса в обществе является одним из индикаторов уровня развития экономики и характера политической системы. Значительный средний класс свидетельствует об относительном благополучии страны и, в свою очередь, способствует ему. Формирование массового среднего класса на всех этапах реформ в России декларировалось как одна из целей преобразований.
Однако в результате реформ одна часть бывшего "советского среднего класса" утратила материальный и социальный статус и (в значительной степени) возможности для его восстановления. Другая часть, хотя и сохранилась экономически (в основной массе - с потерей или резким снижением профессионально-квалификационного уровня), по-прежнему не является значимым субъектом политического процесса и не влияет на принятие властных решений.
Наличие в российском обществе значительной массы атомизированных индивидуумов, относимых к среднему классу по ряду существенных признаков, не привело к формированию "среднего класса" как интегрированного субъекта, выполняющего в обществе специфическую экономическую и социально-политическую роль.
Что же препятствует превращению атомизированной массы индивидуумов в нечто целое, объединяемое понятием "средний класс"?
При попытках ответить на этот вопрос чаще всего речь идет об одной стороне процесса - формировании экономических основ среднего класса. Однако история становления обществ с сильным средним классом и его кризисов говорит о достаточно самостоятельной роли, которую играет в его судьбе и другая - идейная - основа1.
Специфика данного исследования состояла в том, что основное внимание было обращено как раз на идейный контекст, в котором проходило становление российского среднего класса.
Важным признаком последнего в плане возможности исполнения его специфической общественной функции является ориентация относимых к нему индивидуумов на личные достижения в равной конкурентной борьбе. Такая установка является интегрирующей, присущей значительному числу тех, кто не может рассчитывать на изменения "правил игры" персонально в их пользу.
Потому идейный фон изучался на предмет представленности и выраженности в нем идей и сведений о способах реализации интересов тех групп индивидуумов, которые объединены подобной ориентацией.

Методика исследования
Анализ основных факторов, способствовавших становлению среднего класса и преодолению его кризисов в развитых странах Запада2, позволил очертить круг специальных вопросов, требующих особого внимания при изучении идейного контекста становления российского среднего класса. Они были сформулированы следующим образом:
- отношение к участию в политическом процессе и к основным политическим институтам;
- отношение к проблеме контроля за властью и к необходимости и возможности социального контроля в обществе в части исполнения требований общественного договора;
- представления об индивидуализме и солидарности и ряд других.
Выбор метода исследования идейного контекста был продиктован следующими соображениями. Известно, что начавшиеся более 10 лет назад социально-экономические и политические реформы не были инициированы снизу. Следовательно, можно предполагать, что в обществе, к началу преобразований не вызрела достаточно цельная система взглядов, касающаяся фундаментальных основ иного общественного порядка. В такой ситуации весьма серьезное значение в процессе формирования массового сознания приобретает информация, получаемая через средства массовой коммуникации. Поэтому идейный контекст, в котором все годы реформ находился потенциальный российский средний класс, изучался посредством контент-анализа материалов СМИ с апреля 1989 по сентябрь 1998 г.
К кодированию текстов были привлечены профессиональные социологи и политологи - аспиранты Института социологии и Института Европы Российской Академии Наук.
Временной интервал, в рамках которого производилась случайная выборка исследуемых изданий, был разделен на два периода, результаты исследования по которым сопоставлялись между собой.
Первый начинается с романтической эпохи первых демократических выборов в союзный парламент (апрель 1989 года) и заканчивается декабрем 1991-го - преддверием российских реформ. Второй начинается со стартом радикальной реформы (январь 1992) и продолжается до августа 1998. Ограничение именно этой датой связано с тем, что разразившийся кризис вызвал всплеск полных рефлексии публикаций, что очевидно могло оказать серьезное искажающее воздействие на результаты анализа по периоду в целом.
Что касается выбора исследуемых изданий, а таковыми стали ежедневная газета "Известия", еженедельники "МН" и "АиФ", то он осуществлялся на основе следующих соображений. Во-первых, эти издания выходили на протяжении всего исследуемого периода. Во-вторых, интерес представляли издания так называемой "демократической ориентации": показательным для данного исследования является то, какие идеи пропагандируются именно такими СМИ. Кроме того, за исследуемый период эти издания выступали, хотя и в разной степени, в роли как оппозиционной, так и лояльной сменяющимся режимам прессы. В третьих, все эти издания являются достаточно массовыми.
Аудитория этих изданий вполне может считаться "среднеклассовой".
Выборка за каждый из двух исследуемых периодов состояла из 96 газет (по 32 номера каждого издания). Поскольку выбранные для сопоставления периоды имеют разную продолжительность, процедура выбора изучаемых изданий устанавливалась различная для каждого из периодов. Кроме того, для снижения искажающего воздействия на результаты экстраординарных событий при расчете выборки был предусмотрен необходимый временной сдвиг между изданиями.
Рассмотрим полученные результаты.

Отношение к участию граждан в политическом процессе
Предполагалось, что характерная для СМИ в первом периоде тенденция побуждающего, поощряющего отношения к участию граждан в политическом процессе сменилась на втором этапе тенденцией создания негативного отношения к интересу и участию в политике, поощрения политической индифферентности, поощрения политической апатии.
Задачей здесь стало выявление суждений, выражающих позитивное3, либо негативное4 отношение к участию в политике.
Результаты исследования подтвердили гипотезу. Так, во втором периоде зафиксировано троекратное уменьшение числа указаний на участие в политике как на необходимое условие реального функционирования демократии (в "Известиях" - с 14 до 4, в "АиФ" - с 13 до 4, в "МН" - с 31 до 19, причем 7 из 19 подобных суждений пришлись на публикации, вышедшие в "МН" в преддверии апрельского референдума 1993-го года).
Примерно таково же снижение во втором периоде числа упоминаний об интересе к политике и участии в ней как составляющих позитивного образа представителя "среднего класса".
Что же касается побуждений к участию в виде указаний на наличие в этом прагматического смысла, то исследование показало отсутствие во всех трех изданиях выраженной тенденции к изменению ("Известия": 8 в первом периоде и 7 во втором, "АиФ": 5 - 5, "МН": 13 - 11).
По другим категориям анализа, характеризующим позитивное отношение к участию граждан в политическом процессе значимых результатов, общих для всех трех изданий, не выявлено.
Обнаруженные тенденции изменений в категориях поощряющего отношения коррелируют с результатами, полученными при анализе изменений показателей, характеризующих отношение негативное. Особенно ярко выраженные тенденции проявляются в категории "указания на политику как на совершенно отдельную и далекую от жизни большинства граждан сферу, не имеющую к их жизни непосредственного отношения" в "Известиях" (0 к 5) и "МН" (1 к 10).
Столь же однозначный результат обнаружен и в категории, связанной с темой политического участия в образе "среднего класса". Если "аполитичность" в позитивном образе представителя "среднего класса" вовсе отсутствовала в "Известиях" за первый период, то во втором было обнаружено 5 подобных суждений; в "МН" соответственно 3 суждения и 12.
"АиФ" не дают выраженной картины по каждой из несущих отрицательное отношение категорий. Но при суммировании результатов по всему блоку показателей негативного отношения к участию в политическом процессе здесь также обнаруживается достаточно явная тенденция к возрастанию во втором периоде негативно заряженных суждений: от 3 к 14. Аналогичны суммарные показатели для "Известий" - 6 к 19, для "МН" - 26 к 55.
Таким образом, во всех рассматриваемых изданиях зафиксирована выраженная тенденция изменения пропагандируемого отношения к участию граждан в политическом процессе с позитивного в 1989-1991 гг. на негативный в 1992-1998 гг.

Отношение СМИ к основным политическим институтам
Была выдвинута гипотеза о принижении СМИ значения институтов представительной демократии, и даже их дискредитации, и одновременном гипертрофировании положительной роли исполнительной власти. Для ее проверки был разработан весьма детальный кодификатор.
В результате в разделе "Общественная значимость институтов власти" установлено изменение отношения на противоположное во всех трех рассматриваемых изданиях по показателю "указание на важную государственную и общественную функцию института (ветви) власти". Сначала однозначным преимуществом в акцентировании такой роли обладали органы законодательной власти, а затем - с той же пропорцией 1 к 2 или 1 к 3 исполнительной власти. (В "Известиях" за первый период было зафиксировано 15 суждений, подчеркивающих важность первой и 6- в отношении исполнительной власти, во втором же периоде картина противоположная; "АиФ" дают соотношение 9 к 3 в пользу представительной власти в первом периоде, и 4 к 9 в пользу исполнительной - во втором; "МН" соотвественно 14 к 4 и 10 к 23.)
Обнаружена тенденция преимущественного пропагандирования деятельности и достижений исполнительной власти (параметр "указания на достижения и положительные результаты деятельности или самого факта существования института"). Причем диспропорция в освещении деятельности двух ветвей власти во второй период гораздо выше. (Сначала на положительные результаты деятельности законодательных органов власти "АиФ" указывали 15 раз, а на достижения исполнительной - 8, а потом на 11 положительных высказываний о деятельности исполнительной власти приходится лишь 1 суждение в пользу институтов представительной демократии; у "Известий" соответственно 20 к 20 - в первом периоде и 2 к 20 - во втором; в "МН": от 19 к 19 в первом периоде и 8 к 23 - во втором).
По параметру "указания на обязательное наличие аналогичных институтов в развитых странах, на примеры эффективности их деятельности" постоянство приоритета по отношению к институтам исполнительной власти установлено в "МН": 6 к 26 в первый период и 3 к 15 - во второй. Относительно "Известий" и "АиФ" сделать какие-либо выводы на этот счет оказалось невозможным в силу малого количества попавших в выборку суждений.
В смысловом блоке "Вес и влиятельность" обнаружена выраженная тенденция к акценту на приоритете исполнительной власти в категории "обязательность для исполнения решений органов одной из ветвей власти, наличие у них рычагов для проведения своих решений в жизнь" (в "Известиях" за первый период оказалось 11 суждений в пользу обязательности и уверенности в исполнении решений органов законодательной власти и 4 суждения - в пользу решений власти исполнительной, за второй соотношение стало 1 к 8; в "АиФ" за первый период соотношение 7 к 4, второй - 4 к 7; для "МН" - 7 к 4 и 0 к 11.)
Аналогичная явная тенденция для "МН" и "Известий" выявлена и по параметру "указания на важность решений ветви власти". (Если сначала в "МН" было обнаружено 7 суждений о решениях законодателей, и 3 - исполнительной ветви власти, то позже соотношение стало 9 к 19; в "Известиях": в первом периоде счет 18 к 7 в пользу законодательной ветви власти, во втором - 2 к 23 - в пользу исполнительной; в "АиФ" - 4 к 7 и 1 к 5.)
По параметру "указание на важность результатов выборов в органы каждой из ветвей власти" о переносе внимания аудитории на значение исполнительной власти можно уверенно говорить применительно к "МН" (в них зафиксировано 6 суждений, указывающих на "судьбоносность" результатов выборов в законодательные органы власти и 1 - в исполнительные, а позже соотношение оказалось 9 к 23 в пользу выборов исполнительной власти; Об "АиФ" в силу малого количества случаев говорить о тенденции можно лишь с оговорками: в первом периоде соотношение было 3 к 0, во втором - 0 к 2).
В категории "указания на наличие у ветви власти значимых неформальных рычагов воздействия на другую ветвь власти" ярко выраженная тенденция усугубления приоритета исполнительной власти выявлена у "АиФ" и "МН" (выборка "АиФ" в первом периоде содержит 5 суждений о наличии таких рычагов в руках законодателей и 7 - в руках исполнительной власти, во второй период 11 против 2 в пользу исполнительной власти; аналогичная пропорция и в "МН" - 5 суждений в пользу представительной власти и 8 - исполнительной; во второй преимущества явно на стороне исполнительной власти - 10 к 2 в пользу законодательной; "Известия" показали примерно равные возможности у каждой из ветвей власти в течение всего исследуемого интервала времени).5
Что касается категории "профессионализм и компетентность", то во всех трех изданиях зафиксировано существенное усугубление во второй период тенденции пропагандировать профессионализм и компетентность исполнительной власти и ее представителей и отказ в этом власти законодательной (в первый период в "Известиях" соотношение было 7 к 10, а позже не оказалось ни одного суждения, позитивно оценивающего уровень компетентности законодателей, а таких суждений об исполнительной власти оказалось 15; в "МН" профессионализм исполнительной власти упоминается в 2 раза чаще; во второй период на 1 такое суждение о законодателях приходится 29 суждений в пользу исполнительной власти; в "АиФ" соотношения 2 к 5 в пользу профессионализма исполнительной власти, позже счет уже 2 к 15).
Ярко выраженная тенденция изменения отношения СМИ к исполнительной и законодательной ветвям власти при сравнении двух периодов прослеживается и при анализе результатов в категории "Методы деятельности". Так, по параметру "соответствие заявлений и действий органа власти (его представителей), четкость и однозначность решений, открытость" сравнение идет явно не на пользу институтам представительной демократии (в "Известиях" за первый период было 7 суждений в пользу законодателей и 9 - в пользу исполнительной власти, во второй - 1 к 17 в пользу исполнительной власти; аналогичная картина выявляется и в "МН": 11 к 15 и 0 к 18 не в пользу законодателей).
Что касается категории, связанной с превалирующими мотивами в деятельности органов власти и их представителей, то прежде всего обращает на себя внимание количество попавших в выборку суждений, касающихся мотивации деятельности исполнительной власти: от минимума в 20 суждений в "АиФ" за второй период до 174 суждений, отмеченных в "МН" в первый период. В целом мотивация исполнительной власти - как позитивная, так и негативная - упоминается в два и более раз чаще, чем мотивация деятельности представительной власти, что связано, по-видимому, с большим числом публикаций, посвященных исполнительной власти.
Во всех трех изданиях зафиксировано снижение оценки человеческой состоятельности применительно к представителям обеих ветвей власти. Наиболее ярко выражена эта тенденция в отношении представительной власти (если в первом периоде в "МН" оказалось 16 высказываний, оценивающих представителей законодательной власти как людей по-человечески состоятельных, то во втором периоде - лишь 1; число указаний на человеческую ущербность позже возросло с 7 до 15; в первый период и в "Известиях", и в "АиФ" было зафиксировано 5 суждений о человеческой состоятельности, во втором - только 1; суждений, говорящих о человеческой ущербности, в обоих изданиях - 3 в первом и 12 - во втором периоде).
В отношении исполнительной власти тенденция в оценке человеческой состоятельности ее представителей негативная, но значительно менее ярко выраженная.
Можно говорить о том, что акцент на целесообразности преобладающей роли парламента сменился признанием пользы баланса властей. Но по важным характеристикам властных институтов такой баланс в содержании СМИ отнюдь не наблюдается. Поэтому можно предположить его скорее декларативно-демагогический характер. Наибольший рейтинг среди обоснований целесообразности для современной России примата исполнительной власти во всех изданиях получила категория "специфика определенного исторического периода или текущего момента".
Таким образом, в целом исходная гипотеза нашла свое подтверждение: изучавшиеся СМИ продемонстрировали тенденцию к принижению значения в жизни общества и государства институтов представительной демократии и к их дискредитации.

Отношение СМИ к демократическому контролю за властью
Была выдвинута следующая гипотеза: темы, связанные с демократическим (внешним) контролем за властью и информация о его результатах не являются доминирующими в содержании СМИ, называющих себя демократическими и либеральными. Более того, предполагалось, что эти СМИ транслируют негативное отношение к необходимости и возможности осуществления демократического (внешнего) контроля за властью.
Нам не удалось выявить выраженную тенденцию по отдельным категориям позитивного6 и негативного7 отношения к демократическому контролю. Причину можно усмотреть в явно малом количестве попавших в выборку случаев. Тем не менее при сравнительной стабильности показателей позитивного отношения к демократическому контролю во всех изданиях, выраженной оказывается тенденция роста показателей, характеризующих негативное отношение к демократическому контролю и его институтам. Что же касается числа суждений, несущих негативное отношение к демократическому контролю и его институтам8, то сначала в "Известиях" было зафиксировано только 1 подобное суждение, а позже - уже 19; в "АиФ" - соответственно 3 и 8 суждений; в "МН" - 6 и 14. Особенно "урожайными" на негативное отношение оказывались номера газет, совпадавшие с моментами, когда парламент предъявлял исполнительной власти обвинения в коррупции.
Таким образом, в целом гипотеза нашла подтверждение: тема демократического контроля за властью не является доминирующей или хотя бы занимающей серьезное место в содержании изучавшихся СМИ. И это при том, что весь второй период в стране происходил массовый процесс перераспределения собственности, оказавшейся, таким образом, вне этого контроля.

Отношение СМИ к социальному контролю
С темой демократического контроля за властью связана и тема социального контроля в обществе в части исполнения требований общественного договора. Поэтому и гипотеза, высказанная по этой проблеме, была аналогичной9.
К сожалению, никаких выраженных тенденций, кроме малого количества суммарных упоминаний в рамках обозначенной темы (максимум 22 по сумме разнонаправленных упоминания) обнаружить не удалось. Хотя неразвитость этой темы в СМИ при переходе к демократии и рынку является сама по себе показательной.

Формируемые СМИ представления о роли государства в рыночной экономике
Гипотеза заключалась в следующем: в обществе длительное время пропагандировалось противопоставление рыночной экономики и свободы гражданина с одной стороны, и сильного государства - с другой. При этом в СМИ происходило смешение разных и даже противоположных понятий: сильного государства как имеющего право на произвол10 и сильного государства как выполняющего (способного исполнять) базисные функции, обеспечивающее единство "правил игры", жестко карающее за их нарушение11.
Зафиксировано отсутствие тенденции в плане позитивного отношения к государству. В то же время имеется постепенное снижение показателей отрицательного отношения к нему (в первый период в "МН" сумма суждений в категориях "Сильное государство несовместимо с правами и свободами человека, с рыночной экономикой" (58) и "сильное государство - государство, имеющее право на произвол" (9) составляла 67, то во второй период - 25 (19 и 6). В "Известиях" соответственно 26 в первый период и 6 - во второй. Резко превышены показатели негативного отношения к роли государства над позитивным в "МН")

Отношение к индивидуализму и солидарности
Была сформулирована следующая гипотеза: в обществе пропагандируются представления об индивидуализме как безусловно позитивном качестве, которое должно отличать современного человека от человека советского ("совка"). При этом, во-первых, индивидуализм подается как склонность и способность решать все свои проблемы исключительно в одиночку, причем не путем выстраивания механизмов безличного, формализованного отношения с властью, а путем установления с ней (властью) неформальных индивидуальных отношений. Во-вторых, индивидуализм противопоставляется солидарности, несущей негативный оттенок как качество деструктивное, свойственное слабым и неспособным.
С учетом высказанных гипотез, содержание СМИ анализировалось с целью определить соотношение в них, во-первых, суждений: а) подчеркивающих, увязывающих "индивидуализм" со стремлением индивидуума к автономизации, суверенизации своей личности, защиты своих прав и интересов путем создания механизмов безличных, формализованных отношений с властью; и б) увязывающих "индивидуализм" со стремлением и способностью адаптироваться и стать успешным за счет установления неформальных личных взаимоотношений с властью, и даже игнорирования норм общества; и во-вторых, соотношение суждений, несущих позитивную и негативную оценку индивидуальных и коллективных действий при их сопоставлении или противопоставлении.
Однако малое число попавших в выборку суждений не позволило сделать какие-либо достаточно надежные выводы.

* * *

Несмотря на то, что задача создания многочисленного среднего класса неоднократно декларировалась российской властью, выполнить эту задачу, по признанию самих реформаторов, не удалось12. Ошибки, по мнению А.Чубайса, состояли в том, что в ходе приватизации не был установлен надлежащий контроль за участвующими в приватизации финансовыми институтами.
Казалось бы, речь идет о проблемах с ресурсной предпосылкой формирования среднего класса. Однако на самом деле состояние экономической основы среднего класса детерминировано состоянием другой - социокультурной предпосылки: общество не научилось создавать и использовать механизмы, заставляющие власть действовать в интересах большинства граждан. И, судя по полученным в исследовании данным, оснований рассчитывать на это пока нет.
Как и предполагалось, тема демократического контроля за властью не является доминирующей или хотя бы занимающей сколь-нибудь серьезное место в содержании изучавшихся СМИ. Налицо также усиление негативного отношения к институтам демократического контроля. Да и осмысленный политический выбор избирателей возможен только при наличии у них всесторонней информации о деятельности власти, обеспечивать которой общество и призваны институты демократического контроля.
Обнаружилась в исследуемых, числящих себя демократическими СМИ, и явная тенденцию к принижению значения в жизни общества и государства институтов представительной демократии и их дискредитации.
Не удивителен на этом фоне и другой, впрочем, ожидавшийся результат: во всех изданиях зафиксировано изменение пропагандируемого СМИ отношения к участию граждан в политическом процессе с позитивного в период 1989-91 годов на негативный в период с 1992 по 1998 годы. Особенно примечательной является проявившаяся во втором периоде резкая смена параметра "активное политическое участие" на параметр "аполитичность" в позитивном образе представителя "среднего класса".
Трудно при этом не вспомнить слова П.Хатбера, автора книги "Закат и падение среднего класса и как вернуть все назад", о том, что "ничто не может быть более фатальным для интересов как среднего класса, так и страны в целом, чем тот тип известного цинизма или утомленной индифферентности, который отказывается заинтересоваться политическим процессом". Потому что, продолжает Хатбер, если, оправдывая свою отстраненность, достаточно часто повторять, что политики либо глупы, либо продажны и своекорыстны, то это все меньше становится неверным13.
Одним из решающих факторов становления российского среднего класса является создание условий для превращения его из дезориентированного объекта манипуляций в действительно самостоятельный субъект политики. Но это требует изменения системы управления СМИ. Необходимый подход к этому вопросу хорошо сформулирован А.Панариным: "Если мы осознаем, что СМИ - это власть, значит к ней приложима вся проблематика, связанная с новоевропейским дискурсом о власти". То есть законодательное регулирование деятельности СМИ должно отвечать на вопросы: насколько эта власть демократична и соотвествует принципу пропорционального (адекватного) представительства; насколько реализуется принцип "сдержек и противовесов"; каковы механизмы защиты от возможных злоупотреблений власти14.


Ю.А. Зеликова
СТРАТЕГИИ СОЦИАЛЬНОГО ПРОИЗВОДСТВА И ВОСПРОИЗВОДСТВА НОВОГО ОБЕСПЕЧЕННОГО КЛАССА РОССИИ: ЗАПАДНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ ДЕТЕЙ

Введение

Т
рансформация российского общества сопровождается социальным расслоением и формированием слоя обеспеченных людей, которые не скрывают, а наоборот, демонстрируют свое материальное благополучие.
Новый социальный слой, состоящий из обеспеченных людей, которые сделали свое состояние в условиях экономических реформ, является предметом пристального журналистского и научного интереса, о чем свидетельствует значительное число публикаций, появившихся в течение последних лет во всех публицистических и социологических журналах. Этот новый социальный слой вызывает не только потому, что представляет собой новое социальное явление, но и в связи с тем, что среди экономической и политической элиты общества все чаще стали появляться представители именно этой социальной группы. А от того, кто играет или будет играть в обществе роль элиты, во многом зависит дальнейшее развитие страны.
Слой "новых богатых" является одним из наиболее противоречивых социальных феноменов в современной России. С одной стороны, его представителей обвиняют в криминальном прошлом, в не менее криминальном настоящем, плохом образовании и низком уровне культуры. С другой стороны, так как большинство из них достигло успеха именно благодаря экономическим реформам, с ними связывают развитие рыночной экономики, необратимость политических преобразований (исследователи электорального поведения отмечают, что представители этой группы на выборах поддерживают политические силы реформаторской и демократической направленности и культурное возрождение России (представители данной социальной группы являются спонсорами и устроителями фестивалей искусств, театральных постановок и кинофильмов).
В свете этих противоречивых суждений, стремление представителей нового слоя обеспеченных людей дать своим детям западное образование, не имеет в обществе однозначной оценки. Какую "прибыль" рассчитывают получить "новые богатые", заплатив за дорогое западное образование своих детей? Чем их привлекает западное образование? Какое значение западное образование имеет для формирования новой социальной группы?
Эти и другие вопросы рассматриваются в данной статье, основанной на анализе 22 глубинных интервью с представителями нового обеспеченного класса, самостоятельно оплачивающих образование своих детей за рубежом.

Немного о терминологии

Новую социальную группу, состоящую из богатых людей, часто называют "новыми русскими". Этот термин, вполне вероятно, впервые появился в 1992 году в газете "Коммерсант". В то время, по мнению этой газеты, так можно было назвать молодых людей, занимающихся предпринимательской деятельностью и достигнувших в ней определенных успехов, это люди которые "взяли на себя нелегкую задачу возрождения России"1. Со временем, этот журналистский штамп получил широкое хождение, и оброс таким количеством отрицательных коннотаций, мифов и анекдотов, что сегодня уже невозможно понять, о ком идет речь, когда говорят "новый русский".
Более того. На вопрос "кто такие новые русские?" я часто получала ответ, который содержал негативное отношение к этому социальному слою, несмотря на то, что исходил от людей, явно к нему относящихся. "Новый русский - это новый богатый человек, с низкой культурой и сильно развитым хватальным рефлексом".
Иными словами, термин "новые русские" является настолько перегруженным, противоречивым и негативно окрашенным, что им невозможно пользоваться в научных целях, по крайней мере, в целях данного исследования.
В социологических исследованиях, людей, принадлежащих к новому обеспеченному слою, часто называют просто предприниматели. При этом, данному термину дают совершенно разные определения. В одном случае, так называют людей, которые "самостоятельно оперируют собственностью в сфере производства, обмена, обращения"2. В другом - деловых, находчивых, творчески мыслящих, действующих в хозяйственной сфере3; к предпринимателям иногда относят не только владельцев собственных предприятий, но и высокооплачиваемых наемных работников, как российских, так и западных фирм, менеджеров, управляющих банками и т.д., имея в виду всех людей связанных с бизнесом и имеющих достаточно высокий доход4.
Совершенно очевидно, что во всех приведенных примерах, по сформулированным определениям можно составить разные группы людей, которые пересекаются друг с другом, но не совпадают.
Т.И.Заславская предложила ввести понятие "бизнес-слой", которое объединяет всех, кто хоть как-то связан с бизнесом. Этот слой охватывает "всю совокупность субъектов производственной, коммерческой или финансовой деятельности, осуществляемой на базе автономно принимаемых решений и с целью получения прибыли"5.
Из данного определения видно, что с одной стороны, понятие бизнес-слой гораздо шире, чем слой обеспеченных людей, а с другой - в него не попадают люди, чье материальное благополучие не связано с работой в сфере бизнеса. Это относится к профессионалам высокого уровня, например, юристам, специалистам по компьютерам, и т.д.
Таким образом, в российской исследовательской литературе не существует единого социологического термина, который определял бы новый социальный слой богатых людей. Кроме этого, и в научной литературе, и общественном мнении, существует крайне не однозначное отношение к ним. В западной социологической традиции, существует понятие "upper-middle class", но в российских условиях им трудно пользоваться, так как этим термином кроме обозначения лиц высокого материально положения обозначают еще и лиц, приверженных к определенным ценностям, нормам и установкам, которые еще только формируются в современной России.
В данной работе, для определения, интересующего меня социального слоя, я использую термин новый обеспеченный класс России. "Новый" -потому, что люди, принадлежащие к этому классу, демонстрируют новые практики повседневной жизни. Эти практики не имеют однозначного социального оценивания, так как возникли совсем недавно, но тем не претендуют на социальный престиж. "Обеспеченный" - потому, что эти практики в первую очередь демонстрируют материальную состоятельность членов социальной группы.

Критерии определения нового обеспеченного класса

В современной социологии преобладают сторонники множества критериев в вопросе стратификации. Они опираются на традицию, идущую от М. Вебера6.
Веберианский подход. Классы, по Веберу, - это совокупность людей, имеющих сходные жизненные шансы, детерминированные их властью, которая дает возможность получать доход и различные материальные блага. Но Вебер кроме класса как экономической позиции индивида вводит новое измерение в системе стратификации, а именно статус, который является оценкой почета, получаемого индивидом. "Под "статусной ситуацией", - пишет Вебер, - мы понимаем любой типичный компонент жизненной судьбы людей, который детерминирован социальным оцениванием почести"7. Собственность как таковая не всегда признается в качестве статусной характеристики. Статусную почесть, по словам Вебера, можно выразить следующим образом: это специфический стиль жизни, который ожидается от всех, кто выражает желание принадлежать к данному кругу людей. Таким образом, статусная группа приобретает престиж в том случае, когда обретает способность к особому стилю жизни, и различия в статусе ведут к различию в стилях жизни.
Существуют традиционные критерии, по которым индивид может быть отнесен к слою обеспеченных людей, в условиях быстрых социальных перемен они перестают работать. Рассмотрим это подробнее.
Владение собственностью. Этот критерий не может быть использован в современных российских условиях, так как само по себе обладание собственностью не гарантирует материально обеспеченности. Приватизированная государственная собственность часто не приносит дохода, а наоборот, требует вложений. В период экономических реформ зачастую в более выгодных условиях находятся те, кто управляют собственностью, а не те, кто ею владеют.
Престиж профессии. Профессии, которые считались престижными и обеспечивали высокий материальный доход в старых условиях, теряют свой статус и престиж, а новые высокодоходные профессии еще не успели получить социальный престиж. Кроме того в современном российском обществе профессиональный статус сам по себе не позволяет относить индивида к слою богатых людей (например, в артистической среде и в среде шоуменов есть весьма обеспеченные люди, а есть такие, чье материальное положение весьма скромное, и это не всегда зависит от популярности).
Престиж образования. В России еще не сложилась система, когда образование, получено в определенном учебном заведении, само по себе дает, в терминах Вебера, жизненный шанс для попадания в социальный слой богатых людей.
Из сказанного следует, что, по-видимому, единственным критерием, который может быть взят для определения нового обеспеченного слоя в России, остается стиль жизни.
Несмотря на то что понятие стиля жизни ввел Вебер, оно не относится к числу основных категорий его социологии. В следствии чего оно остается неопределенным и не проясненным в его стратификационной теории. Однако в его работах по социологии религии выделены факторы, которые влияют на формирование стиля жизни - религиозная этика, в которой содержались правила и оценки жизненных явлений, а также образование, характерное для доминирующих групп, и способы воспроизводства определенного типа личности8.
Г. Зиммель в книге "Философия денег" определяет жизненный стиль следующим образом: "Тождество формы внешних и внутренних проявлений, которое возникает из стремления человека к идентичности, т.е., стремления стать законченным целым"9. Из этого определения стиля жизни следует, что он, кроме наличия определенного образования и существования правил оценки жизненных явлений, должен выражаться в соответствующем внешнем поведении. Можно предположить, что период быстрых социальных изменений и высокой социальной мобильности сопровождается потерей старой идентичности и стремлением приобретения новой. Внешнего проявления идентичности достичь проще, тогда как на выработку и усвоение новых норм поведения, жизненных ценностей и статусной культуры требуется гораздо больше времени. Потеря идентичности вызывает фрустрацию и дискомфорт, поэтому новая социальная среда начинает вырабатывать новые нормы внешнего поведения, которые выражаются в стиле жизни. Таким образом, стиль жизни задается общей для группы "субкультурой". Статусная группа способна проводить осознанную линию поведения, так как с помощью стандартов поведения, возможно, контролировать и направлять поведение членов группы.
Итак, стиль жизни можно рассматривать, как основной критерий, с помощью которого можно определить внешние границы нового обеспеченного класса России.
Стиль жизни гораздо легче увидеть, чем описать его социологически. Т.Веблен показал, как, с помощью каких аспектов жизненного стиля, индивид демонстрирует свою принадлежность к избранному слою, используя понятия "демонстративное потребление" и "демонстрационный досуг.

Формирование стиля жизни нового обеспеченного класса

Повседневное потребление. Результаты исследования позволяют утверждать, что важную роль в процессе играют средства массовой информации. В первую очередь это относится к телевизионной рекламе, художественным фильмам и иллюстрированным журналам, как российским, таким как "Домовой", "Вояж", "Интерьер", так и западным, таким как "Сosmopolitan", "Playboy", "Elle", "Salon" и другие.
"...Мой муж пользуется только тем, что рекламируют по телевизору. Смешно, но он все время ворчит, когда я покупаю стиральный порошок, ну, например, "Аистенок", а не "Ариель", хоть я считаю, что разницы никакой".
Телереклама формирует образ престижного потребления, который касается всех сфер жизни. Несоответствие этому образу, даже в таком несущественном вопросе, как марка стирального порошка вызывает внутренний дискомфорт, который возникает и в том случае, когда человек сам не имеет никакого отношения к предметам потребления.
- У вас очень красивая дача. Вы нанимали профессионального архитектора?
- Нет, мы нанимали только строителей. А интерьер,.. видите вон лежат журналы? "Garden and Yard", "Salon". Муж сам все выбирал. Ему хотелось, чтобы все было как-то особенно. Видите вокруг какие огромные дома? Но у нас самый уютный и стильный.
* * *
- Как вы выбираете место отдыха?
- Ну, смотрим рекламу, проспекты туристических фирм, журналы, друзья советуют.
- А где вы были в последний раз?
- В Южной Африке.
- О, я уже встречала довольно много людей, которые там отдыхали. Странное совпадение.
- В Южной Африке сначала отдыхал человек, у которого с мужем дела, ну, как это сказать, партнер по бизнесу. И он очень хвалил. Муж предложил мне тоже поехать туда. И как раз в это время по телевизору рассказывали о Южно Африке, в журнале "Вояж" постоянно о ней пишут..."
Эти два фрагмента показывают как на формирования стиля жизни, кроме средств массовой информации, оказывает влияние межличностные отношения и сама социальная среда. С помощью таких практик, как отдых в одном и том же престижном месте, покупка одежды в одних и тех же магазинах, выбор определенных марок машин вырабатываются новые нормы потребительского поведения, новые ценности, в результате чего создается групповая идентичность и появляется возможность делить людей на "своих" и "чужих". Таким образом, СМИ и межличностные отношение и внутригрупповые контакты являются эффективным инструментом для формирования коллективного поведения, когда каждый осознает, какое поведение от него ожидается и это понимание, в свою очередь, стимулирует соответствующее поведение. Так формируется статусное для данной социальной группы потребительское поведение.
Сегодня уже можно говорить о том, что в обществе сложился определенный образ преуспевающего человека. В Петербурге есть дорогие магазины, где престижно покупать одежду, например, Baron, Four Seasons, Цезарь и т.д. Существует список престижных марок машин, престижные курорты для отдыха, престижные места для проведения досуга (рестораны, ночные клубы).
В процессе формировании образа большое значение имеет его целостность. Необходимо демонстрировать высокий уровень потребления во всех сферах жизни, даже в таких не существенных вопросах, как марка стирального порошка (как было показано выше). Рассмотрим еще небольшой отрывок из интервью.
"По мнению мужа, у нас должно быть все самое лучшее, иначе он будет чувствовать себя не комфортно. Самая лучшая квартира, самая лучшая машина. Если мы приезжаем куда-то отдыхать, то отель должен быть обязательно пятизвездночный, иначе он просто развернется и уедет. Он всегда ездил на "Мерседесе", а сейчас, так как он работает с "Вольво", ему необходимо ездить на "Вольво". Ему это было не приятно, что он не может ездить на "Мерседесе", но вот сейчас, он купил себе самую лучшую, самую дорогую модель "Вольво" и немного успокоился".

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>