<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

203
99.51
381
100.79

Основанием для такого миграционного прогноза жителей выступает их представление о характере развития межнациональных отношений. Около трети респондентов ожидают ухудшение межнациональных отношений и почти 40% - сохранение межнациональной напряженности (табл.10).
Таблица 10
Распределение ответов на вопрос: "Как будут меняться отношения в ближайшие два-три года?"

Текст ответа
Карачаево-Черкесия
Ставропольский край
Ростовская область

РКО
% от ОКА
РКО
% от ОКА
РКО
% от ОКА
1
Скорее улучшатся
15
8.98
34
16.67
41
10.85
2
Не изменятся
37
22.16
81
39.71
134
35.45
3
Скорее ухудшатся
82
49.10
58
28.43
142
37.57
4
Затрудняюсь ответить
33
19.76
34
16.67
61
16.14
Реальное количество ответов (РКО)
167
100
207
101.47
378
100.00

Интересны также мнения респондентов по вопросу о мотивах не выезда в ситуации ухудшения положения русских. Коренные жители этого региона указывают в качестве одного из двух основных мотивов на укорененность в регионе. Он не понятен населению других регионов, которое считает наиболее важной причиной - отсутствие материальных условий для миграции (табл.11).
Таблица 11.
Распределение ответов на вопрос: "Почему значительная часть русских остается на СК?"

Текст ответа
Карачаево-Черкесия
Ставропольский край
Ростовская
Область

РКО
% от ОКА
РКО
% от ОКА
РКО
% от ОКА
1
Нет средств для переезда
106
63.47
56
27.45
198
52.38
2
СК - родная земля для живущих здесь русских
91
54.49
133
65.20
134
35.45
3
В остальных регионах жить не лучше
31
18.56
31
15.20
76
20.11
4
Чувство долга: русские здесь стабилизируют политическую обстановку
19
11.38
19
9.31
38
10.05
5
Другое
7
4.19
2
0.98
5
1.32
Реальное количество ответов (РКО)
254
152.10
241
118.14
451
119.31

Именно эти позиции позволяют значительной части русского населения северокавказского региона при осознании ухудшения своего положения в экономической, социальной и бытовой сферах, вынужденности миграции, все же сохранять установки на отстаивание своего права на место жительства именно в этом регионе. Возможно, эта позиция объясняется и сохраняющейся надеждой на укрепление и поддержку своего положения федеральным центром (табл.11), вне которой сохранение русского сегмента населения в этом регионе - может быть призрачной надеждой, которая развеется уже в течение ближайших 10 лет (прогнозное время выезда молодежи, родившейся в ситуации политической нестабильности и политической слабости центра).
Анализ изменения статусных позиций русского сегмента населения на Северном Кавказе позволяет сделать о том, что важнейшей причиной этой тенденции явилась переориентация политики федерального центра в начале 90-х годов с русского сегмента в качестве своей опоры на сегмент коренных народов. В качестве важнейших следствий этого процесса выступает "сбой" в выполнении социокультурных функций русским населением в регионе. Русское население само по себе, без опоры на Российский центр не только не выполняет интегративной функции в регионе, но интенсивно его покидает.
Тем не менее, преодоление деструктивных процессов в Северо-Кавказском регионе предполагает не специальное усиление поддержки русским со стороны федерального центра, а напротив того - усиление модернистских основ государственности и экономики, которые должны быть направлены на снижение влияния этнического фактора вообще.
В 90-х годах был целенаправленно изменен принцип формирования региональных политических элит, "прохождение" в состав которых было поставлено в зависимость от процедуры демократических выборов. Но в условиях этнокультурной сегментации населения многосоставных республик Северного Кавказа результат выборов стал непосредственно определяться аскриптивными статусными позициями этносов, что сделало демократическую процедуру выборов превращенной формой раздела властных полномочий между кланами, сформированными по этническому основанию. В этом плане поддержка русскому и "русскоязычному" населению республик будет оказана не специальным квотированием мест во властных структурах по этническому основанию, а усилением контроля за выполнение "буквы Закона" и Российской Конституции при процедуре выборов и организации структуры власти, не выделяющей какую-либо этногруппу.
Тот же процесс должен наблюдаться и в промышленности. Целенаправленная поддержка развития промышленности, ее целевое финансирование, несомненно, скажется не только на преодолении безработицы, но обеспечив занятость русской части населения в этом сегменте экономики изменит и материальный уровень их жизни и их самооценку.

Дегтярев А. К.,

Русский вопрос на Северном Кавказе:
сфера политического риска.

Русские принадлежат к коренному населению Северокавказского региона, бытом, культурой, историей сроднившись с уникальным социокультурным и культурно-географическим ландшафтом. Кубанские, донские, терские казаки, начиная с XIII века, осваивали предгорье и степь, дружили и воевали с горскими народами, как положено соседям. Постсоветский период внес неожиданные и, к сожалению, не лучшие перемены: как-то легко, без особых возражений со стороны государственного аппарата и научной общественности утвердилась концепция "государствообразующих" народов Северного Кавказа. Ее практические последствия не заставили долго ждать. За русскими негласно, а кое-где открыто (Чечня, Ингушетия), был закреплен статус "некоренного", пришлого населения. Таким образом, чеченские боевики, которые методически изгоняли в течение десяти лет население казачьих станиц, чинили расправу и издевательства, оказались "восстановителями" исторической справедливости. "Чеченизация" - яркий пример "страусиной" позиции государственной власти, так и не сумевшей довести до общественности правду о геноциде русского населения и создать условия, которые бы сделали невозможным повторение подобного впредь.
Не хотелось бы описывать эту тему в социально-клинических категориях. Кажется, что российской властью не усвоен главный урок современности: обязанность везде и в любое время защищать права и интересы граждан. Впрочем, ругать власть - дело неблагодарное и бесполезное. Система "круговой поруки" и безответственности, отсутствие элементарного контроля общества определили и будут, к сожалению, определять позицию властных структур. Если власть и озабочена правами граждан, как, например, чеченцев, так потому, что есть признаки мощного внешнего давления. Русский, как народ, для европейских правозащитников интереса не представляет: подразумевается, что бывшая "имперская" нация вполне заслуживает дискриминации "возрождающихся" малых народов. Кто же защитит русское население на Северном Кавказе?
Интеллигенции принадлежит решающую роль в консолидации народа, защите его политических, социальных и культурных прав. Болгарский исследователь Д. Крэстева подчеркивает, что в посткоммунистическом обществе интеллектуальная элита пребывает в растерянности: разучившись говорить от своего имени понятиями власти, интеллектуалы не выработали автономный политический дискурс.52
Если и существуют различия в позициях по русскому вопросу - за этим скрываются расхождения внутри политически правящего класса. Интеллигенция живет "представлениями", навязанными СМИ и властью: иначе не может быть в условиях "амнезийности", утраты исторического сознания. Русские подвергаются невиданной идеологической обработке, цель которой "слепить" заново "управляемую массу", периферийный элемент глобальной системы. По сценарию "денационализации" блокируется интеллигенция, ее потенциал так и не актуализируется.
Манипулятивные модели весьма похожи: то на широкое потребление выставляется теория "неизбежных издержек демократизации", то вновь воскрешают миф об "общероссийской общности". Используя политико-правовую идентификацию только к русским, потворствуют и национал экстремистам, потому, что российское государство объявляется "русским", и заведомо обрекают на проигрышную позицию интересы большинства российского населения. В самом деле, татары, марийцы, мордва, удмурты имеют право на реализацию национально-культурных прав. Русским в России полагается мыслить только "государственными" категориями. Государство рано или поздно столкнется с проблемой "разведения" политических и национально-культурных прав. Современная "языковая" политика в Татарстане, Адыгее, Ингушетии представляет "образец" этнократизации: язык становится инструментом "национализирования", селекции по национальному признаку.
Вместо того чтобы способствовать развитию двуязычия, региональные власти форсированно, в принудительном порядке провозглашают курс на "ассимиляцию" или "вытеснение" русских с помощью языковой политики. Эволюционно-адаптивная модель, связанная с поощрением овладения вторым государственным языком, переходом к методикам бикультурализма, недоступна для понимания тех, кто действует по дихотомической модели "свои - чужие".
Если народы Северного Кавказа оценивают современное государственное строительство в целях создания "национальных очагов", русская общественность не просто оппозиционна власти, ее влияние "нуллифицировано" в принятии решений в сфере национальной политики. Вовлеченные в процесс "национального возрождения" интеллектуалы северокавказских республик были устранены со временем из власти, но оставались во власти - в смысле поддержки "последовательной линии" на приоритеты "титульной" нации. Русская интеллигенция довольствовалась ролью наблюдателя, властным структурам выгодно быть единственной элитой в обществе, сохранять монополию на политико-идеологическую сферу. Подвижки в сторону "обеспокоенности положением русских" обманчивы: государство дозволяет некоторую культурную автономию церкви и "лояльных" общественных организаций. Но из этого не следует, что гражданское общество обретет инструмент влияния, ограничивающий претензии государства на абсолютность.
В обмен на весьма проблематичную лояльность центру национальных элит, допускается практика национальной дискриминации, русская интеллигенция в циничном политическом торге не может похвастаться кредитом доверия населения - инициатива постоянно на стороне государственного аппарата. Бюрократическая рациональность "исчисляет" русский вопрос таким образом, что экономическое и политическое неравенство "усредняется", лишается каких-то значимых национально-культурных различий. В принципе власть действует безупречно, так как "наложение" на социальную конфликтность национально-культурных диспозиций создает взрывную силу.53
Чтобы конфликтность не "проходила через головы", русским внушается мысль, что ради сохранения стабильности, факты дискриминации и агрессивности следует воспринимать как недоразумение на "бытовой почве". Игра на "табуировании" межнациональной конфликтности приводит к "замораживанию ситуации": столкновения с мигрантами в селах Кубани и Ставрополья показывают русским, что следует жить по правилам "противоположной стороны" - самовооружаться, поджигать дома и заниматься самосудом. Характерно, что власть совершенно на законных основаниях пресекает подобные "нецивилизованные" устремления русского населения, снисходительно оценивая поведение национал - экстремистов. Идейной подоплекой странного "дружелюбия" является миф о свободолюбивом характере и национальной гордости оппонентов, что подразумевает отсутствие оных качеств у русских.
"Бытовизация" конфликтности оправдывает нежелание критической рефлексии, объективной оценки агрессивного национализма. Популяризируемый термин "русскоязычное население" как бы лишает конфликтную ситуацию межнациональной подоплеки. В расплывчатости термина блокируется всякая мысль и всякое стремление обозначить специфические социальные, культурные и бытовые запросы русских. Государственная власть демонстрирует, что русского вопроса не существует, и если он проявляется в поведении отдельных людей то в силу нетолерантности, приверженности предрассудкам. Забывается, что термин носит уничижительный характер и проводит аналогии с порабощенным населением деспотических восточных империй (Османской), которые были заинтересованы в "райя", бессловесной массе без исторической памяти, воспринявшей язык "господ". Национал - экстремисты получают желаемую поддержку своим действиям, так как якобы защищают национальное достоинство в давлении "денационализированной толпы", не обладающей культурной идентичностью. Русский язык оценивается как инструмент власти и не содержит потенциала культурной традиции.
Беспринципность властных структур стала понятной при заключении позорных хасавюртовских соглашений. "Хасавюртовцы" и в нынешней, предельно сложной ситуации готовы предложить свои услуги по окончательному решению "русского вопроса" на Северном Кавказе. Меня поразили доводы сторонника "сделки" с террористами: в Чечне остались "маргиналы", не способные к выживанию (имелось в виду русское население Наурского и Шелковского районов) и российскому государству нет до них дела. Власть, страждущая политическим "нарциссизмом", скомпрометировала себя и для восстановления авторитета у народов Северного Кавказа требуется немалый период "бескомпромиссной" борьбы с национал - экстремизмом и реального, не декларативного обеспечения политических и социальных прав граждан.
И если ученые приходят к грустному выводу, что "ни исторические факты, ни религиозные, национальные, психологические особенности народов Северного Кавказа не учитывались при формировании кавказской политики"54, причины следует искать в искаженных образах "русских на Кавказе", в немалой степени разделяемых интеллигенцией. Поверхностный схематизм "единства народов" не был преодолен в либеральной концепции "правового государства". Противоречия заложены в декларировании приоритета прав личности и реальности процесса "суверенизации" права. Права личности осмысливаются в локальном политическом и культурно-историческом контексте, предпочтение "нативности" определяется структурой политической жизни, в которой приоритетом обладает национальная, а не политико-правовая идентичность. Национал - экстремисты не опасаются, когда заявляют о "второсортности чужаков": чужак, преимущественно русский, обязан подтвердить свое право на гражданство лояльностью к "коренной" нации. Национал радикалы из РНЕ используют аналогичную политическую семантику: "гость с Кавказа" пользуется гражданскими правами в той степени, в какой ему присуще уважение к "обычаям давшего приют дома".
Либеральные "законодатели мод", не дифференцировано относятся к состоянию политической жизни на Северном Кавказе. "Глобальный" человек либералов кажется "инопланетянином" рядом с русским, осетином, аварцем. Либерализм придерживается всеобщности "индивидуального разума", что просто не дает возможности смотреть на Северный Кавказ как ареал культурного плюрализма, который проецируется в политику дистацированием элит и "мифологичностью" массового политического сознания.
На Северном Кавказе не действует принцип конструктивизма: "национализм находит нации там, где они существуют" (Э. Геллнер). Русский вопрос является следствием "племенного" национализма, протонационализма: "чужаки" используются как фактор "внешнего врага", идентификации "от противного". Русским понятен смысловой горизонт эстонского или украинского национализма, путь миграции или ассимиляции. Национализм на Северном Кавказе, не пережив стадии культурного обретения, наращивает усилия в политической сфере, воздействует на "чужаков" исключительно методами власти. Но так как власть является "российской", хотя и с определенной национальной спецификой, ее вполне осознанная "антирусская" политика воспринимается как произвол местных чиновников. Массовое сознание определяет негативный социально - политический контекст в терминах "нарушения права", не подозревая что "суверенизация" содержит стремление к безграничной власти, что "воля титульной нации" - есть действительная предпосылка политико - правовой практики. "Ассимиляционная" схема имеет самоограничения, так как оставляет за "чужаком" право на "негражданство" или перемену национальной идентичности. Но в условиях этнократии на Кавказе русскому не приходится осуществлять "гражданский выбор": ему автоматически предписывается статус "второразрядности" и знание языка и обычаев не могут отменить метки "чужого". Система этнического инфаворитизма исключает патронаж "инородцев".
Иными словами, "политический" национализм стремится к вовлечению большинства населения в "национальную общность". Северокавказский протонационализм придерживается противоположной позиции - в иерхаризации национальных общностей, разделенных по титульному признаку. То есть для русских в замкнутых национально-территориальных образованиях практически невозможна социальная и политическая карьера. Российское государство, нацеленное на "политическую идентичность", не принимает во внимание инфернальность национально-культурной идентичности на Северном Кавказе.
Интеллигенция в состоянии быть услышанной в русском вопросе не дискредитированным путем "хождения во власть". Корпоративизм власти не оставляет надежд на изменение в кавказской политике. Власть действует по критерию "выживаемости" и готова сколько угодно эксплуатировать миф в "мудрость власти", а также индоктринировать массовое сознание идеей "терпимости и жертвенности русского народа". Свои прегрешения власть прикрывает разговорами о допустимости уступок в русском вопросе ради сохранения политической стабильности.
Но дело в том, что российская власть не обязана выступать в качестве русской, принудив к такому же "безнациональному" состоянию власть в Дагестане, Кабардино-Балкарии и Чечне. На Кавказе население упорно защищает свои родовые места и здесь не уместен американский принцип "экстерриториальности". Если националист претендует на территориально-политическую базу для своего народа, задача российской власти - свести к минимуму эффекты "национализирования территорий", придание территориальности административного статуса, не связанного с "историчностью проживания". В споре о "национальной принадлежности" побеждают аргументы силы и правила "нерушимости" границ делают российское государство "заложником" политических амбиций национальных элит. Территориальные претензии институционализируются, вводятся в "нормативность" на политико-правовом уровне, т.е. в его разрешение включаются государственные институты. Так как в конфликтах решающим является вектор силы, участники территориального конфликта склонны ожидать односторонних уступок при помощи государственного аппарата. Для этого мобилизуются ресурсы национально-территориального образования, федеральный политический центр открывается под "перекрестным" давлением, соответственно возрастает и блокирование интересов русского населения.
Государство неизбежно проигрывает потому, что явления государственно-правового порядка, характеризуемого понятием политической нации, не совпадает с близкими к нему явлениями культурно-исторического порядка. Русские, как политическая нация, обречены жить в неоднородном национально-культурном пространстве. Для политической стабильности желательно поощрение "политизации" северокавказских народов, формирования российской политико-правовой идентичности. Тенденция "политического ислама" становится мощным фактором противодействия процессу политической интеграции: объективно, исламская идентичность является не этноконфессиональной, а "маркерной", выводящей личность за пределы российской идентичности.
Национальные элиты используют ресурс "национализации": тем не менее, благодаря национальной мифологии не преодолены клановые и трайбалистские отношения. Если национализм можно "демифологизировать" введением "правового порядка", исламизация переводит "русский вопрос" на язык "цивилизационного разлома". В этих условиях русским трудно удержаться от соблазна "возвращения в византийство", что, конечно, приведет к желательности межнационального разграничения. Политическая практика до сих пор не доказала жизнеспособность принципа конфессионализации: албанизация Косово имеет сильный политико-теологичесский контекст. Российское государство может быть только государством "многонационального народа", то есть основываться на доминировании политической гражданской нации, протонационализм вынуждает русских к оборонительному национализму, "исламизация" интернализирует противоречия, ставит под сомнение эффективность норм гражданской политической культуры. Чеченизация характерна тем, что под видом "национального возрождения" нации осуществляется проект цивилизационной колонизации, что не вполне соответствует эйфории "формирования единого" целостного пространства Российской Федерации. Курс на "ценностный консенсус" конструктивен в условиях "национально-культурной и социальной гетерогенности", но чреват политическим риском при обозначении "цивилизационного разлома".
Русское население, принадлежащее к "государственной нации", объективно заинтересовано в укреплении государства: слишком очевидна политическая дезинтеграция Северного Кавказа, если вокруг возобладают настроения в пользу обособления русского населения. Либеральные или космополитические идеи загоняют в "тупик" неоправданного соглашательства русский вопрос. Политическая нация, обретение гражданской идентичности, представляется "искомым вариантом" совместной жизни на Северном Кавказе. Ошибочно, что государство отдает на откуп "защиту русского населения" организациям с политико-теологической или националистической ориентацией. К сожалению, проблемы "гражданского общества" пребывают в монополии "либерального индивидуализма". Правозащитники не выдержали испытания "русским вопросом", в целом заняв позицию "союзничества национал-экстремизму". "Исламизация", кажется, разрушает иллюзию "антигосударственников": самое значительное заключается в том, что русским приписывалась роль "имперского народа", что противоречит существованию русской политической нации.
"Цивилизационный" и "националистический" вызовы сильны сплоченностью, идеологическим фанатизмом и макиавеллизмом в отношении иноверцев. Русских, иногда и небезуспешно, подталкивают к "кавказофобии", что дает аргументацию противникам российской государственности. "Русский вопрос" - есть вопрос существования российского государства, от его решения зависит наступление правового порядка и демократии или отход от этих принципов политикой соглашательства с амбициозным "политическим классом". Мы не можем не замечать, что на Северном Кавказе авторитаризм местных лидеров, "консенсус на господство" национальных элит ограничивают возможность демократизации, социальной самореализации населения на основе базисных демократических ценностей. Вообще, концентрация власти характерна для национализма, создающего предпосылки для элитарной власти, но не для гражданских институтов.55
Идеология гражданской идентичности создает предпосылки для разрешения русского вопроса. Государственной элите рано или поздно приходится отказываться от теории "ограниченного разума" народа. Демократия содержит установку на со-участие и элита обязана править для народа, а не через народ и от имени народа. На Северном Кавказе мы сталкиваемся с политическим мультикультурализмом и язык и религия является существенными определителями политической идентичности. Политическая воля элит может преодолеть "национализацию" политического выбора, если гражданская идентичность и конституционный патриотизм составят конкуренцию инверсионным моделям политического поведения.
Русское население демонстрацией гражданской политической культуры и "ценностным консенсусом" способно пошатнуть позиции тех, кто с откровением и злорадством предвещает "разложение русского элемента". В поиске союзников по модернизации постсоветского общества, созданию единого конституционно-правового пространства русские могут рассчитывать, что не одиноки: интеллигенция, квалифицированные рабочие, профессиональные управленцы отлично понимают, что вне России, вне контактов с русской культурой их судьба окажется плачевной. В "фундаменталистском" потоке исчезает то, ради чего живет национальная интеллигенция - школы, музеи, театры. Движение "Талибан" в Афганистане своими акциями по разрушению домусульманских памятников культуры демонстрирует "нетерпимость" религиозного ревайвализма облаченного в "цивилизационный вызов".
Национализм - есть "пренебрежение основами ислама во имя материальных ценностей"56, но не следует действовать по выбору "меньшего из зол". Национализм на Северном Кавказе уживается с "фундаментализмом", пока существует общий враг - российское государство и русские. Можно договориться с националистами по вопросам конституционно-правового регулирования: татарстанский "вариант" в какой-то степени образец для снятия националистических страстей. Националисты не заинтересованы в сильном федеративном государстве, но они не отбрасывают демократические процедуры, так как существуют благодаря политическому и идеологическому плюрализму. "Исламисты" видят мир на иных основаниях: непримиримость проходит через души людей. Идеологически национализм на Северном Кавказе вдохновляется турецкой моделью: слишком заманчив проект социального благосостояния и экономического роста при авторитарном политическом режиме. Российское государство рассматривается как "историческая необходимость", из которой можно извлечь максимальную пользу для национального процветания. Демократические ценности политического равенства и культурной толерантности отвергаются с обоснованием на "традиционность" общества. Однако "импульс" традиционности приводит к инверсии мусульманского интегризма: ясно, что возврат к застойным временам аграрного общества невозможен,57 и умма в ее современном виде содержит установку на рутинизацию социальной жизни с укреплением политической харизмы, религиозно-мистической связи общества и власти. Обладают ли потенциалом "сакральности" политические лидеры Северного Кавказа - проблематично, в русских можно искать "вселенского козла отпущения", но без "чужаков" нельзя удовлетворительно решить ни одного вопроса.
Российское государство может обозначить свою позицию по русскому вопросу, исходя из признания политической нации: дополитические "этния" и "умма" вступают в противоречие с интеграцией региона во вновь создаваемое российское политическое пространство. Властным структурам, если их целью является наведение "конституционного порядка", не по силам решить эту задачу без участия общественных организаций. Проблема только в том - кого брать в союзники. Русский вопрос стал излюбленной темой политических спекуляций: "лисы" национализма и "львы" регионализма навряд ли внесут стабильность в жизнь региона: допустимая степень политического риска состоит в установлении "норм" предсказуемости и определенности по отношению к субъектам политической деятельности. Риск возрастает в условиях продолжения старой политики "ничегонеделания" или метаний из либерального идиотизма в "игру мускулами". Ясно, что при всей значимости государственного "интервенционизма", только нормализация межнациональных отношений внутри региона, "пакт Монклоа" влиятельных политических сил вносят определенность в русский вопрос.

Уланов В.П

Северный Кавказ в пространстве русского дискурса.1
Северный Кавказ давно стал местом и предметом напряженной идеологической борьбы, которая в данном случае есть лишь идеальное бытие геополитики. Один из аспектов этой борьбы и будет проанализирован автором в данной работе. При этом может возникнуть вопрос о необходимости использования в тексте, посвященном идеологическим процессам, такого понятия, как дискурс, спектр значений которого в настоящее время нельзя считать устоявшимся. Чем оправдана замена "идеологии" на "дискурс"?
Дело в том, что понятие идеологии в отечественном научном словаре употребляется в двух значениях, то есть тоже не однозначно. Одно из них представляет собой достаточно узкий, операционально-технологический подход к рассматриваемому термину. Согласно этому значению, идеология - представление конкретных социально-политических сил об их фактическом состоянии, целях и путях достижения этих целей.
Между тем авторитетный исследователь феномена идеологии доктор Ю.Г.Волков предлагает определение, значительно выходящее за рамки политической прагматики; по Ю.Г.Волкову, идеологии - это не только "определенные системы философских, художественных, нравственных, правовых, политических, экономических, социальных знаний... о мире и роли человека в нем, которые организуют, регулируют, интегрируют и направляют деятельность индивидов во всех сферах жизни общества", но и лежащие в основе этих систем ценностные пласты [6;с.8].
Это определение отражает сдвиг к онтологии в изучении феномена идеологии, связанный с возможностью выбора, пусть даже зачастую бессознательного, индивидами своих ментальных "оснований" в современном обществе. Человек традиционного общества, погруженный в практически без изменений воспроизводящееся бытие, в принципе лишен возможности такого выбора. Переход аграрных обществ на индустриальную стадию развития породил потенциальную свободу идентификации. Результатом этого процесса стала конкуренция дискурсов, как разнородных предлагаемых индивиду на выбор "поисковых программ". Дискурс в данном контексте можно определить, как совокупность структурирующих видение действительности, а посредством этого и саму действительность, механизмов надстройки (Ср. у Н.С.Автономовой: "...вся совокупность структурирующих механизмов надстройки" [1;с.26.]). В каждом обществе должен быть один тотальный мегадискурс, который стягивает социум смысловыми, ценностно-нормативными скрепами. В то же время в границах господствующего дискурса или на границе с ним всегда располагаются конкурирующие дискурсивные образования. В основании господствующего дискурса, как правило, лежит этническая картина мира (ЭКМ) народа, являющегося субстратом данной национальной общности. ЭКМ - это "сформировавшиеся на основании этнических констант, с одной стороны, и ценностных доминант - с другой, представления человека о мире - отчасти осознаваемые, отчасти бессознательные" [19;с.228]. Этнические константы, на базе которых формируется ЭКМ, включают в себя "локализацию источника зла, локализацию... источника добра, представление о способе действия, при котором добро побеждает зло" [19;с.225]. В ЭКМ происходит наполнение данных констант конкретным содержанием, то есть осуществляется "трансфер - перенос бессознательного комплекса на реальный объект" [19;с.238].
Любая идеология для достижения своих прагматических целей должна соответствовать определенному дискурсу. В известном смысле, дискурс - это структура, а идеология - ее общественная функция. Только если идеология укладывается в рамки господствующего в обществе социокультурного дискурса, задающего этому обществу его символико-понятийный каркас, она будет выступать в нем мобилизующей силой.
С этой точки зрения значение русского дискурса о Северном Кавказе трудно переоценить. Северный Кавказ - один из узлов русской культуры: ее расцвет синхронен включению Северного Кавказа в состав России. На кавказских сюжетах оттачивали перо как последние русские романтики, так и первые русские реалисты. То, что знакомство с Кавказом давало такие удивительные плоды - неслучайно: конец XVIII - начало XIX вв. в геополитическом и культурном планах является в известной степени антитезисом концу XVII-началу XVIII вв. с их гипертрофированным западничеством. Столкновение на Кавказе с образным, то есть "диким", миром Востока глубочайшим образом воздействовало на рационализм русской элиты. Именно в этот период либо в тесной связи с ним возникают классические тексты, которые представляли собой отражение русского национального (этнического) сознания через призму борьбы за Кавказ. Эта борьба совпала с рождением русской нации как таковой и тексты, слышанные ею при рождении, навсегда отпечатались в ее подсознании. Русский человек может не знать Ермолова, не читать "Хаджи-Мурата", но в каждом из произведений русских "кавказцев" он неминуемо узнает себя и свой народ.
Итак, представления о Северном Кавказе являются одной из констант русского этнического сознания. Если рассмотреть их в понятиях ЭКМ, то под источником добра будет пониматься выработанный русским этносом "образ себя"; под источником зла, или, точнее, образом другого, Северный Кавказ в его "диких", с точки зрения русской ментальности, характеристик, а под представлением о способе действия, ведущем к победе добра над злом - или к превращению другого в себя - функционирующие в русском общественном сознании проекты интериоризации ("обволакивания") или отторжения Россией Кавказа. Поскольку в целом ЭКМ "есть проявление защитной функции культуры в психологическом аспекте" [19;с.228], рассмотрение функционирующего на ее основе русского дискурса о Кавказе позволит ответить на вопрос, является ли северокавказский вызов, ставший, судя по всему, уже архетипом русской истории, фактором воспроизводства русского этнического самосознания или, напротив, представляет собой психологическую угрозу ему, вплоть до разрушения механизмов этнической адаптации.
Иначе говоря, анализ представлений о Кавказе позволяет определить национальный потенциал воли и сознания русских, поскольку русские "слово, речь, пропаганда" [18;с,325], содержащие рефлексию на Северный Кавказ, составляют этнический дискурс о регионе, как механизм, в зависимости от обстоятельств либо концентрирующий, либо разрушающий жизненный потенциал русского этноса.
Очевидно, что обстоятельства эти в 90-е годы XX века были не самыми благоприятными. Изживание новой российской политической элитой наследия Красной империи встретило активную поддержку со стороны политических и культурных элит практически всех нерусских этносов распадавшихся СССР и РФ. Вакуум политической воли и культурного авторитета быстро заполнялся претендентами на доминирование в том или ином регионе постсоветского пространства. Так, по словам Дж. Дудаева, "Кавказ ведь самая древняя цивилизация на земном шаре за последние 50 миллионов лет. И ему должна принадлежать цивилизованность в будущем. Именно кавказские народы сохранили многовековые традиции нравственности, гуманности, человеколюбия, такта, интеллекта. Всевышний этот генофонд хранит" [13]. Что же касается вчерашней метрополии, то: "Да, Россию ждут тягчайшие испытания. Она, как и многие западные страны, отошла от природы. Правда, не так далеко, как Запад. И это вселяет надежду" [14].
Разрешенная и поощряемая новыми суверенами ненависть к слабевшей державе, являвшаяся обратной стороной подсознательного традиционного восхищения ею, нередко приводила к сочетанию в сознании одного и того же этнонационального идеолога претензий к России, "которой не нужны были грамотные и сплоченные малые народы", и национальной гордости за художника Захарова, царского генерала А. Чеченского, а также спикера парламента сверхдержавы (Р.Хасбулатова), сделавших себе имя посредством вхождения в русскую культуру [22]. Впрочем, сознание большинства этнонационалистов такой противоречивостью не отличалось: "Молох, ты ешь и бьешь детей своих", - обращается к "России" поэт Абдула Садулаев и добавляет: "Свирепость полчищ Хан-Батыя//В себя за триста лет вобрав,//Свирепостью больна Россия://Убить, свободы не давать!" [26].
При этом на фоне остальных империй "Россия" выделяется своей патологической жестокостью, цинизмом, грубостью, коварством и т.д.: "Многим колонизаторам Европы, Азии и Африки даже не снились такие коварные, бесчеловечные законы", которые применялись царской администрацией на Северном Кавказе по отношению к коренному населению [10;с.49]. В общем, работы северокавказских историков, политиков, общественных деятелей 90-х годов XX века в большинстве своем проводят идею о наличии у России четкой программы колонизационных действий в отношении Кавказа. Программа эта включала в себя, во-первых, перераспределение природных богатств региона в пользу русских колонистов, а, во-вторых, осуществление политики геноцида по отношению к коренному населению.
Между тем Северный Кавказа с точки зрения его включения в состав Российской империи и достижения в дальнейшем его однородности с остальным имперским пространством, воспринимался русским самосознанием далеко не однозначно. Восприятие Северного Кавказа как части России со всеми вытекающими отсюда политическими, социально-экономическими и культурными последствиями для данного прото-региона находилось в постоянном конфликте с настороженностью русского самосознания по отношению к дикому и враждебному горному краю. Часто оба этих мотива сосуществовали в одном сознании, что было вполне закономерно: и восприятие Северного Кавказа через призму его русификации, и убежденность в необходимости ухода с диких гор основывается на ощущении несовпадения, онтологического расхождения основ русского и северокавказского "миров".
Однако, развитие исторического процесса существенно изменило эти взгляды. Сторонники русификации Северного Кавказа в своем противостоянии с коренными народами вынуждены были очень быстро "окавказиться": "чужая земля ассимилирует завоевателя" [39;с.156]. Русификация региона оказалась невозможной в силу синтеза русского и кавказского начал в сознании и стиле поведения колонизаторов. В обществе возникла прослойка русских кавказцев, которые, благодаря оказавшимся в их рядах столпам русской культуры (А.С.Пушкин, М.Ю.Лермонтов, А.С.Грибоедов,
Л.Н.Толстой) и национальным героям (А.П.Ермолов прежде всего), смогли сделать свое видение Кавказа неотъемлемым, базовым элементом русского дискурса о регионе, в частности, и русского национального дискурса вообще.
Тем не менее идея ухода России с Кавказа сохранилась; если учесть последствия пребывания на Северном Кавказе русских, то эта идея суть протест против еще одного фактора "овосточивания" "Руси", скатывания ее в "азиатчину". Как же происходит "окавказивание" русских? В чем оно выражается? В чем его онтологический смысл и, исходя из этого, каковы перспективы в русском самосознании идеи отказа от Кавказа?
Уже А.П.Ермолов указывает в своих "Записках" на две основные линии в отношении Северного Кавказа. Первая линия заключалась в стремлении к умиротворению Кавказа, как сказали бы современные исследователи, исключительно политическими методами: "Теперешний хан, не знаю почему, получает жалованье по 5 тысяч рублей серебром, уверяя, что он нам приносит пользу влиянием своим на горские народы Дагестана, которых будто воздерживает от нападений на Грузию" [11;с.278]. Между тем подобная - "политическая" - стратегия, по мнению Ермолова, ведет не к укреплению имперского суверенитета на Кавказе, а к его ослаблению: не по заслугам обласканный "хан сей дани никакой не платит, никаких обязанностей на себя не принимает" [там же;с.278-279]. Более того, "не могли подобные предложения наград людям, явно нам не доброжелательствующим, не поселить в
них мысли, что их ласкают из боязни, и оттого возрастала дерзость их" [там же;с.279]. Сам Ермолов к такой практике "политического урегулирования" относился резко отрицательно: если "многие из предместников" его верили в искренность горцев, то "проконсул Кавказа" предпочитал "показывать... вид до времени" [там же;с.278].
Ермолов понимал, что "по обычаям земли, чем знатнее владелец, тем большее число должен иметь приверженцев, которые не иначе приобретаются, как подарками и деньгами" [там же; с.321]. Именно на данных "обычаях земли" основывается ермоловский алгоритм подчинения Кавказа Россией: "со всеми... был я в приязненной переписке в ожидании удобного случая воздать каждому по заслугам" [там же; с.326].
Этот алгоритм полностью аналогичен многократно описываемым Ермоловым действиям кавказских "разбойников,..нам злодейски изменявших" [там же; с.319]; иначе говоря, по мнению Ермолова, покорение Кавказа было возможно только посредством использования тех же методик, с "цивилизованной" точки зрения коварных, разбойничьих и т.д., которые применялись коренным населением здешних мест против колонизаторов. Закономерно, что "окавказивание" Ермолова бросилось в глаза А.С.Грибоедову как раз после прибытия последнего на Кавказ, когда "азиатские" черты в поведении русского военачальника могли восприниматься со стороны наиболее отчетливо: "Нет, не при нем (А.П.Ермолове - В.У.) быть здесь бунту. Надо видеть и слышать, когда он собирает здешних или по ту сторону Кавказа кабардинских и прочих князей; при помощи наметанных драгоманов, которые слова его не смеют проронить, как он пугает грубое воображение слушателей палками, виселицами, всякого рода казнями, пожарами; это на словах, а на деле тоже смиряет оружием ослушников, вешает, жжет их села - что же делать? - По законам я не оправдываю иных его самовольных поступков, но вспомни, что он в Азии, - здесь ребенок хватается за нож" [8;с.392].
Вообще, процесс "окавказивания" русских, попадающих из эрзац-европейских центров России - Москвы и Петербурга - на форпост исконного Востока, может быть прослежен и на самом Грибоедове. Процесс этот включал в себя два взаимосвязанных момента: очарование Востоком, или отождествление себя с "азиатом", и нарастание отчужденности по отношению к европеизированной России; в 1852-1862 годах описание и осмысление этого процесса ляжет в основу "Казаков" Л.Н.Толстого. Однако, если герой "Казаков" Оленин едет на Кавказ, находясь под влиянием уже функционирующего русского дискурса о нем (А.А.Бестужев (Марлинский), М.Ю.Лермонтов), то Грибоедов прибывает на Кавказ, еще не успевший стать одной из популярных тем русской литературы, а потому превращение русского дипломата из "европейца" в "кавказца", ясно осознаваемое им самим, представляет собой естественный эксперимент с высокой степенью чистоты.
Так, в сентябре 1818 года, собираясь ехать на место службы, Грибоедов пишет о Персии и Кавказе в довольно мрачных тонах: "Ах, Персия! дурацкая земля! Гейер приехал с Кавказа, говорит, что проезду нет: недавно на какой-то транспорт напало 5000 черкесов; с меня и одного довольно будет, приятное путешествие" [там же; с.451]. По прибытию на Кавказ он вовсе не очарован новыми российскими владениями, в отличие от толстовского Оленина, уже едущего на Восток с мечтой о "черкешенке-рабыне, с стройным станом" и о "уединенной хижине в горах, куда он усталый, покрытый пылью, кровью, славой" [30;с.153] будет возвращаться: "Вот мы и у подножья Кавказа, в сквернейшей дыре, где только и видишь, что грязь да туман, в которых сидим по уши. Было б от чего с ума сойти, если бы приветливость главнокомандующего (А.П.Ермолова - В.У.) полностью нас не вознаграждала за все напасти моздокские" [8;с.454]. Наконец, выехав из Моздока в Тифлис, Грибоедов находит Кавказским горам в российском цивилизационном пространстве единственное применение: "Как отца и мать не почтет - сослать" [там же; с.386].
Однако, уже спустя три месяца в отношении Грибоедова к Кавказу начинают проявляться иные мотивы, причем проявление кавказских элементов в самоидентификации русского дипломата происходит в результате осознания им фактического отчуждения имперского центра от кавказского "мира". Поводом для проявления этих "идентификационных подвижек" послужила опубликованная в "Русском инвалиде" заметка о том, что "в Грузии произошло возмущение, коего главным виновником почитают одного богатого татарского князя" [там же; с.368]. "Это меня и опечалило, и рассмешило", - пишет Грибоедов; по его мнению, данная заметка отражает "слух вздорный", причем важнейшей причиной ее появления русский дипломат считает искажение информации об экспедиции Ермолова в Чечню и Дагестан, а также полную некомпетентность столичной интеллектуальной элиты в кавказских реалиях: "Впрочем, если принять в уважение, что экспедиция, о которой я сейчас упомянул, была причиною толков о мнимом грузинском бунте, на что же нам даны ландкарты, коли в них никогда не заглядывать? Они ясно показывают, что события с Кавказской линии также не годится переносить в Грузию, как в Литву то, что случается в Финляндии" [там же; с.370].
Подобная некомпетентность, по мысли Грибоедова, способна легко привести к осложнению деятельности на Кавказе и Закавказье представителей российского государства [там же]. Иначе говоря, отчужденность европеизированных имперских центров России от имперского Востока являлась важнейшим фактором размывания европейской самоидентификации действующих на Востоке русских политиков и, как следствие, приводила к появлению в ней "востокофильских", в том числе исконно кавказских, мотивов: "Потрудитесь заметить почтенному редактору "Инвалида", что не всяким турецким слухам надлежит верить, что если здешний край в отношении к вам, господам петербуржским, по справедливости может назваться краем забвения, но позволительно только что забыть его, а выдумывать или повторять о нем нелепости не должно" [там же; с.371].
(Речь идет о нелепостях "из "Гамбургского Корреспондента", от которого ничто не укроется, а у нас привыкли его от доски до доски переводить, так как же не выписать оттуда статью из Константинополя" [там же]. Как видим, обвинения русскими "кавказцами" центральных СМИ в использовании враждебных интересам России материалов зарубежных, в том числе немецких, корреспондентов имеет давнюю традицию, восходящую к начальному этапу активного продвижения России на Северным Кавказе).
Наконец, рост кавказского мотива в самоидентификации
А.С.Грибоедова выразился в изменении его позиции в отношении ермоловского алгоритма интериоризации Кавказа Россией: фраза "Имя Ермолова еще ужасает; дай Бог, чтобы это очарование не разрушилось" [там же; с.526] соседствует у писателя с мыслей противоположной, или, точнее, развивающей данную вплоть до ее отрицания - "Но действовать страхом и щедротами можно только до времени; одно строжайшее правосудие смирит покоренные народы с знаменем победителя" [там же].
Одновременно Грибоедов указывает на то, что "строжайшее правосудие" на Кавказе в его понимании должно иметь не абстрактное наполнение, а накладываться на местные нравы и обычаи. Потрясенный гибелью рода кабардинских князей, оказавших сопротивление при аресте начальнику штаба Ермолова и его ближайшему другу Вельяминову [там же; с.523-524], Грибоедов следующим образом мотивирует необходимость изменения на Кавказе стиля колонизации: "...Насчет Давыдова, мне казалось, что Ермолов не довольно настаивал о его определении сюда в дивизионные. Теперь имею неоспоримые доказательства, что он несколько раз настоятельно это требовал, получал одни и те же отказы. Зная и Давыдова, и здешние дела, нахожу, что это немаловажный промах правительства... Давыдов здесь во многом поправил бы ошибки самого Алексея Петровича... Эта краска рыцарства, какою судьба отметила характер нашего приятеля, привязала бы к нему кабардинцев" [там же; с.525-526].
Таким образом, включение Кавказа в состав России, по расчетам Грибоедова, не может основываться исключительно на утверждении здесь русского господства: попытки Ермолова устрашить кавказцев представляют собой стремление обратить против них их же собственную практику по отношению к более слабым народам. В принципе Россия не должна использовать против Кавказа его же собственную "набеговую" тактику в сочетании с методами устрашения, введения в заблуждение и т.д. Россию на Кавказе должны представлять рыцари, поскольку идея рыцарства является основой традиционного образа жизни кавказских народов, отразившейся в их кодексах чести. Только суд равных, а не пытающихся занять господствующие позиции по отношению к ним, самим привыкшим считать себя за господ, кавказцы признают праведным.
Отметим, однако, что Грибоедов видел в качестве действенной кавказской политики не отказ от традиционных - ермоловских
- методов колонизации в пользу методов "рыцарских", а разумное
сочетание обоих этих групп, опять-таки по причине того, что
само понятие "рыцарства" на Кавказе включало в себя в условиях
полиэтничности региона момент подавления одной этнической
группой других, в том числе посредством "набеговой" тактики.
Отсюда надежда Грибоедова на рыцарство Давыдова и на очарование кавказцев ужасающим именем Ермолова: интериоризация Кавказа Россией, превращение его в один из однородных секторов имперского пространства невозможны без оптимального сочетания имперского доминирования и эгалитаризма военной демократии.
Какие же модули русского национального мегадискурса, встраиваясь в русский дискурс о Кавказе, питали усилия этноса по его освоению? Определив их как "православный" и "державно-армейский", рассмотрим данные модули более подробно.
Как известно, принятие православия из Византии сыграло решающую роль в процессах консолидации славянских племен в русский этнос. Восприятие московскими государями себя в качестве преемников Второго Рима явилось важнейшей причиной переноса на евразийские пространства алгоритма имперской политики Константинополя, павшего под ударами османов. Алгоритм этот базировался на идее державного строительства как исполнения религиозного долга: "Российское государство должно было превратиться в расчищенное светлое пространство на земле,.. оно было призвано расширять свои пределы и включать в границы православного царства все новые и новые страны... Руководимое единой религиозно-государственной идеей, Российское царство должно было стремиться к гомогенности своей государственной территории" [19;с.268].
При этом для русского национального дискурса показательно акцентирование эгалитарного характера православного империализма: "Русский народ как имперский не требовал от других народов служения себе самому, а предлагал им посильное участие в деле служения. Русский народ творчески усвоил, "претворил" православные религиозно-нравственные ценности, по-своему расставив ударения в них. И поэтому русско-православные духовные начала, из которых исходит русская империя, оставаясь наднациональными, не подавляют, не стесняют духовное развитие этих народов" [28;с.73]. Данное положение взято из статьи, посвященной проблемам взаимодействия русского и северокавказского народов в рамках государственного устройства России; отсюда очевидно, что оно является моментом рефлексии на отрицательное восприятие православного имперского проекта этносами Северного Кавказа.
Так, православие не только не было воспринято горцами в качестве конфессиональной альтернативы, хотя А.П.Ермоловым и упоминается "священник, проповедующий в горах христианскую веру и весьма уважаемый по его благочестию" [11;с.387]: приход на Северный Кавказ православной империи привел к расширению здесь исламской идентичности. "Кабардинцы менее гораздо ста лет назад были идолопоклонниками, - замечает А.П.Ермолов. - Правительство допустило мусульманскую веру водвориться" [там же; с.283].
При этом, подобно тому, как Русь вместе с православием унаследовала от Византии имперский проект, Кавказ вместе с исламом воспринял от его государств-адептов мощные антиправославные интенции: "Явились озлобленные против христиан священнослужители; Порта с намерением таковых посылала... Люди, прежде нам желавшие добра, охладели, неблагонамеренные сделались совершенными злодеями. Веру и учреждения свои решились все защищать единодушно" [там же; с.283]. Столь негативная массовая реакция на столп русской этнической идентичности вызвала немедленного осмысления: отрицательная значимость православной идентичности в горах Северного Кавказа требовала компенсации на уровне этнического сознания.
Компенсаторные усилия эти были предприняты поначалу в плане симметричного ответа северокавказскому вызову: пренебрежение горцев к православию вызвало ответное пренебрежение православных к горскому исламу. Так, Ермолов пишет о муллах, как о "самых величайших невеждах, которые из всех исповедующих закон мусульманский, как будто для того собраны в Кабарде, чтобы славиться мудростию своею между людьми, еще большей степенью невежества омраченными. Князья кабардинские первое между таковыми занимают место" [там же; с.397].
Итак, причина принятия ислама Северным Кавказом не в
социокультурной ограниченности православия, а в невежестве и корысти северокавказской элиты: "Кабардинским князьям потому выгоден шариат или суд священных особ, что они, пользуясь корыстолюбием их, в решении дел всегда могут наклонить их в свою пользу в тяжбах с людьми низшего состояния..." При этом "простой народ, когда требовала польза знатнейших и богатых, всегда был утесняем, и бедный никогда не получал правосудия и защиты" [там же; с.397].
Данная критика Ермоловым северокавказского варианта ислама имеет важный момент с точки зрения компенсации в русском этническом сознании проблем, связанных с осуществлением в колонизуемом цивилизационном пространстве православно-имперского проекта. В трактовке Ермолова северокавказский вариант ислама представляет собой исключительно нормативную подструктуру целерациональной культурной системы. Остановимся на этом положении более подробно.
Как замечает культуролог К.Касьянова, "все культуры в какой-то мере обязательно репрессируют действия, направленные на достижение личных целей, и поощряют действия, способствующие поддержанию социального целого, то есть... ценностно-рациональные модели поведения" [16;с.167]. При этом "наш соотечественник предпочитает ценностно-рациональную линию поведения (курсив мой - В.У.) всем остальным... Это означает.., что ценностно-рациональное действие всегда для него более значимо, чем все другие" [там же], или что в русской этнической культуре достижение личных целей "дозволено" в меньшей степени, чем в других, например, в культуре северокавказских народов с точки зрения их религиозной идентичности, как ее трактует Ермолов.
Для русского этнического сознания стремление к личной выгоде - признак бескультурья [там же; с.168 - 173]. Отсюда указание на социальную ангажированность религии, парализовавшей развитие православия в зоне своего социокультурного влияния, снимает проблему бессилия Православия в регионе, лишая северокавказский Ислам статуса ценностно-рационального феномена. Проблема несоответствия Православия ментальным характеристикам народов Северного Кавказа превращается при этом в проблему несоответствия Северного Кавказа культурным требованиям Православия.
Не-истинность северокавказского варианта ислама видится Ермолову и в том, что данный вариант не выполняет важнейшую функцию культурного феномена, а именно адаптацию генотипических характеристик этноса к окружающему миру [там же; с.168], которая представителю русского этноса видится как репрессия, подавление личных целей и планов, генотипических склонностей вообще [там же]. Между тем, по мысли Ермолова, ислам на Северном Кавказе является не механизмом трансляции высших ценностей, а механизмом легитимации отрицательных естественных характеристик коренного населения: "чеченцы... самые злейшие из разбойников, нападающих на линию" [11;с.285]. При этом ислам способствует не смягчению их нравов, а росту их "дерзости", поскольку даже люди порядочные и благонамеренные "выдавать... злодеев в руки неверных (то есть русской власти - В.У.), каковыми христиан разумеют, почитают погрешением против своего закона" [там же; с.314].
Отсюда очевидно, что не-истинность северокавказского варианта ислама, с точки зрения Ермолова, как и любого носителя православно-имперского сознания, заключается прежде всего в антигосударственном потенциале этого социокультурного феномена: в этническую картину мира, отождествлявшую религиозное и державное могущество, не укладывалось "вредное влияние глупого и невежественного духовенства, которое со времени удаления князей от судопроизводства и уничтожения их власти в народе произвело все беспорядки и разбои" [там же; с.379] - анархию, одним словом. Отсюда попытки Ермолова "цивилизовать" северокавказский ислам: "Издал я постановление в рассуждении священных особ, коим определено нужное количество, им - приличное содержание. Положены правила для постепенного возведения в звание ефендиев и ахундов. Воспрещено посылать за границу для обучения закону... Постановлением уничтожено невежественное постановление звания мулл сохранять наследственно в семействах, отчего произошло, что большая часть таковых ничему не имели нужды учиться и о законе ни малейшего понятия не имеют" [там же; с.399].
Таким образом, православно-имперский модуль русского дискурса о Кавказе обусловил восприятие северокавказского варианта ислама следующим образом: поскольку любая система воззрений, претендующая на статус религиозной, этатична по своей сущности, "разбойничья", или антигосударственная, деятельность священнослужителей и верующих - следствие их невежества в религиозных вопросах. Отсюда делается вывод о том, что северокавказский ислам - ненастоящий, а северокавказские народы - не истинные мусульмане.
Данный вывод также имел важное компенсаторное значение: Православие не проигрывало Исламу - своему главному, в силу соседства в Евразии с ее религиозной чересполосицей, конфессиональному конкуренту - битву за Северный Кавказ. Обе религии оказались не в силах окультурить местные племена, ищущие в религии не способ самообуздания, а источник трансцендентного санкционирования "диких страстей", что ведет к их дальнейшей консервации в северокавказской повседневности.
Мысль, что религиозная идентичность большинства народов Северного Кавказа - это не-истинный или, точнее, недовоспринятый ислам, стала одной из ключевых в русском национальном дискурсе о Кавказе. К ней обращались и обращаются доныне и сами кавказские этнонационалисты. Но если для них слабая религиозность соплеменников, как правило, свидетельствует о необходимости дальнейшей положительной работы в направлении исламизации кавказского социокультурного пространства, то концепция северокавказского не-истинного ислама в русском дискурсе о Кавказе, с точки зрения православно-имперского сознания, сокращает поле действия на державном пространстве крупнейшего конфессионального конкурента православной традиции.
Так, А.А.Бестужев (Марлинский) высказывает скепсис в отношении мусульманского рвения северокавказских горцев после замечания об антирусском характере проповедования ислама на Кавказе Турцией [4;с.195]: "Все горцы плохие мусульмане..." [там же; с.197], и в дальнейшем конкретизирует: "аварцы... плохие магометане: пьют водку, пьют бузу, нередко виноградное вино, но чаще всего вино варенное, называемое у них джапа" [там же; с.208].
Данный скепсис возродился у русских военных полтора столетия спустя; Н.Иванов так описывает "любимый конек" артиллерии в первую чеченскую войну: "федералы подгадывали время, когда у чеченцев начинается первый утренний намаз, и начинали стрельбу-разминку. Заодно проверяли чеченцев, кто важнее для них все-таки на земле - Аллах или летящий снаряд. Как правило, выходил снаряд, потому что молитва забывалась на первых минутах свиста и боевики разбегались по норам и щелям" [12;с.65].
Итак, "принятие ислама не сказалось принципиально на бытии северокавказских народов. Язычество не было преодолено до конца, исламские воззрения стали придатком, дополнением традиционной системы ценностей" [28;с.75]. Акцентирование русским национальным сознанием "непринципиальности" исламизации Северного Кавказа является свидетельством того, что религиозный модуль русской этнической картины мира подспудно продолжает функционировать и в отношении данного региона; русское самосознание - в силу исконного экспансионизма любой религиозной традиции - не отказалось от Православного проекта, тем более в отношении региона, "занятость" которого другой религией не признается.
Отсюда, например, проистекает легкость перехода русского национального сознания при восприятии русско-чеченского противостояния в трансцендентный план, план мистерии; Северный Кавказ оказывается местом, где происходят православные чудеса, совершаемые мучениками, радетелями за христианскую веру. Рассмотри одну из работ ново-агиографического жанра, статью Д.Тукмакова "Отче", напечатанную в газете "Завтра": "Стань святым на войне. Стань таким, как отец Киприан. В 1991 году в Суздале Киприан принял монашеский постриг... В 1994 году рукоположен во священники. В первые дни войны в Чечне оказался на передовой, но оружие в руки так и не взял и не носил бронежилет. Участвовал во многих операциях, но не как солдат, а без оружия... Всего на фронте в ту войну провел два года".
Отказ от оружия отца Киприана содержит явную отсылку к уже упоминавшемуся выше мотиву "искривления" феномена Ислама при его попадании в северокавказское социокультурное поле вследствие сведения религии, прежде всего к военно-мобилизационной функции: "те муллы, что в бандитских отрядах были, - одна рука на Коране, другая на пулемете, сам чуть ли не из Африки - ни Кавказа, ни обычаев не знает... Ну что это за мулла! Одни вопли "Аллах Акбар!".
Отказ от оружия и от охраны является также средством осуществления на Северном Кавказе Православного проекта: "Снайпер стрелял... Пробил мне клобук в сантиметре от головы. Чудо? Героизм? Это не героизм. Есть такая вещь - вера в Бога. Волос с головы не упадет... В Урус-Мартане в 95-м попали в три засады, одна из них артиллерийская. Живы. Чудо?".
Православный проект одерживает безусловную победу в открытом столкновении с "искривленным" Исламом чеченской войны: "В первую Чечню отец Киприан попал в плен к Хаттабу. Помнит его: упырь, мерзость, людоед. Неуравновешенный психически, просто больной человек. Неопрятный. С огромной ненавистью к православию, к России. Никакой он не верующий, не "воин Аллаха". Садист. Отцу Анатолию лично 38 ранений нанес. Выводил на расстрел и Киприана: "Крикни "Аллах Акбар!" - отпущу. Это кроме остальных издевательств и глумлений. "Бог меня спас, не нарушил я клятву перед Богом, и не дал он меня убить..."
Аналогичным образом вера Киприана оберегает православных, находящихся рядом с ним: "Ребята видят, что батя рядом - значит все в порядке. Спокойно едут на задания, в колонне. Посмотрели на меня - успокоились; не отвлекаясь, выполняют боевую задачу. Я с ними на задание хожу. Начали колонну обстреливать
- потери "ноль" всегда. Рядом со мной нет потерь, даже трехсотых. Но это разве ж я делаю? Это Господь, по вере дает Господь. Господь творит чудеса небесные через нас. Вот ребята веруют - и уже Господь посреди них, это вера их и спасает".
Ближайшее средство осуществления в регионе Православного проекта - военное: "...русские мальчишки на переднем крае стоят, не боятся. И Кавказ - им принадлежит". Однако, следующим этапом осуществления этого проекта на Северном Кавказе русскому национальному сознанию видится непосредственное столкновение Православия с Исламом, ведущее к дальнейшему расширению поля функционирования православной традиции. Ревнитель православной веры уже не только укрепляет русское воинство, но и повергает в смятение противников веры. При этом православное чудо совершается по всем канонам житийной литературы, или, точнее, по всем канонам жизни святых как текста; чудо спасает наиболее слабых в месте наибольшей концентрации зла: "Автобатальон МЧС стоял в ауле... совершенно не прикрытый... В карауле всего четыре ствола, необстрелянные ребята". Этот аул - не просто аул, а родина Дудаева; день, когда происходят описываемые события - последний день Рамадана, а боевики, желающие "подарок президенту своему сделать - уничтожить эмчеэсовцев",
- не просто боевики, а боевики-смертники: "Подъехали тридцать две машины, около 150 человек. Вышли оттуда боевики. Они готовы были уничтожить этих ребят, всех до единого вырезать, для того и приехали".
Но "отец Киприан в то время с автобатальоном был: один папка у детей... в те минуты. Умолял Господа не допустить... Вышел к бандитам. "Ну иды-иды, мы тэбя порэжем!" Дальше происходит вторжение Православия на чужую и - более того - враждебную территорию: "Вместо слез и мольбы отец Киприан поздравил их с Рамаданом. Заговорил с ними о мире, о кровавой истории двух народов, о мафиозной разборке Кремля. Говорил об эмчеэсовцах: "Там дети, они спасатели, они гуманитарную помощь оказывают!" А потом - снова о самих чеченцах: "Дай Бог, чтобы у вас цвели сады, чтобы дети дети развились и их щебет не умолкал". Киприан искренне желал им мира".
Далее следует победа Православия: "И случилось чудо. Эти мощные, вооруженные мужчины, смертники-головорезы стояли недвижно и плакали. А потом они разъехались, а через полтора часа пришли старики и дети из соседнего поселка и принесли эмчеэсовцам угощения, как это принято в последний день Рамадана. Все сделал Господь, Киприан тут ни при чем" [32].
Главная мысль этого "житийного" текста одновременно является и сверх-идеей Православного проекта на Северном Кавказе, заключающейся в подспудной надежде на обращение здешних мусульман в православие. Вторжение православия на Северный Кавказ не может не иметь в качестве перспективы обращение не-истинных северокавказских мусульман, или полумусульман-полуязычников, в христианство. Эта, на первый взгляд, фантастическая, но тем не менее полностью соответствующая русской этнической картине мира идея может быть проиллюстрирована опять-таки фрагментами "жития" отца Киприана. Умиротворение русским священником "боевиков-головорезов" - это уже их мини-обращение. Поэтому весь смысл "жития" русского священника, оказавшегося на чеченской войне, концентрируется в двух фразах: "Дудаев объявил его врагом чеченцев, заявив, что он будет обращать их в православие" и "чеченцы называли его своим братом" - "обращение в православие" и "превращение в брата" для русского этнического сознания, учитывая религиозные коннотации слова "брат", представляют собой тождественные явления.
Построение дерзновенного проекта обращения в православие края вечного газавата не было бы возможно без закономерного для традиционного сознания, выстраиваемого на основе этнической картины мира, обращения к историческому прецеденту: Северный Кавказа может быть окрещен, потому что он уже был христианским. "Помнят христианскую веру, ибо не более 120 лет поклонились Магомету", - замечает А.А.Бестужев(Марлинский) перед тем как описать "плохое магометанство" аварцев [4;с.208].
Спустя полтора столетия, в разгар второй чеченской войны, лидер русской оппозиционной печати газета "Завтра" публикует письмо чеченки Р.Мадуевой "К спасителям Чечни". Данная публикация также освещает концепцию, являющуюся краеугольным камнем для северокавказского варианта Православного проекта, вытекающего из русской этнической картины мира: "Наши горцы-чеченцы...в деревнях среди мирных жителей не прячутся, в спину солдатам не стреляют и русских солдат своими врагами не считают. Нашими врагами всегда были арабские и турецкие завоеватели, которые в древние века залили священную кавказскую, чеченскую землю кровью наших чеченских предков, убивали наших чеченских прабабушек и прадедушек только за то, что они первыми на Кавказе приняли христианство...Исторически доказано и подтверждено археологическими открытиями и раскопками, что наши чеченские предки приняли христианство первыми на Кавказе, еще раньше, чем грузины, абхазы и армяне...Я чеченский историк, но я боялась арабских бандитов и не имела права сказать правду о христианской религии наших чеченских предков до исламского нашествия на Кавказ. До сих пор в древних могилах находят древние кресты и иконы...У меня есть свидетели, другие историки, и мы готовы присягнуть на Коране. Еще несколько веков после этого наши христианские предки тайно исповедовали христианство, а затем, как и другие кавказские мусульмане, свой особый кавказский христианский ислам..." [21]. Получается, что на Северном Кавказе Православие не посягает на "чужую" территорию; оно ратует за восстановление традиции.
Ответ на вопрос, какая сила должна это сделать, очевиден: это должна сделать армия. При этом было бы упрощением ограничивать роль армии в русском дискурсе о Кавказе исключительно выполнением функции "христова воинства". Скорее, армия в нынешнем русском этническом сознании представляет собой ипостась державного модуля русской этнической картины мира. Остановимся на этом более подробно.
По Далю, самодержавное управление есть "управление монархическое, полновластное, неограниченное, независимое от государственных учреждений, соборов, или выборных, от земства и чинов" [9;с.133]. В данном случае перед нами описание исторической, то есть преходящей, формы державного модуля русского национального мегадискурса. Социопсихологическая основа его может быть определена как "тоска по сильной руке", а может быть обозначена и как этатизм, державничество.
При этом Центр, как правило, не обладал в глазах русских "кавказцев" монополией на власть над Кавказом. Так, например, Грибоедов считал Ермолова практически неограниченным властителем края: "Ему дано право объявлять войну и мир заключать; вдруг придет в голову, что наши границы не довольно определены со стороны Персии, и пойдет их расширять на Аракс!" [8;с.391]. Сам Ермолов, отмечая изначальную "полезность и благородность" распоряжений правительства, то есть имперского Центра, тонко намекал тем самым на то, что при их выполнении "на местах" они становились и глупыми, и вредными [11;с.373-374]. Впрочем, в 90-е годы XX века кавказская политика центральной власти вообще стала поводом для обвинений части политической элиты России в "неформальных отношениях" с официальными врагами российской государственности: убежденность в том, что "чеченский кризис" имеет кремлевские корни, во второй половине 90-х охватила широкие слои населения.
Закономерно поэтому, что в последнее десятилетие элита эта вообще предпочитала дистанцироваться от северокавказских дел, действуя в большинстве случаев в "северокавказском вопросе" анонимно. Последним по времени доводом в пользу такой линии поведения являются "неудачи первой чеченской войны", которые "сломали карьеру и вышвырнули с политического Олимпа всех ее главных организаторов" [34].
И такое отношение "Российский Центр-Северный Кавказ", при котором оба элемента бинарной оппозиции существуют сами по себе, соприкасаясь исключительно при форс-мажорных обстоятельствах, вовсе не является реалией только лишь демократической России. Отношение, среднее между ненавистью, презрением и безразличием, северокавказского сегмента русского этнического сознания к региональным инициативам Николая Первого, первого в ряду российских "первых лиц"-завоевателей Кавказа, отразилось в "Хаджи-Мурате" Л.Н.Толстого. Уставший от разврата, нездоровый, мучащийся в глубине души от собственной стратегической бездарности самодержец, ничтожество, мнящее себя великим человеком, он отдает в отношении действий русской армии на Кавказе распоряжение "усиленно тревожить Чечню". Толстой описывает "аул, разоренный набегом" [31;с.429] "во исполнение предписания Николая Павловича" следующим образом: "О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения" [там же]. И это - не описание отношения чеченцев к русским; это отношение русского "кавказца" к "кавказской" политике Центра, олицетворяемого самодержцем.
Какой же тогда институт России для русских на Северном Кавказе, если не в масштабе всего государства, соответствует державному модулю русского мегадискурса и русской этнической картины мира, являясь, таким образом, второй после православия опорой этнической идентичности? В.Бондаренко отвечает на этот вопрос следующим образом: ""Надо держать Державу", - так ответил русский мужик одному из иностранцев, когда тот его спросил: жалко ли сына, убитого на войне? "Вестимо жалко, но надо держать Державу"...Ответит ли так сегодня русский мужик? Да - ответит. И отвечает. У нас сегодня на сто процентов рабоче-крестьянская армия. И она воюет на Кавказе. Она побеждает" [5].
Итак, на наш взгляд, в русском мегадискурсе "державнический" модуль для большинства представителей этнической общности совпадает с армией; для русского самосознания армия (в настоящее время это прежде всего части, воюющие или воевавшие на Кавказе) - институт народного "самодержавства". Попытаемся разобраться, почему так происходит.
Традиционный образ самодержца в русской этнической картине мира виделся как "свой" в стране "чужих", то есть в государственной администрации [19;с.266]; институт царизма, появившийся значительно позднее, чем институт мирского самоуправления, тем не менее оказался в народном сознании тесно связан с "миром", как базовой структурой русской этнической общности. Таким образом, сама по себе "державническая" этническая константа русского сознания представляет "образ покровителя" этноса, обеспечивающего бесперебойное функционирование этнического организма [там же;с.225], или, другими словами, поступательное осуществление Православно-имперского проекта. Учитывая то, что "и с ростом централизации "мир" в глазах народа оставался самодовлеющим целым и пользовался высшим авторитетом" [там же;с.264], русское сознание в качестве покровителя всего этноса как "мира" могло выбрать только тот институт, функционирование которого обеспечивалось бы прямым и наглядным образом каждым отдельным "миром" и в то же время всеми "мирами" России вместе. Таким институтом была русская народная армия. При этом "интенсивный образ царя в качестве защитника" [там же;с.266] в сознании народа сложился в результате "изначально сугубо военного" характера Московского государства [там же;с.268], а, следовательно, и аналогичного характера царской власти как института. Данная диспозиция элементов: "глава государства - армия - народ" сохраняется в русской этнической картине мира и в настоящее время.
Так, военный редактор газеты "Завтра" Владислав Шурыгин в статье "Война его мать" проецирует данную диспозицию на политическую обстановку в РФ в 1999-2000 годах: "Почти все аналитики сходятся в том, что главным двигателем стремительной политической карьеры Владимира Путина стала чеченская война...Путин с первого дня взял на себя всю полноту ответственности за войну, заявив, что долг сформированного им правительства - решить раз и навсегда чеченскую проблему, причем решить ее силовым путем", то есть прежде всего с помощью армии, с которой Путин, взяв "демонстративно...ответственность за ход и исход второй кавказской войны" [34], фактически себя отождествил. При этом "готовность Путина воевать совпала с огромным ресурсом реванша, накопленным российским народом. Россия устала от поражений и провалов ельцинской эпохи, не желает быть больше униженной и оскорбленной" [там же].
Неадекватное отражение во внешнем мире "державнического" модуля русского национального мегадискурса в течение длительного времени вызвало тем более мощную положительную реакцию "мирского" сознания на его "армейскую" ипостась, как только армией были одержаны первые победы на Кавказе во второй половине 1999 года. Как конкретно воспринималась русским этническим сознанием русская армия на Северном Кавказе в исторической перспективе и как воспринимается сейчас?
В своей деятельности на Северном Кавказе русские военные повторяли алгоритм русской колонизации, названной С.В.Лурье "игрой в "кошки-мышки"" [19; с.162]: "русские, присоединяя к своей империи очередной участок территории, словно бы разыгрывали на нем мистерию: бегство народа от государства - возвращение беглых вновь под государственную юрисдикцию - государственная (официальная, упорядоченная) колонизация новоприобретенных земель" [там же;с.164]. Судя по источникам, служба на Северном Кавказе воспринималась офицерским корпусом именно как "бегство от государства": не имея возможности покорять с топором и плугом "Дикие поля" на окраинах Российской империи, русское дворянство вело себя в "диких горах" Кавказа, исходя из стереотипа поведения, аналогичного крестьянскому.
Так, "Граббе получил свободу действовать независимо от Головина, командующий черноморской линией Раевский "освободил себя от прямого подчинения обоим", и так поступили многие командиры местных гарнизонов. Соответственно каждый гарнизонный начальник проводил свою политику и вел собственную войну" [7;с.199]. Причем "система раздела территории этим не ограничивалась. Каждый командир, пользующийся доверием своего начальника, вел войну как ему заблагорассудится". В результате многие офицеры "предавались прихотям и превратили войну с горцами в своего рода развлечение, бессмысленное и не имеющее связи с общей обстановкой" [там же]. Если отвлечься от понятий субординации и воинской дисциплины, то в подобных действиях мы увидим традиционное поведение пионеров - покорителей новой территории, осознающих важность и исключительность своей миссии. Так, по мнению "проконсула Кавказа", защита от мятежных горских народов "не состоит в бесславном рассеянии и наказании мятежников, ибо они появляются после, но необходимо между тем пребывание войск, и сей есть единственный способ смирения их" [11;с.329].
Таким образом, обогнав в ряде случаев на Северном Кавказе традиционных землепроходцев - крестьян, русские воины понимали причину этого забегания вперед: колонизация, по крайней мере, первоначальная, "пионерская", выгодных прежде всего с геополитической, а не с экономической точки зрения земель (для экстенсивного типа хозяйствования, свойственного русскому колонизационному потоку, земельный дефицит на Северном Кавказе был тем фактором, который во многом лишал кавказские земли притягательности для русских колонизаторов) может быть только армейской колонизацией. Отсюда - типично "пионерское" стремление русских колонизаторов лежащих за Линией земель Северного Кавказа насколько возможно оторваться от метрополии, действовать на свой страх и риск, поскольку по алгоритму колонизации Центр и русская государственность вообще должны были появиться на колонизуемых землях только на следующем этапе, прийти вослед первому эшелону колонизации.
Итак, географические и тесно связанные с ними социально-экономические особенности Северного Кавказа обусловили "армейский" характер колонизации значительной части земель региона. На долю военных на Северном Кавказе выпадало зачастую единоличное осуществление вашнейшей - колонизационной - доминанты традиционного поведения русского этноса. Поэтому проблема боевого потенциала русской армии на Северном Кавказе, ее сравнительных с горским воинством характеристик представляла собой не только проблему интериоризации Российской империей этого края, но и являлась очередным тестом на прочность Православно-имперского проекта вообще.
Сравнение горцев и русской армии по различным "боевым" показателям - одна из частых тем в северокавказском этнонациональном и русском - державническом - дискурсах. При этом русский дискурс имел важное ограничение: военные неудачи армии должны были объясняться исключительно субъективными причинами, а именно либо психологическими характеристиками военачальников (нерешительность, глупость и т.д.), либо психологическими характеристиками горцев (коварство, фанатизм и т.п.). Это тем более следует отметить, что на смену уверенности в принципиальном превосходстве регулярной армии над "ополчением" в нашем обществе в последнее время успела утвердиться мысль о принципиальной непобедимости "партизанского движения": "народ победить нельзя" (См., н-р: [15] и [36]). К тому же военные качества кавказских горцев многими оценивались и в прошлом (н-р: [17;с.41], и в настоящем (М.Гаммер, северокавказские этнонациональные идеологи), хотя и с оговорками, но в основном более высоко, чем аналогичные качества русской армии.
Сама мысль об относительной слабости русской военной машины по сравнению с военными формированиями горцев не могла и не может возникнуть в традиционном русском этническом сознании, поскольку в корне противоречила "державническому" модулю русского национального мегадискурса. Напротив, убежденность в безусловном превосходстве русской армии над "разбойниками" пронизывает, например, "Записки" Ермолова: для того, чтобы рассеять неприятеля в горах Кавказа, бывает достаточно "залпа впереди стрелков, крика "ура" и барабана" [11;с.318]. Привлечение горцев к совместному участию с русскими в боевых операциях имеет исключительно политическое, а не военное оправдание: "Со мною находился шамхал, которому поручил я под начальство собранных по приказанию моему мехтулинцев, с коими соединил он своих подвластных. Не имел я ни малейшей надобности в сей сволочи, но потому приказал набрать оную, чтобы возродить за то вражду к ним акушинцев и поселить раздор, полезный на будущее время" [там же;с.344].
"Державно-армейский" модуль русского мегадискурса, выражавшийся в отождествлении жизненного потенциала этноса и военной мощи народной армии, явился одной из причин затяжного характера и "ошибок", проистекающих из недооценки противника, в период Кавказской войны. Соотношение уровней цивилизационного развития русского и северокавказских этносов автоматически проецировалось русским этническим сознанием в военную сферу, без внесения определенных поправок в реестр параметров, по которым происходило сравнение. Однако, история последнего десятилетия показала, что претендующее на реализм и объективность пропагандисткое разрушение "армейского" модуля русской этнической картины мира практически равносильно уничтожению собственно самосознания русского народа.
Это обстоятельство наглядно проявилось в ходе информационных войн на российском телевидении в ходе обеих чеченских кампаний. Общественное мнение, уже как данность воспринимавшее обвинения представителей российских верхов в сотрудничестве с чеченским режимом, было ввергнуто в шок информацией о военном превосходстве боевиков над российской армией: "НТВ окончательно закрепило за своей аббревиатурой расшифровку труповидения..."Правду войны"...на этом канале сводят к изощренному смакованию смерти на войне...Предательские, транслированные НТВ репортажи" "певца чеченских боевиков Бабицкого", "быть может, сильнее, чем выстрелы, повинны в гибели сотен русских солдат...Трупные кадры НТВ наносят общественному сознанию урон, подобный взрыву жилого дома в Москве" [20].
Защита носителями традиционного сознания этноса "армейского" модуля русского мегадискурса проявляется по ряду направлений, важнейшее из которых - отказ воспринимать итог первой чеченской войны как поражение русской армии. Так, в беседе с
Г.Н.Трошевым военный редактор газеты "Завтра" Владислав Шурыгин задает генералу вопрос, по сути, уже содержащий в себе ответ: "Сейчас многие офицеры, в том числе и генералы, говорят о том, что армии не дали воевать. Но так ли это, Геннадий Николаевич? Что было бы, если бы военным дали "довоевать"? Могли ли мы победить тогда, в ту войну?" - "Однозначно - да! Смогли бы. Конечно, тогда были другие условия, другой тип боевых действий, другая тактика, другое командование. Но даже в тех условиях мы должны были... додавить бандитов...Но армию остановили!" [37].
Аналогично вносятся корректировки в картину новогоднего боя в Грозном в 1995 году, явившегося тяжелой травмой для русского самосознания: "В городе, после разгрома и гибели 131-й бригады, 81-го полка, после отступления штурмовых группировок на одного российского солдата приходилось 8 боевиков. И казалось, что полный разгром и гибель остатков наших войск уже неизбежны". Однако в эти часы "с боем прорвался к генералу Рохлину" полк специального назначения разведки ВДВ: "Всего 400 бойцов с легким стрелковым оружием да десяток бэтээров - вот и все силы десантников". Несмотря на превосходство противника в живой силе и технике "с первых часов разведчики захватили инициативу у боевиков. Умелые, обученные, психологически подготовленные, спецназовцы начали беспощадно и страшно перемалывать опьяненных успехом, уверенных в безнаказанности боевиков Дудаева. Уже через сутки прорыва полка к Рохлину боевики окрестили его "президентским" и при одном упоминании о нем начинали нервничать. А еще через двое суток Дудаев издал приказ о запрещении прямых столкновений с "серыми волками" - эмблема полка, объявил их личными врагами и назначил огромные премии за каждого убитого спецназовца и особую премию за пленного. Эта премия так и осталась невыплаченной" [35].
Данная ситуация для русского традиционного сознания - вовсе не исключительный случай превосходства элитных частей русской армии над противником, а частное проявление того "доминирующего" положения по отношению к горскому военному искусству, которое демонстрировал еще Ермолов: так, генерал
В.В.Булгаков, командовавший взятием Грозного в январе-феврале 2000 года, отмечает: "Чувствовал ли я уважение к противнику? Нет. Это бандиты, выродки. И отношение у меня к ним было и остается соответствующее. Да, по-бандитски они хорошо подготовлены. Но против регулярной армии они бессильны. Это я понял еще в Ботлихе, когда 133 моих бойца при четырех пушках сдержали натиск полутора тысяч хваленых басаевских и хаттабовских боевиков. Сдержали и нанесли им серьезное поражение. Нет, я не чувствовал какого-то серьезного противника с той стороны. Мы знали, что будут делать боевики, что они могут предпринять, что от них можно ждать. Ничего неожиданного, яркого за этот месяц боев мы от них не дождались. Никакого полководческого таланта за Басаевым я не вижу. Он очень шаблонен и убог. Из войны в войну использует одни и те же приемы" [38].
Убежденность в принципиальном превосходстве русской армии над противником объясняет уже упоминавшуюся склонность общественного сознания воспринимать идею "партнерства" представителей российскойполитической элиты и врагов России как данность: "муки и позор первой, остановленной чеченской войны" при наличии такой установки общественного сознания, позволяющей в сложившейся обстановке сохранять русскую этническую картину мира, русский национальный мегадискурс и, значит, сам русский этнос, объясняются "предательством Лебедя, изменой Черномырдина, двуличием Березовского, лицемерием Рыбкина" [25].
Усиление в результате успешных боевых действий во вторую чеченскую компанию "армейского" модуля русского национального мегадискурса привело к очередной корректировке взглядов российского общества на перспективы пребывания Северного Кавказа в российском политическом пространстве. Поскольку выше речь шла о "православном" и "державно-армейском" модулях, нетрудно догадаться, исходя из знаменитой уваровской триады, что третьим модулем в этом ряду будет собственно "народнический". Суть данного модуля заключается в подпитке колонизационного потенциала русского этноса, успешность проявления которого является предпосылкой воспроизводства Православно-имперского проекта и служит важным моментом в выстраивании русскими своей этнической идентичности [19].
Принявшее катастрофические масштабы вытеснение титульным населением русских из стран СНГ, а также северокавказских республик РФ привело к фактическому разрушению данного модуля русского национального мегадискурса; в результате уже в начале 90-х годов, задолго до начала боевых действий в ЧР, в русский дискурс о Кавказе вбрасывается идея полного ухода России из региона; популярность этой идеи в дальнейшем была прямо пропорциональна уровню политической напряженности на Кавказе. Основные положения этого нового элемента русского дискурса можно обозначить следующим образом:
А) Северный Кавказ является экономическим балластом для России: "Кавказ покорился и продолжал вместе с Закавказьем исправно поглощать русские деньги. Экономическую пользу гораздо позже принесли лишь районы Баку и Грозного, когда там открылись нефтяные месторождения". Употребление частицы "лишь" перед перечислением экономически выгодных районов Кавказа подчеркивало их незначительность для имперской и советской экономик; к тому же "потеря Грозного и Баку не будет столь болезненной, поскольку эти районы в значительной степени утратили свой нефтяной потенциал".
Б) Закавказье и Кавказ всегда были чуждыми России, хотя она и принимала их за "своих": это было выгодно ей прежде всего с геополитической точки зрения. Однако, усмирение Кавказа и дальнейшее его нахождение в составе Российской империи и СССР было возможно только благодаря фактору силы; сейчас этот фактор "ушел".
В) Попытки России остаться на Кавказе только усугубят ситуацию: "чем раньше, тем лучше...России необходимо уйти, занять выгодные позиции и выжидать, ни в коем случае не вмешиваясь в кавказскую политику".
Г) Возвращение на Кавказ вряд ли будет возможно по причине социокультурной несовместимости России с ним: "У разных народов - разные системы ценностей. Забывая об этом, мы рискуем причинить вред и им, и себе" [2].
Уход с Кавказа предполагает проведение границы по казачьим областям, закрытие границы от экономических эмигрантов, особый режим въезда на территорию России [там же].
Несмотря на то, что в русском сознании идея ухода с Кавказа приобрела достаточно широкую поддержку, став своего рода программным положением для ряда политических партий и движений, с самого начала ее появления было указано на негативные стороны самоустранения России от кавказских дел. Прежде всего отмечалось, что расчет избежать Кавказской войны, уйдя с Кавказа, ошибочен. Кавказ настолько связан с Россией, что отмежевание ее от проблем региона приведет к войне на южных границах России, в которую последняя так или иначе, но все равно будет втянута. Такая война обострит для России проблему беженцев, терроризма, национализма и т.д. Поэтому правопреемница Российской империи и СССР должна усилить свое присутствие на кавказе, применяя не столько военную силу, сколько "экономическое принуждение, закулисная дипломатия, использование внутрирегиональных противоречий" [33].
Рост сепаратистких настроений в РФ, военные компании в ЧР, ослабление российского центра и т.д. привели к еще большему акцентированию своих позиций, с одной стороны, сторонниками ухода с Кавказа, а, с другой, сторонниками присутствия России в регионе.
В настоящий момент историческое развитие России подошло к очередной точке бифуркации и, на наш взгляд, выбор одного из вариантов путей развития российского государства есть прежде всего выбор определенного варианта кавказской политики РФ. Один из этих вариантов связан, в частности, с именами А.Лебедя и Д.Рогозина. Два этих видных представителя современной российской политики, как известно, некоторое время были соратниками по КРО, после чего их пути разошлись.
А.Лебедь, к моменту президентских выборов 1996 года имевший высокую популярность среди значительной части патриотически настроенных выборщиков, после его назначения на пост секретаря Совета Безопасности РФ сыграл одну из главных ролей в заключении Хасавюртского мира. На переговорах с А.Масхадовым и
М.Удуговым, предшествовавшим подписанию мирных соглашений, Лебедь, с его имиджем державника и националиста, дважды негативно отреагировал на идею сохранения целостности России. Так, на реплику А.Масхадова "Российская держава - территориальная целостность, великая державность...По-моему, людям наплевать на все это, на эту державность, на их территориальную целостность", А.Лебедь ответил: "Согласен" [3;с.41]. А во время следующей встречи секретарь СБ РФ открыто дистанцировался от сторонников сохранения территориальной целостности России: "У меня там, в Москве, куча крутых политических оппонентов, которые кричат" "Единая, неделимая!", "Ура, да здравствует, вперед!" [там же;с.66].
Бывший соратник Лебедя по КРО Д.Рогозин объявил генерала "предателем собственных сторонников и избирателей" [3;с.108]. Однако, негативно воспринимая сам факт отсутствия защиты центральной властью русских людей на Северном Кавказе, Рогозин также выступил с идеей сохранения российского присутствия на Кавказе "ценой потери". По его мнению, из конституции РФ необходимо убрать всякое упоминание о суверенитете и государственности национальных республик. Данный шаг будет положительно воспринят народами РФ, в том числе и на Кавказе, поскольку национальные суверенитеты нужны лишь "национальным бюрократиям, паразитирующим на теле народа". Приводя в качестве примера Осетию и Ингушетию, Рогозин делает вывод о миротворческой и объединяющей роли русского фактора: "Кто разнимал боевиков с обеих сторон..? Наши русские парни...Никакие заморские миротворцы там не справились бы. А этих парней всячески хулят, стискивают в злобе зубы и точат на них кинжалы в своих саклях. Но боятся и любят, понимают, что без этих парней, без этих солдат империи на Кавказе давно бы уже перебили друг друга до последнего. Русские там - авторитет и третейский судья в любом споре. Ведь с русскими ни у кого из народов России конфликтов на национальной почве не было. Только русские способны сохранить уникальный облик многонациональной российской цивилизации".
Однако, для того, чтобы спасти российскую цивилизацию, необходимо сначала потерять Чечню: "Считать сегодня Чечню субъектом РФ - значит, содействовать бандитизму во всех его формах. Надо признать поражение всех правительств, которые вели дело с ней, и исключить ее из состава федерации. Перестать платить бюджетные деньги, отдать их беженцам на обустройство. Далее - провести границу по Тереку, где еще остались русские казачьи станицы. Эвакуировать 20 тысяч оставшихся там русских стариков и расселить в безопасном месте. Контролировать местонахождение банд и решительно пресекать с воздуха любое их перемещение в сторону приграничных районов".
Для Д.Рогозина смысл и назначение Чечни - быть прецедентом мятежного сепаратизма: центр должен быть подвигнут Чечней на создание жесткого законодательства в отношении сепаратистких тенденций, причем пример Чечни должен обеспечить данному законодательству понимание и поддержку на всех уровнях [24].
Комплекс мер, предлагаемых Д.Рогозиным в отношении Чечни
- калька с мер в отношении всего Кавказа, предлагавшихся в начале 90-х годов (см.выше). Если рассматривать данные позиции в масштабе всего русского дискурса о Кавказе, как мегатекста, то они свидетельствуют о невозможности для России "оставить" Кавказ. Попытки отделиться, дистанцироваться от внутрирегиональных проблем путем жесткого разграничения "горячей" кавказской и спокойной русской территории приведут и уже приводят лишь к поражению кавказским синдромом, включающим в себя этнический, политический, криминальный и прочие аспекты, всей российской территории.
Более того, для многих представителей патриотической оппозиции речь нельзя вести не только об уходе с Кавказа, но и об оставлении Чечни: по их мнению, это явления одного порядка; кто теряет Чечню - теряет Кавказ, а далее - и всю Россию: после поражения в Чечне, "окончательно уверившись в полном бессилии центральной власти, кинутся "делить земли" "князьки" целого ряда местных "ханств". Первым, конечно, потребует вывода войск с территории Ингушетии Р.Аушев..."Высвободившиеся" чеченские боевики ринутся в Пригородный район Северной Осетии, где совместно с ингушами-единомышленниками...продолжат "освобождение Кавказа", истребляя местное осетинское и всякое прочее "невайнахское" население...Немедленно после приостановки боевых действий в Чечне начнется межнациональная война в Карачаево-Черкессии, где обе стороны...с энтузиазмом откроют огонь друг в друга, и все вместе - по федеральным войскам. В стремлении взять реванш за недавнее поражение ваххабитские отряды вновь полезут в Дагестан", причем деморализованная "вторым Хасавюртом" армия утратит волю и способность к отражению и уничтожению противника. После этого "Кавказ Россия потеряет навсегда". Но дело этим не закончится. "Война по всем направлениям" "вызовет непредвиденно высокие финансовые расходы, "министерскую чехарду". В конце концов, "добивать ненавистную "Империю зла" кинутся все многочисленные враги России - внешние и внутренние. ХАОС - вот что ожидает нас в случае проигрыша чеченской компании" [29].
На наш взгляд, русский дискурс о Кавказе представляет собой в настоящее время пространство внутриэтнического функционального конфликта, назначение которого - определить цивилизационную идентичность России в данной точке бифуркации. Место, занимаемое тем или иным носителем русского самосознания в пространстве русского дискурса о Кавказе, позволяет выстроить вектор цивилизационной ориентации данного индивида.
Известно, что идея ухода России с Кавказа активно внедрялась в общественное сознание российскими либералами; недаром уже в августе 1996 года, когда А.Лебедь готовил подписание Хасавюртского мира, подвергнутого левой патриотической оппозицией жесточайшей критике, "Демократическая Россия", "Демократический Союз", "Демократический выбор России" (Юшенков, Старовойтова, Гайдар, Шейнис, Шабад), по словам пресс-секретаря
А.Лебедя А.Бархатова, "поспешили высунуться со своим одобрением" [3;с.111]. Сам секретарь СБ РФ на инициативу прозападных российских политиков собрать митинг в поддержку его деятельности в Чечне отреагировал крайне негативно: "...Нужно резко нахамить демократам. Примазываются к чужим заслугам" [там же; с.110].
Однако первая заграничная поездка "нахамившего" российским западникам А.Лебедя ("Искренне заявляю, что не имел чести когда-либо нуждаться в их помощи и впредь надеюсь обойтись без таковой": [там же;с.110]) в качестве секретаря СБ РФ была предпринята в Брюссель, в штаб-квартиру НАТО. Там "генерал, конечно же, произведет впечатление и, больше того, постарается раздвинуть отведенные (правительством России и Ельциным -
В.У.) рамки (опыт Чечни). За что поимеет на Родине ведро помоев на голову и первые сорок уколов от укуса бешенных псевдопатриотов. Так и получилось, кричали ведь коммунисты: "Поехал тигром, а вернулся киской!" А потом в этот прорыв двинули Примаков и Чубайс. Они декларировали на экспорт поменьше обещаний, чем генерал, но не меняя суть" [там же;с.134].
Похожую траекторию проделала и позиция Д.Рогозина. Сторонник ухода из Чечни, став председателем думского комитета по иностранным делам, также занял позитивную по отношению к НАТО позицию, поддержав идею В.Путина о вступлении России в Северо-Атлантический блок: "Более предсказуемая Россия с большим интересом устремляется в европейские механизмы сотрудничества и безопасности, в том числе в НАТО. Почему бы нет?" [27].
Очевидно, что уход России с Кавказа или, как минимум, ослабление ее позиций в регионе на протяжении 90-х годов XX века в той или иной форме выступал условием так называемой интеграции России с Западом. Кавказ, как ворота России на Ближний Восток, стал в этот исторический период противовесом полноправному, хотя и гипотетичному, членству РФ в структурах "западного мира" в условиях имитации Россией выбора цивилизационной ориентации, причем, возможно, последней имитации. В данной ситуации широкая поддержка населением страны воюющей на Кавказе армии свидетельствует о возможном повороте русского этнического сознания на Восток, повороте, подобном тому "востокофильству", в которое обращались попадавшие на Кавказ в XIX веке "европеизированные" русские дворяне.
Рост православной идентичности и авторитета армии способны вызвать оживление архетипического слоя психики русского этноса, что ведет, в частности, и к расширению положительной реакции на Восток с его социокультурными характеристиками (традиционализм, самобытность, общинность), поскольку "предпочтительной стороной для древних славян, как показывают исследования, был Восток в его оппозиции Западу...Восток как счастливая, благодатная сторона (в христианской окраске - рай) и запад как царство вечной тьмы запечатлены в многочисленных образцах славянского фольклора...Христианская символика сакрального Востока наложилась на языческую и поддержала ее в этой части противопоставления доброй и злой стороны" [23;с.369].
Таким образом, Восток имеет в этнической картине мира русского народа, составляющей субстрат русского национального мегадискурса, традиционно положительное значение, уходя при этом корнями в подсознание, архетипический слой психики русских. Отсюда негативное восприятие в русском этническом сознании идеи "ухода" с Кавказа. Восток вообще и Кавказ в частности продолжают оставаться для русского этноса важной координатой его цивилизационной ориентации, что обуславливает восприятие Кавказа как неотъемлемой части России и постоянно воспроизводит в русском этническом сознании стремление к его интериоризации, как шага на пути к "Русскому Раю".
Примечания
1. Автономова Н.С. Мишель Фуко и его книга "Слова и вещи" // Фуко М. Слова и вещи. Спб., 1994.
2. Айрапетов О. Кавказская война: прошлое России или ее будущее//Московские новости. 1992. N1.
3. Бархатов А. Генерал Лебедь. М., 1997.
4. Бестужев(Марлинский) А. А. Ночь на корабле. М., 1988.
5. Бондаренко В. Народ-вседержитель//Завтра. 2000. N1.
6. Волков Ю.Г. Идеология. Спб - Ростов-н/Д., 1996.
7. Гаммер М. Шамиль. Мусульманское сопротивление царизму. Завоевание Чечни и Дагестана. М., 1998.
8. Грибоедов А.С. Сочинения. М., 1988.
9. Даль В.И. Словарь живого великорусского языка. М.,
1988. Т. IV.
10. Дзидзоев В. Национальная политика: уроки опыта. Владикавказ, 1994.
11. Ермолов А.П. Записки. М., 1991.
12. Иванов Н. Спецназ, который не вернется//Наш современник. 1998. N2.
13. Интервью Дж.Дудаева // Ичкерия. 1994. 24 марта.
14. Ичкерия. 1994. 29 марта.
15. Кагарлицкий Б. Война как орудие торга//Завтра.
2000. N34.
16. Касьянова К. О русском национальном характере. М.,
1994.
17. Лапинский Т. Горцы Кавказа и их освободительная борьба против русских. Нальчик. 1994.
18. Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров. М., 1999.
19. Лурье С.В. Историческая этнология. М., 1997.
20. Лысков А. Гробовидение//Завтра. 2000. N5.
21. Мадуева Р. К спасителям Чечни//Завтра. 2000.N7.
22. О тайпизме в чеченском государстве // Ичкерия. 1994. 17 марта.
23. Подосинов А.В. Ex oriente lux! М., 1999.
24. Предстоит большая политическая чистка//Независимая газета. 1999. 14 августа.
25. Проханов А. Грозный расколот, как башка ваххабита//Завтра. 2000. N6.
26. Садулаев А. Стихотворения// Кавказский дом. 1992. 8-14 января.
27. Сафрончук В. Домашняя заготовка//Советская Россия.
2000. N28.
28. Серов В.А. Государственное начало России: взаимодействие русского и северокавказских народов//Социально-этнические проблемы России и Северного Кавказа на исходе XX века. Ростов-на-Дону. 1998.
29. Стрелков И. Чего хотят политики//Завтра. 1999. N46.
30. Толстой Л.Н. Казаки//Толстой Л.Н. Казаки. Повести и рассказы. М., 1981.
31. Толстой Л.Н. Повести. М., 1978.
32. Тукмаков Д. Отче//Завтра. 2000. N5.
33. Шевелев М. Страуса съедят все равно//Московские новости. 1992. N1.
34 Шурыгин В. Война его мать//Завтра. 2000. N3.
35. Шурыгин В. Даешь Аргун! Даешь Шали!//Завтра. 1999. N50.
36. Шурыгин В. Россия должна победить!//Завтра. 2000. N34.
37. Шурыгин В. Так говорит Трошев!//Завтра. 1999. N51.
38. Шурыгин В. Это русское слово - победа//Завтра. 2000. N9.
39. Юнг К.Г. Проблемы души нашего времени. М., 1994.

М-Р. ИБРАГИМОВ,

ЭТНИЧЕСКАЯ ДЕМОГРАФИЯ РУССКИХ ДАГЕСТАНА


Русское население Дагестана является этнической группой, то есть частью русского этноса, живущей в отрыве от основной территории расселения и оказавшейся в дагестанской этнической среде.
Начало формированию русского населения Дагестана положили терские казаки (самоназвание - терцы) или гребенские казаки, которые поселились вдоль р. Терек у гребней гор Северо - Восточного Кавказа во второй половине XVI в. Терцы являются одной из ранних групп русского старожильческого населения на Северном Кавказе. Истоки русско-дагестанских связей относятся к раннесредневековому периоду.
Первыми русскими, посетившими Дагестан, видимо, еще в VII-VIII вв. были торговые люди, вывозившие на рынки Кавказа и Ближнего Востока меха, янтарь, воск, лен, полотно и другие товары. В средневековый период по сведениям армянских, арабских и грузинских письменных источников торговые связи между русскими княжествами и Кавказом, в том числе и Дагестаном, усиливались. С образованием Русского централизованного государства, особенно со второй половины ХУ1в после присоединения Казанского, Астраханского и Тюменского ханств начинается новый этап русско-дагестанских отношений. В 1588-1589 гг. в устье реки Терек на одном из ее протоков - Тюменке - была построена крепость Терки (Терский город). Это первое исторически известное русское поселение на территории нынешнего Дагестана. Его появление было вызвано военно-политическими (создание опорного пункта, крепости для обороны южных границ Московского государства), экономическими (вовлечение русского купечества в восточную торговлю) и другими причинами.
Во второй половине XVI в. на Тереке возникают поселения русских казаков по так называемым гребням (холмам и предгорьям) вдоль реки Терек. Эти вольные люди, получившие впоследствии имя терских (по реке) или гребенских (в значении "горных") казаков, прибывали в край из самых различных мест России: из Рязани, с Дона, Волги и других регионов. В состав терских казаков вливались также представители многих северокавказских, в том числе и дагестанских народов. Взаимоотношения терских казаков с народами Северо - Восточного Кавказа на протяжении многих десятков лет были преимущественно мирными. Между ними шла оживленная торговля, развивались хозяйственные, торговые и куначеские связи, имели место и брачные союзы.
Следующий этап в проникновении русских на территорию Дагестана связан с Петром I, по указу которого во время Персидского похода 172jr. был заложен ряд опорных пунктов и укреплений, расположенных вдоль морского побережья. В это время были сооружены укрепления и крепость на Аграханском полуострове, на реках Сулак, Орта-Бугам, Рубас. В 1724 г. по завершении строительства крепости Святой Крест (на развилке р. Сулак и ее рукава Аграхани) в нее были переведены гарнизон и жители Терского города. Несколько позже здесь в устье реки Сулак и до моря была поселена тысяча семей донских казаков. Однако, по условиям Рештского (1732 г.) и Гянджинского (1735 г.) договоров между Россией и Ираном русские войска и казаки - поселенцы вынуждены были оставить все укрепления и крепости, расположенные южнее р. Терек. К 1735 г. было завершено строительство крепости Кизляр, туда перевели русские гарнизоны из крепости Святой Крест на Сулаке и других укреплений. Кизляр вскоре стал крупным торгово-экономическим и политическим центром Северо-восточного Кавказа.
Новый этап формирования русского населения в Дагестане начался с 1813 г., когда с подписанием Гюлистанского договора между Россией и Персией завершился процесс вхождения края в состав России. С этого времени шло строительство укреплений и опорных пунктов (крепости Внезапная, Бурная и другие) вблизи крупных аулов Дагестана и размещение в них русских войск.
В период народно - освободительного движения горцев Северо-восточного Кавказа в 1820-1850гг. царизм продолжил возведение укреплений и крепостей в стратегически важных пунктах - укрепления Евгеньевское. Воздвиженское, Петровское, Хаджалмахи и т.д., а также крепости близ аулов Ахты, Кази-Кумух, Курах, Чирах и других. На месте некоторых укреплении выросли русские поселения. Так образовались слободы в Дешлагаре, Ишкартах (ныне Сергокала), Чирюрте. Часть русских поселений и крепостей в силу ряда экономических и политических причин развились до уровня городов - это Кизляр, Порт-Петровск (ныне Махачкала-2), Темир-Хан-Шура (ныне Буйнакск). В этот период русское население формировалось, в основном, из отставных офицеров, военнослужащих и гражданских чиновников.
В конце 80-х годов XIX в. начался новый этап переселения русских в Дагестан. Существенную роль в этом играло движение крестьян из внутренних губерний России на Кавказ, особенно усилившееся на рубеже XIX и XX вв. Царские власти поощряли переселение русских на Кавказ, в частности в Дагестан, оказывая всяческую помощь, - ссудную, агрономическую и т.д. Приток русского населения в Дагестан был форсирован постройкой Петровской ветки Владикавказской железной дороги. Русские переселенцы осели на многочисленных станциях и разъездах: Хасавюрт, Темиргое, Шамхал, Петровск-Кавказский (ныне Махачкала1), Порт-Петровск, Тарки, Манас, Каякент, Мамедкала, Дербент, Белиджи и другие.
Новые промышленные предприятия - бумагопрядильная и ткацкие фабрики, рыбоконсервные, винокуренные, маслобойные и другие заводы в Порт-Петровске, Темир-Хан-Шуре и Дербенте, построенные этот период, требовали квалифицированных рабочих. Они вербовались во внутренних губерниях России: текстильщики - в подмосковном фабричном районе и Иваново - Вознесенске, бондари - в Рязани и Астрахани, Значительное число русских, прибывало на сезонную работу на рыбные промыслы (ватаги), расположенные вдоль морского побережья.
В конце XIX - начале XX в русские составляли около половины городского населения Дагестана, и именно русские, наряду с персами, азербайджанцами, горскими евреями, кумыками и армянами были тем ядром, вокруг которого формировалось городское население края.
Завершая дореволюционный период формирования русского населения Дагестана, следует говорить не только о колониальном режиме и русификаторской политике царизма, о "тюрьме народов" и прочем, но и о том, что дагестанцы получили возможность приобщиться к передовой русской науке, технике, культуре, просвещению, а через русский язык к достижениям западноевропейской культуры. Большое влияние на культуру народов Дагестана оказали русские светские школы и библиотеки, которые начали открываться в городах и аулах с середины Х1Х в. Важную роль сыграли периодическая печать (газеты, сборники), книгоиздание, открытие медицинских (аптеки, фельдшерские и ветеринарные пункты), телеграфно-почтовых отделений и других учреждений. Всё это наслаивалось на самобытную дагестанскую почву с письменностью на основе арабской графики, существовавшей с XI-XIVвв., сочеталось достижениями в области мусульманского богословия, астрономии, медицины и других областях
Самые ранние достоверные сведения о численности в крае русских, как и других народов Дагестана, имеются в работе А.В.Комарова "Народонаселение Дагестанской области", опубликованной в "Записках кавказского отдела Императорского Русского географического общества" в 1873 г. По данным, основанным на материалах Главного штаба Кавказской армии, в Дагестанской области, на 1866 г. насчитывалось 449.5 тыс. человек, из них русские составляли 3,8 тыс. человек или 0,8%. Надо иметь в виду, что границы Дагестанской области до 1920 г. не включали территорию Дагестана севернее реки Сулак т.е. данные эти неполные.
По материалам первой Всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г. в Дагестанской области насчитывалось уже 16 тыс. русских, что составляло 2,8% населения. Наибольшее количество русских в Дагестане фиксируется в 1913г.- 41,7 тыс. человек или 5,9%. В пересчете на пределы современных границ Дагестана накануне первой войны русских насчитывалось до 100 тыс. (правда, в это число входят и военные).
В период гражданской войны и иностранной военной интервенции часть русских эмигрировала во внутренние губернии России и их численность заметно сократилась. В это время фиксируются значительные перемещения населения, в том числе и русского.
Во время ликвидации хозяйственной разрухи 1921-1926 гг. в республику из России были приглашены специалисты самых различных отраслей хозяйства: квалифицированные рабочие, техники, инженеры, и особенно учителя, преподаватели вузов, техникумов, училищ, работники культуры, в основном, русские. Их численность по переписи населения 1926 г. составила 65,7 тыс. человек или 8,8% населения Дагестана.
Бурный рост численности русских в Дагестане, в основном, за счет миграции из центральных областей России, произошел в конце 20-х и в 30-е годы. В этот период русские прибывали в растущие города Дагестана. К 1939 г. в республике насчитывалось 195,3 тыс. русских или д19,1%. Быстро росла их доля в городском населении Дагестана в Махачкале русские составляли свыше 60%, в Каспийске - 65,5% населения города, что было связано с экстенсивным развитием объектов военно-промышленного комплекса.
В годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. число прибывавших, большую часть которых составляли русские постоянно росло до 1943 г., а затем начался отток. В послевоенный период также постоянно нарастал приток русских, в результате чего к концу 50-х годов число их достигло максимальной (величины - 213,8 тыс. человек или 20,1% всего населения республики (по переписи 1959 г.).
Начиная примерно с середины 60-х годов численность русских в Дагестане сначала стабилизировалась, а затем начала медленно уменьшаться. К 1970 г. число их составило 209.6 тыс. человек или 14,7% всего населения Дагестана.
В 70-е и 80-е годы отмечается дальнейшее постепенное уменьшение числа русских в Дагестане. Но особенно резко начала уменьшаться их доля в последние10 лет. Это результат воздействия двух демографических факторов: оттока за пределы Дагестана и рождаемости. По данным переписи 1979 численность русских составляла 189,5 тыс. человек или 11,7%, а через десять лет их число уменьшилось до 165,9 тыс. человек (9,2% населения). На 1.01.200г. русских в Дагестане было120,9 тыс. человек или 5,6 % всего населения республики. Для современного русского населения Дагестана характерны самые низкие показатели рождаемости и естественная убыль при резко возросшей миграции из республики во внутренние области России.
Падение рождаемости русских в Дагестане под воздействием демографических и социальных причин наметилось еще в конце 60-х в начале 70-х годов. Однако число русских в Дагестане постоянно росло за счет притока. Коэффициент рождаемости, в их среде тогда едва достигал 20 промилле (в то время как у других народов Дагестана он был 40-45 промилле, т.е. в два-два с половиной раза ниже). В эти годы у русских зафиксирован относительно высокий показатель смертности - до 10-12, что было обусловлено в основном высокой долей пожилых людей в демографической структуре русского населения из-за падения рождаемости и оттока молодых и средних по возрасту людей (сравни 7 промилле у других дагестанцев в среднем по сельской части Дагестана).
В конце 80 годов у русских Дагестана отмечается дальнейшее падение рождаемости при этом показатель смертности остается стабильным (7,8прмилле). В результате коэффициент естественного прироста уменьшился до 10-12 промилле, а, начиная с 90-х годов естественный прирост русских имеет отрицательное сальдо, то есть рождается меньше, чем умирает.
Среди причин низкой рождаемости следует назвать высокую степень урбанизации - доля горожан среди русских постоянно растет и очень высока - 63,9% (1959 г.), 80,8% (1979 г.) и 84,8% (1989г.). Демографическое поведение горожан ориентировано, как правило, на малодетные семьи. Весьма отрицательно сказывается на рождаемости русских Дагестана неблагоприятная половозрастная структура их населения - у них наибольшая доля лиц старшего трудоспособного и пенсионного возрастов. Доля людей старше трудоспособного возраста у русских Дагестана составляет около 20% (в то время как в республике в целом -12%).
Среди социально-экономических причин низкой рождаемости следует назвать, резкий рост безработицы в связи с закрытием многих промышленных предприятий, неуверенность в будущем, социальную незащищенность при отсутствии внутриэтнической сплоченности и помощи родственников и общины, как это наблюдается у остальных дагестанцев.
Все это привело к относительно большому оттоку русского населения Дагестана. За последние десять лет численность русских в республике уменьшилась примерно на 45 тыс. человек, из этого числа доля уехавших составляет около .90%, остальная часть - отрицательное сальдо естественного прироста.
Таким образом, появление русского вопроса в Дагестане вызвано влиянием комплекса социально-экономических и демографических факторов, резким ростом безработицы, ухудшением жизненного уровняв в результате социально-политической катастрофы советского общества. Вызывают тревогу факты насильственного выживания русского и русскоязычного населения преступными элементами. Все эти процессы наносят большой моральный политический и экономический ущерб. Поэтому необходимо разработать эффективную программу по возрождению русского населения Дагестана.


Л. Качалаев-Панич

РОССИЯ - ДАГЕСТАН: СУДЬБА И ВОЛЯ

Из давних времен, из глубин истории идет линия совместной исторической судьбы России и Дагестана, русского и дагестанского народов.? Вначале это были отдельные контакты, различные формы торгового и политического взаимодействия. Постепенно развивались и укреплялись разнообразные личные и официальные связи, расширялось пространство культурно-исторического взаимодействия. Все-таки изначально мы соседи. И значит, обречены на решение проблем взаимоотношений, на соседское разбирательство. И в Х1Х веке такое разбирательство превратилось в большую, Кавказскую войну.
Да, Кавказская война была столкновением Российской империи, стремившейся, подобно всем мировым империям, к расширению своего могущества и власти, со свободолюбивыми горцами, готовыми ценой жизни отстоять свою независимость и свободу. И это была не серия отдельных стычек или какая-то кратковременная компания. Нет, это была многолетняя, суровая и кровопролитная война, в которой - мы теперь это можем сказать - бесстрашие и самозабвенный героизм дагестанских борцов соединились с отвагой и стойкостью русских воинов.
Да, на той войне было все: кровь, раны, смерть, стоны, карательные экспедиции, акции возмездия. Все, что, увы, сопровождает человечество до сих пор. Да, все это извечное зло человеческого противоборства было и там полной мерой. Но не было - об этом ведомо достоверно - унижения человека, оскорбления его достоинства, истязания его.** А культурный слой России в значительной степени симпатизировал горскому свободолюбию. Поэтому победа России в Кавказской войне была чисто военным успехом, выигрышем одной из сторон в большом вооруженном конфликте. Да, Российская империя преодолела сопротивление народов Дагестана, но здесь не могло быть и речи о каком-либо истреблении пусть даже части побежденных или таких, например, актах устрашающей мести, как массовое выкалывание глаз, осуществленное в свое время против непокорных дагестанцев персидскими завоевателями. И поэтому пленение Шамиля было корректным, а сам плен, безусловно, почетным. Я бы сказал даже, что в итоге Кавказской войны национальный дух Дагестанских народов не был оскорблен. Но напротив, произошло судьбоносное соединение его последующей истории с историей русского народа.
Период с конца Х1Х по конец ХХ века - следующий, внутренне целостный этап совместной истории России и Дагестана. Теперь Дагестан - часть Российского государства. Но ему сразу были представлены значительные свободы в экономической и социальной сфере. А область исламской религии была вообще неприкосновенной. Одновременно начался процесс интенсивного проникновения на дагестанскую землю русского языка, русской культуры и образованности. И эти новации оказали несомненно благотворное влияние на все стороны общественной жизни нашего отечества.
Октябрьская революция 1917 года принесла на дагестанскую землю новые, социалистические идеи. И постепенно произошло стеснение прежнего духовного всевластия ислама. Были законсервированы многие литературные и исторические произведения, написанные на арабском языке. Зато почти с первых лет советской власти проводилась огромная работа по ликвидации безграмотности. Просвещение и здравоохранение стали в число главных социальных целей. И здесь огромный вклад в общее дело дагестанского народа внесло именно русское население. Численность русских в республике неуклонно возрастала. И на промышленных стройках тех лет (завод Дагдизель, Гергебильская ГЭС и др.) рука об руку работали дагестанцы и русские. И злая, жестокая доля тех лет - репрессии и террор - не миновали в равной степени тех и других, соединяя людей всех национальностей на арестантских этапах, в тюремных камерах и лагерях.
Грянула Великая Отечественная война. И дагестанцы встали в один боевой ряд плечом к плечу с русскими братьями, отражая общего врага, фашистскую чуму ХХ века. И Знамя Победы заслуженно осеняло и русских и дагестанцев, и тех, кто возвратился к родному очагу, и тех, кто пал на полях сражений.
В военный и послевоенный периоды прошла еще одна волна притока русского населения в Дагестан. Пятидесятые, шестидесятые и семидесятые годы - время интенсивного хозяйственного развития нашей республики. Совместным трудом дагестанцев и русских строились заводы, возводились гидроэнергетические объекты (Каскад Чирюртских ГЭС, крупнейшая на Северном Кавказе Чиркейская ГЭС и др.), осуществлялась электрификация горных районов. И вся наша страна участвовала в реализации этих значительных проектов. Одновременно шел процесс значительного культурного развития. Он осуществлялся на базе русского языка, ставшего для очень многих дагестанцев вторым родным, а для всех средством межнационального общения и путем вхождения дагестанских достижений в общероссийский, общесоюзный и мировой фонд. Аварская поэзия Расула Гамзатова становилась достоянием всех народов СССР, будучи переведенной на русский язык, и уже в переводах с него выходила к другим народам мира.
Я думаю, что именно в этот период шел процесс глубинного сближения дагестанского и русского населения, даже в какой-то степени взаимной ассимиляции. Не зря же внимательные люди при случае говорят, что наши (дагестанские) русские - это не те русские, что живут в центральных областях России.
В итоге длительного исторического периода к концу истекшего столетия сформировалось наше региональное отечество - республика Дагестан как автономная, с высокой степенью самоуправления, часть Российского государства с достаточной территориальной основой (весьма значительная часть - северные районы республики - были переданы ей безвозмездно в советское время), со значительным экономическим потенциалом и бесспорным культурным уровнем. И несущей основой этого большого политического и социально-экономического образования было межнациональное единение, интеграционный союз дагестанского и русского народов, всех народов населяющих нашу землю. Таков безусловный итог исторического диалога Дагестана и России, таков неоспоримый факт взаимодействия их народов, факт их совместной судьбы. При этом не подлежит сомнению наличие и при том весьма существенных негативов этого сложного процесса. Но они, думается мне, не умаляют общий результирующий позитив.
Однако в самом конце прошлого века, в его последнее десятилетие, в нашей стране произошли резкие перемены. Распался Советский Союз, осуществились кардинальные и резкие социально-экономические преобразования. Как следствие развился затяжной экономический кризис, охвативший все регионы России, в том числе и Дагестан. Достаточно сказать, что многие наши заводы в несколько раз снизили, а то и полностью прекратили выпуск своей продукции, а прекрасные заводские корпуса стали всего лишь крышами многочисленных рынков. Резко ухудшилось положение населения. Возросли преступность, наркомания и алкоголизм. Почти повсюду проникла коррупция. Но особенное значение имели идеологические новации. Были скомпрометированы, вообще дезавуированы - отменены прежние идеалы и ценности (социализм, патриотизм, интернационализм и др.). На их место выдвинулись новые стандарты свободы, рынка и личного успеха. В этих условиях ожили религиозный экстремизм и националистические тенденции, проявились антирусские настроения. В целом в дагестанском обществе как, впрочем, в той или иной степени повсеместно в России (да и на всем постсоветском пространстве) на смену вчерашнему политическому тоталитаризму пришли тотальная незащищенность и вульгаризация жизни. Следствием всего этого у нас стал отток русского населения, принявший даже характер исхода.
В дагестанском обществе возник поиск перспективы. И хотя легальная часть дискуссий не предусматривает ничего другого, кроме сохранения судьбоносного союза с Россией, продолжения курса в составе Российского государства, за порогом публичных прений, в приватных, доверительных беседах звучат голоса об исчерпанности, даже тупиковости дагестано - российского взаимодействия, о целесообразности стратегической переориентации Дагестана на Запад. Иные же ратуют за происламскую, восточную ориентацию нашей республики. И все эти предложения активируются сегодняшними негативами нашей жизни, стремлением найти путь выхода из кризиса, отыскать перспективу благоуспешного развития.
Надо признать, что в самое последнее время имеет место определенная, хоть и незначительная стабилизация нашего положения. Но, тем не менее, вопрос о будущем должен быть открыт для обсуждения всегда. Может быть действительно Дагестану целесообразно отойти от России, обрести полную свободу и сменить свою политическую ориентацию на Запад, как это сделали Грузия и Азербайджан? Или на Восток, учитывая долговременные в прошлом связи с арабоязычной культурой (правда, преимущественно религиозного характера) и современные вероисповедные различия Дагестана (доминирующий ислам) и России (преобладающее христианство)? И это правомерные вопросы. И каждый вправе иметь по ним собственную точку зрения. Скажу о своей.
В течение длительного времени мною осуществлялось исследование мировых религий и великих цивилизаций. Итогом этой работы стала книга, предлагающая читателю сведения об основных этапах духовного поиска человечества и целостную картину всемирного исторического процесса.* Одно из главных утверждений этой книги состоит в том, что исторический путь человечества - это не одноколейная дорога, по которой идут один за другим поезда - народы, одни с опережением, другие с отставанием. Совсем нет, схема мирового исторического процесса подобна дереву, главный ствол, которого - это общие для всех и как бы спрессованные воедино формы материнской (патриархально-общинной) цивилизации. А от нее отходят веером три боковые ветви дочерних цивилизаций, каждая из которых реализует свою собственную троекторию развития. И главным, определяющим для всех этих цивилизационных потоков является свой собственный духовный импульс (побудитель). А таких импульсов всего три: индивидуально-личностное начало, надличностное или коллективистское устремление и сверхличное устремление - ориентация на священное, высшее. И вот в материнской или патриархально-общинной цивилизации присутствуют все три первичных духовных импульса. При этом решающий акцент приходится на общинный коллективизм. А в целом менталитет материнской, общинной цивилизации тяготеет к прямым, межличностным формам отношений, абстракции его совсем не завораживают. Его плюсы: чувство собственного достоинства и свобода самовыражения при одновременном соблюдении корпоративного - общинного этического долга (помощь соплеменникам и т.п.), неукоснительное следование традиционным нормам (уважение к старшим, стандарты гостеприимства и т.п.), беззаветная преданность в дружбе и т.п. Его минусы: угасание этических - нравственных побудителей за пределами своего рода - племени, своего круга, понижение внимания, порой просто глухота к формальным требованиям: директивам закона, всевозможным социальным и технологическим правилам и нормам.
Дочерние цивилизации возникли в результате активизации какого-либо одного из трех исходных духовных импульсов материнской цивилизации. Так страны Запада (античные государства, Западная Европа, США и др.) развили индивидуально-личное начало и соответствующие ему формы логического абстрактного мышления. Результатом этого стали основанные на свободной игре индивидуальных человеческих устремлений и одновременно действующие по правилам (нормам закона) общества, достигшие выдающихся успехов в науке и технике, обеспечившие для многих своих сограждан высокие стандарты организованности всех сторон жизни и материального благополучия. Однако обеспечивший все это индивидуально-личный, рациональный побудитель привел также к жесткому индивидуализму, даже эгоизму и безжалостности, в целом к преобладающему во всем обществе бездушию. И это неустранимый, как говорят, органический порок Западной модели развития.
В странах Востока (Индия, Ближний Восток, арабский мир и др.) было развито противоположное индивидуальному сверхличное начало. Здесь были активированы мистические силы человека, давшие миру величайшие духовные прозрения, мировые религии. Значение этих открытий неоценимо. Они открыли всему человечеству основополагающие нравственные ориентиры, осветили высшей надеждой наше трагические бытие... Но чрезмерная религиозность снимает творческий потенциал человека, уводит его от целей устроения земной жизни. Как следствие низкий уровень жизни большинства населения в соответствующих странах, "заторможенность" их развития.
Наконец, страны Срединного пути (Китай, Россия, др.) активировали срединный - коллективистский импульс и создали социалистические общества, обеспечившие социальные гарантии всему населению и достигшие немалых успехов в науке и культуре. Особым плюсом этой формы дочерних цивилизаций является её гуманистическая ориентация, побуждение сограждан к высоким идеалам общественного долга и служения, практическая направленность на устроение земной жизни. Бесспорный негатив - риск формализации человеческих отношений, бюрократизации и тоталитаризации государственной системы.
Описанные три формы дочерних цивилизаций, ветвей мирового древа - реалии современной мировой истории. И мировое древо, как и простое дерево, растет всеми своими ветвями. А для нас, для нашего отечества, для Дагестана стоит вопрос: на какую ветвь ориентироваться? И если согласиться с тем, что у нас на сегодня преобладает менталитет материнской цивилизации,* то я бы сказал так. Мы имеем мало общих факторов для сближения с Западом, и если бы это произошло, то сразу же осуществился бы захват нас сильными политическими и экономическими структурами с переводом республики в режим полуколонии или колонии. Мы имеем недостаточно факторов для породнения с Востоком: все-таки дагестанцы хоть и почитающий религию, но не весьма религиозный народ. Да, наш материнский цивилизационный менталитет равноотстоит от Запада и Востока. Но он изначально близок к Срединной линии мирового древа, выражающей идею коллективизма, на которую как раз и акцентирован наш собственный менталитет. Но срединная линия - это, как было сказано, Китай и Россия. Китай все же далековато отстоит от нас. Значит опять-таки Россия, значит Россия - судьба!
Да, конечно, судьба. Но даже этого, даже судьбоносного предрасположения - благоприятствования недостаточно для реализации самой идеи. Ведь ничто в жизни не происходит само собой, автоматически. И потому для воплощения предлагаемого России и Дагестану исторического шанса требуется еще и воля, воля обеих сторон. И, кажется, она была многократно проявлена. И в последний раз со стороны России в 1999 г в защитительных боях за Дагестан, что засвидетельствовано кровью российских солдат, пролитой на дагестанской земле. И тогда же со стороны Дагестана в тех же боях за Россию, что также засвидетельствовано кровью дагестанских воинов, пролитой на той же российской земле... Но и этого мало!
Надо еще и сегодня, и завтра, и всегда непрерывными, постоянными усилиями укреплять и развивать русско-дагестанское или дагестано - русское единение, решать его проблемы, совершенствовать и совершенствоваться, взаимодополняя, обогащая друг друга, просто заботиться о людях, помогать им, защищать их, вместе неустанно идти вперед. И все это очень трудно. Сможем ли? Должны!

И. Х.Тхамокова

МЕЖЭТНИЧЕСКИЕ КОНТАКТЫ И ИХ ВЛИЯНИЕ НА ТРАДИЦИОННО-БЫТОВУЮ КУЛЬТУРУ РУССКОГО НАСЕЛЕНИЯ КАБАРДИНО-БАЛКАРИИ

Русское население КБР принимало участие в межэтнических контактах двух типов: 1) с близкородственным восточнославянским народом - украинцами и 2) с народами Кавказа.
На территории КБР русские и украинцы появились почти одновременно - во второй половине ХУШ в. Это были волжские казаки и украинские крестьяне, однодворцы и отставные солдаты. Впоследствии все они были зачислены в состав терского казачества. В первой половине XIX в. ряды казачества пополнялись новыми переселенцами с Украины и отставными солдатами. Всего на территории КБР к середине XIX в. появилось 7 станиц. В станицах Прохладной и Пришибской почти все казаки были украинцами, в станице Екатериноградской украинцы составляли около половины населения. Во всех остальных станицах тоже проживали украинские переселенцы, но там их было меньше. Таким образом, не только казачество в целом, но и население отдельных станиц было этнически неоднородным.
В конце XIX - начале XX в. происходило массовое переселение на территорию КБР русских и украинских крестьян. Среди них украинцев было больше, чем русских. В 1897 г. в селах и хуторах Нальчикского округа проживало 4274 украинца и только 2132 русских. В слободе Нальчик, напротив, русских было значительно больше, чем украинцев (соответственно 2679 и 472 чел)58. Нередко русские и украинцы проживал в соседних и даже в одних и тех же селах, что способствовало частым контактам и ускоряло процессы этнической консолидации. В результате этого к концу XIX - началу XX вв. у всех групп восточнославянского населения Кабардино-Балкарии, независимо от их этнической принадлежности и социального положения, сложились некоторые общие формы традиционно-бытовой культуры. Прежде всего, это относится к хозяйственной деятельности. Во всех станицах и селах применялись одинаковые сельскохозяйственные орудия, выращивались одни и те же сельскохозяйственные культуры и т.д. Если и существовали какие-то различия, то они были связаны не с этническими традициями, а с конкретными природными или социально-экономическими условиями хозяйствования. Например, в предгорных станицах и селах в довольно больших количествах выращивали кукурузу, а в степных районах ее почти не сеяли - она там плохо росла. В казачьих станицах, имевших большие земельные наделы, долгое время сохранялась залежная система земледелия. После нескольких лет обработки землю оставляли на 3-4 года, а иногда и на более длительный срок под пастбище или сенокос. За это время плодородие почвы восстанавливалось, и ее вновь можно было распахивать. Крестьяне же, владевшие значительно меньшими земельными участками, вынуждены были применять более интенсивные системы земледелия. Срок залежи у них сокращался до 1-2 лет, а в некоторых селах землю обрабатывали непрерывно.
Выявить же в хозяйстве русского и украинского населения Кабардино-Балкарии какие-либо различия, обусловленные не особенностями природной среды или социально-экономического положения, а этническими традициями, почти невозможно. Если когда-то такие различия и существовали, то со временем они исчезали в результате интенсивных русско-украинских контактов и приспособления хозяйства к природным условиям Северного Кавказа. В начале 19 в. русское и украинское население региона применяло различные пахотные орудия. Преобладали тяжелые "малороссийские" плуги, но наряду с ними использовались сохи, и косули59, более характерные для русских. Впоследствии наиболее широкое распространение повсеместно получил "малороссийский" плуг. В конце 19 в. он был вытеснен плугами фабричного производства, не имевшими этнической специфики.
Материальная культура русского и украинского населения Кабардино-Балкарии к концу XIX - началу XX в. также не сохранила почти никаких этнических различий. Для строительства жилища и русские, и украинцы применяли одни и те же материалы - дерево, плетень, глину. Крышу покрывали чаще всего камышом, реже соломой. В казачьих станицах было больше срубных деревянных домов, в селах их почти не было, но это потому, что станичные наделы наряду с пахотной землей включали в свой состав и леса. Крестьяне же вынуждены были лес покупать, поэтому строили преимущественно турлучные и саманные дома. Наряду с ними в селах, где проживали украинцы, иногда возводили "вальковые" или "наливные" дома из глины, такие же, как на Украине, но их было сравнительно немного.
Общая планировка жилища была одинаковой во всех станицах и селах, Первоначально повсеместно строились двух- и трехкамерные жилища. Первые состояли из одной жилой комнаты и сеней, вторые - из двух комнат, разделенных сенями. Впоследствии появились дома с более сложной планировкой, состоявшие из двух-трех жилых комнат и заменявшей сени пристройки - коридора. В таких домах жили как крестьяне, так и казаки, как русские, так и украинцы. В отличие от этого, "круглые дома" принадлежали чаще всего казакам. Такой дом был обычно квадратным или почти квадратным в плане и был разделен на четыре примерно равных помещения - прихожую и 3 жилых комнаты. "Круглые дома" имели распространение во всех казачьих районах. Крестьяне же строили их очень редко, потому, возможно, что среди них состоятельных людей было меньше, чем среди казаков. Возведение "круглого" дома требовало немалых затрат, поскольку это было обычно добротное сооружение, на фундаменте, с деревянными стенами, полом и потолком.
Интерьер жилица тоже мало зависел от этническом принадлежности населения того или иного села, станицы или хутора (имеются в виду только русские и украинские населенные пункты). Повсеместно в двух- и трехкамерных жилищах использовалась так называемая "украинско-белорусская планировка", когда русская печь располагалась у входа, и ее устье находилось рядом с дверью. По диагонали от печи, в "переднем углу", висели полочки с иконами, там же стоял стол, вдоль стен были расставлены лавки, а за печью на высоте лавок был сделан деревянный настил, заменявший кровать. Этнические особенности легче обнаружить не в конструкции или интерьере традиционного жилища, а в связанной с ним терминологии. Например, центральная потолочная балка в некоторых станицах носила русское название - матица, в других же - украинское - сволок. Но это уже скорее различия в языке, чем в материальном культуре. Что же касается непосредственно жилища, то можно предположить, что его планировка первоначально зависела от этнических традиций тех мест, откуда прибывали на Северный Кавказ переселенцы, но впоследствии всеобщее распространение получил один вариант интерьера, а именно - украинский. В результате межэтнических контактов он вытеснил другие варианты планировки даже в тех станицах, население которых было преимущественно русским по происхождению. На рубеже XIX - XX вв. на территории Кабардино-Балкарии появляются новые типы жилища - дома с пристройками-"коридорами", а также круглые дома. Они могли иметь самую разную внутреннюю планировку. Печь и передний угол располагались совершенно произвольно. В такой планировке трудно усмотреть какие-либо этнические традиции.
Так же как и жилище, одежда русского и украинского населения Северного Кавказа первое время была довольно разнообразной. Каждый из переселенцев одевался так, как принято было у него на родине. В русских селах и станицах носили русскую одежду, в украинских - украинскую. Например, в начале XIX в. русские крестьяне обувались в лапти, а украинские - в сапоги60. Впоследствии же и одежда, и обувь русского и украинского населения стала более однородной. В ней легко обнаруживаются социальные различия и гораздо труднее - этнические. Например, военная форма казачества резко отличалась от одежды крестьянства, но все казаки, независимо от их этнической принадлежности, носили одинаковую форму. Впрочем, повседневная одежда казаков отличалась от крестьянской только деталями - поясом, головным убором.
Женская одежда в начале XX в. была одинаковой во всех станицах и селах и состояла из рубахи, которая могла иметь разный покрой, из блузки (кохты) и широкой длинной юбки. Только в некоторых селах у женщин сохранялись еще вышитые украинские рубахи, но и их постепенно заменяла обычная для Северного Кавказа одежда. Лишь в одном поселке женщины вместо юбок носили привезенные с Украины плахты, почему этот поселок и имел неофициальное название Плахтянка. Но и в этом поселке юбки и кохты быстро вытеснили старые украинские формы одежды.
Пища русских и украинцев изначально имела много общего. И те и другие готовили различные каши, пекли хлеб, пироги, блины. Но и блюда, которые были, видимо, украинскими по происхождению (борщ, вареники, галушки) со временем получили распространение в русских селах и станицах. Например, жители села Тамбовского в первые годы его существования не умели готовить борщ, вместо него варили щи. Они также не выращивали помидоры и даже сомневались в их съедобности. Но через некоторое время крестьянки из соседних сел научили жительниц Тамбовского и выращивать помидоры, и делать из них томат, и варить борщ. Видимо, таким же образом и другие кулинарные рецепты переходили из села в село, из станицы в станицу. В результате кухня русского и украинского населения на территории Кабардино-Балкарии стала почти одинаковой Этнических или местных особенностей сохранилось очень немного. В станицах Прохладной и Солдатской помнили способ приготовления такого старинного украинского блюда как путря, но и там его готовили редко. Обычная, повседневная пища жителей этих станиц была примерно такой же, как во всех остальных станиц и русских и украинских селах на территории Кабардино-Балкарии. Интенсивные контакты между русскими и украинцами на Северном Кавказе привели к тому, что к началу XX в. у них выработались общие формы хозяйства и материальной культуры. Этнических различий между ними почти не осталось.
Иначе обстояло дело с языком и духовной культурой. В начале XX в. по-украински говорили жители станиц Прохладной и Пришибской, часть жителей станицы Солдатской и Екатериноградской, жители сел Ново-Ивановского, Ново-Полтавского, Черниговского, поселка Баксанского и т.д. По-русски говорили в слободе Нальчик, в станицах Екатериноградской и Солдатской (часть населения), в станицах Приближная, Котляревская и Александровская, в селе Тамбовском, хуторе Ново-Курском и некоторых других. Взаимодействие двух языков проявлялось в том, что в украинский язык проникали некоторые русские слова и грамматические формы и наоборот. Например, по мнению Л.Лопатинского, говор жителей слободы Нальчик относился к числу юго-восточных говоров русского языка, но заметное влияние на него оказал украинский язык61. Окончательное вытеснение украинского языка русским происходит в КБР только в наши дни. Еще в середине XX в. некоторые жители станицы Солдатской и Екатериноградской говорили по-украински. В некоторых селах (Ново-Ивановском, Кременчуг-Константиновском и др.) и даже в городах (Прохладном, Майском, Баксане) в речи пожилых людей еще и сейчас сохраняется много украинизмов. Таким образом, изменения в языке происходили значительно медленнее, чем в материальной культуре.
Различия в фольклоре первоначально соответствовали различиям в языке: в тех станицах и селах, в которых говорили по-украински, и песни пели украинские, а там, где имел распространение русский язык - русские. Но впоследствии взаимовлияние двух национальных культур затронуло и фольклор. Украинские песни проникали в репертуар жителей русских сел и станиц и наоборот. В результате многие песни стали общими для русского и украинского населения. Это относится и к свадебным песням, и к колядкам, щедровкам и т.п. Но наряду с ними в украинских селах помнят немало украинских песен, неизвестных в русских селах и станицах, где в свою очередь сохраняются собственные песни. Приблизительно те же процессы происходили, видимо, и в других жанрах фольклора.
Обрядность русского и украинского населения Кабардино-Балкарии еще в конце XIX - начале XX вв. была различной. Об этом свидетельствуют сделанные в тот период подробные записи свадебных обрядов станиц Прохладной и Екатериноградской62. Свадьба в станице Прохладной была типично украинской. Она носила украинское название весилля, в числе свадебных чинов был такой характерный для украинской свадьбы персонаж как свитилка - сестра или другая незамужняя родственница жениха. В станице Екатериноградской таковой не было. Последовательность исполнения свадебных обрядов в этих двух станицах также была различной. В станице Прохладной после венчания жених возвращался в свой дом, а невеста - в свой. И только спустя некоторое время жених отправлялся за невестой и перевозил ее к себе. В станице Екатериноградской жених вначале приезжал за невестой, они вместе ехали в церковь, а оттуда - к жениху. В станице Екатериноградской исполнялся такой обряд как предсвадебная баня невесты, в станице Прохладной его не было. Наконец, в станице Прохладной все свадебные песни были украинскими, в станице Екатериноградской - русскими. Таковы наиболее существенные различия в свадебной обрядности этих двух станиц. Если свадьба в станице Прохладном была чисто украинской, то обрядность станицы Екатериноградской (как и многих других терских станиц) обнаруживает большое сходство с обрядами донских казаков. Таким образом, в начале XX в. на территории Кабардино-Балкарии существовали как минимум два различных варианта восточнославянской свадебной обрядности. Один из них - украинский - кроме станицы Прохладном бытовал также (с некоторыми изменениями) в станице Пришибской и в большинстве сел и хуторов. Второй вариант - южнорусский - преобладал в станице Екатериноградской, Солдатской и во всех остальных станицах, а также в некоторых селах и хуторах.
В последующие годы произошло заметное сближение этих двух вариантов обрядности. Старое украинское название свадьбы было забыто, во всех станинах и селах ее стали называть одинаково - свайба или свальба. Изменилась и последовательность исполнения свадебных обрядов в украинских селах и станицах. Теперь уже и здесь, как и в русских станицах и селах, жених стал вначале заезжать за невестой, они вместе отправлялись в церковь, а оттуда - к нему домой. Многие свадебные обряды, как русские, так и украинские, больше не совершаются, свадьба стала намного короче. Сохранились преимущественно те обряды, которые были общими для русских и украинцев - сватовство, изготовление свадебного каравая и украшение свадебного деревца, выкуп невесты, свадебные дары и т.д. Получили всеобщее распространение обычаи, которые не были зафиксированы источниками XIX - начала XX в., например, разрезание хлеба невестой как выражение согласия на брак. То же самое произошло и со свадебным фольклором: значительная часть старинных свадебных песен, русских и украинских, забыта, а некоторые из песен стали общими для всех сел и станиц. В результате всех этих изменений русская и украинская свадебная обрядность на территории Кабардино-Балкарии стала почти одинаковой, хотя отдельные незначительные различия сохраняются до настоящего времени.
Какой была календарная обрядность в XIX иди начале XX в. у русских и украинцев на территории КБР - в точности не известно. Все имеющиеся записи относятся к более позднему времени. Судя по ним, большая часть календарных обрядов была одинаковой во всех русских и украинских станицах и селах. Повсеместно в ночь на Рождество мальчики ходили Христа славить. Они носили сделанную из бумаги звезду со свечой внутри, пели церковным тропарь и получали вознаграждение деньгами или продуктами. Обычай колядования был столь же широко распространен. Новогодняя ночь была отмечена щедрованием - обрядом, аналогичным колядованию. Он тоже включал в себя посещение соседей, пение щедровок и сбор вознаграждения. Обычай щедрования считается украинским, но на территории Кабардино-Балкарии он исполнялся во всех станицах и селах - как русских, так и украинских. Повсеместно был известен и обряд посевания. Он заключался в том, что на Новый Год дети обходили дома своих односельчан, пели специальные засевалки, тексты которых были почти одинаковыми в разных станицах и селах, и со словами

Сею, вею, посеваю
С Новым Годом поздравляю
разбрасывали по дому принесенное с собой зерно. За это они получали деньги - несколько копеек или пироги, конфеты и т.п.
Если все эти рождественские и новогодние обычаи были общими для всего восточнославянского населения Кабардино-Балкарии, то обрядовые песни, посвященные Маланке или Мыланьке были известны только в станице Пришибской и в украинских селах. Эти песни были распространены во многих районах Украины, и оттуда, видимо, и были занесены переселенцами на Северным Кавказ. Существовавший на Украине обряд, в ходе которого исполнялись эти песни, на территории Кабардино-Балкарии не был зафиксирован. Здесь в большинстве сел песни о Маланке стали частью обряда щедрования. Но, так или иначе, эти песни имеют, несомненно, украинское происхождение, и распространены они были только в тех населенных пунктах, в которых жили украинские переселенцы. Песни о Маланке являются примером того, что вплоть до недавнего времени календарная обрядность и обрядовый фольклор украинского населения Кабардино-Балкарии еще сохраняли свое своеобразие.
Русско-украинские межэтнические контакты оказали большое влияние как на материальную, так и на духовную культуру восточнославянского населения Кабардино-Балкарии. Но в духовной культуре консолидационные процессы протекали значительно медленнее, чем в материальной, в которой общие, русско-украинские формы выработались и стали преобладающими уже к концу XIX - началу XX в. В языке, обрядности, и фольклоре некоторые этнические особенности сохранились вплоть до настоящего времени.
Русские и украинцы на Северном Кавказе общались не только между собой, но и с соседними народами, вследствие чего некоторые кавказские элементы проникали в традиционно-бытовую культуру русского и украинского населения. Разумеется, контакты между восточными славянами и народами Кавказа были менее интенсивными, чем русско-украинские связи. В XIX в. русские и украинцы не селились в кабардинских или балкарских селах, а кабардинцы и балкарцы - в русских. Долгое время Нальчикская слобода оставалась едва ли не единственным населенным пунктом, в котором вместе проживали русские, украинцы, кабардинцы и балкарцы, но и здесь численность кабардинцев и балкарцев была очень небольшой. Многолетняя Кавказская война также затрудняла контакты русских и украинцев с народами Кавказа, хотя и не исключала их. Даже в годы войны эти контакты были довольно частыми. В 1824 г. смотритель Про-хладненского карантина докладывал, "что жители Моздокского уезда Селения Солдатского, что на Малке, за всеми строгими его подтверждениями им не иметь ни какого сообщения о кабардинцами, с ними весьма часто сообщаются, бывая у них в


аулах, равно как и последние у первых в сказанном селении..."63.
На территории Кабардино-Балкарии русские и украинцы общались более всего с кабардинцами, своими ближайшими соседями, а казаки некоторых станиц - также и с осетинами. С балкарцами, жившими в горах, русские и украинцы в XIX в. встречались довольно редко. Казаки зачастую несли военную службу далеко от своих станиц и могли в это время знакомиться с жизнью и других народов Кавказа.
В первые годы жизни переселенцев на Северном Кавказе у них завязывались торговые отношения с соседями. В станицах и селах открывались меновые дворы, на которых горцы получали соль в обмен на продукты сельского хозяйства, домашней промышленности, на лес, шкуры диких животных и т.д. Но очень скоро торговля вышла за пределы меновых дворов, казаки и русские крестьяне стали без посредников торговать с соседними народами. На ярмарках в Кизляр, Моздоке, Георгиевске в других городах и станицах встречались представители самих разных национальностей. В Нальчик, в станицу Прохладную приезжали торговцы и отходники со всех концов Кавказа. Торговля сближала народы Кавказа с русскими и украинцами.
Во втором половине XIX в. казаки и крестьяне, испытывавшие недостаток в земле, арендовали ее чаще всего у кабардинцев или у осетин станицы Черноярской. Некоторые казаки, жившие в станице Прохладной, "обменивались" землей с жителями соседнего кабардинского селения Алтуд: казаки сеяли кукурузу на алтудской земле, поскольку там она росла лучше, а взамен предоставляли свое землю под посев пшеницы. Экономические связи нередко перерастали в дружеские отношения, напоминавшие куначество. Казаки и русские крестьяне бывали в гостях у своих кабардинских друзей и принимали их у себя, присутствовали на свадьбах в кабардинских селах и т.д. Иногда жених, который во время кабардинской свадьбы должен скрываться у своих знакомых, находился в соседнем русском селе или станице. По кабардинским обычаям, та семья, которая давала приют жениху на время свадьбы, приравнивалась с тех пор к его родственникам. Так некоторых казаков и русских крестьян связали с кабардинцами отношения не только дружбы, но и искусственного родства. В начале XX в. бывало, что кабардинцы отдавали своих сыновей на несколько лет в русскую семью, чтобы они выучили русский язык, закончили русскую школу, что позволяло им в дальнейшем рассчитывать на успешную карьеру. Тем самым в новых условиях и в иной форме возрождался обычай аталычества, издавна существовавший у народов Кавказа. В соответствии с этим обычаем, между семьями ребенка и его воспитателя также устанавливались родственные отношения.


Русские крестьяне и казаки если и не перенимали кавказские обычаи, то, во всяком случае, приобщались к ним.
Что же касается кавказских заимствований в материальной культуре терского казачества, то большая часть из них относится к военному быту. Например, казаки заимствовали у горцев черкеску, бешмет, "кавказские" пояс, ноговицы, бурку, башлык, папаху. Но все это не просто одежда, а военная форма, хорошо приспособленная к условиям боевых действий. Повседневная же одежда казаков не испытала почти никакого влияния со стороны народов Кавказа. Кроме военной формы, казаки заимствовали также и кавказское вооружение - шашку и кинжал. Войлочные казачьи чехлы для ружей тоже были сделаны по образцу горских. У казаков получили всеобщее распространение кавказские седла и конская сбруя. Строевых лошадей казаки часто покупали у кабардинцев и других народов Кавказа. Джигитовку и тактику боя казаки переняли тоже у кавказских горцев.64 Будучи военным сословием, казачество и должно было обратить особое внимание на военное искусство своих соседей и противников по Кавказской войне, воинская репутация которых была очень высока и которые за долгие годы хорошо приспособились к ведению боевых действии в условиях Северного Кавказа.
Вопрос о том, у какого именно народа заимствовали казаки военную форму или вооружение, довольно сложен, потому что в одежде и вооружении народов Северного Кавказа было много общего, а терские казаки контактировали с различными народами. Кавказская одежда стала военной формой казачества, видимо в конце XVIII - начале XIX в. И у самих народов Кавказа черкеска, например, в ее окончательном виде получила распространение, вероятно, только в конце XVIII в. Во всяком случав, первые упоминания о ней и первые ее изображения относятся именно к этому периоду. Что же касается казаков, то известно, что еще в 70 гг. XVIII в. гребенские казаки одевались так же, как донские65. То есть кавказская одежда если и встречалась у них, то еще не стала общепринятой. Но если даже старейшая группа кавказского казачества все еще сохраняла донскую одежду, то тем более не могли отказаться от нее только что переселившиеся на Кавказ волжские казаки, которые во всем, в том числе и в одежде, были подобны донским казакам66. Но одежда донского казачества сама складывалась под влиянием соседних народов. Как сообщают источники, донские казаки "платье носят почти совсем Татарское, парчовое, штофное и суконное, кафтан и полукафтанье или бешмет, и штаны широкие, сапоги и шапка Черкесские, опоясываются кушаками."67 Судя по этому описанию, казачья одежда уже в тот период включала некоторые предметы, бытовавшие и у народов Кавказа, например, бешмет или черкесскую шапку. Однако покрой тогдашнего казачьего бешмета в точности не известен. К тому же и название его не характерно для народов Кавказа. Все они называли этот предмет одежды иначе. Поэтому не исключено, что казаки заимствовали этот предмет одежды у какого-то другого народа, например, у татар. Казачий кафтан отличался от черкески своим покроем и отсутствием газырей. Подпоясывали одежду казаки не кавказским узким кожаным ремешком с металлической пряжкой и накладками, а широким матерчатым кушаком. К тому же для народов Кавказа того периода не характерно было использование парчи для изготовления мужской одежды. Все вышеизложенное позволяет сделать вывод о том, что одежда казачества второй половины XVIII в. уже содержала некоторые кавказские элементы, но все еще заметно отличалась от той казачьей формы, которая впоследствии стала общепринятой среди терского и кубанского казачества.
К началу XIX в. одежда как народов Северного Кавказа, так и казаков приобрела свой классический, законченный вид. Теперь уже покрой бешмета у казаков полностью совпадал с его покроем у народов Кавказа. Кафтан заменила черкеска. В 30 гг. XIX в. эта форма была утверждена царем в качестве казачьего военного обмундирования. Всем казакам предписано было носить на службе именно такую форму. Строго регламентировался покрой и цвет всех предметов обмундирования. Например, казаки станиц Левого фланга Кавказской Линии (в том числе и расположенные на территории Кабардино-Балкарии) должны были иметь черкески коричневого цвета, а казаки Правого фланга - Синего цвета. Казакам Горского полка (станицы Прохладная, Приближная, Екатериноградская и Солдатская) положено было носить красные бешметы, а казакам Владикавказского полка (станицы Пришибская, Котляревская и Александровская) - зеленые68.
Повседневная одежда казачества существенно отличалась от его военной формы. Если бешмет казаки могли еще носить и дома, то черкеску - никогда. Ее надевали только на службу или в торжественных случаях. Обычная же одежда казачества мало отличалась от крестьянской, и кавказское влияние в ней было выражено значительно слабее. К числу единичных кавказских элементов можно отнести папаху или кавказский пояс, который казаки носили не только с черкеской или бешметом, но и с рубахой-косовороткой. Войлочная шляпа, служившая летним головным убором как казакам, так и крестьянам, тоже, возможно, была заимствована у кабардинцев. В остальном же повседневная казачья одежда и одежда русского и украинского крестьянства представляла собой один из вариантов восточнославянской одежды. К числу единичных кавказских заимствований в одежде казачек можно отнести женский бешмет первой половины XIX в., хотя полной уверенности в этом нет, так как покрой его неизвестен. К концу XIX в. этот бешмет вышел из употребления. Крестьянки же никогда его не носили.
Другие компоненты материальной культуры тоже не испытали особого кавказского влияния. Казаки, например, долгое время применяли срубную технику строительства жилища, обычную для восточных славян. К концу XIX в. в станицах и селах стали строить много турлучных и саманных домов, но едва ли можно утверждать, что они появились у русских и украинцев под влиянием народов Кавказа. Подобные жилища возводили, например, и в южных районах Украины, откуда направлялись на Северным Кавказ тысячи переселенцев. Они могли принести с собой соответствующие навыки строительства. Однако нельзя исключать и возможности того, что широкое применение плетня отчасти было результатом воздействия кабардинцев, для которых оно очень характерно. Русские и украинцы в Кабардино-Балкарии иногда использовали плетень для сооружения потолка в доме, причем этот плетень они часто покупали у кабардинцев. Из плетня в некоторых станицах и селах изготовляли хранилища для кукурузы. Наконец, часть пчеловодов имела плетеные и обмазанные глиной "сапетки", заменявшие ульи - это уже явно кабардинское заимствование.
Планировка и интерьер жилища русского и украинского населения Кабардино-Балкарии были типично восточнославянскими. Дом помимо жилых комнат обязательно имел подсобное помещение - сени, "коридор" или "прихожую". Двери жилых комнат выходили не наружу, а в это помещение. Такая планировка не характерна для кабардинцев и других народов Северного Кавказа. У них она появляется поздно и только в результате русского влияния. Русская печь не похожа на кавказский открытый очаг или пристенный камин, а высокий стол - на маленькие низенькие столики народов Кавказа. Едва ли не единственной общей чертом в убранстве дома казаков и горцев являлось развешенное на стенах оружие. К русским и украинцам попадали иногда некоторые предметы домашней кавказской утвари, например, металлические кувшины, но значительно более важную роль в домашнем хозяйстве восточных славян играла глиняная и деревянная посуда всех форм и размеров.
Пища русского и украинского населения Кабардино-Балкарии представляла собою один из вариантов восточнославянской кухни. У народов Кавказа было, вероятно, заимствовано несколько блюд из кукурузной муки (чуреки, мамалыга, хатлама), но их готовили редко, обычно во время голода, когда не было пшеничной муки. Значительно чаще кукуруза использовалась для приготовления блюд, привычных для русских и украинцев, например, каши или блинов.
В хозяйственной деятельности также существовали принципиальные различия между русскими и украинскими жителями Кабардино-Балкарии с одной стороны и кабардинцами - с другой, хотя они жили практически в одинаковых природных условиях. Для восточных славян земледелие было более важной отраслью хозяйства, чем для адыгов, а скотоводство - менее важной. Кабардинцы выращивали главным образом просо и кукурузу, а в некоторых селах - еще и озимую пшеницу. У русского и украинского населения Северного Кавказа к началу XX в. главной зерновой культурой стала пшеница. Кроме нее сеяли также ячмень, овес, рожь, гречиху, лен, подсолнечник, рапс, а также просо и кукурузу, хотя и не в таких больших количествах, как кабардинцы.
Возможно, что возделывание кукурузы появилось у русского и украинского населения Кабардино-Балкарии под влиянием народов Кавказа, у которых эта культура имела широкое распространение. Некоторые сорта других сельскохозяйственных растений, например, проса тоже могли быть заимствованы у народов Кавказа. Русские и украинцы на территории Кабардино-Балкарии долгое время применяли ту же самую залежную систему земледелия, что и кабардинцы и многие другие народы Кавказа. Однако это едва ли является результатом заимствования, поскольку в степных районах страны восточные славяне издавна практиковали залежное земледелие. Сохранялось оно у них и в XIX в. Казаки, имевшие большие земельные наделы в равнинной части Северного Кавказа, должны были выбрать именно эту систему земледелия как наиболее приспособленную к условиям их хозяйствования. "Малороссийский" плуг, которым пахали переселенцы, почти не отличается по своей конструкции от тяжелого кабардинского плуга - это тоже результат приспособления к сходным природным условиям и одной системе земледелия. Если тяжелый плуг и был когда-то заимствован восточными славянами или народами Кавказа, то произошло это очень давно, потому что и на Кавказе, и на Руси он применялся еще в домонгольское время.
Отгонное скотоводство, распространенное у многих народов Кавказа, не было воспринято русским и украинским населением. В годы Кавказской войны оно и не могло появиться у казаков, что являлось одним из препятствий для развития у них скотоводства, особенно овцеводства. Как отмечалось в статистических отчетах, овцы "в здешнем крае от жаркого климата непомерно гибнут, почему жители неохотно стараются разводить, имеющиеся же в смежных жителем азиат овцы в жаркое летнее время отправляются на пастьбу в горы, где всегда холодно, русских же овец отправить туда нельзя, во-первых, потому, что от станиц далеко, а во вторых весьма опасно от нападения хищников."69.
Некоторые породы скота переходили к русским и украинцам от их соседей - кабардинцев, ногайцев, калмыков. Однако не всегда попытки разведения новых пород оказывались успешными. Например, жители станицы Прохладной "на основании горького опыта" придавали "огромное значение доморощенным волам и вообще всему доморослому скоту, так как скот ногайском и черноморском пород долго здесь не живет"70. По свидетельству источников, неудача постигла многих казаков, разводивших лошадей кабардинской породы, поскольку кабардинские традиции коневодства не были усвоены казаками: "В 1825 г. после совершенного поражения генералом Вельяминовым возмутившихся кабардинцев, как равно и в последующие года, при генерале Зассе, кабардинские плодовые табуны, разграбленными, достались нашим войскам как военная добыча, и положили основание кабардинским табунам у наших казаков. Однако же казаки вели свои табуны, не придерживаясь системы кабардинцев, не стремились к установлению и удержанию в табуне полезного породного типа, а потому лошади их стали вырождаться, утрачивая свои старинные достоинства, и не удержали за собой славы лошадей старой кабардинском породы"71.
Если существовали серьезные препятствия в заимствовании элементов хозяйства и материальном культуры, то еще более сложным процессом было взаимовлияние в области духовной культуры. Особые трудности здесь создавали глубокие различия в языке и религии. В духовной культуре русского и украинского населения Кабардино-Балкарии можно обнаружить лишь единичные кавказские заимствования. Эти элементы Кавказской культуры не обязательно перенимались каждой группой русского и украинского населения непосредственно у народов Кавказа. Например, пляска наурская получила свое название от станицы, из которой она, видимо, распространилась в другие станицы и села. Но в основе этой пляски - кавказские танцы, которым жители станицы научились у соседних народов. Лезгинка также была известна во всех станицах и селах, передаваясь от одной группы русского населения к другой. Не исключено, что народы Кавказа оказали влияние на музыкальный фольклор русских и украинцев, что у них можно обнаружить кавказские по происхождению сказочные сюжеты, легенды или предания. Однако все эти проблемы еще совершенно не изучены. В любом случае в духовной культуре русского и украинского населения Кабардино-Балкарии было сравнительно немного элементов, заимствованных у народов Кавказа. Несколько большее влияние оказали народы Кавказа на материальную культуру восточных славян. Однако наиболее сильным это влияние оказалось в военном деле. Военная форма казачества, его вооружение, конская сбруя и породы лошадей, джигитовка и тактика боя - все это казаки переняли у своих соседей. В остальном же традиционно-бытовая культура казачества, а также русского и украинского крестьянства на территории Кабардино-Балкарии, хотя и испытала на себе воздействие культуры народов Кавказа, но не претерпела принципиальных изменений и осталась одним из вариантов восточнославянской культуры. При этом различия между культурой казачества и крестьянства во всем, что не касалось военном службы, были незначительными. Причина устойчивости традиционно-бытовой культуры восточных славян на территории Кабардино-Балкарии заключается в том, что их численность уже в конце XVIII - начале XIX в. достигала нескольких тысяч человек и в дальнейшем постоянно увеличивалась. К тому же Кабардино-Балкария непосредственно граничит со Ставропольем, заселенным преимущественно русскими и украинцами. Никогда не прерывались связи и с другими регионами расселения восточных славян, откуда в Кабардино-Балкарию прибывали все новые и новые группы русских и украинцев. Природные условия Северного Кавказа позволили переселенцам сохранить здесь привычные для них формы хозяйства и материальной культуры. Точнее, из всего многообразия хозяйства и материальной культуры восточных славян были выбраны те элементы, которые более всего подходили к условиям Северного Кавказа. При этом не потребовалось вносить в них сколько-нибудь существенные изменения. Видимо, именно поэтому русская и украинская колонизация Северного Кавказа оказалась столь быстрой и столь успешной. По этой же причине кавказское влияние на традиционно-бытовую культуру восточных славян было сравнительно слабым. Этот вывод противоречит точке зрения, которая до недавнего времени была едва ли не общепринятой и согласно которой терские и кубанские казаки очень многое заимствовали у народов Кавказа. Однако в некоторых работах последних лет эта точка зрения ставится под сомнение. Например, в одной из них говорится "о сохранности этнических признаков переселенцев" в Северной Осетии, о том, что они "не испытывали глубоких этнических перемен".72 В другой работе делается вывод о том, что некоторые элементы культуры кубанского казачества, которые считались кавказскими заимствованиями, в действительности "являются общеславянским и даже славянско-балканским компонентом".73 Это в равной мере относится и к терскому казачеству. Можно только добавить, что в его культуре, кроме кавказских, выявляются, также и старые тюркские заимствования, появившиеся, видимо, еще до его переселения на Кавказ. Общеизвестно, что тюркские народы оказали большое влияние на донских казаков - на их военную организацию, говор, одежду и другие предметы материальной культуры. Однако нередко забывают о том, что значительная часть терского казачества - это потомки донских казаков. Гребенские казаки в большинстве своем были выходцами с Дона. Оттуда же Петр I перевел на Кавказ терско-семейных казаков. Волжский и Моздокский полки состояли из волжских казаков, которые на Волгу переселились, главным образом, с Дона. На Кавказе казаки сохраняли старые тюркские заимствования. К их числу относятся, видимо, способы приготовления некоторых молочных продуктов, носивших явно тюркские названия: бишлек (сыр, который умели делать в станицах Екатериноградской и Солдатской) и каймак (сливки из топленого молока в станице Екатериноградской). Кроме того, некоторые орудия труда и предметы домашней утвари или, по крайней мере их названия были заимствованы у тюркоязычных народов. Это были, например, деревянные вилы - баштармак или чаша - чинак (станица Екатериноградская). Обращает на себя внимание то обстоятельство, что более всего тюркских заимствований было зафиксировано в станице Екатериноградской. На территории КБР потомки волжских казаков живут только в этой станице. Они, видимо, и занесли на Кавказ все эти элементы культуры и соответствующую терминологию. Из Екатериноградской некоторые (но далеко не все) тюркские заимствования распространились по другим станицам и селам, но там они встречаются реже.
Предположение о старом тюркском наследии позволяет объяснить, почему в терских говорах встречается так много тюркских по происхождению слов. Конечно, на Кавказе тоже живут тюркоязычные народы, но нельзя утверждать, что контакты терского казачества с ногайцами или кумыками, не говоря уже о живших в горах карачаевцах и балкарцах, были более частыми и глубокими, чем с кабардинцами, чеченцами или осетинами. Скорее наоборот. Однако заимствования из кабардинского, чеченского или осетинского языков в терских говорах буквально единичны, тогда как тюркоязычных заимствований можно насчитать десятки, если не сотни.
Традиционно-бытовая культура восточнославянского населения Северного Кавказа складывалась, как и само это население, из различных этнических элементов. Основу ее составила русская и украинская культура, на которую оказала влияние первоначально культура тюркских народов, а затем - народов Кавказа. При этом больше всего тюркских заимствований было в говорах и культуре той части терского казачества, которую составляли потомки донских и волжских казаков, значительно меньше - в других группах казачества, еще меньше - у крестьянства. Кавказское влияние было наиболее сильным в военном деле, а значит, в культуре казачества, которое являлось военным сословием.

Межэтнические связи двух близкородственных восточнославянских
народов - русских и украинцев - привели к общности многих элементов их хозяйства и материальной культуры уже в конце XIX - начале XX в. Различия в языке и духовной культуре оказались более глубокими и сохранялись до недавнего времени.


Трапш Н.А

Русская община Абхазии: история и современность.

Развитие сложного процесса государственного строительства на постсоветском геополитическом пространстве отчетливо выявило ключевую проблему, связанную с фактическим и юридическим определением статуса малых народов и этнических меньшинств в рамках новых национальных сообществ. Особое значение указанный вопрос приобретает в контексте всестороннего изучения социально-экономического, политического и правового положения русскоязычного населения, которое в большинстве современных государств Средней Азии, Закавказья и Прибалтики подвергается целенаправленной дискриминации со стороны местных бюрократических структур и властных институтов. Похожие проблемы имеют место и на территории отдельных субъектов Российской Федерации, правящая элита которых выражает объективные интересы доминирующего этноса и постепенно оттесняет другие национальные группы от реального участия в управлении обществом. Целью предлагаемого исследования является комплексный анализ процесса генезиса и современного функционирования русской общины в Абхазии, предполагающий специальное изучение особенностей ее социально-экономического, политического и правового статуса.
Ретроспективный обзор истории Западного Кавказа показывает, что вплоть до середины 70-х годов XIX столетия абхазы представляли собой доминирующую этническую группу в границах собственного государства, относительная независимость которого была окончательно ликвидирована в процессе завершения последнего этапа Кавказской войны (май 1864 года)[1, С.12]. В этот период под давлением российского правительства начинается активная эмиграция коренного населения в Османскую империю и страны Ближнего Востока, которая приобрела массовый характер после неудачного восстания 1866 года и поражения Турции в военном конфликте с Россией 1877-1878 гг. [2, С.143]. Махаджирство предопределило фундаментальное изменение этнической карты Абхазии, так как на освободившиеся земли Адлерского, Гагрского, Сухумского и Гульрипшского районов началось организованное переселение армянских и греческих колонистов, что определялось необходимостью восстановления довоенных объемов производства табака и его переработки в интересах интенсификации развития соответствующих отраслей российской промышленности [3, С.162]. Несмотря на законодательные ограничения царского правительства, на абхазскую территорию устремилось также значительное количество мегрельских крестьян-арендаторов, которых региональные власти регулярно возвращали к местам постоянного проживания[3, С.171]. Кроме того, в 80-е годы XIX века в Абхазии появились отдельные поселения немецких, эстонских и даже молдавских колонистов, основным занятием которых являлось разведение цитрусовых культур и первичная обработка редких пород леса [3, С.175]. Таким образом, в рассматриваемый период времени в этнической структуре местного населения произошли существенные изменения, выразившиеся в изменении количественного соотношения отдельных национальных групп и качественной трансформации роли абхазов как доминирующего сообщества.
В исследуемую эпоху происходит постепенное формирование русской общины в Абхазии, связанное с активной миграционной политикой царского правительства, которое использовало массовое переселение в качестве одного из ключевых методов разрешения социально-экономических и политических проблем. В частности, крестьяне-переселенцы из центральных губерний Российской империи получали земельные участки размером от 5 до 30 десятин, а, кроме того, им предоставлялись денежные пособия и различные налоговые и кредитные льготы [4, С.96]. Одновременно с внутренней крестьянской миграцией активно развивалась и дворянская колонизация освободившихся абхазских земель, причем русские помещики играли в рассматриваемом процессе ключевую роль. По мнению известного исследователя С.З. Лакоба, только на территории Гумистинского участка, Дальского ущелья и Цебельды крупные гражданские и военные чиновники получили от царского правительства более 27000 десятин земельных угодий, которые до военного конфликта 1877-1878 гг. принадлежали эмигрировавшим абхазским родовым сообществам [5, С.34]. Следует заметить, что многие представители правящей элиты Российской империи никогда не посещали собственные имения в Абхазии, но указанное обстоятельство не создавало для них серьезных препятствий в решении проблем благоустройства рассматриваемых районов. В контексте предлагаемого исследования особое значение приобретает тот факт, что формирование местного торгово-промышленного комплекса и курортной инфраструктуры способствовало дальнейшему развитию миграционных процессов, связанных с перманентным перемещением квалифицированных специалистов из Центральной России, которые пополняли местную русскую общину и постепенно создавали ее мощный социально-экономический, политический и интеллектуальный потенциал.
Результатом целенаправленной переселенческой политики царского правительства на территории Абхазии явилось оформление пяти самостоятельных этнических общностей - абхазской, грузинской, греческой, армянской и русской национальных групп, взаимные отношения которых определяют реальное функционирование рассматриваемого региона до настоящего времени. Однако необходимо учитывать также и то существенное обстоятельство, что вплоть до середины 20-х годов XX столетия русскоязычная часть местного населения уступала по численности другим указанным сообществам, хотя согласно имеющейся в распоряжении современных исследователей информации за сорокалетний период (с 1886 по 1926 год) произошел двадцатикратный прирост ее количественного состава (с 971 до 20 456 человек) [5, С.35]. В целом же динамика численной трансформации основных этнических групп Абхазии в дореволюционный период времени отчетливо характеризуется иллюстративным содержанием следующей таблицы, построенной на основе выборочного анализа статистических данных о населении Сухумского отдела Закавказского края (посемейные списки 1886 года), а также опубликованных результатов первой всероссийской переписи населения 1897 года и аналогичного мероприятия 1926 года в рамках СССР [4, С.132; 5, С. 37].
























Национальная группа
1886 год
1897 год
1926 год
Абсолютное количество
%
Абсолютное количество
%
Абсолютное количество
%
Абхазы
58963
85
58697
55,3
55918
26,4
Грузины
4166
6,4
25875
24,4
67494
31,8
Армяне
2528
3,6
6552
6,2
30048
14,2
Греки
2149
3,3
5393
5,1
27085
12,8
Русские
971
1,6
5135
4,8
20456
9,6
Украинцы

809
0,7
4647
2,2
Евреи

136
0,1
1084
0,5
Эстонцы

602
0,5
754
0,4
Остальные
579
0,9
2980
2,9
4547
2,1
Всего
69356
100
106179
100
212033
100
После октябрьского переворота и создания СССР этническая ситуация в Абхазии претерпела существенные изменения, что связано, прежде всего, с проводившийся И.В. Сталиным и Л.П. Берия национальной политикой, направленной на своеобразную "грузинизацию" местного населения и фактическую ликвидацию абхазов как самостоятельного народа. Главным методом реализации указанных идей в 30-50-е годы стала специальная миграционная политика, предполагавшая постепенное заселение ключевых районов абхазской территории мегрельскими переселенцами с последующей депортацией коренных жителей в Сибирь и Казахстан. В данном контексте показательным является тот факт, что даже в самые тяжелые для СССР периоды Великой Отечественной войны правительство Грузии выделяло огромные средства для поддержки непрерывного проведения колонизационных мероприятий в Гагрском, Сухумском и Гальском районах Абхазии [5, С.84]. Следует заметить, что националистические планы сталинского руководства предполагали не только откровенный геноцид абхазского народа, но и поэтапное выселение с занимаемых земель представителей греческой и армянской общин, которое было частично осуществлено в 1951-1952 гг. Результатом подобной деятельности стало фактическое и юридическое оформление приоритетного положения грузинского сообщества на территории Абхазии, которое не только превратилось в крупнейшую национальную группировку, но и закрепило за своими членами ключевые позиции в экономической, социально-политической и духовной жизни нового общества.
Переселенческие мероприятия не распространялись на русскую часть местного населения, которая стала второй по численности этнической группой в автономной республике, хотя многие ее представители погибли в ходе массовых политических репрессий. Развитие абхазской промышленности и курортной инфраструктуры по-прежнему требовало постоянного привлечения квалифицированных кадров, которые по сложившейся традиции приглашались из различных российских регионов и размещались в крупных населенных пунктах прибрежной зоны (Сухуми, Пицунда, Гагра, Новый Афон), а также в шахтерском городе Тваркчал. Однако, в отличие от других национальных районов СССР в Абхазии лидеры русской общины были фактически отстранены от реального управления партийными, хозяйственными и административными органами, так как доминирующие позиции внутри местных властных структур занимали представители грузинской национальной группировки, которые незначительную часть собственных полномочий предоставляли отдельным представителям титульного этноса. Смерть И.В. Сталина и отстранение от реальной власти Л.П. Берия практически не изменили сложившуюся обстановку, так как сменивший их на посту руководителя Советского Союза Н.С. Хрущев не уделял должного внимания этническим проблемам, по-видимому, полагая, что они могут быть успешно решены республиканскими властями. Более того, в конце 60 годов политическая ситуация в Абхазии фактически возвращается к сталинской системе развития, что связано с активной деятельностью Э.А. Шеварднадзе в качестве министра внутренних дел, а затем и первого секретаря ЦК КП Грузии. Подобное положение сохранялось вплоть до второй половины 80-х годов, когда в ходе частичной трансформации советского общества произошли определенные изменения внутри комплекса властных институтов абхазской автономии, которые были приведены в некоторое соответствие со сложившейся структурой ее внутренних этнических отношений. В частности, новое руководство Грузии во главе с Д. Патиашвили санкционировало принципиальное изменение системы выборов Верховного Совета Абхазской АССР, в результате которого отдельные национальные сообщества получили право избирать фиксированное число депутатов, определявшееся вне зависимости от их количественного состава. При относительном равенстве депутатских мандатов у абхазской и грузинской национальных групп представители русской общины получили фактический контроль над процессом принятия важнейших решений, так как их индивидуальное и коллективное мнение предопределяло формирование определенной конструкции парламентского большинства, а, следовательно, и перспективы голосования по принципиальным вопросам. Дальнейшие реформы были приостановлены вследствие негативной реакции общественного мнения в самой Грузии, что явилось одной из причин известных событий 9 апреля 1989 года в Тбилиси. Сохранившийся баланс политических сил внутри автономной республики способствовал длительному сохранению мирной ситуации в Абхазии, граждане которой практически единогласно выступили за дальнейшее сохранение СССР на мартовском референдуме 1991 года. Однако, единое государство было разрушено в результате неконтролируемого процесса суверенизации отдельных субъектов советской федерации, преобразовавшихся затем в новые независимые государства, внутри которых началась естественная борьба за собственность и политическую власть. В Грузии противостояние отдельных общественных и национальных группировок трансформировалось в гражданскую войну между сторонниками законно избранного президента З. Гамсахурдиа и консолидированной оппозицией во главе Т. Китовани и Д. Иоселиани, логическим завершением которой стал грузино-абхазский вооруженный конфликт 1992-1993 гг.
В рассматриваемый период русская община занимала прочные позиции в экономической и социально-политической жизни исследуемого общества, а ее лидеры находились на руководящих постах в правительстве и Верховном Совете автономной республики. Именно их поддержка позволила абхазской фракции местного парламента провести в жизнь принципиальное решение о возвращении к Конституции 1925 года, согласно которой Абхазия являлась равноправным субъектом советской федерации, что в условиях распада СССР означало фактическое провозглашение собственной независимости и создание нового государственного образования. В ходе начавшегося вооруженного конфликта русские жители республики поддержали абхазов в их борьбе за свободу национального самоопределения, а их признанный лидер - известный историк Ю.Н. Воронов - стал первым заместителем председателя Верховного Совета независимого государства. Следовательно, русская община Абхазии способствовала провозглашению фактической независимости одного из автономных образований внутри Грузии, поддержав титульное меньшинство населения в борьбе за политическую власть.
В настоящее время русская этническая общность в рамках непризнанного абхазского государства переживает определенный кризис, что определяется целым рядом объективных и субъективных факторов. В частности, основной сферой занятости русскоязычного населения были промышленные предприятия и разнообразные объекты курортной инфраструктуры, которые не функционируют вследствие реальной экономической и политической блокады Абхазии со стороны стран СНГ и, прежде всего, Российской Федерации. Безработица и социальная нестабильность способствуют систематической эмиграции квалифицированных специалистов и молодежи, что определяет неизбежную перспективу медленного старения и постепенного исчезновения русской общины. Кроме того, после трагической гибели Ю Н. Воронова рассматриваемое этническое сообщество не имеет признанного лидера, что не способствует ее консолидации в интересах сохранения собственного существования. Как представляется, в сложившихся условиях необходима целенаправленная поддержка русской общины в Абхазии со стороны соответствующих государственных структур и общественных организаций Российской Федерации, так как в противном случае очередное русскоязычное сообщество, находящееся за пределами коренной этнической территории, окажется на грани полного исчезновения.


Примечания.
1. Эсадзе С.С. Покорение Западного Кавказа и окончание Кавказской войны. Тифлис, 1914.
2. Дзидзария Г.А. Махаджирство и проблемы истории Абхазии XIX столетия. Сухуми, 1975.
3. Анчабадзе З.В. Очерк этнической истории абхазского народа. Сухуми, 1976.
4. Лежава Г.П. Изменение классово-национальной структуры населения Абхазии (конец XIX - 70-е годы XX века). Сухуми, 1989.
5. Лакоба С.З. Очерки политической истории Абхазии. Сухуми, 1990.


ЛЕВШУКОВ Р.А.,

Проблемы русского населения в
Карачаево-Черкесской Республике

Карачаево-Черкесия становится одним из наиболее проблемных регионов России. Как свидетельствует опыт присутствия здесь русского этнического сегмента, в данном регионе постоянно воспроизводится начальная ситуация контакта. В более мягких формах эти тенденции возврата взаимодействия русской и северокавказской культур к состоянию середины XIX века характерны для всех национально-государственных северокавказских образований. Идет процесс архаизации социально-экономических отношений на Кавказе и уход русского населения из региона.
Вторая половина 90-х гг. как для Карачаево-Черкесской Республики, так и для Северного Кавказа в целом характеризовалась резким усилением миграционных процессов населения нетитульных национальностей, прежде всего русских, в другие регионы России (табл. 1).

















Таблица 1
Национальный состав мигрантов

1 полугодие 1997
1 полугодие 1998
число приб.
число выб.
Мигр.-ый прирост
число приб.
число выб.
мигр.-ый прирост
Всего, в т.ч.:
3649
3635
14
4475
4441
34
Русские
1365
1465
-100
1604
1763
-159
Карачаевцы
955
1006
-51
1211
1214
-3
Черкесы
342
302
40
424
387
37
Абазины
353
294
59
345
321
24
Ногайцы
110
112
-2
176
160
16
Украинцы
76
70
6
85
95
-10
Армяне
92
99
-7
71
98
-27
Чеченцы
45
5
40
128
10
118
Осетины
21
26
-5
30
40
-10
Грузины
19
14
5
12
20
-8
Азербайджанцы
28
18
10
33
23
10
Татары
48
51
-3
37
46
-9
Немцы
5
27
-22
8
23
-15
Греки
23
36
-13
33
45
-12
Лезгины
5
5
6
9
-3
Ингуши
11
11
9
9
Евреи
3
-3
2
1
1
Другие национальности
151
107
44
261
186
75

В результате усилившейся миграционной подвижности населения в северокавказских республиках произошло и продолжает происходить изменение этнического состава республики, результатом которого явился значительный рост доли титульных национальностей. Анализ динамики численности этнических групп республики осложняется тем фактом, что зачастую отсутствуют свежие данные переписи населения. Последние подобные данные, обладающие наибольшей степенью достоверности, относятся к 1989г. Однако, анализ статистических данных за последние годы [1] свидетельствует о формировании в это время определенных тенденций, а именно: налицо тот факт, что, начиная с конца 70-х по конец 80-х, заметный прирост карачаевского населения в районах КЧР осуществлялся параллельно с убыванием русского населения (табл. 2).






Таблица 2
Динамика численности основных этнических групп
в Прикубанском районе
Этносы
1959
1970
1979
1989
чел.
%
чел.
%
чел.
%
Чел.
%
Русские
12128
47,8
11023
34,0
8946
28,4
8095
24,7
Карачаевцы
7757
30,6
13629
42,1
14829
47,0
16267
49,7
Абазины
3547
14,0
5164
15,9
5299
16,8
5291
16,2
Ногайцы
273
0,4
313
1,0
297
0,9
294
0,9

Эта тенденция заметно отразилась на соотношении этнических групп в республике (табл. 3).
Таблица 3
Динамика численности коренных этносов КЧР
Этносы
1959
1970
1979
1989
чел.
%
чел.
%
чел.
%
чел.
%
Русские
148288
52,2
162642
47,1
165451
45,1
175931
42,4
Карачаевцы
67830
23,8
97104
28,2
109196
29,7
129449
31,2
Черкесы
24145
8,5
31190
9,0
34430
9,4
40241
9,7
Абазины
18159
6,4
22896
6,6
24245
6,6
27145
6,6
Ногайцы
8903
3,1
11062
3,2
11872
3,1
1293
3,1

В то же самое время данные микропереписи свидетельствуют о том, что данные тенденции к сокращению объема русского этнического сегмента в общем объеме населения сохраняются и в последующие годы. Косвенным образом, подобные анализы подтверждаются и математическими выкладками специалистов. В частности, первая половина 90-х гг. все еще характеризуется резким изменением соотношения в пропорции город-село, что влечет за собой озабоченность со стороны специалистов в области политологии, экономики, социологии и пр., поскольку основной составляющей городского населения долгие годы являлись представители русского этноса. Еще одной характерной чертой, появившейся в это же время, является тот факт, что если раньше города были мало заселены представителями автохтонных народов, то теперь в городское население влились и коренные этносы, из которых лидирующее положение занимают два титульных - карачаевцы и черкесы.









Таблица №4
Общее распределение населения в соотношении город/село.
Годы
Все население
В том числе
Из общей численности населения (%)

Городск.
Сельское
Городск.
Сельское
1990
422
207,4
214,6
49,1
50,9
1991
427,1
210,6
216,5
49,3
50,7
1992
430,5
212,9
217,6
49,5
50,5
1993
434,2
207,9
226,3
47,9
52,1
1994
434,1
207
227,1
47,7
52,3
1995
435,7
207,2
228,5
47,6
52,4

В республике сложилась ситуация, когда исконно казачьи селения, ныне в процентном соотношении населены больше одним из коренных этносов, а именно - карачаевцами. Показателен в этом отношении Зеленчукский район, в последнее время утрачивающий характер исконно русского района, и все более и более приобретающий карачаевские этнонациональные черты.
Это, наряду с другими факторами, явилось следствием изменения социального статуса численно доминирующих титульных этносов республики. Статусные изменения этих народов связаны с ростом в их структуре городского населения, повышением образовательного уровня горцев, территориальной мобильностью. В условиях дефицита основных ресурсов и сохранившейся традиционной структурной организации данная социальная мобильность приводит к обострению конкуренции за право распоряжаться и владеть ресурсами. Особенно наглядно последствия этого процесса предстают при сопоставлении с динамикой городского населения конкурирующего с карачаевцами этноса - черкесами. Если в 1959 году удельный вес городского населения в структуре всего населения у карачаевцев и черкесов был примерно равный (1,2%: 1,5%), то к 1989 году разрыв в численности этой группы стал очень заметным. По данным переписи населения 1989 г. черкесов-горожан в общей структуре населения республики насчитывалось 2,9%, а горожан-карачаевцев - 9,4%.
Таким образом, анализ социальных позиций русских в Карачаево-Черкесской Республике (так же, впрочем, как и на Северном Кавказе в целом) показывает, что их присутствие здесь является в основном следствием целенаправленных усилий российского государства по интериоризации (включению в систему) региона, и позволяет судить о ресурсах государственной власти, задействованных на том или ином этапе проведения центром северокавказской политики. Русское население в КЧР выступает "функцией" центральной государственной власти. Поэтому изменение политического курса центра на Северном Кавказе, которое проявляется в переориентации его властных ресурсов с русского сегмента на сегмент коренных народов, вызывает снижение статусных позиций русских и приводит к общей дестабилизации республики в условиях жесткой конкуренции основных этносов, населяющих ее территорию. При этом отказ федерального центра от принципа русского этатизма в кавказской политике порождает сильные колебания в настроениях русских в регионе, прежде всего в отношении миграции. Так, в КЧР 39, 16% опрошенных (на Ставрополье - 67,98%) считает, что процесс миграции замедляется и численность русских останется на прежнем уровне, зато 32% думают, что русское население покинет Северный Кавказ практически полностью. В то же время абсолютное большинство в обоих случаях (74,88% на Ставрополье и 69,88% в КЧР) относятся к отъезду русских из региона отрицательно.
В качестве важнейших следствий этого процесса выступает "сбой" в выполнении социокультурных функций русским населением в регионе, среди которых особо можно отметить стабилизирующую функцию русского этнического сегмента, способствующую проведению здесь государственной политики, посредством, прежде всего, представителей русского этноса.
В качестве примера можно привести тот факт, что на конец 90-х гг., охарактеризовавшийся "свертыванием" воспроизводства социального капитала русской этнической общности в северокавказском регионе на федеральном уровне, приходится тенденция превращения некоторых многоэтничных по своей структуре северокавказских образований в моноэтничные (например, Чечня и Ингушетия).
Таким образом, миграционный отток русских приводит к перераспределению социальных позиций титульных этносов в различных пространствах региона (экономическом, политическом, культурном и т.д.), тем самым придавая данной проблеме политический оттенок, наполняя ее политическим содержанием.
Именно в этих условиях происходит актуализация проблемы вытеснения русского населения этносами-конкурентами, которые заинтересованы в придаче данной теме политического характера.
Тема миграционного оттока стала одной из доминирующих на страницах местной печати. Анализ печатного массива Карачаево-Черкесской Республики свидетельствует о постоянном присутствии данной проблемы и увеличении ее доли в общем объеме информации. Только за прошедший год было опубликовано свыше 150 материалов, так или иначе освещающих данный вопрос.
Вместе с тем, анализ прессы позволяет выделить некоторые особенности освещения миграционной тематики в информационном пространстве республики. Так, с одной стороны, интерес к ней в местных СМИ носит волнообразный характер, с другой, - очень часто этот интерес вызван не внутренними, а внешними причинами. В качестве примера можно вспомнить передачу Е. Масюк "Кавказский полумесяц", а еще ранее - аналогичную по содержанию передачу С. Доренко, в которых говорилось о том, что миграционный отток вызван проведением антирусской, а точнее - антироссийской политики на Северном Кавказе.
Свои точки зрения на данный вопрос не замедлили позиционировать ведущие общественно-политические движения региона, а именно: ОПД "Адгылара" и "Адыгэ-хасэ" [4] .
В частности, по мнению Б.Х. Акбашева, депутата НС КЧР, бывшего президента МЧА:"... борьба против притеснения абазин, казаков, русского населения и черкесов и изолирование их из экономической и общественно-политической жизни республики продолжается. Она будет продолжаться до тех пор, пока мы не добьемся своей главной цели - возвращения в состав Ставропольского края... окружение Семенова сделало второй рывок - сформировало полукриминальное правительство и карманное руководство парламента. Проявляя непрофессионализм и некомпетентность в руководстве экономикой, отдельные чиновники правительства республики способствуют разжиганию межнациональной розни, увольняя лиц по национальному признаку... все идет по старому хубиевскому сценарию... терпению многих граждан КЧР приходит конец".
В свою очередь, по заявлениям Татьяны Козыревой, председателя ОПД "Казачка": "... положение русских в республике как никогда тяжелое. А с приходом к власти Владимира Семенова оно еще более ухудшилось..." [5].
Уже в октябре-ноябре 2000г. в КЧР была организована специальная правительственная комиссия, в задачи которой входил анализ этнодемографической ситуации в республике. Результаты проверки были опубликованы в правительственной газете "День Республики", ряде районных газет, а также независимой газете "Горские ведомости" [2]. Согласно публикуемым в них сведениям, результатом проверки явилось аналитическое заключение, в котором в числе основных причин, обусловливающих отток русскоязычного населения из республики, были названы:
1. Отсутствие рабочих мест в Карачаево-Черкесской Республике. При этом особо отмечалось, что последствия ухудшения экономического климата к республике испытывают на себе все народы, однако только у русскоязычного населения есть объективные возможности переселения в другой регион страны с последующим трудоустройством;
2. Обычная смена места жительства в связи с переездом к родственникам (в основном - к детям, переехавшим в другой регион РФ)
Результаты данного заключения явились во многом упрощенным вариантом отчета, сделанного на основе анализа, проведенного немного ранее экспертной группой миротворческой миссии "Северный Кавказ" [3]. Согласно этому заключению значительный миграционный отток русского населения из КЧР обусловлен рядом причин социально-экономического и этнополитического характера, в числе которых особо были отмечены следующие:
1. К причинам социально-экономического характера необходимо отнести, в первую очередь то, что к концу 1960-х-началу 1970-х годов была создана в основном та материально-техническая база, на которой была основана промышленность этих республик к началу процесса их "суверенизации", особенно ее ведущие отрасли, для строительства и эксплуатации которых в довоенные и послевоенные годы привлекались специалисты и квалифицированные кадры из других регионов России. К этому же периоду следует отнести и подготовку значительного числа квалифицированных рабочих и специалистов из числа титульных национальностей. С одной стороны, это сняло в определенной мере потребность республики в привлечении квалифицированной рабочей силы из "русских" регионов страны, с другой - привело к конкуренции на рынке труда, особенно в престижных сферах занятости. Естественно, что в этой конкуренции повсеместно "стали выигрывать" национальные кадры. В таком трудоизбыточном регионе, каковым традиционно является Карачаево-Черкесия, это стало повсеместным явлением не только на рынке труда, но и в сфере получения высшего и среднего специального образования.
2. К причинам этнополитического характера следует прежде всего отнести все более обостряющуюся межэтническую напряженность как между титульными национальностями, так и между ними с одной стороны, и русскими - с другой.
Соглашаясь в целом с вышеизложенным, хотелось бы добавить сюда еще один фактор, способствующий росту миграционного оттока русских из региона. Это активизация деятельности многочисленных экстремистских исламистских организаций, ставящих своей целью создание единого исламского государства на Северном Кавказе и не скрывающих при этом своих антироссийских и антирусских настроений, что также усиливает межэтническую напряженность в регионе как между титульными этносами, так и между титульными этносами с одной стороны и титульными этносами и русскими - с другой.
Резюмируя, хотелось бы отметить, что ситуация, складывающаяся в регионе на данный момент, позволяет говорить о низкой степени эффективности тех немногочисленных мер, которые предпринимаются властями в сфере противодействия дальнейшему развертыванию миграционного оттока русского населения из региона. Проводятся многочисленные исследования, позволяющие при поверхностном анализе сделать вывод о принятии властями практических мер по изучению и устранению проблемы. Однако, эти меры зачастую не идут дальше "исследовательского" этапа. При более глубоком изучении причин существующего положения дел оказывается, что зачастую решением проблемы занимаются люди, не компетентные в принятии практических решений в данном вопросе и не обладающие необходимыми навыками. Об этом же свидетельствует тот факт, что интерес к данной теме носит исключительно внешний характер. В частности, все исследования проводятся не по предварительной инициативе, а являются лишь реакцией на действия центральных СМИ и изложенные в них факты. Сами органы местной власти предпринимают в большей степени "театральные" меры в ее устранении. Столь же "театрализовано" подходят к данной теме и местные средства массовой информации. Практически отсутствуют серьезные глубокие аналитические статьи, освещающие положение дел в данной области. Статистика замещает содержание.
К возможным для республики последствиям следует отнести то, что миграционный отток русского населения из республик Северного Кавказа становится основным фактором "выталкивания" из России в целом или из регионов прибывания масс мигрирующего русского населения "лиц кавказской национальности". Это способствует усилению "кавказского синдрома", дистанцированию от представителей коренного населения Северного Кавказа жителей остальной части России. В перспективе, все вышеперечисленное в совокупности может привести к самым нежелательным последствиям для российской государственности.

Примечания:

1. Население Карачаево-Черкесской автономной области (статистический сборник по материалам всесоюзных переписей). - Черкесск. - 1990.
2. "Сальдо в миграционных процессах" // "День республики", №106(838), 12.09.00.
3. "Пути мира на Северном Кавказе" Независимый экспертный доклад под редакцией А.А.Тишкова. - М. - 1999.
4. "Митинговый понедельник" // "Горские ведомости".
5. "Митинг возобновился" // "Новая народная газета". - №10 (30).
6. "Северный Кавказ", М. - 1999.
7. Денисова Г.С. "Этносы в политической жизни России 90-х гг.". - Ростов-н/Д. - 1996.
8. "Сеть этнологического мониторинга", №6. - 1999.
9. "Кто покидает республику?" // "Горские ведомости", №36(68), 05.09.00.
10. "Как дальше жить на Руси?" // "Черкесск: вчера, сегодня, завтра", №35 (139), 05.09.00.
11. "Боль души или политиканство?" // "Джегутинская неделя", №20 (71), 21.12.00.
12. "Правительственная комиссия завершила работу" // "Джегутинская неделя", №1(72), 06.01.00.












ПРИЛОЖЕНИЕ

Славянский ответ натовской политике "разделяй и властвуй".

Обращение к народам - братьям.

Лицемерная, вредоносная глобализация, проводимая натовским западом, низводящее подавляющее большинство славян на положение наций - пролетариев, сочетается с коварной и кровопролитной политикой "разделяй и властвуй". Ее потоки уходят в глубину веков. Суть проблемы вскрыл еще великий русский поэт Ф.И. Тютчев:
о все же братья мы родные!
Вот, вот, что ненавидят в нас!
Вам не прощается Россия,
России - не прощают Вас!
Западные фальсификаторы грубо извращают историческое прошлое славян, бесплатно спекулируя на конфессиональных различиях, всячески выпячивая конфликты, имевшие место между славянскими этносами, спровоцированные по существу тем же Западом. Однако опыт прошлого убедительно свидетельствует, что, когда славяне были едины, победа всегда была на их стороне. Именно славяне, их боевое героическое объединение сыграли главную роль в разгроме фашизма, прервав на сорок лет агрессивный извечный курс "Drag nacho Osten", который возобновился в наши дни с невиданной прежде интенсивностью.
Не секрет, сто перспектива соборного единения славянских народов треножит натовских стратегов. Вовлекая Польшу, Чехию, и другие страны в агрессивный блок, в евроатлантические структуры, натовцы навязывают им введение визивского режима, стремясь вопреки столь широко разрекламированной глобадизации, прервать, затруднить естественные связи и контакты между народами - братьями. Цель "глобализаторов" - вхять верх в ожесточенной конкурентной борьбе за рынки, обострившейся в период нынешнего экономического кризиса.
Еще некоторые слависты прошлого века предвидели опасность западной политики "разделяй и властвуй", проявившейся в стравливании между собой славян и мусульманских народов. В наше время подобная раскольническая политика заметно активизировалась. Об этом свидетельствуют характер и последствия войн в Афганистане, Чечне, Боснии, нынешняя напряженность на таджикско - вфганской границе, в Косово (Югославия), Македония.
Колонизаторы и неоколонизаторы в целях порабощения славянского мира постоянно вызывали и обостряли конфликты между славянофилами и западниками, почвенниками и сторонниками прмитивной, вульгарной вестернизации, между "красными" и "белыми". Об этом убедительно свидетельствует прошлое и настоящее России, Югославии, Польши, Чехии, Украины, Бнлоруси, Болгарии и других государств.
Братья - славяне, стряхните с себя оцепенение, активизируйте взаимопомощь славянских общин и неустаннотребуте тот своих правительств пусть постепенного движений к созданию Организации Славянских Государств (ОСГ). Практически все родственные, близкие по духу имеют свои культурные региональные объединения. Достаточно указать на Европей ский Союз, АСЕАН, Организацию Африканского Единства, Лигу Арабских гоударств, Организации стран Хападного полушария и т.д. Происходят сессии Организации Исламской конференции в составе 55 стран, в которой активное участие принял ряд бывших республик Советского Союза. К сожалению, только славяне не имеют своей культурной и региональной организации. Насщная необходимость ее создания определяется нашими общими историческими корнями, культурными, кровно - родственными связями, немеркнувшим символом общего праславянского языка, подвижническим подвигом святыз Кирилла и Мифодия, близость современных языков, общими чертами культуры и национальной психологии, словом, ценностями великой общеславянчской цивилизации. Оргсанизация славянских государств могла бы объединить независимые, суверенные славянские государства на многоконфессиональной основе, а целью является содействие экономическому, культурному, научному сотрудничеству народов - братьев, совместаня защита окрухающей среды, проведение мероприятий по координации внешнеполитической деятельности, сохраниение традиций, языков духовно - нравственных ценностей славян. ОСГ не направлена против других государств и региональных объединений и будет сотрудничать с ними в целях укрепления мира, стабильности и международной безопасности на Европейском континенте, осуществления глобализации на справедливой равноправной основе. ОСГ, взаимопомощь славянских общин, могли бы способствовать повышению геополитической роли славянства, ограничению монопольного владычества стран "золотого миллиарда", более полному выявлению творческих способностей славян с тем, чтобы они внесли максимальный вклад в сокровищницу мировой культуры.
Будем же следовать призыву великого идеолога славянской взаимности словака Яна Коллара:
еденимся ж все мы без изъятья:
Серб, русский, чех, болгар, поляк,
Забудем все, что было, будем братья,
И дрогнет супротивный враг!
Поскольку славянство является культурной и антропологической общностью - ценностью, уважаемой и любимой среди групп и индивидов, среди народов мира, необходимо неустанно развивать сотрудничество с такими группами и работать для расширения, развития и углубления культурных связей во всем мире, со все большим охватом населения - союзников славянских народов, а также нашего единения.
Главная цель славян - сохранение территории, на которой они жили и живут на протяжении всей их многовековой жизни.
Обращение подготовлено и принято секцией "Славянство в условиях глобализации и информационной борьбы"









































Сведения об авторах.

Белозеров Виталий Семенович - д. геогр. н., проф., проректор пол учебной работе Ставропольского госуниверситета.

Воронцов Сергей Алексеевич - к. филос. н., доцент Ростовского госуниверситета.

Дегтярев Александр Константинович - д. филос. н., проф. Новочеркасского военного института связи.

Денисова Галина Сергеевна - д. социолог. н., профессор, зав. кафедрой регионоведения и этносоциологии Ростовского государственного педагогического университета.

Ибрагимов Магомет - Расул Абдуллаевич - к. и. н., доц. Дагестанского госуниверситета.

Качалаев - Панич Леонид - к. экон. Н., зав. лабораторией научно - поолизводственного центра "Подземгидроминерал" (Махачкала)

Левшуков Рустам Айгуфович - аспирант РГПУ.

Патракова Валентина Фирсовна - доц. Ростовского госуниверситета.

Савва Михаил Валентинович - д. полит. н., проф. Кубанского госуниверситета.

Савва Елена Владимировна - к. филос. н., доц. Кубанского госуниверситета.

Трапш Николай Александрович - аспирант РГУ.

Троицкий Евгений Сергеевич - д. филос. н., проф., председатель Ассоциации по комплексному изучению русской нации, академик МСА и РНА (Москва).

Тхамокова Ирина Хасановна - к. и. н., руководитель группы по изучению русских в КБР института гуманитарных исследований КБНЦ РАН.

Уланов Виталий Петрович - к. с. н., докторант ИППК при РГУ.

Цветков Олег Михайлович - к. ф. н., доц., директор Южно-российского независимого института социальных исследований (ЮРНИСИ).








1 Гоббс Т. Избранные произведения, т. 1-2, М., 1964
2 Ленин В.И. Полное собрание сочинений, т. 23, с. 239
3 Там же, т. 24, с. 385
4 Буташевич-Петрашевский М.В. призывал нации стать "на высоту человеческого космополитического развития", "Идея отечества должна отступить перед несравненно более широкой идеей человечества", - писал Плеханов Г.В.(Плеханов Г.В. Избранные произведения в 5 томах, М., 1957, т. 3, с. 93).
5 "Светлое будущее России не в грязи европейского парламентаризма, - говорилось в письме Одесского отделения Союза русского народа Николаю П., - а в русском самодержавии", Здесь пусть сам читатель порассуждает над этой фразой в контексте последовавшего исторического опыта отечества...
6 Шмитт К., Понятие политического // Вопросы социологии, 1992, №1.
7 Советская Россия, 1997, 29/ VII
8 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность, М., 1992, с. 23.
9 Еремин В.В. Становление федеративных отношений в России: проблемы и основные направления. Автореферат диссертации, М., РАГС, 1999, с. 13.
10 Муравьев В.Н. Овладение временем, М., 1998, с. 77, 80
11 Гражданин России, 1994, №21.
12 Ильин И.А. Наши задачи. М., 1992, т. 1, с. 196
13 Вдовин А.И. Российский федерализм и "русский вопрос"// Вестник Московского университета. Серия 8. История, №5, с. 37-38
14 Русский вестник, 1992 №5, с. 49-52
15 Советская Россия, 20 февраля 1997 г.
16 Русский вестник, 1997, № 28-29
17 Конституции зарубежных государств, 2-ое изд., М., 1997, с. 105, 153, 156, 297.
18 Национальный состав населения РСФСР. По данным всеобщей переписки населения 1989. М. 1990.
19 Пути мира на Северном Кавказе. Под. Ред. Тишкова В.А. М., 1999, с. 140
20 Вернадский Г.В. Киевская Русь. Тверь. Москва, 1996, с. 379 - 380, Хотко С.Х. Черкесские (адыгейские ) правители Египта и Сирии в XIII - XVIII веков. Майкоп, 1995, с. 36 - 37 и др.
21 Коздов С.А. Кавказ в судьбах казачества СПБ, 1996
22.Ахмадов Я.З. Очерки полиэтнической истории народов Севеного Кавказа XVI - XVII веков. Грозный, 1988
23 Гриценко Н.П. Города Северо - Восточного Кавказа и произволительоные силы края V - сер. XIX века. Роств - на - Дону, 1984, с. 26 - 30.
24 История народов Северного Кавказа с древнейших времен до конца XVIII века. М., 1988.
25 Дон и смежное Предкавказье XVII - первая половина XIX века. Заселение и хозяйство.
Ростов - на - Дону, 1977, с. 31 - 38
26 История Народов Северного Кавказа. Конец XVIII - 1917 год. М., 1988.
27 Там же, с. 474 - 478.
28 Ченоус В.В. Из истории государственного управления на Северном Кавказе и Дону в ХХ веке.// Государственное и муниципальное управление, 2000, № 3, с. 116
29 Там же.
30 Гонов А.М. Северный Кавказ: актуальные проблемы русского этноса. Ростов - на - Дону, 1997.
31 Черноус В.В. Славянское единство как фактор стабильности на Северном Кавказе// Русско - славянская цивилизация. М., 1988., с. 272 - 278.
32 Дополнительным толчком к миграции послужили принятые в ряде стран СНГ и Балтии дискриминационные законы о государственном языке, о гражданстве, о миграции, цензе оседлости и т.д. (см.: Русские..., 1992, с. 11).
33 Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. М., 1998. С.13.
34 Савва М.В. Этнический статус (конфликтологический анализ социального феномена). Краснодар, 2000. С. 24
35 Агеев В.С. Межгрупповое взаимодействие: социально-психологические проблемы. М., 1990. С. 136.
36 Савва М.В. Изучение возрастных различий восприятия этноконсолидирующих и этнодифференцирующих признаков этноса как инструмент исследования межнациональных отношений//Межнациональные отношения и национальная политика в СССР. Омск. 1990.
37 Савва М.В. Этнический статус (конфликтологический анализ социального феномена). Краснодар, 1997.
38 Huici C. The individual and social functions of sex role stereotypes // The social dimension. Vol. 2. Cambridge, 1984. P.582.
39 Deschamps J.C. The social psychology of intergroup relations and categorical differentiation // The social dimension. Vol. 2. Cambridge,1984. P.545.
40 Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. М., 1998. С. 265.
41 Савва Е.В. Русская соционормативная культура в философии Серебряного века. Автореферат дис. на соискание ученой степени канд. филос. наук. Краснодар, 2000. С. 18.
42 Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. М., 1998. С. 309.
43 Лурье С.В. Историческая этнология. М., 1997. С. 411.
44 Савва М.В. К вопросу о восприятии населением казачьего движения на Кубани//Кубанское казачество: три века исторического пути. Краснодар, 1996. С. 210.
45Zavalonny M. Ego-ecology: the study of the interaction between social and personal identity // Identity: personal and socio-cultural. Uppsala, 1983. P. 205-231.
45 Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. М., 1998. С. 231.

46 Солдатова Г.У. Психология межэтнической напряженности. М., 1998. С. 231.
47 Черноус В.В. Статус русской культуры и проблемы региональной безопасности на Северном Кавказе//Проблемы региональной безопасности и регионального экономического развития в условиях дифференцированной этнокультурной среды. Ростов-на-Дону. 2000. С. 35.
1 Статьяы подготовлена в рамках проекта, поддержанного грантом ФЦП "Интеграция" С - 0070 (2000-2001гг).
48 Качанов Ю.Л. Практическая топология социальных групп// Socio-Logos' 1996. Альманах Российско-французского центра социологических исследований Института социологии РАН. М., 1996. С.52.
49 Заметим в скобках: с древнейших времен известно, что нельзя развивать духовно субъекта, которым намерены управлять силой.

50 Этот тезис следует пояснить. Процесс приватизации, развернувшийся в первой половине 90-х годов, был использован в пользу тех групп, которые в то время занимали властные позиции. Эта ситуация характерна для любого региона России. На Кавказе она приобрела несколько искаженный вид. Речь идет о том. что властные полномочия не адекватно были распределены между этногруппами. Поэтому приватизация использовалась властно доминирующей этногруппой. Другой источник финансовых ресурсов - выделение средств для реабилитации отдельных народов, либо выделение средств для покрытия материального ущерба от военных действий или других ЧП. Во всех этих случаях русское население оказывалось "за бортом" распределений.
51 "Значительный миграционный отток русского населения из республик Северного Кавказа обусловлен рядом причин социально-экономического и этнополитического характера. К причинам социально-экономического характера необходимо отнести, в первую очередь то, что к концу 1960-х - началу 1970-х годов была создана в основном та материально-техническая база, на которой была основана промышленность этих республик к началу процесса их "суверенизации", особенно ее ведущие отрасли, для строительства и эксплуатации которых в довоенные и послевоенные годы привлекались специалисты и квалифицированные рабочие из "русских" регионов России. К этому же периоду следует отнести и подготовку значительного числа квалифицированных рабочих и специалистов из числа титульных национальностей. С одной стороны, это сняло в определенной мере потребность республик Северного Кавказа в привлечении квалифицированной рабочей силы из "русских" регионов страны, с другой - привело к конкуренции на рынке труда, особенно в престижных сферах занятости. Естественно, что в этой конкуренции повсеместно "стали выигрывать" национальные кадры. В трудоизбыточных республиках, какими были и остаются северокавказские республики, это стало повсеместным явлением не только на рынке труда, но и в сфере получения высшего и среднего специального образования".- См.: Пути мира на Северном Кавказе. Независимый экспертный доклад под рук. В.А.Тишкова. М.1999. С.145.

52 Крэстева Д. Власть и элита в обществе без гражданского общества / Психология и психоанализ власти. - Самара, 2000. Т.1. С. 110.
53 Альтерматт У. Этнонационализм в Европе. - М., 2000. С. 196.
54 Кавказ: проблемы культурно-цивилизационного развития. - Ростов-н/Д, 2000. С. 34.
55 Шпорлюк Р. Комунiзм i нацiоналiзм. - Киев, 1999. С. 431.
56 Психология национальной нетерпимости. - Минск, 1998. С. 480.
57 Геллнер Э. Условия свободы. - М., 1995. С. 216.
1 Статьяы подготовлена в рамках проекта, поддержанного грантом ФЦП "Интеграция" С - 0070 (2000-2001гг).

? Здесь сразу встают вопросы: 1) кого относить к русскому народу, к русским - чисто русских, или всех славян, или вообще всех подданных - граждан российского государства; 2) кого именно относить к дагестанским народам, с какого времени уместно целостное определение "дагестанский народ"? Оставим это все для специальных исследований, употребляя обозначенные здесь понятия в такой обобщенной форме: русские - это граждане России преимущественно славянского происхождения; дагестанцы, дагестанский народ - все коренные жители Дагестана.
** Не в пример тому, что практикуется в наши дни со стороны бандитствующей части чеченских боевиков: взрывы жилых домов, изуверское обращение с пленными, перерезание живым людям горла и т.д. и т.п.
* Л. Качалаев-Панич. Постижение смысла, 420 стр. Текст прошел широкую квалифицированную апробацию, однако из-за отсутствия спонсора пока что пребывает в виде рукописи.
* А сохранение его в облагороженной форме - важная и значимая для всего мира функция соответствующих обществ.
58 Первая всеобщая перепись населения Российском империи 1897 г. Т.68. Спб. 1905. С. 58-59.

59 Хозяйственное описание Астраханской и Кавказской губерний. Спб., 1809.С. 499.
60Хозяйственное описание Астраханской и Кавказской губерний. Спб., 1809.С. 499.
60 Там же. С. 495

61 61 Л. Л. Заметка об особенностях Нальчикского говора.// Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. В.34. Тифлис, 1904. Отд.2.С.42.
62 Головчанский С.Ф. Станица Прохладная, Терской области, Пятигорского округа.// Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. В.15. Тифлис, 1893; Урусов С.М. Станица Екатериноградская. (Терской области. Моздокского отдела). // Там же, В.33. Тифлис.1904.

63 Первая всеобщая перепись населения Российском империи 1897 г. Т.68. Спб. 1905. С. 58-59.,Центральный Государственный военно-Исторический Архив. Ф. 13454, оп.1, д.326. Л.10, Хозяйственное описание Астраханской и Кавказской губерний. Спб., 1809.С. 499.


64 . Вилинбахов В.Б. К истории влияния кабардинцев на военный быт казачества. Ученые записки КБНИИ. Т.25.Нальчик, 1965. С.127-132
65 Гильденштедт И.А. Географическое и статистическое описание Грузии и Кавказа. Спб.,1809. С.23. 16
66 Ригельман А. История или повествование о Донских казаках. М.,1846. С.141.
67 Там же. С. 137
68 ЦГВИА, Ф.13454, оп.5, д.667. Л.52; д. 595, Л.24.
69 ЦГВИА, ф.1058, оп.1, д.452. Л.12 об

70 Томаревский Ф., Головчанский С. Прохладная Станица.// Статистические монографии по исследованию станичного быта Терского казачьего войска. Владикавказ, 1881. С. 437

71 71 Дубенский Д. Конские породы, табуны и завода Кавказа, их прошлое и настоящее.Спб., 1896. С.12.

72 Канукова З.В. Русское население в этнической структуре Северной Осетии (вторая половина XIX - начало XX в.)//Роль России в истории Осетии. Орджоникидзе, 1989. С.136-137.
73 Бондарь Н.И. Основные тенденции развития кубанского казачества в XIX в. (этносоциальный аспект)//Вопросы общественно-политических отношений на Северо-Западном Кавказе в XIX в. Майкоп, 1987. С.23-24.


??

??

??

??


<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ