СОДЕРЖАНИЕ

Министерство образования Российской Федерации
Центр стратегических и международных исследований
Нижегородского государственного лингвистического университета имени Н.А. Добролюбова




А.А. Сергунин



РОССИЙСКАЯ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ: ПРОБЛЕМЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ И МЕЖДУНАРОДНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ










Нижний Новгород
2003
ББК Ю3(6)415.1-3483
M 15


Сергунин А.А. Российская внешнеполитическая мысль: проблемы национальной и международной безопасности: Монография. Нижний Новгород: Нижегородский государственный лингвистический университет имени Н.А. Добролюбова, 2003.- 94 с.




В монографии анализируется эволюция российской политической мысли в области исследований проблем безопасности. Изучаются основные внешнеполитические школы постсоветской России и дискуссии по проблемам национальной и международной безопасности, которые велись в последние полтора десятилетия.
Работа выполнена в рамках исследовательских проектов по линии Фонда Дж. и К. Макартуров и Копенгагенского института исследований проблем мира (с 2003 г. - Датский институт международных исследований).





ISBN







? Нижегородский государственный лингвистический университет имени Н.А. Добролюбова, 2003

CОДЕРЖАНИЕ

Введение............................................................................... 5


Глава 1. Изучение проблем безопасности в России: общая характеристика..................................................................... 7

1.1. Предмет исследования......................................................... 7
1.2. Теоретические истоки российских теорий безопасности............... 8


Глава 2. Постсоветский дискурс в области безопасности............ 14

2.1. Окончание "холодной" войны и новая геополитическая
ситуация.............................................................................. 14

2.2. Российские внешнеполитические школы................................ 16


Глава 3. Организационно-институциональное измерение............. 59


Глава 4. Безопасность: теоретические и терминологические аспекты.............................................................................. 65


Глава 5. Природа международной безопасности......................... 76


Глава 6. Операционные модели международной безопасности...... 79


Заключение.......................................................................... 90


Summary.............................................................................. 92

Введение

Вопросы национальной и международной безопасности во всех странах являются предметом самого пристального внимания со стороны политиков, военных, а также академических кругов. Подобное внимание к данным вопросам вполне естественно, ибо они затрагивает наиболее важные стороны жизнедеятельности индивида, общества и государства. Не является исключением из этого правила и Россия, где в постсоветский период дискуссии по вопросам безопасности ведутся как широкой общественностью, так и экспертами и политиками-практиками.
В то же время следует отметить, что понятие "безопасность" является одной из самых спорных категорий в отечественной и зарубежной теории международных отношений (ТМО) и других общественных науках. В зависимости от парадигмы ТМО или политико-идеологических преференций того или иного ученого подходы к трактовке этого понятия сильно различаются. Российской ТМО было особенно сложно разрабатывать эту категорию, ибо в постсоветский период не только произошла смена научной парадигмы, но и страна в целом находится в процессе поиска своей новой идентичности, включая ее внешнеполитическую составляющую. Стране, где до сих пор не достигнуто национальное согласие по таким базовым параметрам, как вектор развития, социальный идеал, модели экономической и политической систем, национальные интересы и пр., сложно определить, какие угрозы и вызовы национальной безопасности действительно существуют, а какие являются мифом или предрассудками, унаследованными от прошлого или порожденных настоящим.
В задачи данного исследования входит:
* изучение интеллектуальных истоков российских теорий безопасности;
* анализ эволюции взглядов отечественных ученых на проблемы национальной и международной безопасности в течение последних 10-15 лет и определение того вклада, которые они сделали в развитие данной сферы ТМО;
* описание основных школ российской внешнеполитической мысли и их трактовок категории "безопасность" и связанных с ней понятий;
* изучение того, как российские ученые трактуют природу международной безопасности, и, как им видится наиболее оптимальные модели устройства мира;
* рассмотрение организационно-институциональных аспектов развития российских исследований в области безопасности, в том числе описание основных научных центров, занимающихся этой проблемой, и тематики исследований.
Автор данной работы понимает, что в рамах одного исследования невозможно отразить весь спектр проблем и мнений по такой сложной теме, как национальная и международная безопасность, и не претендует на всеохватность, а, тем более, на истину в последней инстанции. Данная работа - всего лишь скромная попытка осмыслить уроки развития российских исследований в области безопасности за последнее время, очертить основные проблемы, стоящие перед отечественными учеными и экспертами, и представить, по каким направлениям пойдут дальнейшие научный поиск и дискуссии.


Глава 1. Изучение проблем безопасности в России: общая характеристика

1.1. Предмет исследования

В отличие от западной науки, где изучение проблем безопасности является самостоятельным разделом ТМО (security studies) и даже преподается в качестве отдельной учебной дисциплины,1 в России эта сфера научного знания пока находится в стадии становления и до конца не определилась со своими предметом и спецификой по сравнению с другими - смежными - отраслями международно-политической науки (конфликтология, изучение проблем войны и мира и пр.). Это приводит к различным трактовкам самого понятия "безопасность" и той проблематики, которой должна заниматься наука о безопасности. Для военного аналитика безопасность - это отсутствие внешних военных угроз и/или наличие такого потенциала, который позволяет эффективно сдерживать эти угрозы. Для эколога безопасность - это защищенность от техногенных катастроф (в этой науке встречаются даже такие узкие трактовки безопасности как способность властей обеспечить население чистой питьевой водой). Для инженера по технике безопасности труда безопасность - это отсутствие или низкая степень травматизма на производстве.
В общественных науках также не утихают споры о природе безопасности и о предмете исследования. До середины 1980-х гг. (т.е. до появления горбачевской концепции "нового политического мышления" - НПМ) советская ТМО под безопасностью понимала исключительно ее военно-политическую составляющую - соотношение военных потенциалов, баланс сил между супердержавами и военно-политическими коалициями, применение военной силы в международных отношениях, контроль над вооружениями и разоружение, международные режимы и институты безопасности и т.д. Понятие "национальная безопасность" полностью отсутствовало (включая и период НПМ). Предпочитали говорить о международной безопасности, в крайнем случае - военной безопасности СССР (т.е. государства). Лишь под влиянием глобальных перемен в мире, а также ряда западных концепций (подробнее см. следующий раздел) произошли изменения в восприятии советскими ТМО и политическим руководством проблем международной безопасности. Так, НПМ уже включало в себя не только военно-политическое, но и экономическое, экологическое и демографическое измерения.
В 1990-е гг. продолжается расширение проблематики и, соответственно, предмета исследований в области безопасности (причем, это характерно для большинства российских внешнеполитических школ, даже таких консервативных, как геополитика и реализм). Особое внимание уделяется четырем проблемным сферам - видам и уровням безопасности, а также операционным моделям, режимам и институтам международной безопасности. Значительный объем работы был проделан по российской проблематике - национальные интересы и национальная безопасность РФ, роль России в системе международной безопасности и отдельных режимах безопасности (региональных и функциональных). Однако, как уже отмечалось, предметная область науки о безопасности пока еще до конца не оформилась, а сама эта дисциплина не приобрела прочную теоретико-методологическую базу и стройную структуру.

1.2. Теоретические истоки российских теорий безопасности

В рамках советского периода можно выделить три этапа развития теорий безопасности - ортодоксальный, модернизированный и этап НПМ. В период господства ортодоксального марскизма-ленинизма (до середины 1970-х гг.) теории безопасности (как и ТМО, политология и пр.) в строгом смысле слова отсутствовали. Проблематика, связанная с безопасностью, была разбросана по различным разделам таких марксистских дисциплин, как научный коммунизм и исторический материализм (например, в них был раздел "Проблемы войны и мира"). Вопросы безопасности в основном фигурировали в рамках теории социалистической революции.2 Разоруженческая тематика была "распределена" между историей международных отношений и внешней политики и международным правом.
На втором этапе - модернизированного марксизма, длившемся с середины 1970-х до середины 1980-х гг.) - в работы советских ученых проникают некоторые западные теории и методологические подходы. Особенно влиятельными стали системный подход и связанный с ним структурно-функциональный анализ (хотя и в марксистской интерпретации).3 В работах некоторых международников появляются отголоски таких модных тогда западных теорий, как теории международных режимов, взаимозависимости, баланса сил, геополитики и пр.4 Правда, их проникновение осуществлялось своеобразным способом: советские авторы, делая вид, что они критикуют те или иные буржуазные теории, по сути дела перенимали у своих западных коллег методологические подходы, понятийный аппарат, аргументацию и пр.
На этом этапе складывается советская ТМО, и происходит "встраивание" проблем безопасности в эту дисциплину.5 В то же время разоруженческая тематика приобретает особую популярность и развивается как самостоятельное направление научных исследований.6 Интересно отметить, что советские ученые, работавшие по этой проблематике, испытали на себе заметное влияние западных либеральных и глобалистских школ (особенно школы исследований по проблемам мира - peace research school), ибо западные коллеги, с которыми велись диалог и дискуссии, в основном принадлежали именно к этим парадигмам.
Третий этап - НПМ - принес существенные новации в советские теории безопасности. Авторы НПМ практически не скрывали, что они заимствовали на Западе многие либеральные, социал-демократические и глобалистские теории (экономическая, политическая и культурная взаимозависимость мира, бессмысленность дальнейшей гонки вооружений, необходимость прекращения конфронтации между двумя общественно-политическими системами, а также разоружения и конверсии, приоритетность общечеловеческих интересов и настоятельная необходимость сотрудничества по решению глобальных проблем и пр.).7 НПМ фактически отказалось от классового подхода (или существенно ревизовало его).
Оценивая творческий "багаж" советского периода, следует отметить, что российская ТМО унаследовала от него достаточно богатую историографию в области международной безопасности, хотя, с методологической точки зрения, она развивалась в жестких рамках одной - марксистской - идеологемы (часть глобалистской парадигмы). Советские ученые детально изучали не только природу международной безопасности, но и вместе с другими передовыми школами мира пришли к выводу о необходимости многомерного подхода к трактовке этого понятия за счет включения в него как традиционного (военного), так и новых компонентов (экономическая, общественная, экологическая безопасность и т.д.).8 Так, стремление построить систему глобальной безопасности, основанную на "общепланетарном сознании" и "общечеловеческих ценностях" и направленную на решение глобальных проблем человечества (разоружение, экология, демография, освоение космического пространства и пр.) было характерно для горбачевского НПМ.9 Советские ученые также подробно изучали такие конкретные аспекты международной безопасности, как контроль над вооружениями и разоружение, конверсия оборонной промышленности, региональные и глобальные режимы безопасности, роль международных организаций и права в обеспечении международной безопасности, международный терроризм, механизм формирования политики западных стран в сфере безопасности, внешнеполитическая мысль отдельных стран и пр.10
Вместе с тем в "советском наследии" были и такие компоненты, которые делали его лишь ограниченно годным (или вообще негодным) для использования в посткоммунистической России. Во-первых, это - идеологизированный (классовый) подход к анализу международной проблематики (за исключением НПМ), который был неуместен в новых условиях.
Во-вторых, советская наука фактически игнорировала категорию национальной безопасности, предпочитая фокусировать свое внимание в основном на проблемах международной безопасности. Понятия "национальные интересы", "национальная безопасность" были для советских ученых "буржуазными измышлениями", изобретенными "апологетами" политического реализма для обоснования агрессивной империалистической политики Запада.11 В тех же случаях, когда речь шла об интересах СССР или других стран социализма, советские международники предпочитали использовать государствоцентричные термины - "безопасность СССР", "государственная безопасность", оставляя в стороне такие важнейшие компоненты национальной безопасности, как безопасность общества и личности. Даже НПМ, претендовавшее на выход за рамки классового подхода, не смогло преодолеть этот недостаток традиционного марксизма. Российским ученым и политикам пришлось осваивать категорию "национальной безопасности" фактически "с нуля" и в острых дискуссиях решать, каким конкретным содержанием наполнить это достаточно абстрактное понятие.
В-третьих, советские концепции международной безопасности были не просто идеологизированными, они были выстроены "для нужд" периода конфронтации между двумя общественными системами, эпохи "холодной войны". В новых условиях, когда изменилось само понятие международной безопасности, геополитическая ситуация в мире, поменялись внешнеполитические приоритеты России и система ее военно-политических союзов, старые концепции просто перестали соответствовать современным реалиям.
В постсоветский период, когда отечественная наука полностью открылась для сотрудничества с внешним миром, можно выделить три типа интеллектуальных источников российских теорий безопасности. Прежде всего, это - западные теории, опирающиеся на традиционные парадигмы реализма, либерализма и глобализма, а также их антипод - постпозитивизм. Учитывая характер, проблем стоящих перед Россией, наибольшей популярностью пользовались реализм и геополитика. Второй источник - это российские немарксистские теории (евразийство, идеи Н. Данилевского, славянофильство, взгляды русской религиозной философской школы конца XIX-начала XX вв. и пр.). В-третьих, это - реформированный марксизм, близкий к европейской социал-демократии и питающий ныне своими идеями круги, близкие к КПРФ и российским социалистам.


Глава 2. Постсоветский дискурс в области безопасности

2.1. Окончание "холодной" войны и новая геополитическая ситуация

С распадом СССР и возникновением независимой России существенно изменилось восприятие проблем национальной и международной безопасности как политиками, так и представителями академической общины.
Во-первых, России, которая никогда не существовала в таком виде - ни территориально, ни политически, - пришлось заново формировать свою идентичность (в том числе в сфере безопасности). В этом плане особенно важно было правильно определить национальные интересы РФ и угрозы и вызовы безопасности страны.
Во-вторых, Москве предстояло избавиться от "комплекса супердержавы" и по-новому оценить свои место и роль в системе международных отношений. Нужно было время для того, чтобы понять, какие задачи по плечу стране и какими ресурсами она обладает для достижения своих внешнеполитических целей.
В-третьих, распад СССР и прекращение глобальной военно-политической конфронтации между социализмом и капитализмом резко изменили соотношение между военными и невоенными аспектами национальной и международной безопасности. Для России на передний план вышли так называемые "мягкие" (невоенные) факторы безопасности. Поскольку реальной военной угрозы извне для России не существовало, то вопросы "жесткой" (военной) безопасности потеряли свою былую значимость. Российское руководство оказалось перед совершенно новым для него спектром проблем, требовавших настоятельного решения, - незащищенность новых границ РФ, незаконная миграция, терроризм, наркоторговля, контрабанда, религиозный, национальный и политический экстремизм, сепаратизм, притеснения русскоязычных в бывших советских республиках, массовые заболевания и эпидемии (СПИД, мультирезистентный туберкулез, дифтерия, гепатит и пр.).
Прошло немало времени прежде, чем Москва отрешилась от традиционного подхода к вопросам безопасности, и пришло понимание первоочередной важности именно "мягкой", а не "жесткой" безопасности, внутренних, а не внешних угроз России. В военной доктрине РФ 1993 г. внешние источники угрозы российской безопасности еще стоят на первом месте (упоминаются локальные конфликты вблизи российских границ, территориальные претензии к РФ со стороны иностранных держав, расширение военных альянсов и т.д.).12 Лишь в концепции национальной безопасности 1997 г. впервые была четко сформулирована мысль о том, что наиболее серьезные угрозы безопасности страны проистекают не извне, а изнутри самой России, и к их числу относятся такие факторы, как системный экономический кризис, социально-политическая напряженность, национализм, религиозный экстремизм, сепаратизм, терроризм и пр.13
В-четвертых, России пришлось фактически заново создавать механизм национальной безопасности, ибо унаследованный от СССР аппарат не соответствовал новым реалиям и был не в состоянии справиться со стоявшими перед страной задачами. Потребовалась радикальная реорганизация (не завершенная и по сей день) вооруженных сил, спецслужб и других "силовых" структур, чтобы придать этому механизму более или менее адекватную форму.
В-пятых, России пришлось считаться со сложившейся после окончания "холодной" войны новой геополитической ситуацией. На европейском континенте резко усилились интеграционные процессы, и в лице ЕС возник новый полюс силы, обладающий не только экономическим, но и военно-политическим измерением. Одновременно НАТО постаралась укрепить свои позиции за счет приема новых членов и расширения сферы своего влияния. Более того, НАТО стала претендовать на роль основного гаранта европейской и трансатлантической безопасности, оттеснив в сторону другие организации - ОБСЕ, ООН и пр. В складывающейся новой конфигурации региональной безопасности России было нелегко найти свое место и отстоять свои интересы. Первоначально, по инерции, политическая и военная элиты России воспринимали "западное направление" (особенно расширение НАТО) как основной источник угроз своей национальной безопасности. Лишь со временем пришло понимание того, что России приходится сталкиваться с гораздо более серьезными угрозами по своему южному периметру - от Кавказа до Таджикистана и Афганистана. На Дальнем Востоке России тоже нужно было балансировать между такими гигантами, как Китай, Япония и США, развернувшими борьбу за влияние в регионе.
Наконец, в-шестых, распад СССР и формирование новой российской идентичности совпали по времени со всемирным процессом глобализации, который не мог не сказаться на национальной безопасности России. Наряду с позитивными изменениями (прекращение состояния конфронтации и гонки вооружений, рост взаимного доверия, процесс разоружения, сокращение вооруженных сил и военных расходов, конверсия оборонной промышленности), глобализация сделала все страны мира более уязвимыми в таких сферах, как экономика и финансы (глобальный финансово-экономический кризис 1997-1998 гг.), экология, международный терроризм и наркобизнес, нелегальная миграция, массовые заболевания, информационная безопасность, национально-культурная самобытность и пр. Характерная для эпохи глобализации тенденция к универсализации и унификации не могла не породить вызов национальным традициям и ценностям, а также суверенитету различных государств. Россия (в числе прочих стран) должна была определить свое отношение к глобализации и найти адекватный ответ на те вызовы, которые она с собой несет.
Все эти тенденции и процессы сформировали принципиально новую повестку дня в сфере безопасности для российской ТМО. Рассмотрим, как различные российские школы трактовали проблемы национальной и международной безопасности в последние полтора десятилетия.

2.2. Российские внешнеполитические школы

В процессе анализа различных направлений российской внешнеполитической мысли сразу же возникает вопрос о типологии указанных школ. Следует отметить, что ни в отечественной, ни западной историографии не существует единой классификации российской внешнеполитической мысли. Применяются несколько критериев для подобной классификации.
Один из наиболее популярных критериев - идеологический. В соответствии с ним, например, некоторые исследователи выделяют три основных школы - реформистов, консерваторов и сторонников коммунистов.14 Разновидностью этой классификации является разделение на реформистов, реакционеров и центристов, которые, в свою очередь, могут быть поделены на подгруппы.15 Эта классификация, однако, представляется достаточно условной и больше применимой к внутриполитическим проблемам. Она не учитывает специфики международной проблематики, которая накладывает отпечаток на расстановку сил в экспертно-аналитической среде посткоммунистической России. К тому же, используемые в этом случае западные термины (реформист, консерватор, центрист) не всегда применимы к российской действительности и нуждаются в уточнении. Скажем, за время своей политической карьеры бывший и.о. премьер-министра Е. Гайдар успел побывать и в либералах-реформаторах, и в правых, т.е. консерваторах.
Некоторые исследователи пытаются "адаптировать" идеологический критерий специально к условиям внешней политики, выделяя четыре основные группы: прозападно настроенные круги; умеренные либералы; центристы и умеренные консерваторы; коммунисты и националисты.16 Существует и еще одна слегка отличная версия типологии: либеральные западники; националистические фундаменталисты; националисты-пргаматики.17 Однако, и эти подходы вряд ли приемлемы. И дело не только в том, что по-прежнему предпринимается попытка спроецировать западные понятия на российскую действительность, но и в том, что непонятно, по какому принципу разные группы, подчас соперничающие друг с другом (например, центристы и умеренные консерваторы, коммунисты и националисты), отнесены к одной категории. Во втором случае классификация является слишком упрощенной, ибо многие российские внешнеполитические школы просто не укладываются в достаточно примитивную дихотомию "славянофилы-западники" или "националисты-интернационалисты".
Представляется, что более продуктивной является типология на основе устоявшихся в ТМО критериев, в соответствии с которыми выделяют четыре основные парадигмы - реализм (и во многом родственная ему школа геополитики), идеализм-либерализм, глобализм и постпозитивизм.18 При пристальном рассмотрении эти парадигмы имеются и в современной России, хотя и с "местной спецификой".19 Так, либералы сформировались как самостоятельная школа в начале 1990-х гг. в виде "атлантизма". Реалисты появились поначалу в форме "державничества" (середина 1990-х гг.). Геополитики в основном вышли из недр так называемого "евразийства". Коммунисты, которые по своим теоретическим основаниям должны были бы принадлежать к глобализму, на практике заимствовали многие взгляды у реалистов и геополитиков. Постпозитивисты же, являясь маргинальной группой, почти не участвуют в обсуждении вопросов международной жизни.20
Еще одной особенностью российской ситуации является высокая степень политизации российской ТМО вообще и концепций безопасности в частности. То есть "чистой", академической ТМО в этой области пока не существует; наука и политика в данном случае тесно переплетены. Это объясняется, с одной стороны, тем, что сама проблематика, будучи тесно связанной с сиюминутными политическими интересами России, заставляет специалистов писать "на злобу дня". С другой стороны, в силу разных причин (исторических, идеологических, материальных и пр.) российские ученые часто сочетают академическую карьеру с политической деятельностью.
И все же приведенная выше типология, при всех ее недостатках, лучше других отражает ситуацию в российской интеллектуальной элите. Опираясь на эту типологию, рассмотрим, как менялись взгляды отечественных ученых в прошедшие полтора десятилетия.
В первые годы после распада СССР вектор развития российской внешнеполитической мысли был направлен от глобализма (НПМ) к либеральной парадигме. Первое поколение российских либералов сохранило свойственную для НПМ прозападную направленность, но постаралось избавиться от характерного для горбачевской поры (по инерции от классической советской эпохи) мессианства и амбиций супердержавы. Поскольку либералы считали, что в своей политике в области безопасности Россия должна однозначно ориентироваться на НАТО и другие трансатлантические структуры, это направление внешнеполитической мысли окрестили "атлантизмом".
Среди политиков лидером "атлантистов" был тогдашний министр иностранных дел РФ А.В. Козырев. К этой группировке примыкал ряд видных политиков ранней ельцинской поры - Е. Гайдар, Г. Бурбулис, А. Чубайс, Б. Федоров, М. Полторанин, Г. Старовойтова, заместители А. Козырева - Г. Кунадзе, В. Чуркин, Ф. Шилов-Коведяев и т.д. В академической общине либеральные взгляды разделяли Ю. Борко (Институт Европы РАН), А.В. Загорский (в то время работавший в МГИМО МИД РФ), А.В. Кортунов (Институт США и Канады РАН и МОНФ), Б.С. Орлов (ИНИОН РАН), Д.В. Тренин (Институт Европы РАН, Московский центр Карнеги) и пр. Несмотря на свою относительную малочисленность, именно либералы доминировали в российских дискуссиях по вопросам безопасности в начале 1990-х гг.
Либералы, в отличие от реалистов и геополитиков, не считали, что национальные интересы или географические детерминанты должны играть определяющее значение в мировой политике. По их мнению, ключевую роль в современных международных отношениях должны играть международное право и международные организации, которые позволяют переустроить мир на более справедливых началах. Российские либералы не скрывали своих прозападных симпатий, считая, что именно западный опыт построения демократии и создания эффективной экономики может быть полезным для России. Для них Запад - естественный и предпочтительный партнер Москвы на мировой арене. Россия должна стремится к интеграции в западные экономические, военные и политические институты, а на пути к этой цели - стараться поддерживать отношения партнерства и сотрудничества с Западом.
Для либералов была неприемлема дорогая сердцу реалистов концепция многополярного мира, ибо, по их мнению, она нацеливала Россию на отрыв от Запада, союз с Китаем, Индией, Ираном, Ираком, Ливией, который может губительно сказаться на будущности России. По мнению либералов, Москва никак не могла понять тот очевидный факт, что она перестала быть сверхдержавой и должна вести себя в соответствии с новыми реалиями. По словам А.В. Козырева, Россия должна стать "нормальной великой державой",21 т.е. лишенной имперских амбиций и предсказуемой в своем внешнеполитическом поведении. Они считали, что к современной России вполне применимы слова бывшего государственного секретаря США Дж.Ф. Даллеса, сказанные о послевоенной Англии: "...утратила империю, но не нашла новой роли".22 Вместо того чтобы спокойно принять роль младшего партнера США, Россия то претендует на роль "соправителя мира" (вместе с США), то впадает в антизападную риторику.
Либералы считали, что основные угрозы национальной безопасности России лежат не на Западе, а на Юге и на Востоке, где находятся нестабильные или агрессивные режимы, формирующие по периметру РФ "дугу нестабильности". Вместо того, чтобы бояться Запада, Москве нужно вместе с ним бороться против общих угроз.23
Либералы не возражали против расширения НАТО за счет вступления в нее бывших социалистических стран, включая и бывшие советские республики. Более того, они считали, что со временем и Россия должна вступить в этот блок. Для либералов НАТО - это союз демократий, где эффективно действуют экономические, социальные, политические и военные институты и у кого России можно было бы многому научиться. По их мнению, именно "расширившаяся" НАТО должна стать сердцевиной нового режима международной безопасности, ибо у этого союза есть весь необходимый политический и военный инструментарий, позволяющий эффективно организовать и поддерживать механизм международной стабильности. Остальные же международные организации, отвечающие за глобальную и региональную безопасность (ООН, ОБСЕ, военные структуры ЕС, Совет государств Балтийского моря (СГБМ), Баренцев-евроарктический совет (БЕАС) и пр.) должны дополнять "несущую конструкцию" в виде Северо-атлантического альянса.24
Однако очень скоро позиции "атлантистов" оказались под угрозой, и им пришлось отбиваться от атак многочисленных противников. Причины ослабления влияния "атлантистов" в политическом руководстве России и академической среде кроются в тех динамичных процессах, которые протекали как внутри, так и вовне страны. Внутри страны росло недовольство социально-экономическими преобразованиями ельцинских реформаторов, а также неоправданными уступками Западу по широкому кругу вопросов мировой политики. Апогеем кризиса либеральных идей стали октябрьские события 1993 г. и успех ЛДПР на выборах в Государственную Думу в декабре того же года.
Во внешней политике либеральный курс также потерпел ряд крупных неудач. Бывшие советские республики отнюдь не спешили "под знамена" России, и процесс создания СНГ пошел не по тому сценарию, который наметили в Кремле. Во многих странах постсоветского пространства начались массовые притеснения русскоязычных. Государства Балтии, обретшие независимость во многом при поддержке российского руководства, вовсе не испытывали ответной благодарности. Наоборот, они продолжали называть Россию (вслед за СССР) империалистической державой и потребовали в кратчайшие сроки вывести российские войска с их территории. Несмотря на протесты Москвы, Латвия и Эстония отказали большей части русскоязычного населения в гражданстве и проводили, по сути дела, дискриминационную политику в отношении "неграждан". Бывшие социалистические страны Центральной и Восточной Европы также быстро отвернулись от Москвы и заявили о своей прозападной ориентации (включая сферу безопасности).
Вопреки надеждам "атлантистов", Запад не только не торопился принять Россию в "клуб избранных", но и недвусмысленно давал понять, что Москве еще далеко до принятых в развитом мире социально-экономических и демократических стандартов. Более того, воспользовавшись ослаблением России, западные страны подчас не считались с Россией при решении важнейших вопросов международной безопасности. Так, Москву пытались игнорировать при урегулировании конфликтов на территории бывшей Югославии (особенно в Боснии) и на Ближнем Востоке, при решении вопроса о ядерном потенциале Северной Кореи. Несмотря на недовольство России, англо-американская авиация продолжала регулярно наносить удары по Ираку. Вашингтон заставил Москву отказаться от выгодной сделки с Индией по поставке криогенных двигателей для ракет. Наконец, без согласования с Россией НАТО приняла решение о своем расширении на Восток.
Несмотря на приход к власти президента-демократа Билла Клинтона, с которым Кремль связывал немало надежд в области российско-американских отношений, существенного прогресса в таких важнейших сферах международной безопасности как контроль над вооружениями, развитие мер доверия, создание новых и совершенствование существовавших механизмов региональной безопасности не произошло. Более того, по ряду вопросов даже наметилась тенденция к ухудшению. Договор по СНВ-2 так и не был ратифицирован американским сенатом. Уже при Клинтоне велись разговоры о выходе США из режима ПРО и были проведены первые испытания в рамках программы по созданию национальной ПРО. В США все больше усиливались голоса тех, кто предлагал возобновить ядерные испытания. Все это вместе фактически завело в тупик российско-американский диалог в области контроля за стратегическими вооружениями. Взяв курс на расширение НАТО и превращение ее в инструмент обеспечения глобальной безопасности, США и некоторые их союзники по этому альянсу по сути дела саботировали работу ОБСЕ (единственная общеевропейская организация в области безопасности, где Россия действует на равных правах с другими странами). Наконец, Вашингтон, который так и не отменил одиозную поправку Джексона-Вэника, создающую существенные помехи российско-американской торговле, и который проводил протекционистскую политику против ряда российских товаров (особенно продукции сталелитейной промышленности), создал немало проблем для обеспечения экономической безопасности РФ.
В результате либерализм потерял свою былую популярность и превратился на несколько лет (до прихода к власти В.В. Путина) в маргинальную школу, которая уже была не в состоянии оказывать влияние ни на академический дискурс, ни на процесс принятия внешнеполитических решений.
Кризис либеральных концепций национальной и международной безопасности привел к усилению ряда альтернативных школ. Первыми "атлантистам" бросили вызов "евразийцы" (точнее было бы их назвать "неоевразийцами", ибо сам термин и основные идеи были заимствованы ими из трудов классических "евразийцев" 1920-30-х гг. - П.Н. Савицкого, Н.С. Трубецкого и пр.).25
Взгляды "евразийцев" 1990-х гг. на проблемы международной безопасности представляли смесь геополитики с так называемым цивилизационным подходом (а в некоторых случаях - с религиозным мессианизмом). Следует отметить, что многие "евразийцы", будучи ориентированными скорее на политическую, чем академическую среду, часто не заботились об аргументации, анализе источников и прочей научной атрибутике, ограничиваясь лишь постулированием своих взглядов, что накладывает свой специфический отпечаток на их работы. Строго говоря, их труды относятся скорее к жанру политической публицистики, чем собственно к научной сфере. Но, как уже отмечалось ранее, эта особенность характерна для многих российских внешнеполитических школ 1990-х гг.
Несмотря на многочисленные разногласия между собой, "евразийцы" были единодушны в том, что России уготована особая историческая миссия. В силу своего геополитического (евразийского) положения и особенностей историко-культурного развития Россия "обречена" на роль "моста" между двумя цивилизациями - Востоком и Западом.26 Россия соединяет в себе черты обеих цивилизаций и потому в современных условиях естественным образом выдвигается на роль посредника между ними и - одновременно - гаранта евразийской стабильности.27 "Евразийцы" считали, что однозначная ориентация России на Запад в период господства "атлантистов" являлась ошибкой и что Москва должна строить свою внешнюю политику по обоим геополитическим направлениям. "Евразийцы" были согласны с либералами, что от Востока исходит немало угроз России, и поэтому необходимо уделять самое пристальное внимание этому региону в плане обеспечения национальной безопасности. Однако в отличие от "атлантистов" они видели в Востоке не только угрозу, но и возможность для России сыграть свою роль в мире и получить от сотрудничества со странами этого региона многочисленные выгоды в экономической, военно-политической, культурной и прочих областях. "Евразийцы" подчеркивали, что со многими вновь образовавшимися государствами Кавказа и Средней Азии Россия издавна связана, а их экономики и общества тесно переплетены. Учитывая, что развитые страны Запада не торопятся принимать Россию в свое сообщество (в том числе и в сфере международной безопасности), было бы неразумным терять традиционные связи с бывшими советскими республиками, а также развивающимися странами Азии и Африки. К тому же на Востоке расположены не только слаборазвитые страны, но и так называемые новые индустриальные страны, а также такие экономические гиганты как Япония и Китай.
"Евразийцы" одними из первых стали утверждать, что для России СНГ должно стать геополитическим приоритетом номер один.28 Они приветствовали создание как самого СНГ, так и его военно-политических структур, включая Ташкентский договор о коллективной безопасности 1992 г. и последующие соглашения в этой области. Они критиковали "команду" Ельцина-Козырева за недостаток внимания к этой организации и за медленные темпы развития военно-технического сотрудничества в рамках СНГ. Они также постарались привлечь внимание как политиков, так и общественности к положению русскоязычного населения на постсоветском пространстве, требуя от российского руководства защитить соотечественников за рубежом.29
Несомненной заслугой "евразийцев" было и то, что они одними из первых ввели в оборот и постарались расшифровать такие базовые понятия для ТМО как "национальные интересы" и "национальная безопасность". Как уже упоминалось, ни горбачевское НПМ, ни "атлантизм" не уделяли должного внимания этим категориям.
Правда, "евразийская" интерпретация этих понятий часто страдала ненаучностью и имела некий налет романтизма. Так, один из "отцов-основателей" "неоевразийства" С.Б. Станкевич (в ту пору советник президента по политическим вопросам) вполне справедливо полагал, что национальные интересы страны определяются ее географическим положением, историей, культурой, этническим составом и политическими традициями, и среди них можно выделить постоянные и временные интересы. Однако, наряду с этим традиционным для ТМО пониманием национальных интересов, он попытался увязать это понятие с другим - не совсем обычным - понятием "национальной идеи". В одной из своих работ он отмечает: "Между теми фундаментальными интересами, которые являются неизменными, и теми, которые меняются постоянно, находится набор интересов, который отражает то, что можно назвать "национальной идеей". Национальная идея - это самоидентификация нации. Это - очень эмоциональная тема, тема, затрагивающая меняющийся ход истории нации. Это - не научно обоснованная система ценностей, а совокупность представлений о прошлом и будущем нации".30 Не совсем понятно, почему национальная идея находится между постоянными и временными интересами и почему она не может включать в себя и те и другие. Также непонятно, почему проводится различие между идентичностью нации и ее системой ценностей, хотя в действительности они тесно связаны. Почему ценности всегда "научно обоснованы", а не могут быть результатом длительного историко-культурного развития народа (в том числе эмоционального восприятия своего прошлого и будущего)?
Довольно абстрактной является характеристика самой российской "национальной идеи". По мнению С.Б. Станкевича, она включает в себя демократию, федерализм и патриотизм. Возникает вопрос, в чем же заключается "евразийская" специфика России? С таким же успехом на роль "моста" между цивилизациями могут претендовать и США, ФРГ, Канада, Индия и многие другие страны, разделяющие демократические принципы и имеющие федеративное устройство.
Не менее странным является и набор национальных интересов в сфере безопасности: самосохранение (?); недопущение дальнейшего разложения; создание демократической и федеративной систем, которые бы служили гарантами против имперской диктатуры и сепаратизма; защита прав русскоязычного населения "ближнего зарубежья" и превращение России в сильное государство со стабильной внешней политикой.31 Налицо смешение разных "жанров" и чрезмерно широкая трактовка понятия "национальная безопасность", в которое оказались включенными фактически все сферы внутренней и внешней политики страны.
В то же время нельзя не согласиться с "евразийцами", когда они (опять-таки одними из первых) увязывали между собой внутренние и внешние аспекты национальной безопасности и подчеркивали, что ключ к ее обеспечению находится прежде всего внутри самой России, а именно - в достижении ее внутренней стабильности. По словам С.Б. Станкевича, "ставкой является наша внутренняя стабильность. Если мы не решим эту проблему, она останется постоянным источником напряженности, который может взорваться в любое время".32
Как уже отмечалось, среди "евразийцев" не было единства по ряду серьезных мировоззренческих и тактических вопросов. Условно можно выделить два самых крупных течения - "демократическое" (или умеренное) и "славянофильское" (или радикальное), которые порой конфликтовали друг с другом.
"Демократические евразийцы" были близки к администрации Б.Н. Ельцина и занимали ряд влиятельных постов в различных правительственных учреждениях и общественных организациях. Кроме С.Б. Станкевича, к этой группировке в то время примыкали председатель комиссии по международным делам Верховного Совета РСФСР Е. Амбарцумов, В. Лукин (тогдашний посол РФ в США, а позже - председатель комитета по международным делам Госдумы), председатель Демократической партии РФ Н. Травкин, председатель Народной партии свободной России В. Липицкий и пр. В академической среде взгляды "евразийцев" разделяли некоторые сотрудники Института США и Канады, Института востоковедения и Института Дальнего Востока РАН.
В отличие от "славянофилов", "евразийцы-демократы" не были против сотрудничества с Западом, если оно будет строиться на принципах равноправия и не будет вредить интересам России на Востоке. По выражению одного из сторонников "евразийства", "партнерство с Западом несомненно усилит Россию в ее отношениях с Востоком и Югом, в то время как партнерство с Востоком и Югом даст России независимость в ее отношениях с Западом".33 По мнению С.Б. Станкевича, давно пора преодолеть историческую дилемму Восток-Запад во внешней политики России и развивать сотрудничество по обоим направлениям. "Сегодня ни атлантическое, ни евразийское направления сами по себе не являются хорошими рецептами для российской внешней политики, - отмечал российский политик. - Россия должна стремиться к балансу и нацеливаться не на интеграцию ради нее самой, а на конструктивное взаимодействие. Россия ни в коем случае не отвергает идею присоединения к ведущим странам мира. Вопрос заключается в том, когда мы присоединимся к этой группе, и что мы можем предложить ее членам".34
"Евразийцы-демократы" оказали влияние не только на ход общественных дискуссий середины 1990-х гг., но и доктринальные основы российской внешней политики. Так, первая постсоветская концепция внешней политики РФ (1993 г.) явно носит на себе следы воздействия со стороны "евразийства". Это особенно чувствуется в разделах, посвященных геополитическим приоритетам России: отношения с СНГ стояли на первом месте; Азиатско-тихоокеанский и ближневосточный регионы также были упомянуты среди важнейших.35
В отличие от "демократической", "славянофильская" версия "евразийства" делала акцент не столько на географической, сколько на цивилизационной специфике России. По выражению одного из лидеров этого течения Э.А. Позднякова, "геополитическое положение России не просто уникально (это характерно для любого государства), оно является поистине роковым как для нее самой, так и для всего мира... Важный аспект этой ситуации заключается в том, что Россия, будучи расположенной между двумя цивилизациями, всегда была естественным хранителем цивилизационного равновесия и мирового баланса сил".36 Для выполнения этой исторической миссии Россия должна иметь сильную государственность и проводить внешнюю политику, строго отвечающую ее национальным интересам.
"Славянофилы-евразийцы" считают, что Россия не должна ставить вопрос об интеграции ни в восточную, ни в западную цивилизации. Она должна идти своим путем. По словам Э.А. Позднякова, "если Россия хочет сохранить свою великую будущность, она должна остаться Россией. Ей [России - А.С.] незачем ставить перед собой цель стать Европой или присоединиться к ней. Цель эта столь же абсурдна и ирреальна, как если бы она вздумала присоединиться к Китаю, к Индии или к Японии".37 "Славянофилы" считали, что в своей внутренней и внешней политике Россия должна опираться только на свои собственные силы (тем более что она богата людскими и материальными ресурсами). По этой причине они возражали против западной помощи России и чрезмерного сближения с какой-либо (особенно западной) международной организацией, если это будет ограничивать ее свободу маневра в сфере национальной безопасности.
В отличие от "демократического" варианта "евразийства", "славянофилы" не оказали заметного влияния на процесс принятия внешнеполитических решений. Их деятельность ограничилась главным образом популяризаторством собственных идей среди общественности, а также в академической среде.
К середине 1990-х гг. наступил кризис "евразийства" (обеих его версий). Можно выделить несколько причин этого кризиса. В теоретической области "евразийцы" оказались неспособными ответить на два фундаментальных вопроса. Во-первых, они так и не дали четкого ответа на вопрос, на основании каких критериев они определяли параметры той или иной цивилизации и относили ту или иную страну к Востоку и Западу. Если за ориентир брать географическое положение, то как быть с такими англосаксонскими странами как Австралия и Новая Зеландия? Несмотря на то, что они расположены на востоке, относить их к восточной цивилизации никому не приходит в голову. А как быть с Западной Европой и Северной Америкой? Раз США и Канада расположены западнее Европы, их нужно считать более западными в цивилизационном смысле?
Если брать в качестве критерия религию, то картина станет еще более запутанной. Какие религии считать западными, а какие восточными? Страны, которые принято включать в западную цивилизацию, также существенно различаются в своих религиозных пристрастиях. Запад включает католические Францию, Италию, Испанию и в то же время преимущественно протестантские США, Англию и смешанную католико-протестантскую Германию. А как быть с православной Грецией, которая традиционно считается частью Запада? Или с Израилем, который тоже многими воспринимается как "островок" западной цивилизации на Востоке? Исламская Турция, стремясь в ЕС и, будучи членом НАТО, являясь частью трансатлантической системы безопасности, также всячески демонстрирует свою прозападную ориентацию. Нелишне также вспомнить и о том, что большинство развитых стран становятся все более полиэтничными и потому поликонфессиональными. Не меньше проблем с определением религиозной идентичности российской и восточной цивилизаций. Так, вряд ли можно определить Россию, традиционно имевшую значительное по численности мусульманское и еврейское население, как однозначно православную (не говоря уже о том, что многие россияне - атеисты по своим убеждениям). То же самое верно и в отношении Востока: какую из религий - ислам, индуизм, буддизм, синтоизм и пр. - надо считать цементирующей силой этой цивилизации?
Если взять в качестве критерия принадлежности к Западу уровень экономического развития, то Япония, Южная Корея, Тайвань и ряд других "новых индустриальных стран" являются более "западными", чем некоторые, например, европейские страны. Вообще, для "евразийцев" остается необъяснимым, почему многие преуспевающие страны Востока (Япония, Турция, Южная Корея и другие "азиатские тигры") успешно прошли прозападную модернизацию, не потеряв при этом своих национальных ценностей и традиций.
Ряд либеральных критиков "евразийства" ставит под сомнение само существование (и целесообразность выделения) Запада и Востока как цивилизаций. Слишком уж разные страны и народы пытаются объединить в рамках этих довольно абстрактных категорий. Другие критики считают, что если уж и пользоваться этими понятиями, то для определения западной и восточной цивилизаций нужно применять несколько критериев. Так, А.В. Загорский отмечал, что, например, западную цивилизацию нельзя свести только к Европе и Северной Америке. Современный "Запад" включает в себя высокоразвитые страны, разделяющие базовые европейские ценности (среди которых рыночная экономика, свобода и демократия играют главную роль). Помимо двух упомянутых регионов в него входят Австралия, Новая Зеландия, Япония, Южная Корея, Тайвань и прочие "новые индустриальные страны".38
Второй вопрос, на который "евразийцы" не смогли дать внятного ответа: в чем же заключается специфика российской национальной идеи и, соответственно, российских национальных интересов? Как уже отмечалось, "демократическая" версия "евразийства" пыталась определить эти категории в слишком абстрактном духе. Не увенчались успехом и усилия "славянофилов", которые предлагали в качестве "опорных" элементов национальной идеи то соборность, то духовность, то характерное для россиян миролюбие и терпимость. Эти идеи также оказались слишком абстрактными и далекими от современных внутри- и внешнеполитических реалий.
В политическом плане "евразийцы" также оказались несостоятельными. Им не удалось создать ни одной политической партии или общественного движения, которые бы сумели оказать влияние на российский политический процесс. Во внешней политике идеи "евразийства" оказались не менее провальными, чем "атлантизма". Из стран СНГ "евразийство" поддержал только президент Казахстана Н. Назарбаев. Другие же страны Содружества восприняли это учение весьма прохладно, а некоторые (Грузия, Украина, Узбекистан, Азербайджан и Молдова - будущие члены ГУУАМ) посчитали "евразийство" скрытой формой российского империализма. Да и сама Москва, несмотря на декларированные приоритеты, уделяла СНГ мало внимания, в основном ведя свой диалог с такими "полюсами силы", как ЕС, США, КНР и Япония. Многие страны были не удовлетворены тем, как РФ выполняла взятую на себя роль гаранта безопасности и миротворца на постсоветском пространстве. Вместо того, чтобы действительно работать над созданием стабильной региональной системы безопасности, Москва часто не могла избежать соблазна вмешаться в тот или иной конфликт в странах СНГ (иногда преследуя сиюминутные интересы и не имея четкого плана действий). Ей пришлось услышать немало упреков по поводу ее политики в отношении Приднестровья, Крыма, Абхазии, Южной Осетии, Нагорного Карабаха, Таджикистана и, конечно же, Чечни.
Еще одним неприятным сюрпризом для Москвы был тот факт, что не только она, но и другие страны стали претендовать на роль "моста" между Востоком и Западом. За редким исключением, практически все страны СНГ, страны Балтии, Восточной и Центральной Европы пытались заявить свои права на эту идею. Причем, у некоторых из них это получалось гораздо искусней, чем у России. Даже некоторые развитые страны оказались вовлеченными в это "состязание". Так, Финляндия, ссылаясь на свой более чем полувековой опыт мирного сосуществования с СССР, презентовала себя как естественного посредника в диалоге между ЕС и Россией. В 1997 г. она выдвинула инициативу по Северному измерению Общей внешней политики и политики в области безопасности (ОВППОО) ЕС, нацеленную на сотрудничество между Евросоюзом и Россией по развитию российского Северо-Запада и решение проблем невоенной безопасности в этом регионе. Норвегия и Швеция соперничают за лидерство в рамках БЕАС. Канада пытается "играть первую скрипку" в Арктическом совете.
Все эти причины привели к кризису "евразийства" и его практически полному исчезновению с политико-интеллектуального "горизонта" к середине 1990-х гг. Большая часть "евразийцев" (особенно "демократов") перешла в лагерь политических реалистов, "славянофилы" же оказались в лоне геополитической школы.
С середины 1990-х гг. две родственные школы - геополитика и реализм - бесспорные доминанты российского внешнеполитического дискурса. Характерно, что в теоретическом плане принципы геополитики и реализма могут разделяться даже противоположными политическими группировками: эти школы популярны среди и коммунистов, и представителей движения "Духовное наследие",39 и сторонников ЛДПР,40 и последователей "Яблока".41 Разногласия же между этими политическими силами касаются конкретных внешнеполитических вопросов.
Эти школы считают, что основными акторами в мировой политике являются государства, преследующие свои национальные интересы. Защита этих интересов и обеспечение национальной безопасности должны стать делом первостепенной важности для российского руководства. По их мнению, в международных отношениях имеет значение только сила и стабильные системы международной безопасности складываются лишь как результат "баланса сил". Другие державы будут считаться с Россией только в том случае, если она будет жестко отстаивать свои национальные интересы и постоянно демонстрировать свою силу в различных областях политики - военной, экономической, гуманитарной и пр. По словам Н.К. Арбатовой, "один из главных уроков (войны на Балканах 1999 г. - А.С.), усвоенных большей частью российской политической элиты, состоит в том, что никто не будет считаться с вами, если вы слабы".42
По мнению другого сторонника реалистической парадигмы, "...международные отношения возвращаются к классическому сценарию, когда на мировой арене действуют государства, чья внешняя политика строится на базовых, национальных интересах, а не на придуманных принципах". По его словам, "...будущее десятилетие даст толчок новым-старым тенденциям, которые, как многим казалось, безвозвратно ушли в историю человечества: приоритету национальных интересов и ценностей, сохранению специфики и особенностей отдельных государств. Эти тенденции будут активно противодействовать нарастающей глобализации, стирающей границы не только для финансовых и информационных потоков, но и покушающейся на национальные интересы отдельных государств и их правительств".43
Между этими школами есть и свои различия. Так, реалисты, определяя место России в современном мире, достаточно трезво оценивают ее возможности и весьма прагматичны в выборе методов обеспечения российской национальной безопасности.
Геополитики же, видимо, до сих пор испытывая влияние "евразийства", тяготеют к созданию грандиозных теоретических концепций и склонны к подчеркиванию российской специфики. Среди них до сих пор популярны классические геополитические теории времен А. Мэхэна, Х. Макиндера, К. Хаусхофера, Н. Спайкмена и пр. Особым вниманием пользуется теория Макиндера о Хартленде (сердцевинном регионе), поскольку России традиционно контролировавшей большую его часть, здесь отводится ключевая роль. Как известно, Макиндер сформулировал суть своей теории в трех знамениты максимах: "Кто правит Восточной Европой, тот господствует над Хартлендом. Кто правит Хартлендом, тот господствует над Мировым островом. Кто правит Мировым островом, тот господствует над миром".44 Исходя из этой теории, Макиндер считал, что морские державы не должны допустить контроля над Хартлендом со стороны континентальных держав. На практике это вело к постоянным войнам и переделу сфер влияния. Россия же, занимая срединное место в этой геополитической конструкции, поневоле оказывалась вовлеченной в это глобальное соперничество.
Поскольку Россия заплатила немалую цену за эти геополитические "игрища", современные российские геополитики предлагают такой мировой порядок, который бы прекратил бессмысленное и дорогостоящее соперничество и превратил бы Хартленд в средство стабилизации системы международных отношений. Разумеется, России было бы отведено центральное место в обеспечении безопасности в данном регионе и во всем мире. Развивая теорию Макиндера, Э.А. Поздняков предлагает собственную формулировку геополитической максимы и одновременно системы глобальной безопасности: "Тот, кто имеет контроль над Хартлендом, тот владеет средством эффективного контроля над мировой политикой и прежде всего средством поддержания в мире геополитического и силового баланса. Без последнего немыслим стабильный мир".45
Российские геополитики считают, что Запад совершил большую ошибку, взяв курс на передвижение геополитической границы на Восток и раздробление Хартленда. Э.А. Поздняков подчеркивает, что Хартленд не может выполнять свою балансирующую роль в сфере международной безопасности, если он раздроблен на части. В этом случае он сам окажется в состоянии дисбаланса и хаоса, которое может распространиться на остальной мир. По словам российского теоретика, "отсюда проистекает геополитическая роль и задача России как центра Хартленда; здесь лежат истоки ее фундаментальных национально-государственных интересов".46
При всей кажущейся привлекательности геополитических теорий, им присущи серьезные методологические просчеты, и, к тому же, они оказываются зачастую далекими от реальности. Так, дорогая сердцу многим поколениям геополитиков теория Хартленда, создававшаяся в начале ХХ в. в соответствии с тогдашними географическими, экономическими, научно-техническими, коммуникационными, военными и политико-идеологическими условиями, даже в подновленном виде вряд ли подходит для нынешних реалий. Нелишне упомянуть, что само понятие Хартленда возникло потому, что это была территория, стратегически неуязвимая для ударов со стороны морских держав. В эру же ракетно-космического оружия, современных транспортных и коммуникационных средств никто не может считать себя неуязвимым. Кстати, географические границы Хартленда не раз пересматривались как самим Макиндером, так и его последователями, что говорит о принципиальном методологическим несовершенстве этой теории.
Тот факт, что Евразия (особенно Европа) на протяжении большей части ХХ в. была средоточием мировой политики, где сталкивались интересы великих держав, еще не говорит о вечной стратегической значимости этого региона. Уже Н. Спайкмен (американский последователь Макиндера), создававший свое учение в разгар Второй мировой войны, считал, что геополитический "разлом" будет проходить не столько по Хартленду, сколько по периметру Евразии - Римленду (от англ. rim - ободок, край).47 Его соотечественник Р. Страус-Хюпе вообще настаивал на том, что Северная Америка (прежде всего США) - это ключевой геостратегический регион, который выполняет роль стабилизатора глобального баланса сил.48 С. Коэн, другой американский геополитик, выделял уже не один или два, а несколько стратегически значимых регионов и даже пытался произвести их дальнейшую дифференциацию.49 Наконец, после окончания "холодной войны" геополитические приоритеты мировой политики сменились еще раз: ныне ведущие державы мира все больше утрачивают интерес к России и Хартленду в макиндеровском смысле, их взоры обращены на динамично развивающийся регион Восточной Азии и Азиатско-тихоокеанский регион в целом, а также регионы, излучающие нестабильность - Ближний Восток, Центральную и Южную Азию.50
Представляется искусственно надуманным принятое в геополитике деление мира на "морские" и "сухопутные" (континентальные) державы, которые почему-то должны вечно враждовать между собой. Из истории международных отношений известны случаи, когда "морские" и "сухопутные" державы действовали сообща (Антанта, антигитлеровская коалиция, НАТО, Евросоюз). И, наоборот, история изобилует случаями вражды внутри каждой из цивилизаций. "Морские", по классификации геополитиков, державы Англия и США дважды воевали друг с другом и находились в напряженных отношениях довольно долгое время после отделения американских колоний от метрополии. Эти же два государства совместно воевали против другой "морской" державы - Японии - в годы Второй мировой войны. О вражде между континентальными державами и говорить не приходится: вся многовековая история Евразии полна войн и соперничества между государствами.
Само разделение государств на "морские" и "сухопутные" исторически является условным. "Морская" держава Япония довольно долгое время (до конца XIX-начала ХХ вв.) не имела крупного военно-морского и торгового флота, временами находясь почти в полной изоляции от внешнего мира. Другая "морская" держава - США, - несмотря на заклинания одного из отцов-основателей геополитики адмирала А. Мэхэна о решающей роли военно-морской мощи в ХХ в., принялась всерьез за строительство своего военного флота лишь в преддверии Второй мировой войны. Более того, до середины XIX в. США предпочитали сухопутную экспансию на Запад и Юг. В определенные периоды своей истории "сухопутные" (по классификации геополитиков) государства - Дания, Испания, Китай, Нидерланды, Португалия - были мощнейшими морскими державами. Даже Германия и Россия, служившие для геополитиков воплощением сугубо "континентальных" держав, создали со временем крупные военно-морские силы и торговый флот.
В современном мире морское и сухопутное измерения вообще теряют свое былое значение, и на передний план выходят другие - глобальные -средства коммуникации и связанная с ними проблематика. Если и говорить о соперничестве в современном мире, то оно идет в сфере высоких технологий (особенно информационных технологий), а не за примитивный контроль за географическим пространством.
Геополитики часто страдают отсутствием конкретной схемы применения своих теоретических конструкций, что обесценивает практическое значение последних. Когда же речь заходит о более конкретных оценках, рекомендациях и прогнозах, то они по большей части оказываются ошибочными. И это неудивительно, ибо теоретико-методологические основания геополитики являются весьма шаткими. Так, по мнению Э.А. Позднякова, после объединения Германии, крушения "системы социализма" и распада СССР Европейское сообщество и европейская интеграция фактически умерли, и на континенте начался процесс дезинтеграции.51 Однако наперекор этому прогнозу, европейская интеграция набирает свои обороты и вовлекает в этот процесс все новые страны. Примечательно, что, наряду с ЕС, вокруг этого интеграционного "мотора" возникло множество экономических, политических, правовых, экологических и культурных институтов, которые позволяют наладить сотрудничество между странами, находящимися на разных стадиях общественно-экономического развития и имеющих различные интересы. Не оправдались и пессимистические прогнозы относительно превращения ЕС в простого исполнителя воли объединенной Германии. В сфере безопасности НАТО по-прежнему эффективно сдерживает военные амбиции ФРГ.
Оказался неверным и другой мрачный прогноз - о наступлении однополярного мира по типу Pax Americana. В мире существует множество противовесов американскому гегемонизму - на уровне отдельных государств (КНР, Россия, Япония, как показали иракские события, некоторые европейские страны) и международных организаций (ООН, ЕС, ОБСЕ и пр.). Подтверждение тому - реакция США на теракт 11 сентября 1991 г. Вашингтон не решился пойти на войну с международным терроризмом в одиночку. Даже администрация Дж. Буша-мл., известная своей склонностью к односторонним действиям в сфере международных отношений, пошла на создание международной антитеррористической коалиции. Показательно, что и в случае с войной в Ираке англо-американскому союзу возник мощный противовес в лице франко-германо-российского "треугольника", а также значительной части мирового сообщества. Ощущая силу этого противодействия, администрация Дж. Буша-мл. довольно долгое время пыталась убедить членов Совета безопасности ООН дать санкцию на использование военной силы против режима С. Хусейна. Несмотря на то, что эти попытки провалились, и Вашингтон с Лондоном пошли в обход ООН, они все же постарались опять придать интервенции форму международной коалиции и тем самым сделать ее более легитимной.
Что касается родственной геополитике школы - реализма, то, в отличие от геополитиков, вместо абстрактных схем она предпочитает детальную разработку моделей национальной и международной безопасности.
Анализируя современную международную ситуацию, российские сторонники реализма призывают не бояться отстаивать свои национальные интересы и даже идти на определенную конфронтацию с Западом. Реалисты настаивали на не допущении слома режима ПРО, ибо это могло обернуться новой гонкой ядерных вооружений, которую Россия просто не может себе позволить. Важно также добиться от Запада признания особых интересов и лидерства России на постсоветском пространстве. Нельзя также допускать диктата Вашингтона в вопросе о выборе Россией партнеров для международного сотрудничества - как бы они не были неудобными для США.52 Кроме того, России нужно избавиться от иллюзий о возможности массированной западной финансово-экономической помощи и больше делать акцент на использование внутренних резервов и создание благоприятного климата для иностранных и отечественных инвесторов. Москва также должна более сбалансированно строить свою внешнюю политику в плане региональной ориентации и развивать всестороннее сотрудничество не только с Западом, но и с Востоком (Индия, Китай, Япония, страны АСЕАН и пр.).53 При соблюдении этих правил, по мнению реалистов, можно добиться создания стабильных и равноправных отношений с США и Западом в целом.
Несмотря на кажущуюся убедительность аргументации реалистов, поневоле возникают некоторые сомнения относительно последствий "реалистического ренессанса" во внешнеполитическом мышлении России для страны и международных отношений в целом. Несмотря на динамичное развитие реалистической парадигмы ТМО в последние два десятилетия (на Западе) и заимствование ею ряда концепций и методологических подходов у других школ, неореализм все же остается теорией, плохо приспособленной к объяснению многих сложных явлений и процессов эпохи глобализации. Традиционно фокусируясь на межгосударственных отношениях, он недооценивает растущую роль таких международных акторов, как транснациональные организации, ТНК, международные лоббистские группировки, "народная дипломатия", транснациональные СМИ и т.д. Реалисты делают вид, что не замечают происходящей эрозии государства-нации и постепенной передачи его полномочий на транснациональный и региональный уровни. Они фактически игнорируют возрастающую потребность всего человечества в интенсивном сотрудничестве по глобальным проблемам (приверженная теории политического реализма администрация Дж. Буша, например, неприязненно относится к Киотскому протоколу о глобальном потеплении).
Весьма спорна и концепция "баланса сил" как якобы эффективного инструмента для создания стабильной системы международной безопасности. Следование этой доктрине вкупе со слишком негибким, примитивным пониманием национальных интересов не только не привело к такой стабильности в международных отношениях XIX-XX вв., но и было одной из интеллектуальных предпосылок двух мировых и множества локальных войн. К тому же, нынешняя Россия вряд ли готова меряться силами с другими державами, претендующими на мировое лидерство. Если реалистический сценарий будет действительно применен к нынешним международным отношениям, то маловероятно, чтобы Россия выиграла от этого. Для нее было бы более выгодным использовать потенциал международных организаций и многостороннего сотрудничества как для того, чтобы реструктурировать свою экономику, так и для того, чтобы сдержать гегемонистские устремления некоторых держав.
Глобалистская парадигма представлена в постсоветской России несколькими направлениями.
Одно из них по своим политическим взглядам близко к социал-демократам и группируется вокруг таких организаций, как Горбачев-фонд (и издаваемого им журнала "Свободная мысль"). Идеи НПМ, хотя и в ревизованном виде еще популярны среди этой разновидности глобалистов. Как и для "евразийцев-демократов", для них понятие "безопасность" по смыслу близко к понятию "стабильность". Внутренняя стабильность определяется как цельность политической системы; приверженность демократическим нормам, включая регулярную ротацию правящих элит; отсутствие этнических и социальных конфликтов; здоровая, нормально функционирующая экономика.54 Международная стабильность трактуется как баланс интересов ведущих держав (в отличие от реалистической и геополитической концепции баланса сил).55 Глобалисты считают, что международная безопасность неделима: поскольку мир взаимосвязан, нельзя обеспечить безопасность одних за счет безопасности других.
Как и другие школы российской внешнеполитической мысли, глобалисты социал-демократического направления уделяли большое внимание разработке категории национальных интересов (и в этом их отличие от горбачевского НПМ). Они считают, что, несмотря на субъективный способ выражения национальных интересов (обычно через национальные элиты), в основе своей они объективны и определяются базовыми потребностями нации (выживание, безопасность, поступательное развитие).56 В моноэтничных странах национальные интересы, как правило совпадают с государственными интересами. В полиэтничных странах формирование национальных интересов происходит более сложным путем и является результатом многочисленных компромиссов между политическими акторами.
По мнению экспертов социал-демократической направленности, национальные интересы России включают три категории:
* защиту демократического строя и территориальной целостности страны, обеспечение военной безопасности и предотвращение военных угроз, создание мирных условий для развития страны;
* создание благоприятных, взаимовыгодных и равных условий для участия РФ в международном разделении труда и торгово-экономическом и гуманитарном сотрудничестве;
* защиту прав и интересов российских граждан за рубежом.57
Социал-демократы, однако, не считают национальные интересы "священной коровой". По их мнению, во взаимосвязанном мире необходимо принимать в расчет не только свои, но и интересы других стран, а также общечеловеческие, глобальные интересы, ибо характер проблем, стоящих перед человечеством требует совместных усилий всего международного сообщества.58 Глобалисты подчеркивают, что узколобый национализм в конечном счете обернется ущербом не только для других стран, но и для государства, проводящего националистическую политику.59 Для них проблема заключается в том, чтобы найти баланс между национальными и общечеловеческими интересами к взаимной выгоде всех субъектов мировой политики.60
Они понимают, что человечество еще не готово к восприятию общечеловеческих ценностей, и подлинная демократия в международных отношениях находится еще в зародыше. Однако они верят, что со временем процессы глобализации (которые они горячо поддерживают) приведут к желанному результату. По их мнению, человечество движется к глобальному гражданскому обществу, которое возникнет на основе горизонтальных (неиерархических) связей между различными правительственными и неправительственными акторами.61 Наиболее радикальные версии глобализма настаивают на создании мирового правительства, которое бы взяло на себя решение глобальных проблем, грозящих человечеству катастрофой, а также управление глобальными процессами.62
Итак, по мнению социал-демократической версии глобализма, только на основе баланса национальных и универсальных интересов и создания институтов глобального управления можно обеспечить всеобщую безопасность.
Еще одним направлением в рамках глобалистской парадигмы является школа мирных исследований (в английском варианте - peace research school). ШМИ - относительно новое явление для российской ТМО. В советское время ряд ученых и исследовательских центров занимался изучением проблем войны и мира, международных конфликтов, а также разоруженческой тематикой,63 но это происходило сугубо в русле марксистской парадигмы, которая отрицала большинство принципов зарубежной ШМИ. В частности самым главным расхождением между марксистской ТМО и ШМИ было прямо противоположное отношение к конфликтам и насилию. Как и реализм, марксизм считал противоречие и конфликт источником развития (в том числе и системы международных отношений). Насилие же (революционное) вообще считалось "повивальной бабкой истории". Что касается ШМИ, то, будучи наследницей идей Л.Н. Толстого и М. Ганди о ненасилии, она принципиально отвергает использование силовых методов в политике и выступает за урегулирование конфликтов мирным, политическим путем. В то же время у обеих школ было немало и общего. И марксизм, и ШМИ выступали за разрядку международной напряженности, активизацию процессов контроля над вооружениями и разоружения, конверсию оборонной промышленности, принятие ведущими военными державами ненаступательных военных доктрин, придание их вооруженным силам сугубо оборонительной конфигурации, увеличение программ помощи развивающимся странам и международное сотрудничество в области глобальных проблем. Следует отметить, что даже в самые тяжелые годы "холодной войны" зарубежная ШМИ была именно тем неформальным каналом, по которому шли контакты и обмен идеями между политическими и академическими элитами Востока и Запада.
Как уже отмечалось, сложившаяся в постсоветский период политическая и интеллектуальная обстановка в России не благоприятствовала развитию школ, альтернативных реализму и геополитике. И, тем не менее, у ШМИ появляются свои сторонники в России, предпринимаются попытки институционализировать это направление ТМО и пропагандировать ее взгляды как среди политиков, так и широких кругов общественности. Еще в 1989 г. на базе ИМЭМО РАН был образован Институт мира, который пытался координировать отечественные исследования в данной области. Правда, в 1990-е гг. по ряду причин финансового, организационного и кадрового порядка его деятельность была фактически свернута. В 1990 г. в Институте США и Канады РАН был образован Центр по разрешению конфликтов во главе с А. Шумихиным. Он реализовал ряд научных и образовательных проектов с американскими партнерами, а также российскими парламентариями и региональными властями.64 Центр по изучению этнических конфликтов, руководимый бывшим советником президента по национальным вопросам Э.А. Паиным, изучал подобные конфликты как в самой России, так и в "ближнем зарубежье". Кроме того, вместе со своими американскими партнерами центр занимался сравнительным анализом того, как США и Россия использовали военную силу в своей внешней политике.65
Центр по изучению проблем развития и мира ("Форум") во главе с О. Воркуновой фокусировал свою работу по следующим направлениям: 1) обнаружение потенциальных конфликтов на ранней стадии; 2) ненасильственное разрешение конфликтов; 3) устойчивое развитие; 4) популяризация идей культуры мира и ненасилия. С целью предотвращения конфликтов на социальной и этно-конфессиональной почве на местном уровне центр разработал систему наблюдения за конфликтами.66
Ряд сотрудников МГИМО МИД РФ своими работами способствовал развитию теории конфликтологии, а также изучал конкретные конфликты в странах СНГ, Европы и Азиатско-тихоокеанского региона.67 Возникший в 1993 г. Центр по изучению мира и разрешению конфликтов при Нижегородском университете исследовал историю наиболее острых конфликтов современности (ближневосточного, балканского и пр.) и крупнейших миротворческих операций последнего десятилетия, а также проблемы разоружения, конверсии и эволюцию зарубежной ШМИ.68
Большую работу по изучению теоретических и практических проблем конфликтологии, а также по координации конфликтологических исследований в России проводил Институт этнологии и антропологии РАН во главе с В.А. Тишковым, хотя в научном плане это учреждение больше ориентировалось на изучение этно-конфессиональных конфликтов внутри государств, а не между ними.69 В частности институтом была создана уникальная экспертная сеть по всем регионам России, которая занимается мониторингом конфликтогенных процессов.
Оценивая в целом современное состояние российской ШМИ, следует отметить, что, несмотря на ее относительную слабость, зависимость в теоретико-методологическом плане от зарубежных "коллег" и неблагоприятную для нее политико-интеллектуальную атмосферу в России, эта школа постепенно набирает силу и в обозримом будущем может составить определенную конкуренцию другим парадигмам ТМО. Наиболее перспективной является проблематика, связанная с ранним предупреждением конфликтов, проведением миротворческих операций и развитием культуры мира и ненасилия.70
Еще один вариант глобализма - экологический - рассматривает проблемы международной безопасности через призму охраны окружающей среды. "Экологи-глобалисты" считают, что в отличие от других - гипотетических - измерений национальной и международной безопасности, экологические угрозы вполне реальны и уже наносят непоправимый ущерб здоровью людей и природе. По их мнению, одной - даже самой мощной - стране невозможно справиться с экологическими вызовами: для решения этих проблем необходимо полноценное международное сотрудничество. Особенно это актуально для России, которая унаследовала от СССР множество экологических проблем и которая не в состоянии справиться с ними самостоятельно по причине экономического кризиса. По мнению одного из лидеров российских экологов, "ныне национальная безопасность не является чисто военной. Я уверен, что российская национальная безопасность, по крайней мере, на одну треть является экологической".71 Под влиянием "зеленых" российская доктрина национальной безопасности с самого начала включала экологический аспект: соответствующие положения имеются как в Законе о безопасности 1992 г., так и в концепциях национальной безопасности РФ 1997 и 2000 гг.72
"Эко-глобалисты" считают, что для обеспечения своего выживания Россия и мир в целом должны развивать "новое экологическое мышление".73 Они весьма радикальны в своих рекомендациях. В частности они выступают за ликвидацию национальных границ и суверенитета, ибо экологические проблемы транснациональны и могут быть решены лишь сообща. Контроль за решением экологических проблем должен быть передан из рук национальных правительств наднациональным организациям.74 В последних ключевую роль должны играть не коррумпированные политики, а ученые-экологи, которые лучше других представляют суть дела. Мировая экономика должна быть радикально реформирована с тем, чтобы она ориентировалась на удовлетворение разумных потребностей и опиралась на экологически чистые технологии. Частная собственность, если она противоречит экологическим потребностям, должна быть ограничена. Предпочтительной является кооперативная форма собственности, позволяющая учитывать общественные интересы.
По мнению сторонников этой школы, решение экологических проблем - лишь первый шаг на пути обеспечения глобальной безопасности и стабильности. Главная цель - достижение устойчивого развития, которое определяется как общественный порядок, обеспечивающий условия для благоприятного развития социума в гармонии с природой и своевременно предотвращающий внутренние и внешние угрозы этому социуму.75
Оценивая степень влиятельности "эко-глобализма" в постсоветской России, отметим, что, в отличие от теоретического дискурса по вопросам безопасности, на реальную внешнюю политику РФ эта школа практически не оказывает воздействия.
Как известно, наряду с традиционными парадигмами ТМО - реализмом, либерализмом и глобализмом - существует и относительно новое течение - постпозитивизм, - вошедшее на Западе в силу в 1980-90-е гг. Однако в России постпозитивизм еще не приобрел в общественных науках влияния, сравнимого с Западом. Его воздействие ощущается в философии, антропологии, культурологии, эстетике, литературоведении и отчасти в истории. В ТМО же наблюдаются лишь единичные случаи проявления постпозитивистских подходов. Следует отметить, что российские постпозитивисты (впрочем, как и их западные "коллеги") в основном предпочитают критиковать своих оппонентов, не предлагая при этом каких-либо новых теорий. Более того, часто постпозитивисты со свойственным им иррационализмом сознательно демонстрируют свое пренебрежение теоретическим знанием и выражают сомнение в познаваемости окружающего их мира.
Так, любимым объектом критики постпозитивистов является базовая категория ТМО "национальные интересы". По их мнению, таковых просто не существует, каждый участник политики по своему интерпретирует это понятие. На практике "национальные интересы" определяют правящие круги, действующие от имени народа, но при этом преследующие свои эгоистические интересы. Постпозитивисты считают эту категорию "консервативной утопией", "примитивным коммунитаристским ответом" на универсалистские тенденции эпохи глобализации.76 Попытки защитить свою национальную исключительность в век эрозии национальных государств и передачи их полномочий в руки транснациональных акторов наносит ущерб прежде всего самим этим странам, ибо это приводит их к изоляции от глобальных процессов и противопоставлению мировому сообществу. Если Россия "замкнется" на защите своих национальных интересов и "национальной самобытности", то это, по мнению постпозитивистов, приведет к ее существенному отставанию от передовых стран мира. Есть только один путь - преодолеть крайности универсализма и коммунитаризма и придерживаться принципов плюрализма, поликультурности, межкультурного диалога и толерантности.77
Следует отметить, что в последние годы постпозитивисты постепенно стали переходить от голого критиканства к попыткам создания своих собственных объясняющих теорий. Так называемая школа социального конструктивизма считает, что люди сами конструируют социальную действительность, направляя свои практические действия на воплощение в жизнь этих конструктов. Нередко бывает так, что социальные конструкты отчуждаются от своих "авторов" и начинают жить своей жизнью (иногда и без оглядки на своих творцов). Главным конструктом является идентичность, т.е. самовосприятие, самоощущение отдельными людьми, социумами и государствами самих себя и позиционирование себя в окружающем мире. Если идентичность складывается в бинарно-полярных категориях типа "мы и они", "свои-чужие", то это неминуемо ведет к враждебному восприятию других акторов (включая сферу международных отношений) и, соответственно, к конфликту с ними. Для того чтобы избежать конфликтов, нужно развивать плюралистичное, неконфронтационное мышление и многомерную идентичность на уровне как индивидов, так и социальных групп и государств. Это снимет проблемы национальной и международной безопасности, которые во многом сами являются надуманными, ложными социальными конструктами, родившимися в период "холодной войны" и господства позитивистского мышления.
При всей экзотичности и причудливости постпозитивистских конструкций некоторые их идеи безусловно заслуживают внимания. Так, необходимость изживания образа врага в отношениях Востока и Запада, разных цивилизаций и конфессий все больше осознается не только в академических, но и политических кругах России и других стран мира. Стоит обратить внимание и на предложения социальных конструктивистов использовать потенциал субрегионального при- и трансграничного сотрудничества между разными странами для преодоления двусторонних проблем и налаживания взаимопонимания между разными государствами. В этом отношении особое внимание постпозитивистов привлекает регион Северной Европы, где с помощью регионализма и субрегионализма удается решить ряд проблем из сферы как военной (традиционной), так и невоенной безопасности.78 Хотелось бы надеяться, что эволюция постпозитивизма продолжится в конструктивном направлении и что эта школа сможет внести свой вклад в развитие теории международной безопасности.
Особняком стоят феминистские/гендерные исследования79 в сфере безопасности. В парадигмальном плане их трудно отнести к тому или иному направлению ТМО, ибо они могут заимствовать принципы и положения совершенно разных парадигм и школ. Их специфика - изучение "женского аспекта" безопасности, методологические же подходы - вещь второстепенная. В зависимости от потребностей в феминистских теориях могут сочетаться самым причудливым образом концепции и постулаты, принадлежащие совершенно различным школам.
1990-е гг. - период бурного развития гендерных исследований в России. Наряду с лидером российских гендеристов - Московским центром гендерных исследований, крупные аналитические центры и некоммерческие организации возникают в Иваново (Ивановский госуниверситет), Нижнем Новгороде (Волго-Вятская академия государственной службы (ВВАГС), Нижегородский госуниверситет (ННГУ), Нижегородский лингвистический университет (НГЛУ), Нижегородский педагогический университет, Нижегородский филиал Института социологии РАН, Центр социально-экономической экспертизы), Самаре, Саратове (Центр социальной политики и гендерных исследований Саратовского государственного технического университета) и пр. Тематика исследований этих центров и научных коллективов весьма разнообразна, среди прочих тем - и социально-политическая проблематика (включая проблемы социетальной и личной безопасности). В последнее десятилетие вышли в свет работы по гендерной теории политики80 и международных отношений,81 гендерным оценкам ряда политических институтов общества (например, армии),82 электоральному поведению женщин,83 политическому сознанию женщин,84 сексуальным преследованиям женщин на работе,85 адаптации женщин к рыночной экономике и изменяющейся социально-политической среде,86 гендерному образованию87 и пр. Однако проблема гендера и безопасности не относится к числу приоритетных исследовательских тем, она упоминается лишь как одна из многих проблем и мало исследована как столичными, так и периферийными учеными.
Феминистски настроенные авторы считают, что в противовес официальной, "маскулинизированной" политической теории должна быть разработана своя, феминистская теория.88 В этом они опираются на разработки своих зарубежных коллег, которые выступают против господствующих политологических парадигм, ибо последние необъективны и "глухи" к проблемам женщин. Современным феминистам, придерживающихся в основном постмодернистских воззрений, особенно ненавистен позитивизм, ибо, по их мнению, он основан исключительно на мужском и, вдобавок, западном опыте. Опыт же других категорий населения и цивилизаций игнорируется. Феминисты считают, что должны быть разработаны совершенно иные теория познания и методы исследования. По словам одной из ведущих исследовательниц феминистского направления К. Сильвестер, описывавшей современную стадию дискуссий в теории международных отношений, "Третьи дебаты - это наши дебаты, наше время, наше место, наш удачный момент, наше дерево, на которое мы должны забраться, наша очередь, которую мы должны создать".89
К. Сильвестер следующим образом определяет исследовательские горизонты феминистской теории. Последняя должна подвергнуть критическому анализу (деконструкции) все существующие социальные теории на предмет их отношения к проблемам пола. Она должна выявить в них противоречия, ошибки, ложные представления, предрассудки, стереотипы, мифы, все случаи "андропоцентризма" и дискриминационного, неуважительного отношения к женщинам. Феминистская теория должна принести в науку свою собственную эмпирическую базу, источники, проблематику, методы, терминологию, концепции.90 Помимо теории, феминизм должен породить собственные научные школы и кадры исследователей, иметь свои журналы, издательства, стипендии, т.е., говоря другими словами, институционализироваться. Подобную же задачу ставят перед собой и отечественные феминисты.
Что касается вопросов безопасности, то наши отечественные феминисты также предпочитают опираться на интеллектуальный багаж своих зарубежных единомышленников. Даже в хрестоматиях, предназначенных для чтения курса по основам гендерных исследований, они предпочитают публиковать переводные статьи зарубежных политологов,91 хотя в отечественной литературе имеется множество работ по вопросам безопасности, написанных российскими авторами и исходящих из широкого понимания безопасности, включая гендерные аспекты.
Надо сказать, что интерес феминизма (в том числе и зарубежного) к вопросам военной и международной политики - относительно новое явление. До недавнего времени теория международных отношений не уделяла внимания вопросам пола. Английские ученые М. Лайт и Ф. Хэллидей выделяют четыре основных причины такого невнимания. Во-первых, сфера взаимоотношений между полами традиционно рассматривалась как чисто внутриполитическая проблема. Во-вторых, игнорированию данной проблематики способствовала так называемая "институциональная инерция" - тенденция изучать и преподавать то же, что и раньше. В-третьих, - и это самая важная причина - всегда была сильна уверенность в том, что наука о международных отношениях нейтральна по отношению к проблемам пола. Последние не являются предметом ее исследования. Для нее не важен пол субъектов и объектов международной политики. В-пятых, сами феминисты довольно поздно обратились к международной тематике. Будучи заняты изучением причин дискриминации женщин, они искали их или в межличностных отношениях, или во внутренней политике, не уделяя внимания международным аспектам этой проблемы.92
Главное внимание в сфере безопасности феминисты уделяют тому, какую роль женщины играют в вопросах войны и мира. Феминисты считают женщин носителями мирного начала, а мужчин - агрессорами по своей природе, затевающими войны и конфликты из-за своих амбиций или опять-таки же из-за женщин.93 Правда, среди феминистов нет единства по вопросу о причинах такого разительного контраста между полами. Одни объясняют это биологическими факторами: женщинам присущи инстинкт материнства, забота о домашнем очаге, которые несовместимы с насилием; мужчины же с самого рождения нацелены на конкуренцию и подавление соперников.94 Феминистски настроенные постмодернисты исходят из фундаментальной разницы в системах ценностей мужчин и женщин.
Другая группа феминистов объясняет миролюбие женщин и агрессивность мужчин общественным устройством. Они считают, что со времен неолита это устройство не очень-то изменилось и по-прежнему основано на принципах патриархата. Женщинам искусственно навязывают положение "защищаемых". По мнению У. Брауна, подобный подход берет начало в мировоззрении городов-полисов Древней Греции, когда только мужчины-воины считались полноценными гражданами, а женщины и рабы были на положении людей второго сорта95.
В то же время, несмотря на разногласия, феминисты едины в одном: мужчины по определению неспособны устроить общество на принципах мира и стабильности, и потому женщины должны играть большую роль как в управлении обществом, так и организации аппарата национальной безопасности.
Ряд феминистов, однако, занимает в этом вопросе более умеренную позицию. Положение о большем миролюбии женщин, чем мужчин, слишком спорно. Истории известны случаи проявления крайней агрессивности со стороны женщин. К тому же женщины, даже не вмешиваясь открыто в конфликт, нередко выступали в роли вдохновительниц войн. Наиболее дальновидные представители феминистской теории признают, что агрессивность и миролюбие присущи как мужчинам, так и женщинам.96 Поэтому настаивать на моральном превосходстве одного пола и ущербности другого не только не верно с научной точки зрения, но и вредно, ибо не способствует решению существующих проблем, а, наоборот, ухудшает отношения между полами. В то же время эта "фракция" феминистов настаивает на более серьезном внимании к проблемам пола при изучении вопросов войны и мира и разделяет мнение своих более радикальных единомышленников о необходимости большего участия женщин в решении данных проблем.
Весьма характерна трактовка феминистами самой армии. Для многих из них вооруженные силы - это не защитник страны, а источник опасности для общества. По их мнению, в армии находят выражение самые худшие стороны мужской природы.97 Феминисты считают, что вооруженные силы сознательно и несознательно насаждают в обществе различные патриотические мифы. По их мнению, внедрение идеи патриотизма в общественное сознание быстро приводит к разделению всего населения на "патриотов" и "не-патриотов". В свою очередь "патриоты" начинают обвинять "не-патриотов" в нелояльности, что создает основание для урезания демократии или даже репрессий.98 Феминисты также считают, что влияние военных особенно вредно сказывается на состоянии семейных отношений в обществе. Они провели ряд исследований с тем, чтобы доказать, что в семьях военных особенно распространено насилие в отношении женщин и детей.
Наряду с другими школами современной политической мысли, феминисты предлагают пересмотреть само понятие безопасности, расширив его за счет включения в него не только военно-стратегических, но и экономических, социальных, культурных, экологических и прочих аспектов.99 Однако, в отличие от других направлений политической мысли, феминисты считают, что женщины - самая уязвимая категория населения, и потому их интересы больше всего нуждаются в защите. Так, по данным международных организаций, женщины, составляющие половину населения мира и треть экономически активного населения, в то же время ответственны за две третьих бюджета рабочего времени и получают при этом лишь одну десятую мирового дохода. Эта социальная несправедливость подкрепляется еще и тем, что женщинам принадлежит всего лишь один процент мировой собственности.100
Феминисты разделяют мнение постмодернистов, что главный недостаток нынешних концепций безопасности заключается в том, что они исходят из примата национального государства в сфере внутренней и внешней политики. По их мнению, это - реакционная установка, так как государство давно уже превратилось в автономный корпоративно-бюрократический организм, живущий по своим законам и эксплуатирующий общество. Государство часто подменяет интересы общества своими собственным интересами, но при этом выдает их за "национальные интересы". В то же время теории, ориентирующиеся на ведущую роль государства в политике, игнорируют ту роль, которую принадлежность индивида к той или иной расе, классу или полу - показатели, выходящие за рамки национальных границ - играет в вопросах его безопасности.101 Как уже отмечалось, феминисты вообще уделяют много внимания критике (или "деконструкции", по их терминологии) тех парадигм современной политологии, которые привели к ложной трактовке понятия безопасность. Особенно критично они настроены в отношении школы политического реализма, которую они считают основной виновницей распространения неверных и вредных теорий.102
Вслед за постмодернистами феминисты считают, что категории идентичности и гражданства вносят вклад в формирование неправильных представлений о безопасности, т.к. они предполагают разделение людей по бинарному принципу на "своих" и "чужих" (часто с гендерной подоплекой). По словам одной из исследовательниц, "...социальные классификации, оперирующие главным образом бинарными противопоставлениями мужской/женский, наш/не-наш, организуют восприятие социального мира и при определенных условиях реально могут организовать сам этот мир".103 По мнению феминистов, в большинстве стран понятие гражданства ассоциируется с милитаристской версией патриотизма. Поскольку женщины исключаются из числа потенциальных защитников отечества, они воспринимаются как граждане второго сорта или жертвы, неспособные защитить сами себя. По словам Э. Тикнер, разрушая эти стереотипы и изучая причины их широкого распространения в обществе и науке, можно придти к пониманию более сложных проблем (например, таких, как истоки социального неравенства и насилия).104
Феминисты подчеркивают, что, выступая за изучение проблем безопасности с женской точки зрения, они не покушаются на права мужчин. Наоборот, они надеются, что на примере женщин - самой угнетенной части населения - можно убедительно доказать необходимость разработки новых концепций индивидуальной и глобальной безопасности, основанных на неиерархических, неэтатистских принципах.105
Феминисты-постмодернисты видят выход из создавшегося в современных политике и науке тупика в том, чтобы избавиться от таких категорий, как "государство-нация", "национальный" или "государственный суверенитет", "национальные интересы", "национальная безопасность" и т.д. Вместо этого должно быть сформировано "глобальное гражданское общество", в котором не будет места ни националистическим предрассудкам, ни дискриминации по принципу пола.106 Феминисты, правда, не предлагают ни конкретных путей создания такого общества, ни механизма, способного предотвратить возникновение в нем нового "патриархата".
Наряду с теоретическими построениями, феминисты предлагают и некоторые практические рекомендации. Они считают, что должно быть обеспечено равенство между мужчинами и женщинами при формировании структуры и доктрины национальной безопасности, что нужно больше прислушиваться к мнению неправительственных женских организаций (как национальных, так и международных), что в школах и вузах должны реализоваться специальные образовательные программы, направленные на разрушение старых стереотипов и формирование верных представлений о роли женщин в политике.107 Некоторые (главным образом зарубежные) феминисты настаивают на том, что должны поощряться прием женщин на воинскую службу и их продвижение по ступенькам карьеры до самых высших офицерских чинов. Немаловажное значение имеет и приход женщин-политиков на посты, контролирующие вопросы военного строительства и национальной безопасности. Они с одобрением воспринимали вести о приходе к власти женщин на посты премьер-министра, министра обороны, иностранных дел, послов и т.д.
Завершая анализ феминистских теорий безопасности, нельзя не отметить, что феминизм пока еще не отошел от принципов деструктивного и конфронтационного мышления. Феминисты больше занимались критикой существующих порядков и отстаиванием прав женщин, чем созданием новых теорий. Последние так и остались на декларативном уровне. Феминизм - ни отечественный, ни зарубежный - пока оказался не в состоянии выработать собственного конструктивного видения проблем безопасности, а также путей и методов ее обеспечения.
Таким образом, за годы постсоветского развития российский дискурс по проблемам национальной и международной безопасности стал более разнообразным и потому - интересным. Каждая из школ ТМО предложила свои подходы, различавшиеся своими теоретическими основаниями и практическими рекомендациями. Несмотря на то, что идеи, выдвигавшиеся этими школами, имели разную ценность с эвристической точки зрения и различные "жизненные циклы" (некоторые из них просуществовали очень недолго), они сыграли свою роль в становлении российской ТМО и помогли налаживанию диалога между отечественными и зарубежными учеными-международниками.


Глава 3. Организационно-институциональное измерение

Особенностью развития теорий национальной и международной безопасности в постсоветский период было расширение географии и состава исследовательских центров. В отличие от советского времени, когда разработка этой тематики велась узким кругом элитных учебных заведений (МГИМО и Дипломатическая академия МИД СССР, Университет дружбы народов им. П. Лумумбы), академических и отраслевых НИИ (часто закрытых), к исследовательскому процессу подключились ученые не только из столицы, но и с периферии. Наряду с государственными учреждениями, появились и частные или независимые экспертные центры, обслуживающие различные экономические или политические группы интересов. Можно выделить три основные категории исследовательских центров - вузы, научно-исследовательские институты (РАН и отраслевые) и независимые "мозговые тресты".
Вузы и исследовательские центры при них. В этой категории безусловными лидерами, как и прежде, являются элитные столичные вузы - МГИМО (У) и Дипломатическая академия МИД РФ, МГУ и РУДН. Эти учреждения разрабатывают весь круг проблем, связанных с национальной и международной безопасностью - теоретические проблемы,108 западные и российские школы ТМО,109 исторические аспекты, современные международные режимы безопасности,110 региональные подсистемы международной безопасности,111 роль международных организаций в обеспечении мира и стабильности, контроль над вооружениями и разоружение, миротворчество, международно-правовые аспекты112 и пр. Ими же производится и большая часть учебной литературы по данной проблематике,113 хотя стоит отметить, что специального учебника (или учебно-методического комплекса, который включал бы в себя, помимо учебного пособия, хрестоматию и практикум) по международной безопасности пока не существует. Как правило, этой тематике посвящены лишь главы и разделы учебников по ТМО.
Как уже отмечалось, за последнее десятилетие в регионах также возникли самостоятельные научные центры и школы, активно занимающиеся теоретическими и практическими аспектами международной безопасности.
Так, ученые санкт-петербургских вузов уделяют большое внимание изучению философско-теоретического измерения международной безопасности,114 эволюции понятийного аппарата в данной предметной области, отдельных парадигм западной ТМО,115 военной стратегии отдельных стран и коалиций, взаимосвязи между интеграционными процессами и укреплением международной безопасности,116 роли военной силы в современных международных отношений,117 методов урегулирования локальных конфликтов и пр.
Оригинальные научные направления возникли в нижегородском академическом сообществе. В Нижегородском госуниверситете (и действующих при нем Центре по изучению мира и разрешению конфликтов и Институте стратегических исследований) ведется большая работа по изучению истории систем международной безопасности,118 эволюции зарубежной политической мысли,119 политике отдельных стран в сфере безопасности,120 различным аспектам конфликтологии, разоруженческого процесса,121 взаимосвязи между научно-техническим процессом и вопросами безопасности,122 права международной безопасности123 и пр. В Нижегородском лингвистическом университете (и существующем при нем Центре стратегических и международных исследований) особое внимание уделяется новым (нетрадиционным) измерениям национальной и международной безопасности, взаимосвязям между категориями безопасности, стабильности, устойчивого развития, глобализации, регионализма и субрегионализма.124 Большая работа ведется и по изучению отечественных и зарубежных школ в области национальной и международной безопасности.125
Разработка теоретических и исторических аспектов международной безопасности, изучение политика ряда великих держав в данной сфере ведется в Волгоградском, Иркутском, Томском и Ярославском университетах.126
Научно-исследовательские институты (как относящиеся, так и не относящиеся к системе РАН) также традиционно активны в изучении теоретических и практических аспектов безопасности, эволюции российской внешнеполитической мысли в постсоветский период и пр.127 Учитывая регионально-географический принцип специализации многих НИИ, большая часть их научной продукции посвящена региональным системам безопасности и политике ведущих стран в этой области. Особенно большая работа идет в академических учреждениях - Институте США и Канады, Институте Европы, Институте мировой экономики и международных отношений, Институте Дальнего Востока, Институте востоковедения, Институте экономики и пр. Из российских центров, не относящихся к системе РАН, особо выделяется Российский институт стратегических исследований. Свои вузы и аналитические подразделения имеются в составе МИД, Министерства обороны и разведывательное сообщество РФ.
Независимые "мозговые тресты". Неоспоримым лидером в этой категории учреждений является Совет по внешней и оборонной политике (во главе с С.А. Карагановым), регулярно выпускающий доклады по актуальным вопросам российской национальной и международной безопасности. На прикладных аспектах мировой политики специализируются также Горбачев-фонд, Российский фонд внешней политики, Фонд политических исследований (А.В. Федоров), Фонд "Политика" (В. Никонов), РАУ-корпорация (А. Подберезкин), Институт оборонных исследований (В. Суриков), Фонд политического центризма (С.С. Сулакшин), Международный центр стратегических и политических исследований, Центр политических исследований России (В. Орлов), Центр стратегических оценок (С. Ознобищев и А. Коновалов) и пр.128
Ряд авторитетных научных центров был создан в России при поддержке зарубежных фондов - Московский центр Карнеги (журнал Pro et Contra), Московский общественный научный фонд, московское отделение Института Восток-Запад и пр.
Большую роль в координации научных исследований, а также интеграции российской ТМО в международное интеллектуальное пространство играют Российская ассоциация международных исследований и Российская ассоциация политической науки.
Наличие столь разнообразного академико-экспертного сообщества, ориентирующегося в своей деятельности на различные теоретические подходы и политические силы, делают современные российские дискуссии по вопросам безопасности особенно интересными и содержательными.
Что касается теоретических проблем, занимающих отечественных ученых, особенно важными для них являются две - природа международной безопасности и поиск ее оптимальной модели. Рассмотрим более подробно взгляды российских специалистов на эти вопросы.


Глава 4. Безопасность: теоретические и терминологические аспекты

В ходе десятилетних дебатов российская политическая мысль выработала ряд общих подходов к определению базовых понятий в сфере безопасности. В существующей научной литературе приводятся следующие дефиниции терминов, используемых в увязке с понятием "безопасность".129
Источники опасности - это условия и факторы, которые таят в себе и при определенных условиях сами по себе либо в различной совокупности обнаруживают враждебные намерения, вредоносные свойства, деструктивную природу. По своему генезису имеют естественно-природное, техногенное и социальное происхождение.
По степени вероятности различаются реальная и потенциальная опасности. По характеру адресной направленности и роли субъективного фактора в возникновении неблагоприятных условий можно выделить:
Вызов - совокупность обстоятельств, необязательно конкретно угрожающего характера, но, безусловно, требующих реагировать на них.
Риск - возможность возникновения неблагоприятных и нежелательных последствий деятельности самого субъекта.
Опасность - объективно существующая возможность негативного воздействия на социальный организм, в результате которого ему может быть причинен какой-либо ущерб, вред, ухудшающий его состояние, придающий его развитию нежелательные динамику или параметры (характер, темпы, формы и т.д.). Опасность - вполне осознаваемая, но не фатальная вероятность нанесения вреда кому-либо, чему-либо, определяемая наличием объективных и субъективных факторов, обладающих поражающими свойствами
По уровню (размаху и масштабам возможных негативных последствий) опасности могут быть: международные (глобальные и региональные в смысле регионов мира), национальные, локальные (или региональные в смысле регионов страны) и частные (фирм и личности).
Наконец, опасности можно классифицировать по сферам общественной жизни и видам человеческой деятельности.
Угроза - наиболее конкретная и непосредственная форма опасности или совокупность условий и факторов, создающих опасность интересам граждан, общества и государства, а также национальным ценностям и национальному образу жизни.
Кроме того, с безопасностью связаны также обстоятельства (факторы), которые препятствуют, противодействуют появлению угроз и рисков. Они тоже могут быть преднамеренными или непреднамеренными, сильными или слабыми, тоже могут действовать "здесь-и-теперь" ("защита", "профилактика") или же предположительно ("резервные качества", "страховка").
Различают два типа безопасности: гипотетическое отсутствие опасности, самой возможности каких-либо потрясений, катаклизмов для социума и его реальная защищенность от опасностей, способность надежно противостоять им.
В соответствии с видами опасности, пространственно-географическим взаимодействием социальных организмов связано наличие следующих относительно самостоятельных уровней безопасности: международная глобальная безопасность, международная региональная безопасность, национальная (государственная, страновая) безопасность. Различные аспекты последней подчеркиваются понятиями:
* национальная безопасность;
* национально-государственная безопасность;
* федеральная безопасность;
* общественная безопасность и т.д.
Национальная безопасность - это состояние, при котором в государстве защищены национальные интересы страны в широком их понимании, включающем политические, социальные, экономические, военные, экологические аспекты, риски, связанные с внешнеэкономической деятельностью, распространением оружия массового поражения, а также предотвращения угрозы духовным и интеллектуальным ценностям народа.
Национальная безопасность тесно связана с национальными интересами страны, в том числе и за пределами ее территории. В каждом конкретном случае для ее обеспечения требуются особые методы деятельности, применение соответствующих специальных органов, сил и средства государства.
Национальная безопасность в свою очередь подразделяется на государственную, локальную (региональную) и частную (фирм и личности).
Так как жизнь народа развертывается в различных сферах и в каждой из них возможно действие неблагоприятных факторов, национальная безопасность предстает как многоплановая и многосторонняя характеристика. В содержательном плане в международной и национальной безопасности выделяются следующие ее виды (области проявления и обеспечения):
> политическая;
> экономическая;
> технологическая;
> военная;
> экологическая;
> информационная;
> социальная;
> правовая;
> культурная;
> интеллектуальная;
> демографическая;
> генетическая;
> психологическая и др.
Упрощенная структура (декомпозиция) понятия "безопасность" приведена в схеме 1.
Среди нетрадиционных видов безопасности российские ученые уделяют особое внимание экономической безопасности. Экономическая безопасность понимается ими как составная часть общей системы безопасности страны, основанная на независимости, эффективности и конкурентоспособности экономики.130 Экономическая безопасность связана с защитой общества и государства от внешних и внутренних угроз в сфере экономики. Она поддерживается всеми органами власти и управления через правовые, организационно-экономические, политические и другие меры в целях создания благоприятных условий развития экономики, реализации интересов территории на национальном и международном уровнях.131
Экономическая безопасность рассматривается как в рамках собственно экономики, так и на пересечении с другими сферами - военной, информационной, экологической и др., - и поэтому носит сложный, комплексный характер. Проблематика экономической безопасности включает внутри- и внешнеэкономические, военно-экономические вопросы, защиту научно-технического и интеллектуального потенциала территории; взаимодействие экономики и природы и т.д.
Угроза экономической безопасности может быть определена в конечном виде как некий ущерб, интегральный показатель которого будет выражаться степенью снижения экономического потенциала страны за определенный промежуток времени. Под угрожающим экономической безопасности фактором понимается совокупность условий, препятствующих реализации национальных экономических интересов или создающих опасность сокращения производственного потенциала субъектов хозяйственной деятельности.
Можно выделить следующие угрозы экономической безопасности:
* структурная деформация экономики и её превращение в топливно-сырьевую периферию развитых стран;
* распад научно-технического потенциала;
* потеря продовольственной самостоятельности;
* криминализация жизни;
* потеря управляемости экономикой132.
Проблема экономической безопасности имеет чрезвычайно важный аспект - обеспечение безопасности при проведении региональной политики. Практически все регионы России сталкиваются с множеством острых и сложных проблем - экономических, социальных, этнополитических, экологических, в большей или меньшей степени затронутых кризисными явлениями. К важнейшим из них можно
Схема 1. Структура понятия "безопасность"


Безопасность


виды

Военная Социальная Научно- Политическая Демографическая Генетическая Экологическая
технолог.



Информационная Культурная Интеллектуальная Экономическая Правовая Криминологическая


уровни


Международная Национальная


Глобальная Региональная Государства Общества Региона Частная


Фирмы Личности
отнести экономическую реинтеграцию регионов, состояние транспортного комплекса, региональный монополизм, региональные экономические кризисы и др. Ключевыми проблемами являются:
а) сепаратизм, ведущий к разрушению сложившегося социально-экономического и технологического пространства, сырьевых, товарных и информационных потоков;
б) развитие депрессивных районов;
в) формирование новых полюсов и региональных центров роста (подробнее о структуре угроз экономической безопасности региона см. схему 2).
Регионы должны самостоятельно решать вопросы освоения и использования природных ресурсов, развития торговли, сферы услуг, инфраструктуры регионального и локального значения, использования недвижимости, поддержания правопорядка, развития специальных форм культуры, образования и здравоохранения. При этом необходимо сохранить единое военно-политическое и социально-экономическое пространство, обеспечивающее беспрепятственное перемещение товаров, сырья, трудовых ресурсов.133
Специалисты считают, что для решения проблем региональной экономической безопасности необходимы:
- ускорение работы по законодательно-правовому обеспечению федеративного устройства России на основе реального равноправия ее субъектов, разграничению предметов ведения и полномочий федеральных и региональных органов власти;
- активное противодействие сепаратистской и националистической деятельности в центре и на местах, направленной на политическую и экономическую дезинтеграцию и развал России;
- разработка комплексных мер по выборочной государственной поддержке регионов с наиболее сложными социально-экономическими, демографическими и экологическими условиями, а также депрессивных и кризисных регионов;
- содействие ускоренному социально-экономическому развитию приграничных районов, обустройству новых границ России в увязке с формированием свободных экономических зон и активизацией приграничного регионального сотрудничества;
- регионализация структурной политики государства и учет региональных приоритетов при разработке и реализации целевых федеральных и межгосударственных экономических программ, особенно их инвестиционных разделов;
- оказание федеральной помощи депрессивным районам, а также районам с особыми условиями развития (Север, новые приграничные районы, территории с особым геополитическим положением);
- совершенствование системы бюджетного федерализма, предусматривающего усиление роли территориальных бюджетов в системе государственных финансов при сохранении достаточно сильного федерального бюджета, обеспечивающего единство финансово-бюджетной и налоговой системы страны;
- проведение упреждающих мер социально-экономического характера со стороны федеральных и региональных органов государственной власти по локализации очагов социальной напряженности, особенно связанных с депопуляцией и миграцией населения, спадом производства (в том числе в городах с узкой градообразующей базой и районах с развитым военно-промышленным комплексом), безработицей, кризисом неплатежей;
- формирование нормативно-правовой базы в целях усиления координирующей роли региональных и межрегиональных ассоциаций экономического взаимодействия в совместном решении комплексных экономических и социальных проблем развития сопредельных регионов и их участия в реализации федеральных целевых программ в части, относящейся к территории той или иной ассоциации.134

Схема 2. Структура экономической безопасности региона


Внешнеполитические угрозы Внешнеэкономические угрозы
? Территориальный сепаратизм
? Политические угрозы
? Политическое противостояние
с центром Валютно- Экономические
финансовые
? Отток валютных ? Вытеснение с
Угрозы экономической средств рынка
безопасности региона ? Увеличение внеш- ? Потери внешнего
него долга рынка
? Нефункциональное ? Деградация про-
использование ва- изводств. средств
Внутренние лютных средств ? Криминализация
угрозы экономики


Угрозы в реальном секторе Угрозы в социальной Продовольственные и
сфере энергетические
? Рост безработицы ? Открытость рынка для
? Спад производства Разрушение инвестиционно- ? Снижение жизненного импорта
? Потери рынков инновационного комплекса уровня ? Обострение ценовых
? Потери основных фондов ? Свертывание НИОКР ? Увеличение числен- диспропорций
? Отказ от поддержки ? Сокращение заказов на ности социальных ? Падение производства
предприятий высокотехнологичных иждивенцев энергии
производствах ? Утрата трудовых ? Преобладание импорт-
? Потеря квалифицирован- навыков ной продукции
ных кадров

Наряду с экономическими аспектами региональной безопасности, российские ученые выделяют такие проблемы, как социальная и политическая стабильность, взаимоотношения с федеральным центром, состояние этно-конфессиональных отношений, миграционные процессы, близость (отдаленность) к "горячим точкам" и границам РФ, информационная безопасность, экология и пр.135
Расширение содержательного поля понятия "безопасность" не могло не привести к новым интерпретациям этого термина. В частности российские ученые задались вопросом, насколько правильным является определение безопасности в сугубо негативном плане. Во многих традиционных политологических парадигмах безопасность определяется как отсутствие опасностей или способность актора эффективно встретить и предотвратить потенциальные угрозы. Но подобное определение не содержит позитивного видения безопасности: что же следует после того, как вызовы и угрозы нейтрализованы?
Ряд российских ученых попытался решить эту проблему, введя дифференциацию понятий "стабильность" и "безопасность". По их мнению, стабильность - это ритм жизнедеятельности систем, их пульсация, конфликт позитивных и негативных факторов развития без перехода за границы допустимого, за предельные рамки коммуникации в конфликтной ситуации (например, рамки права). Безопасность - это одновременно и пределы допустимого, и возможность вернуть систему в состояние стабильного, устойчивого развития после воздействия внешних и/или внутренних факторов.136
Другая группа российских ученых считает (вслед за скандинавской школой мирных исследований),137 что безопасность нужно определять как общественный порядок, который обеспечивал бы не только защищенность социума, но и благоприятные условия, которые бы позволяли наиболее полное раскрытие творческих способностей индивида, социальных групп, этносов конфессий и пр.138
Нужно отметить, однако, что подобные подходы к определению безопасности в российской науке пока составляют очевидное меньшинство. Реализм и геополитика, будучи доминирующими парадигмами российской ТМО, не способствуют укоренению этих взглядов и продолжают настаивать на традиционном (т.е. негативном) определении понятия "безопасность".

Глава 5. Природа международной безопасности

Следует отметить, что большинство российских школ ТМО отошло от понимания международной безопасности как феномена, принадлежащего исключительно к военно-политической сфере. Вместо этого устаревшего, узкого подхода укоренилось многомерное, комплексное понимание международной безопасности, включающее не только "жесткие" (военные), но и "мягкие" (невоенные) факторы - экономические, социальные, демографические, экологические, культурные, информационные и прочие вызовы. Причем, такое широкое понимание категории "международная безопасность" свойственно не только для академической среды, но и зафиксировано в официальных документах. Подобный подход к проблеме безопасности содержится, например, в Законе о безопасности РФ 1992 г.,139 а также обоих вариантах Концепции национальной безопасности (КНБ) РФ, принятых в 1997 и 2000 гг.140
Россия на официальном уровне заявила, что в настоящее время не существует угрозы полномасштабной войны, и вообще главным источником опасности для страны являются не внешние, а внутренние угрозы (прежде всего, финансово-экономический кризис, а также национализм и сепаратизм). Лишь с началом второй чеченской войны международный терроризм был упомянут в качестве серьезной внешней угрозы. События 11 сентября 2001 г. подтвердили эту оценку.
Научно-политические элиты России отмечают снижение роли военных и возрастание значимости невоенных факторов обеспечения международной безопасности. Так, при определении контуров формирующейся североевропейской системы безопасности российская дипломатия безусловно отдает приоритет "мягкой" безопасности. По словам российского министра иностранных дел И.С. Иванова, первостепенное внимание должно быть уделено экологии, социальным проблемам, правам человека и национальных меньшинств.141 Российское восприятие международной безопасности в данном регионе разделяется и Евросоюзом. Принятый в июне 2000 г. План действий в рамках Северного измерения общей внешней и оборонной политики ЕС перечисляет следующие приоритеты:
* экология (особенно выбросы в водную и воздушную среды);
* ядерная безопасность;
* энергетическая безопасность;
* необходимость развития человеческих и научных ресурсов;
* здравоохранение и уровень жизни;
* препятствия на пути торговли и инвестиций;
* организованная преступность; и
* Калининград.142
В то же время различные школы по-разному оценивают роль военной силы в современных международных отношениях. Российские официальные документы, включая КНБ и военную доктрину 2000 г., подчеркивают, что при решении международных споров предпочтительны политические и правовые инструменты, военная же сила - этой крайнее средство, которое может применяться только в том случае, если другие методы исчерпаны.143 Однако ряд российских реалистов и геополитиков считает, что военная сила или угроза ее применения остается важным средством обеспечения национальной и международной безопасности. Причем, как показали события последних лет, военная сила может быть использована и в тех случаях, когда нет непосредственной угрозы безопасности западных стран (Босния, Гаити, Косово, Панама, Сомали) или когда эта опасность искусственно преувеличена (Ирак).
В отличие от периода "холодной войны", когда отечественные ученые считали, что безопасность того ли иного субрегиона или региона можно обеспечить только в контексте более широкой системы безопасности - соответственно, региональной или глобальной, ныне все больше укореняется мнение о том, что в современных условиях возможно создание более или менее автономных систем безопасности и на субрегиональном, и региональном уровнях. Например, Северо-восточная Европа, где отсутствуют ярко выраженные военные угрозы, вполне может стать такой зоной безопасности. По словам министра иностранных дел РФ И.С. Иванова, "на севере континента был приобретен уникальный опыт в процессе широкомасштабного и равноправного сотрудничества между странами, которые объединены такими факторами, как география, история, взаимное стремление к укреплению этих отношений и необходимость совместного поиска ответов на вызовы времени. Пример нашего региона должен убедить всех европейцев в возможности укрепления безопасности и стабильности, а также процветания на основе серьезного и равноправного международного сотрудничества. В этом мы видим главную политическую цель концепции Северного измерения".144
Как видим, российские эксперты в области внешней политики, несмотря на отдельные разногласия, во многом сходятся в понимании характера и законов функционировании современной системы международной безопасности.


Глава 6. Операционные модели международной безопасности

Для более детальной характеристики взглядов российских специалистов-международников необходимо рассмотреть те конкретные модели международной безопасности, которые предлагаются ими в ходе дискуссий. Моделирование возможно на основе разных подходов и критериев. В данном исследовании мы рассмотрим лишь два типа моделей (см. схему 3).
Модели международной безопасности, относящиеся к первому типу, конструируются в зависимости от количества субъектов системы безопасности. Выделяются четыре основных модели, конкурирующих между собой:
* Однополярная система безопасности. После распада Советского Союза США остались единственной сверхдержавой, которая, по мнению сторонников подобной модели, пытается нести "бремя" мирового лидерства, дабы не допустить "вакуума силы" в международных отношениях и обеспечить распространение демократии по всему миру. Интересно отметить, что не только реалисты, но и неолибералы не отвергают тезис об оправданности американской гегемонии после окончания "холодной войны". Так, ряд российских либералов ссылается на мнение известного американского политолога Дж. Ная, который считает, что отсутствие лидерства со стороны сверхдержавы плохо и для других стран, ибо в одиночку они не в состоянии справиться со сложными проблемами эпохи глобальной взаимозависимости.145
Однополярная модель предполагает усиление системы военно-политических союзов, ведомых США. Так, НАТО, по мнению либеральных аналитиков, должна обеспечивать стабильность в трансатлантической подсистеме международных отношений, гармонизировать отношения между США и европейскими государствами в стратегической области, обеспечивать американское военное присутствие в Европе и гарантировать недопущение конфликтов на этом континенте.146 США ясно дали понять (и продемонстрировали это на деле в ходе войны на Балканах 1999 г.), что именно НАТО должно стать главным гарантом европейской безопасности. Другие региональные организации - ЕС, ЗЕС, ОБСЕ и пр. - могут лишь играть второстепенную роль в архитектуре европейской безопасности XXI в. В соответствии с новой стратегической концепцией НАТО, принятой весной 1999 г., зона ответственности этого блока расширяется за счет включения в нее сопредельных регионов. Любопытно, что, с точки зрения ряда либеральных экспертов, НАТО не только выполняет задачи военно-политического союза, но и все больше приобретает идентификационно-цивилизационные функции. Членство в НАТО служит своего рода индикатором принадлежности к западной, "демократической" цивилизации. Те же, кто не являются членами НАТО и не имеют шансов войти в эту организацию, относятся к "чужим" и даже враждебным цивилизациям. По выражению одного скандинавского аналитика, по границам НАТО пролегает рубеж между Космосом и Хаосом.147 Российские либералы, по-прежнему считают, что присоединение к НАТО является для России важнейшей задачей в сфере международной безопасности.
После свержения режима Саддама Хусейна некоторые российские эксперты стали утверждать, что с победой США в Ираке окончательно утвердилась однополярная модель мира, и Вашингтон будет фактически единолично править миром и определять способы решения возникающих перед мировым сообществом проблем (лишь для антуража привлекая другие страны или разрешая этим странам действовать самостоятельно только в тех случаях, когда это не задевает американские интересы). По этой причине, настаивают сторонники этого взгляда, России пора отказаться от претензий на роль самостоятельного центра силы и необходимо побыстрее примкнуть к лидеру, те есть к США.148 В противном случае попусту будут потрачены силы и средства на ненужную конфронтацию с Вашингтоном.
Эта группа экспертов не верит в то, что России удастся создать коалиции и союзы с другими ведущими государствами (Германия, Франция, Китай и пр.), которые могли бы эффективно сбалансировать гегемонию США. По их мнению, эти государства преследуют свои эгоистические интересы и, не колеблясь, пожертвуют союзом с Россией, если он перестанет им быть выгодным. В качестве примера приводится позиция Франции и Германии, которые, несмотря на "тройственный союз" с Россией периода иракской войны, не прекратили критику политики Москвы в Чечне, не пошли на смягчение своей торговой политики в отношении России (включая вопрос о приеме РФ в ВТО) и продолжают ужесточать визовый режим в отношении россиян. Пекин же, несмотря на разговоры о российско-китайском "стратегическом партнерстве", вообще остался в стороне от дипломатической схватки вокруг Ирака. Коалиции с этими государствами могут иметь место как временная, тактическая мера (для решения отдельных вопросов), но стратегический ориентир должен оставаться неизменным - американский полюс силы.
Необходимо, однако, отметить, что однополярная модель международной безопасности подвергается обоснованной критике как в России, так и в самих США. Российские критики однополюсной модели ссылаются на мнение ряда американских специалистов, которые полагают, что США просто не имеют необходимых ресурсов для выполнения функций мирового лидера.149 Они также обращают внимание на то, что американское общественное мнение также весьма сдержанно относится к этой идее, ибо осознает, что подобная роль требует существенных финансовых затрат. Другие центры силы - ЕС, Япония, Россия, Китай - также высказывают свое неприятие американской гегемонии (в открытой или завуалированной форме). Кроме того, основной инструмент осуществления американского лидерства - военно-политические альянсы - плохо приспособлен для решения современных проблем. Эти союзы были созданы в период "холодной войны", и их главным предназначением было предотвращение военных угроз. Многие аналитики - российские и зарубежные - считают, что для адекватного ответа на вызовы из области "мягкой безопасности" (финансово-экономические кризисы, экологические катастрофы, терроризм, наркобизнес, незаконная миграция, информационные войны и пр.) военная машина, унаследованная из прошлого, просто не годится.150
* "Концерт держав". Некоторые специалисты предлагают в качестве наилучшей модели международной безопасности союз нескольких великих держав (по образцу Священного союза, определявшего устройство Европы после завершения наполеоновских войн), которые могли бы взять на себя ответственность как за поддержание стабильности в мире, так и за предотвращение и урегулирование локальных конфликтов. Достоинство "концерта держав", по мнению сторонников этой концепции, заключается в его лучшей управляемости и, соответственно, большей эффективности, ибо в рамках такой конструкции легче согласовать позиции и принять решение, чем в организациях, насчитывающих десятки или даже сотни (ООН) членов.
Правда, между российскими экспертами существуют разногласия по поводу состава такого "концерта". Если одни специалисты предлагают сформировать этот союз на базе "восьмерки" высокоразвитых индустриальных держав" (особенно влиятельной эта точка зрения стала после окончания войны в Ираке), то другие настаивают на непременном участии Китая и Индии.151
Однако критики данной модели указывают, что она дискриминационна по отношению к малым и средним государствам. Система же безопасности, созданная на основе диктата нескольких сильных государств, не будет легитимной и не будет пользоваться поддержкой большинства членов мирового сообщества. Кроме того, эффективность этой модели может быть подорвана соперничеством между великими державами или выходом из союза одного или нескольких его членов.152
* Многополярная модель. Ряд ученых, по своим убеждениям близких к реализму, считает, что в период после окончания "холодной войны" на деле сложилась не одно-, а многополярная система международных отношений. Лидерство США во многом является мифическим, иллюзорным, ибо такие акторы, как ЕС, Япония, Китай, Индия, АСЕАН, Россия, признавая мощь США, все же проводят свой курс в международных делах, часто несовпадающий с американскими интересами. Росту влияния этих центров силы способствует тот факт, что меняется сама природа силы в международных отношениях. На передний план выдвигаются не военные, а экономические, научно-технические, информационные и культурные составляющие этого феномена. А по этим показателям США не всегда являются лидером. Так, по экономическому и научно-техническому потенциалу ЕС, Япония и АСЕАН вполне сопоставимы с США. Например, по объему помощи развивающимся странам Япония сравнялась с США (10 млрд. долл. ежегодно).153 В военной сфере ЕС также проявляет все большую строптивость, приняв концепцию общей внешней политики и политики в области безопасности, превратив ЗЕС в свой военный инструмент и начав формирование европейской армии. Китай, осуществляющий широкомасштабную программу модернизации своих вооруженных сил, по оценкам специалистов, превратится к 2020 г. в одну из ведущих военных держав не только АТР, но и всего мира.154
Сторонники многополярности настаивают на том, чтобы США признали необоснованность своих претензий на мировое лидерство и начали партнерский диалог с другими центрами силы. Идеи многополярности особенно популярны в российском политическом и академическом истеблишменте и даже возведены в ранг официальной внешнеполитической доктрины в обоих вариантах КНБ.
Оппоненты многополярности (в основном из лагеря либералов и глобалистов) подчеркивают, что подобная модель не принесет стабильности в международных отношениях. Ведь она исходит из видения системы международных отношений как поля вечной конкуренции между "центрами силы". А это, в свою очередь, неизбежно приведет к конфликтам между последними и постоянным переделам сфер влияния.155
* Глобальная (универсальная) модель. Сторонники этой концепции исходят из тезиса о том, что международная безопасность может быть по-настоящему обеспечена лишь только на глобальном уровне, когда все члены мирового сообщества принимают участие в ее создании. По одной версии, создание этой модели возможно только тогда, когда все страны и народы будут разделять некий минимум общечеловеческих ценностей и возникнет глобальное гражданское общество с единой системой управления.156 Менее радикальные варианты данной концепции сводятся к тому, что подобная модель явится результатом постепенной эволюции уже существующей системы режимов международной безопасности и организаций при ведущей роли ООН.157
Подобная концепция популярна в основном среди различных школ российских глобалистов, но на уровне политических элит она не пользовалась особым влиянием. Противники этой модели в основном критикуют ее за "наивность", "романтизм", "нереалистичность", отсутствие продуманного механизма создания подобной системы безопасности.158
Из описанных выше четырех моделей в российском внешнеполитическом мышлении доминирует многополярная модель.
Второй тип моделей международной безопасности определяется характером отношений между участниками подобных систем безопасности. Дискуссии шли в основном вокруг трех моделей - коллективной, всеобщей и кооперационной.
* Коллективная безопасность - понятие, появившееся в мировом политическом лексиконе и укоренившееся в дипломатической практике еще в 1920-30-е гг., когда предпринимались попытки создать механизм предотвращения новой мировой войны (в основном на базе Лиги Наций).
Главными элементами коллективной безопасности является наличие группы государств, объединенных общей целью (защита своей безопасности), и система военно-политических мер, направленных против потенциального противника или агрессора.159 В свою очередь могут быть различные виды коллективной безопасности, отличающиеся друг от друга тем, какой тип межгосударственной коалиции положен в ее основание и какие цели ставят перед собой участники системы коллективной безопасности. Это может быть организация государств, имеющих сходное общественно-политическое устройство, общие ценности и историю (например, НАТО, Организация Варшавского договора, Европейский Союз, СНГ и пр.). Коалиция может возникнуть и по причине внешней опасности, угрожающей безопасности группе совершенно разнотипных государств, но заинтересованных в коллективной защите от общего врага.
В целом же коллективная безопасность фокусирует внимание на военно-стратегических проблемах и не нацелена на решение других аспектов международной безопасности (экономического, общественного, экологического и других измерений). Это ограничивает возможности использования данной модели в современных условиях. Тем не менее в 1990-е гг. наблюдался подъем интереса к этой модели среди российских ученых и политиков, обусловленный динамикой развития СНГ, а также внешними угрозами (расширение НАТО, исламский фундаментализм, локальные конфликты в сопредельных регионах и пр.).160 Неслучайно, Ташкентский договор 1992 г был назван Договором о коллективной безопасности.
* Всеобщая безопасность - понятие, впервые появившееся в докладе Комиссии Пальме 1982 г. и ставшее популярным в нашей стране еще в советский период (особенно в рамках НПМ). Ряд глобалистских школ придерживается этой концепции до сих пор.
Эта концепция призвана подчеркнуть многомерный характер международной безопасности (включая не только традиционную "жесткую", но и "мягкую" безопасность),161 а также необходимость учета законных интересов не только узкой группы государств, но и всех членов мирового сообщества. Институциональную основу всеобщей безопасности должны составлять не только и не столько военно-политические альянсы (как в случае с коллективной безопасностью), сколько глобальные организации типа ООН. Несмотря на то, что в эвристическом смысле концепция всеобщей безопасности представляет значительный шаг вперед по сравнению с коллективной безопасностью, ей присущ ряд недостатков: некоторая расплывчатость определения международной безопасности (понятие безопасности стало синонимом общественного блага), отсутствие приоритетов, техническая непроработанность, слабое институциональное подкрепление и связанная с этим трудность воплощения на практике.
* Кооперационная безопасность - модель, ставшая популярной с середины 1990-х гг.162 Эта модель, по мнению ее сторонников, сочетает в себе лучшие стороны двух предыдущих концепций. С одной стороны, она признает многомерный характер международной безопасности, а с другой - устанавливает определенную иерархию приоритетов и нацеливает субъектов международной деятельности на решение первоочередных задач. Модель кооперационной безопасности отдает предпочтение мирным, политическим средствам решения спорных вопросов, но в то же время не исключает применения военной силы (не только как последнее средство, но и как инструмент превентивной дипломатии и миротворчества).163 Она поощряет сотрудничество и контакты между государствами, принадлежащими к разным типам общественного и цивилизационного устройства, и вместе с тем может опираться на существующую систему военно-политических союзов при решении конкретных вопросов. Наконец, признавая государство-нацию в качестве основного субъекта международной деятельности, эта концепция, тем не менее, большое внимание уделяет использованию потенциала международных и транснациональных организаций.164
В то же время разработка модели кооперационной безопасности еще далека от своего завершения. Не до конца ясны ее многие конкретные параметры: какие институты должны стать ядром новой системы международной безопасности, каковы природа силы и границы ее использования в современных международных отношениях, каковы перспективы национального суверенитета, как сложится судьба существующих военно-политических альянсов, как предотвратить возрождение блоковой политики и скатывание нынешней системы международных отношений к хаосу и т.д.? Внушают опасение и попытки некоторых государств и коалиций (США и НАТО) интерпретировать понятие кооперационной безопасности в выгодном для себя смысле и построить не равноправную, а иерархичную систему международных отношений.
Оценивая популярность этих трех моделей, отметим, что поначалу российская внешнеполитическая мысль склонялась поочередно к концепциям коллективной и всеобщей безопасности. Однако после событий 11 сентября 2001 г., приведшим к созданию широкой международной антитеррористической коалиции (с активнейшим участием России), появились признаки того, что российские внешнеполитические и интеллектуальные элиты проявляют склонность к кооперационной модели. Несмотря на временное охлаждение отношений между Россией и США из-за иракской войны, сотрудничество по таким глобальным вопросам, как нераспространение оружия массового уничтожения, сокращение военных потенциалов и разоружение, борьба с международным терроризмом, организованной преступностью, наркобизнесом, по-прежнему продолжается, а по некоторым направлениям, набирает обороты.



Схема 3. Модели международной безопасности




Международная безопасность




по количеству субъектов


• однополярная

• "концерт держав"

• многополярная

• глобальная (универсальная)



по характеру отношений между акторами


• коллективная

• всеобщая

• кооперационная

Заключение

В случае с концепциями национальной и международной безопасности российская внешнеполитическая мысль претерпела серьезные изменения за последние десять-пятнадцать лет. От идеологического унитаризма (основанного на господстве марксизма-ленинизма) она перешла к мировоззренческому многообразию и интеллектуальной свободе. Ныне в России представлены все основные парадигмы ТМО, каждая из которых имеет свою точку зрения на вопросы национальной и международной безопасности. Несмотря на очевидное господство политического реализма и геополитики, другие школы тоже имеют возможность свободно излагать свои взгляды и бороться за влияние на внешнеполитическую элиту и механизм принятия решений.
Вместе с тем, необходимо отметить, что, несмотря на остроту постсоветской дискуссии по вопросам безопасности, она не приобрела деструктивного или национал-шовинистического характера. Наоборот, она имеет вполне конструктивную направленность, и даже наметилась тенденция к определенному консенсусу между различными школами. Так, все они исходят из многомерного и многоуровневого понимания как национальной, так и международной безопасности. Согласны они между собой и в отношении возрастающей роли факторов "мягкой" (невоенной безопасности). В противоположность советскому периоду для большинства российских школ ТМО защита национальных интересов в сфере безопасности является важным приоритетом. Они также не приемлют однополярную структуру международной безопасности, считая, что Россия, наряду с другими государствами, могла бы внести свой достойный вклад в создание более стабильного и предсказуемого мира.
В то же время между российскими внешнеполитическими школами существуют серьезные противоречия по таким вопросам, как природа и оптимальная модель международной безопасности, роль военной силы в международных отношениях, оценка различных режимов международной безопасности и поведения различных держав и международных организаций, приоритеты российской политики в области безопасности и пр. Такая полифония является нормальной для демократического дискурса и, видимо, сохранится и в будущем (хотя различные школы могут меняться местами по степени влиятельности).
Необходимо отметить, что российская ТМО пока не преодолела переходный период и, соответственно, характерные для него явления. Так, российские исследователи во многом продолжают быть зависимыми от западных методологических подходов и концепций международной безопасности, им по-прежнему не хватает своего "лица" в этой сфере. Сохраняется определенная изолированность российских специалистов-международников (особенно работающих на периферии) от самых передовых течений современной зарубежной политической мысли. В свою очередь это приводит к господству так называемой модели "догоняющего роста", обрекающей российскую ТМО на следование в кильватере западной науки. Недостаточна степень координации и институционализации действий исследователей в области международной безопасности. Представляется, что именно по этим направлениям (для решения этих проблем) и пойдет дальнейшая работа отечественных специалистов-международников.

SUMMARY



This study examines the Russian post-Soviet security discourse. Particularly, it aims at exploring the following research questions:
* Description of Russian post-Communist foreign policy schools - Atlanticism, Eurasianism, geopolitics, realism, liberalism, globalism and post-positivism.
* Russian definitions of national and international security.
* Russian perspectives on the future of the world order and models of international security.
* The institutional/organisational dimension of Russian security studies - the main research centres (Moscow-based and peripheral), principal themes and problematique.
Several conclusions emerged from this analysis.
First, Russian security studies have experienced a very quick and dramatic transformation from a discipline dominated by Marxist ideology to multiparadigmatic discourse. All main paradigms are represented in Russia - realism/geopolitics, liberalism/idealism, globalism and post-positivism.
Second, although the realist/geopolitical school is currently dominating the discipline, other paradigms (particularly, liberalism, globalism and post-positivism) do exist and are producing some alternatives to the prevailing paradigm. It appears that in the foreseeable future the Russian security discourse will look like a polyphony rather than monophony or cacophony.
Third, the mainstream of Russian security studies has managed to avoid xenophobic/extremist views on international affairs and develop more or less moderate and well-balanced concepts.
Fourth, the Russian authors have taken great strides in exploring research problems such as arms control and military history, present-day Russian security policies in various regions and so on. However, Russian scholarship still lacks profound theoretical works in this field. To some extent, Russian security studies are still isolated from the world security discourse and many Russian scholars (especially in the peripheral research centres) are not informed on the newest security theories and ideas.
Fifth, Russian security studies have changed its status by being transformed from an elitist discipline to a "normal" one. In contrast with the Soviet past when security studies have been developed mainly by military specialists and a small group of academics (close to the Communist party leadership), now security issues are widely discussed not only by political and military elites but also by scholars and broad public.
Finally, the "democratisation", "demonopolisation" and "normalisation" of security studies has had many implications at the institutional level: the number of research centres dealing with international studies has dramatically increased, new regional centres and schools have emerged. This made Russian security studies even more diverse and interesting.











А.А. Сергунин



РОССИЙСКАЯ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ: ПРОБЛЕМЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ И МЕЖДУНАРОДНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ



Монография



Редактор Л.П. Шахрова
Лицензия ЛР N 020073 от 20.06.1997
Подписано в печать Формат 60х90 1/16. Бумага офсетная. Печать офсетная. Гарнитура Таймс. Усл. печ. л. 6.
Тираж 500. Заказ № Цена договорная.
______________________________________________________________
Нижегородский государственный лингвистический университет
имени Н.А. Добролюбова
603155, Н. Новгород, ул. Минина, 31а
______________________________________________________________
Типография ННГУ. 603000, Н. Новгород, ул. Б. Покровская, 37

1 Соответствующая дисциплина предусмотрена в Государственном образовательном стандарте 2000 г. по специальности "международные отношения", но она не относится к числу обязательных и читается лишь в немногих вузах.
2 См., например: Арбатов Г.А. Идеологическая борьба в современных международных отношениях. М., 1970.
3 Поздняков Э.А. Системный подход и международные отношения. М., 1976; Процесс формирования и осуществления внешней политики капиталистических стран. Под ред. В.И.Гантмана. М., 1981; Система, структура и процесс развития современных международных отношений. Под ред. В.И.Гантмана. М., 1984.
4 Мурадян А.А. Буржуазные теории международной политики. М., 1988; Современные буржуазные теории международных отношений. Под ред. В.И.Гантмана. М., 1976; США: политическая мысль и история. Под ред. Н.Н.Яковлева. М., 1976.
5 Кукулка Ю. Проблемы теории международных отношений. М., 1980; Санакоев Ш.П., Капченко Н.И. О теории внешней политики социализма. М., 1978; Современные буржуазные теории международных отношений. Под ред. В.И.Гантмана. М., 1976.
6 Иванченко Н.С. Природоохранительный аспект международно-правововой проблемы разоружения. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1983; Милитаризм и разоружение. Справочник. М.: Политиздат, 1984; Мир и разоружение. Под ред. П.Н.Федосеева. М.: Наука, 1986; Петровский В.Ф. Разоружение: концепция, проблемы, механизм. М.: Прогресс, 1982; Фарамазян Р. Разоружение и экономика. М.: Прогресс, 1982.
7 Громыко А.А., Ломейко В.Б. Новое мышление в ядерный век. М., 1984; Горбачев М.С. Перестройка для нашей страны и всего мира. М.: Политиздат, 1987.
8 Антюхина-Московченко В.И., Злобин А.А., Хрусталев М.А. Основы теории международных отношений. М., 1988; В поисках равновесия. Экология в системе социальных и политических приоритетов. М.: Международные отношения, 1992; Иванченко Н.С. Природоохранительный аспект международно-правововой проблемы разоружения. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1983; Колбасов О.С. Международно-правовая охрана окружающей среды. М.: Международные отношения, 1982; Его же. Экология: политика и право. М.: Прогресс, 1983.
9 Глобальные проблемы современности и сотрудничества в ходе их решения. Берлин: МИСОН, 1987; Горбачев М.С. Перестройка для нашей страны и всего мира. М.: Политиздат, 1987: Громыко А.А., Ломейко В.Б. Новое мышление в ядерный век. М., 1984; Политика силы или сила разума? Гонка вооружений и международные отношения. М., 1989; Социально-философские аспекты современных международных отношений. Под ред. В.В.Мшвениерадзе. М., 1987; США и проблемы сокращения вооружений. Ядерно-космический аспект: 80-е годы. М.: Наука, 1988.
10 Барсегов Ю.Г. Мировой океан: право, политика, дипломатия. М.: Международные отношения, 1983; Блищенко И.П., Солнцева М.М. Мировая политика и международное право. М., 1991; Внешняя политика капиталистических стран М., 1983; Внешняя политика СССР. Проблемы теории и практики. Под ред. С.Л.Тихвинского. М., 1986; Карпец И. Преступления международного характера. М.: Прогресс, 1983; Ковалев Э.В., Малышев В.В. Террор: вдохновители и исполнители. М.: Политиздат, 1984; Колобов О.А., Корнилов А.А., Макарычев А.С., Сергунин А.А. Процесс принятия внешнеполитических решений: исторический опыт США, государства Израиль и стран Западной Европы. Н.Новгород, 1992; Колосов Ю.М., Сташевский С.Г. Борьба за мирный космос: правовые вопросы. М.: Международные отношения, 1984; Кукулка Ю. Проблемы теории международных отношений. М., 1980; Маркушина В.И. ООН и международное научно-техническое сотрудничество. М.: Наука, 1983; Международная безопасность и Мировой океан. Под ред. Л.А.Иванащенко и Ю.М.Колосова. М.: Наука, 1982; Международно-правовые проблемы освоения космоса. М.: ИНИОН АН СССР, 1983; Международный порядок: политико-правовые аспекты. М., 1986; Международный терроризм и ЦРУ. М.: Прогресс, 1982; Механизм формирования внешней политики США. М., 1986; Механизм формирования и осуществления внешней политики империалистических государств в ХХ в. Под ред. О.А.Колобова. Горький, 1988; Милитаризм и разоружение. Справочник. М.: Политиздат, 1984; Мир и разоружение. Под ред. П.Н.Федосеева. М.: Наука, 1986; Петровский В.Ф. Разоружение: концепция, проблемы, механизм. М.: Прогресс, 1982; Поздняков Э.А. Внешнеполитическая деятельность и межгосударственные отношения. М., 1986; Поздняков Э.А. Системный подход и международные отношения. М., 1976; Процесс формирования и осуществления внешней политики капиталистических стран. Под ред. В.И.Гантмана. М., 1981; Разоружение. Справочник. М.: Политиздат, 1979; Родионов К.С. Интерпол: миф и действительность. М.: Международные отношения, 1982; Процесс формирования и осуществления внешней политики капиталистических стран. Под ред. В.И.Гантмана. М., 1981; Решетников Ф.М. Правовые системы стран мира. Справочник. М., 1993; Санакоев Ш.П., Капченко Н.И. О теории внешней политики социализма. М., 1978; Сергеев А.В. Наука и внешняя политика. М., 1967; Система, структура и процесс развития современных международных отношений. Под ред. В.И.Гантмана. М., 1984; Современная внешняя политика США. М., 1984; Фарамазян Р. Разоружение и экономика. М.: Прогресс, 1982; Тюлин И.Г. Внешнеполитическая мысль современной Франции. М., 1988; Хозин Г.С. Могущество и бессилие. Научно-техническая революция и политика империализма. М.: Международные отношения, 1986; Его же. США: космос и политика. М.: Наука, 1987.
11 Арбатов Г.А. Идеологическая борьба в современных международных отношениях. М., 1970; Мурадян А.А. Буржуазные теории международной политики. М., 1988; Современные буржуазные теории международных отношений. Под ред. В.И.Гантмана. М., 1976; США: политическая мысль и история. Под ред. Н.Н.Яковлева. М., 1976.
12 Основные положения военной доктрины Российской Федерации // Известия, 1993, 18 ноября; Красная звезда, 1993, 19 ноября.
13 Концепция национальной безопасности Российской Федерации // Российская газета, 1997, 26 декабря, с. 4-5.
14 Crow S. The Making of Foreign Policy in Russia under Yeltsin. Munich/ Washington, DC: Radio Free Europe/Radio Liberty Research Institute, 1993, p. 2.
15 Simes D. Reform Reaffirmed // Foreign Policy, No. 90 (Spring 1993), pp. 48-53.
16 Arbatov A.G. Russia's Foreign Policy Alternatives // International Security, Vol. 18, No. 2 (Fall 1993), pp. 9-14.
17 Malcolm N., Pravda A., Allison R., Light M. Internal Factors in Russian Foreign Policy. New York: Oxford University Press, 1996, p. 34.
18 Rosenau J.N. Order and disorder in the study of world politics // Globalism versus realism: international relations' third debate. Ed. by Maghroori R., Ramberg B. Boulder, Co.: Westview Press, 1982, pp. 1-7; Сергунин А.А., Макарычев А.С. Современная западная политический мысль: "постпозитивистская революция". Нижний Новгород: Нижегородский лингвистический университет, 1999.
19 См. подробнее: Malhotra V.K., Sergounin A.A. Theories and approaches to international relations. New Delhi: Anmol Publications, 1998, pp. 329-420.
20 Подробнее об эволюции российской внешнеполитической мысли в посткоммунистический период см.: Сергунин А.А. Российская внешнеполитическая мысль и война на Балканах // Балканский кризис: истоки, состояние, перспективы / Под ред. В.С. Павлова. Н. Новгород: Издательство ННГУ, 2000, с. 159-173; Malhotra V.K., Sergounin A. Op. cit., pp. 329-420.
21 A Transformed Russia in a New World // International Affairs (Moscow), Vol. 38, no. 4-5, April-May, p. 86.
22 Тренин Д.В. Realpolitik и реальная политика // Независимое военное обозрение, 1-7 октября 1999, № 38, с. 1, 4.
23 Макаров Д. Расширение НАТО подтолкнет Россию к реформам // Аргументы и факты, 1997, № 22, с .9.
24 Kozin V. New Dimensions of NATO // International Affairs (Moscow), March 1993, p. 57; Kortunov A. NATO Enlargement and Russia: In Search of an Adequate Response // David G. Haglund (ed.) Will NATO Go East? The Debate Over Enlarging the Atlantic Alliance. Kingstone, Ont.: Queen's University, 1996, pp. 74-75; Чуркин В. У России с НАТО никогда не было конфликтов // Сегодня, 25 апреля 1995; Макаров Д. Расширение НАТО подтолкнет Россию к реформам, с. 9
25 О связях между оригинальной и современной версиях "евразийства" см. подробнее: Shlapentokh D.V. Eurasianism: Past and Present // Communist and Post-Communist Studies, 1997, vol. 30, no. 2, pp. 129-151; Sergounin A.A. Russian Post-Communist foreign policy thinking at the cross-roads: changing paradigms // Journal of International Relations and Development, September 2000, pp. 218-222.
26 Станкевич С. Держава в поисках себя // Независимая газета, 1992, 28 марта, с. 4; Stankevich S. Russia in Search of Itself // The National Interest, Summer 1992, pp. 47-51.
27 Правда, некоторые "евразийцы" считали, что Россия - не просто "мост" между Востоком и Западом, а сама является особой ("третьей") цивилизацией, развивающейся по своему пути.
28 Travkin N. Russia, Ukraine, and Eastern Europe // S. Sestanovich (ed), Rethinking Russia's National Interests. Washington, DC: Center for Strategic and International Studies, 1994, pp. 34-35.
29 Travkin N. Russia, Ukraine, and Eastern Europe, pp. 34-35; Pleshakov K. Russia's Mission: the Third Epoch // International Affairs (Moscow), 1993, January, pp. 22-23.
30 Stankevich, S. Toward a New "National Idea" // S. Sestanovich (ed), Rethinking Russia's National Interests. Washington, DC: Center for Strategic and International Studies, 1994, p. 24.
31 Stankevich, S. Toward a New "National Idea", p. 31-32.
32 Stankevich, S. Toward a New "National Idea", p. 28.
33 Цит. по: Malcolm N. New Thinking and After: Debate in Moscow about Europe // N. Malcolm (ed), Russia and Europe: An End to Confrontation? London and New York: Pinter Publishers for The Royal Institute of International Affairs, 1994, p. 167.
34 Stankevich, S. Toward a New "National Idea", pp. 25-26.
35 Концепция внешней политики Российской Федерации // Дипломатический вестник, 1993, январь, с. 3-23.
36 Pozdnyakov E. Russia is a Great Power // International Affairs (Moscow), January 1993, p. 6.
37 Поздняков Э.А. Философия политики. М.: Палея, 1994, т. 2, с. 102.
38 Zagorski A. Russia and Europe // International Affairs (Moscow), January 1993, p. 49.
39 Подберезкин А.И. Вашингтон и Москва меняют ориентиры, с. 3.
40 Предвыборная платформа ЛДПР // НГ-сценарии, № 6, 1999, с. 4.
41 Арбатов А.Г. НАТО - главная проблема для европейской безопасности // Независимая газета, 16 апреля 1999, с. 8.
42 Арбатова Н.К. Самый тягостный урок последнего времени // Независимая газета, 6 апреля 1999, с. 3.
43 Подберезкин А.И. Вашингтон и Москва меняют ориентиры // Независимая газета, 11 января 2000, с. 3.
44 Mackinder H.J. Democratic Ideals and Reality: A Study in the Politics of Reconstruction. New York: Henry Holt, 1919, p. 186.
45 Поздняков Э.А. Философия политики, т. 2, с. 282.
46 Поздняков Э.А. Философия политики, т. 2, с. 282.
47 Spykman N.J. The Geography of the Peace. New York: Harcourt, Brace, 1944, p. 43.
48 Strausz-Hupe R. Geopolitics. The Struggle for Space and Power. New York: Putnam's, 1942, p. 195.
49 Cohen S.B. Geopolitics in the New World Era: A New Perspective on an Old Discipline // George J. Demko and William B. Wood (eds.). Reordering the World: Geopolitical Perspectives on the 21st Century. Boulder: Westview Press, 1994, p. 28.
50 Об оценках геополитической значимости этих регионов см. подробнее: М. Титаренко. С новыми подходами навстречу XXI веку (Россия, Китай, Япония и США в АТР) // Проблемы Дальнего Востока, 1997. N 1. С. 4-9; Сергунин А.А. В поисках новой американской стратегии в Азии // США - экономика, политика, идеология, 1996, № 6, с. 16-27; East Asia policy. Roundtable before the Committee on Foreign Affairs and its Subcommittee on Asia and the Pacific. House of Representatives. 103rd Congress. 2nd session. June 15, 1994. Wash.: US GPO, 1994. P. 51; US Interests in the Central Asian Republics. Hearing before the Subcommittee on Asia and the Pacific of the Committee on International Relations. House of Representatives. 105 Congress, 2nd Session. February 12, 1998. Washington, DC: US Government Printing Office, 1998, pp. 32, 58-59.
51 Поздняков Э.А. Философия политики, т. 2, с. 279.
52 Подберезкин А.И. Вашингтон и Москва меняют ориентиры, с. 3.
53 Дежин Е. Противовес связям с НАТО // Независимое военное обозрение, 9-15 апреля 1999, № 13, с. 4; Адамишин А.Л. Наш ответ Америке // Независимая газета, 19 октября 1999, с. 8; Рогов С.М. Россия между Европой и Азией: поиск стратегии // Независимая газета, 7 декабря 2000, с. 12-13.
54 Bogomolov O.T. Russia and Eastern Europe // R.D. Blackwill and S.A. Karaganov (eds) Damage Limitation or Crisis? Russia and the Outside World. Washington/London: Brassey's, Inc., p. 142.
55 Коликов Н. Россия в контексте глобальных перемен // Свободная мысль, 1994, № 2-3, с. 12.
56 Красин Ю. Национальные интересы: миф или реальность? // Свободная мысль, 1996, № 3, с. 5.
57 National Interests in Russian Foreign Policy // International Affairs (Moscow), 1996, Vol. 42, No. 2, February, p. 6.
58 Красин Ю. Национальные интересы: миф или реальность? с. 9.
59 Уткин А. Национализм и будущее мирового сообщества // Свободная мысль, 1995, № 3, с. 78-86; его же. Россия и Запад: проблемы взаимного восприятия и перспективы строительства отношений. М.: Российский исследовательский фонд, 1995, с. 51-52.
60 Коликов Н. Россия в контексте глобальных перемен, с. 9; Красин Ю. Национальные интересы: миф или реальность? с. 11-12.
61 Красин Ю. Национальные интересы: миф или реальность? с. 12.
62 Шахназаров Г.Х. Восток и Запад: самоидентификация на переломе веков // Свободная мысль, 1996, № 8, с. 79.
63 Арцибасов И.Н., Егоров С.А. Вооруженный конфликт: право, политика, дипломатия. М., 1989; Доронина Н.И. Международный конфликт. М., 1981; Егоров Е.В. США в международных кризисах. М., 1988; Журкин В.В. США и международно-политические кризисы. М., 1975; Кременюк В.А. Кризисная стратегия на службе империализма. Киев, 1979; Кременюк В.А. США и конфликты в странах Азии. М., 1979; Локальные войны. История и современность. М., 1981; Международные конфликты. Под ред. В.В.Журкина и Е.М.Примакова. М., 1972; Международные конфликты современности. Под ред. В.И.Гантмана. М., 1983; Иванченко Н.С. Природоохранительный аспект международно-правововой проблемы разоружения. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1983; Колосов Ю.М., Сташевский С.Г. Борьба за мирный космос: правовые вопросы. М.: Международные отношения, 1984; Милитаризм и разоружение. Справочник. М.: Политиздат, 1984; Мир и разоружение. Под ред. П.Н.Федосеева. М.: Наука, 1986; Петровский В.Ф. Разоружение: концепция, проблемы, механизм. М.: Прогресс, 1982; Политика силы или сила разума? Гонка вооружений и международные отношения. М., 1989; Попелло С.А. Конверсия: социальное измерение. М.: Профиздат, 1991; Разоружение. Справочник. М.: Политиздат, 1979; США и проблемы сокращения вооружений. Ядерно-космический аспект: 80-е годы. М.: Наука, 1988; Фарамазян Р. Разоружение и экономика. М.: Прогресс, 1982; Хозин Г.С. Могущество и бессилие. Научно-техническая революция и политика империализма. М.: Международные отношения, 1986; Его же. США: космос и политика. М.: Наука, 1987.
64 Kremenyuk, V.A. Conflicts In and Around Russia: Nation-Building in Difficult Times. Westport, Conn./London: Greenwood Press, 1994, p. 40.
65 US and Russian policymaking with respect to the use of force. Ed. by J.R. Azrael and E.A. Payin. Santa Monica, Ca.: RAND, 1996.
66 AFB-INFO, 1995, no. 2, p. 8.
67 Хрусталев М.А. Теория политики и политический анализ. М.: МГИМО, 1991; Тюлин И.Г. Политическая наука: возможности и перспективы междисциплинарного подхода. М.: МГИМО, 1991; Tyulin I.G. Theory and Practice in Foreign Policy Making: National Perspectives on Academics and Professionals in International Relations. London: Pinter Publishers Ltd, 1994; Лебедева М.М. Политическое урегулирование конфликтов: подходы, решения, технологии. М.: Аспект Пресс, 1997; Загорский А.В., Лукас М. Россия перед европейским вызовом. М.: МГИМО, 1993; Solodovnik S. Crisis Management in the CIS: Whither Russia? Baden-Baden: Nomos Verlagsgesellschaft, 1995; Торкунов А.В. Корейская проблема: новый взгляд. М.: АНКИЛ, 1995; Богатуров А.Д. Великие державы на Тихом океане. М.: Конверт-МОНФ, 1997).
68 Колобов О.А., Корнилов А.А., Сергунин А.А. Документальная история арабо-израильского конфликта. Н. Новгород: Издательство ННГУ, 1991; Kolobov O.A., Kornilov A.A., Makarychev A.S., Sergounin, A.A. Russia and the Problems of Global Stability. Nizhny Novgorod: University of Nizhny Novgorod Press, 1992; Хохлышева О.О. Разоружение, безопасность, миротворчество: глобальный масштаб. Н. Новгород: Издательство ННГУ, 2000; Хохлышева О.О. Проблемы войны и мира в ХХ веке. Хрестоматия, в 2-х тт. Н. Новгород: Издательство ННГУ, 2000; Malhotra V.K., Sergounin A.A. Theories and Approaches to International Relations. New Delhi: Anmol Publications Pvt. Ltd., 1998; Сергунин А.А. Североевропейские центры изучения проблем мира // Мировая экономика и международные отношения, 1994, № 6, с. 132-136; Sergounin A.A. Conversion in Russia: the Regional Implications // B. Moller and L. Voronkov (eds), Defence Doctrines and Conversion, Aldershot: Dartmouth, 1996, pp. 92-102.
69 См., например: Пути мира на Северном Кавказе / Под ред. В.А. Тишкова. М.: Институт этнологии и антропологии РАН, 1999.
70 Общественные перемены и культура мира. М: Издательство "Весь мир", 1998
71 A Transformed Russia in a New World // International Affairs (Moscow), Vol. 38, no. 4-5, April-May, p. 98.
72 Закон Российской Федерации о безопасности // Российская газета, 6 мая 1982, с. 5; Концепция национальной безопасности Российской Федерации // Российская газета, 26 декабря 1997 г., с. 4-5; Концепция национальной безопасности Российской Федерации // Независимое военное обозрение, 14-20 января 2000, с. 1, 6-7.
73 Плимак Ю. Главные альтернативы современности // Свободная мысль, 1996, № 8, с. 42-52.
74 Burlak V. Humankind Needs a Programme for Survival // International Affairs (Moscow), 1992, Vol. 38, No. 1, January, pp. 16-24.
75 Белкин В., Стороженко В. От выживания к устойчивому развитию // Свободная мысль, 1995, № 5, с. 32-41.
76 Капустин Б. Национальный интерес как консервативная утопия // Свободная мысль, 1996, № 3, с. 13, 16-19.
77 Там же, с. 28.
78 Reut O. Republic of Karelia: a double asymmetry or North-Eastern dimensionalism. Copenhagen: COPRI, 2000 (COPRI Working Paper No. 13).
79 Понятие "феминизм" и "гендерные исследования" не совпадают между собой. Феминизм акцентирует внимание на "женских" проблемах в политике, социальных отношениях, экономике, культуре и пр., в то время как гендерные исследования ставят вопрос более широко: как отношения между полами сказываются на тех или иных вопросах общественной жизни. "Объединение" понятий "феминизм" и "гендерные исследования" в рамках данной работы обусловлено тем, что, за редким исключением, в современной России феминисты практически полностью доминируют в области гендерных исследований.
80 Кочкина Е. Феминистская реконструкция политического знания // Хрестоматия по курсу "Основы гендерных исследований". М.: Московский центр гендерных исследований, 2000, с. 145-151; Кочкина Е. Разработка феминистской политологической концепции: изменяющаяся роль женщин и пересмотр теории политики // Там же, с. 153-158.
81 См. главу "Феминизм" в: Сергунин А.А., Макарычев А.С. Современная западная политическая мысль: "постпозитивистская революция". Н. Новгород: Издательство Нижегородского государственного лингвистического университета им. Н.А. Добролюбова, 1999, с. 50-58.
82 Сергунин А.А. Армия и общество в концепциях современных западных феминистов // Армия и общество в условиях перемен. Н. Новгород: Издательство Нижегородского государственного университета, 1997, с. 165-169; Лурье М.Л. Служба в армии как "воспитание чувств" // Мифология и повседневность: гендерный подход в антропологических дисциплинах. Санкт-Петербург: Алетейя, 2001, с. 247-259.
83 Мелешкина Е.Ю. Политические ориентации и электоральное поведение женщин Самарской области // Женщина в зеркале социологии. Иваново: Юнона, 1997, с. 103-113.
84 Козловская О.В., Шабуров О.В. Социальное самочувствие и политическое сознание женщин // Женщина в зеркале социологии, с. 114-121.
85 Карябина Э.Г., Шаманова Л.Н., Балабанов А.С.. Сексуальные преследования женщин на работе // Женщина в зеркале социологии, с. 132-139.
86 Женщины России: проблемы адаптации и развития в новых социально-экономических условиях. Информационный бюллетень № 2. Иваново, 1995; Современная женщина: проблемы самореализации. Материал к образовательным программам. Под ред. Е.Ф. Молевич. Самара: Самарский филиал Института "Открытое общество", 1997..
87 Ярская-Смирнова Е.Р. Указ. Соч.; Хрестоматия по курсу "Основы гендерных исследований"; В помощь преподавателю спецкурса "Основы социальной феминологии" // Женщины России: проблемы адаптации и развития в новых социально-экономических условиях, с. 42-61.
88 Кочкина Е. Разработка феминистской политологической концепции: изменяющаяся роль женщин и пересмотр теории политики, с. 153-158.
89 Sylvester C. Feminist theory and international relations in a postmodern era. Cambridge: Cambridge University Press, 1994, p. 167.
90 Sylvester C. The contributions of feminist theory to international relations // International theory: positivism and beyond. Ed. by Smith S., Booth K, Zalewski M. Cambridge: Cambridge University Press, 1996, p. 257.
91 См, например: Хрестоматия по курсу "Основы гендерных исследований".
92 Light M., Halliday F. Gender and international relations // Contemporary international relations: a guide to theory. Ed. by Groom A.J.R., Light M. London and New York: Pinter Publishers, 1994, pp. 45-46.
93 Ibid, p. 49; Ярская-Смирнова Е.Р. Указ. Соч., с. 101.
94 См., например: Rocking the ship of state: towards a feminist peace politics. Ed. by Harris A., King Y. Boulder: Westview Press, 1989.
95 Brown W. Manhood and politics: a feminist reading in political theory. Totowa: Rowman & Littlefield, 1988.
96 Enloe C. Does khaki become you? The militarisation of women's lives. London: Pluto, 1983; Women and the military system. Ed. by Isaksson E. N.Y.: Wheatsheaf, 1988.
97 Лурье М.Л. Служба в армии как "воспитание чувств"; Rocking the ship of state: towards a feminist peace politics; Women and men's wars. Ed. by Stiehm J. Oxford: Pergamon Press, 1983.
98 Tickner A. Re-visioning security // International political theory today. Ed. by K. Booth, S. Smith. Cambridge: Polity Press, 1994, p. 192.
99 См., например: Хрестоматия по курсу "Основы гендерных исследований".
100 Tickner A. Re-visioning security, p. 191.
101 Ibid., p. 192.
102 Кочкина Е. Феминистская реконструкция политического знания, с. 145-151; Sylvester C. The contributions of feminist theory to international relations, pp. 254-272; Tickner A. Gender in international relations: feminist perspectives on achieving global security. N.Y.: Columbia University Press, 1992, pp. 9-12.
103 Ярская-Смирнова Е.Р. Указ. соч., с. 97. См. также: Campbell D. Writing security: United States foreign policy and the politics of identity. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1992, p. 238.
104 Tickner A. Re-visioning security, pp. 192-193.
105 Ibid., p. 193.
106 Ibid., pp. 192-193; Tickner A. Gender in international relations, pp. 127-144; Sylvester C. Feminist theory and international relations in a postmodern era, pp. 169-207.
107 Кочкина Е. Феминистская реконструкция политического знания, с. 145-151; Ярская-Смирнова Е.Р. Указ. соч., с. 93-110; Harrington M. What exactly is wrong with the liberal state as an agency for change? // Gendered states: feminist (re)visions of international relations theory, ch. 2; Tickner A. Re-visioning security, pp. 190-193.
108 Баланс сил в мировой политике: теория и практика. Под ред. Э.А. Позднякова. М., 1993; Геополитика: теория и практика. Под ред. Э.А. Позднякова. М., 1993.
109 Тюлин И.Г. Исследования международных отношений в России: вчера, сегодня, завтра // Космополис: Альманах, 1999.
110 Мировая политика и международные отношения на пороге третьего тысячелетия. Под ред. М.М. Лебедевой. М.: МОНФ, 2000; Современные международные отношения. Под ред. А.В. Торкунова. М.: РОССПЭН, 1998, 1999, 2000; Цыганков П.А. Безопасность: кооперативная или корпоративная? // Политические исследования, 2000, № 3..
111 Восток-Запад. Региональные подсистемы и региональные проблемы международных отношений. Под ред. А.Д. Воскресенского. М.: РОССПЭН, 2002.
112 Блищенко И.П., Солнцева М.М. Мировая политика и международное право. М., 1991.
113 Антология мировой политической мысли. В 5-ти томах. М.: Мысль. 1997; Введение в социологию международных отношений. М., 1992; Внешняя политика и безопасность современной России. В 4-х томах. М.: РОССПЭН, 2002; Гаджиев К.С. Геополитика. М., 1997; Каламкарян Р.А., Мигачев Ю.И. Международное право: вопросы и ответы. М.: Юрлитинформ, 2002, с. 215-239, 387-422; Колосов В.А., Мироненко Н.С. Геополитика и политическая география. М.: Аспект пресс, 2001; Мировая политика и международные отношения. Ключевые слова и понятия. Под ред. М.М. Лебедевой и С.В. Устинкина. М.-Н. Новгород: МГИМО МИД РФ/ННГУ, 2000; Мировая политика и международные отношения в 1990-е гг.: взгляды американских и французских исследователей: хрестоматия. Под ред. М.М. Лебедевой и П.А. Цыганкова: МОНФ. М., 2001; Мурадян А.А. Самая благородная наука. Об основных понятиях международно-политической теории. М., 1990; Нартов Н.А. Геополитика. М., 1999; Тихонравов Ю.В. Геополитика. М., 1998; Хрусталев М.А. Теория политики и политический анализ. Учебное пособие. М., 1992; Цыганков П.А. Политическая социология международных отношений. М., 1994; Цыганков П.А. (ред.) Международные отношения: социологические подходы. М.: Гардарики, 1998; Цыганков П.А. Международные отношения. М.: Новая школа, 1996; Цыганков П.А. Теория международных отношений. М.: Гардарики, 2002; Международные отношения: становление и развитие теории (1939-1972). М.: Гардарики, 2001; Теория международных отношений. Хрестоматия. Под ред. П.А. Цыганкова. М.: Гардарики, 2001.
114 Ломагин Н.А., Лисовский А.В., Сутырин С.Ф., Павлов А.Ю., Кузнецов В.Е. Введение в теорию международных отношений и анализ внешней политики. Санкт-Петербург: Издательский дом "Сентябрь", 2001, с. 33-70, 92-96, 106-109, 145-147.
115 Конышев В.Н. Неореализм в современной политической мысли США. Учебное пособие. Санкт-Петербург: Санкт-Петербургский университет, 2001.
116 Морозов В.Е. (ред.) 50-летие Европейских сообществ и Россия: прошлое, настоящее, будущее. Санкт-Петербург: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2002
117 Конышев В.Н. Принятие решений о военных интервенциях: отношения президента и конгресса США (1982-1991 гг.). Санкт-Петербург: ВИРД, 1999.
118 История международных отношений, в 2-х тт. / Под ред. О.А. Колобова. Н. Новгород: ННГУ, 2001; Колобов О.А., Корнилов А.А., Макарычев А.С., Сергунин А.А. Процесс принятия внешнеполитических решений: исторический опыт США, государства Израиль и стран Западной Европы. Н. Новгород: ННГУ, 1992; Колобов О.А., Балуев Д.Г. и др. Запад: Новые измерения национальной и международной безопасности. Н. Новгород: ННГУ, 1997; Колобов О.А., Корнилов А.А., Шамин И.В. Проблемы войны и мира в ХХ в.: Хрестоматия. Н. Новгород: ННГУ, 1997; Между войной и миром: история и теория / Под ред. О.А. Колобова. Н. Новгород: ННГУ, 1998.
119 Сафронова О.В. Теория международных отношений. Н. Новгород: ННГУ, 2001.
120 См. серию изданий Актуальные проблемы американистики / Под ред. О.А. Колобова. Н. Новгород: ННГУ, 1999-2002; Россия, НАТО и новая архитектура безопасности в Европе / Под ред. О.А. Колобова. Н. Новгород: ННГУ, 1998.
121 Армия и общество в условиях перемен / Под ред. О.А. Колобова. Н. Новгород: ННГУ, 1996
122 Балуев Д.Г. Информационная революция и современные международные отношения. Н. Новгород: ННГУ, 2001.
123 Хохлышева О.О. Действующее международное право и современный миротворческий процесс. Н. Новгород: ННГУ, 2000.
124 Международные отношения в XXI веке. Региональное в глобальном, глобальное в региональном. Н. Новгород: НГЛУ, 2000; Российские регионы как международные акторы. Н. Новгород: НГЛУ, 2000; Россия перед глобальными вызовами. Н. Новгород: НГЛУ, 2002; "Мягкие" и "жесткие" вызовы безопасности в Приволжском федеральном округе. Н. Новгород: НГЛУ, 2001; Макарычева М.Г. Америка и Россия в условиях нового мирового порядка. Н. Новгород, 2001.
125 Романова О.Ю. Становление концепций национальных интересов в современном политическом процессе России. Автореферат дис. На соискание уч. степени канд. пол. наук. Н. Новгород, 2000; Романова О.Ю. Национальные интересы России глазами ее политической элиты // Сборник докладов международной научной конференции "Российско-германские культурные связи в прошлом и настоящем" / Под ред. В.М. Строгецкого и В.М. Терехова. Н. Новгород: НГЛУ, 1999, часть 2, с. 3-9; Сергунин А.А., Макарычев А.С. Современная политическая мысль Запада: "постпозитивистская революция". Н. Новгород: НГЛУ, 1999; Сергунин А.А., Сергунин А.В. Хрестоматия по политологии. Н. Новгород: Волго-Вятский индустриально-педагогический институт, 2000; Malhotra V.K., Sergounin A.A. Theories and Approaches to International Relations; Sergounin A. Post-Communist security thinking in Russia: changing paradigms. Copenhagen: Copenhagen Peace Research Institute, 1997 (COPRI Working Papers; No. 4, 1997).
126 См., например: Новиков Г.Н. Теории международных отношений. Иркутск, 1996.
127 Загладин Н.В. и др. Мировое политическое развитие: век ХХ. М., 1995; Захаров В.М. Система военных угроз национальной безопасности России. М.: РИСИ, 1998; Косолапов Н.А. Национальная безопасность в меняющемся мире // Мировая экономика и международные отношения", 1992, № 10; Косолапов Н.А. Серия статей в рубрике "Кафедра" в журнале "Мировая экономика и международные отношения, 1997-2000; Кудров В. Место новой России в мире. М., 1994; Международные отношения как объект изучения. М., 1993; Национальные интересы: теория и практика. М., 1991; Разуваев В. Геополитика постсоветского периода. М., 1993; Сорокин К.Э. Геополитика современности и геостратегия России. М., 1996; Философия войны / Под ред. А.Б. Григорьева. М. Анкил-воин, 1995; Шаклеина Т.А. Российская внешнеполитическая мысль: в поисках национальной стратегии. М.: МОНФ, 1997.
128 Вызовы безопасности и защита геополитических интересов России. М.: Международный центр стратегических и политических исследований, 1999; Российская федерация: безопасность и военное сотрудничество / Под ред. А.И. Подберезкина. М.: Обозреватель, 1995; Россия в условиях трансформаций (Вестник Фонда политического центризма), 2000-2002; Ядерное нераспространение. В 2-х тт. М.: ПИР-Центр, 2002.
129 См. подробнее: "Мягкие" и "жёсткие" вызовы безопасности в Приволжском федеральном округе: Аналитический доклад. Под ред. А.С. Макарычева. Нижний Новгород: Нижегородский государственный лингвистический университет имени Н.А. Добролюбова, 2001, с. 15-24.
130 "Мягкие" и "жёсткие" вызовы безопасности в Приволжском федеральном округе, с. 75.
131 М. Арсентьев. Обеспечение экономической безопасности органами ФСБ // Обозреватель, 1998, N 12 (107).
132 В.Медведев. Проблемы экономической безопасности России // Вопросы экономики, № 3, 1997. Стр. 111-127.
133 "Мягкие" и "жёсткие" вызовы безопасности в Приволжском федеральном округе, с. 87.
134 "Мягкие" и "жёсткие" вызовы безопасности в Приволжском федеральном округе, с. 84-85.
135 "Мягкие" и "жёсткие" вызовы безопасности в Приволжском федеральном округе, с. 113-143; Валуев В.Н., Макарычев А.С., Сергунин А.А. Проблемы региональной безопасности в Приволжском федеральном округе // Международные отношения в XXI веке: региональное в глобальном, глобальное в региональном. Под ред. А.С. Макарычева. Н. Новгород: Нижегородский лингвистический университет, 2000, с. 265-279; К вопросу о принципах региональной безопасности в России // Регион, региональность, регионализм. Н. Новгород: Нижегородский исследовательский фонд, 1995, с. 27-37.
136 "Мягкие" и "жёсткие" вызовы безопасности в Приволжском федеральном округе, с. 21-22.
137 Oberg, Jan, Nordic security in the 1990s. London: Pinter Publishers, 1992; W?ver, Ole (ed.), Identity, migration, and the new security agenda in Europe. New York: St. Martin's Press, 1993; W?ver, Ole, Securitization and desecuritization. Copenhagen: Centre for Peace & Conflict Research, 1993; Working paper No. 5.
138 The Russian dimension of Nordic security: challenges and opportunities. Copenhagen: Centre for Peace & Conflict Research, 1993 (Working Papers; 1993, no. 13).
139 Закон Российской Федерации о безопасности, с. 5.
140 Концепция национальной безопасности Российской Федерации (1997 г.), с. 4-5; Концепция национальной безопасности Российской Федерации (2000 г.), с. 1, 6-7.
141 Ivanov I.S. Co-operation between the EU and Russia in the European North // Foreign Ministers' Conference on the Northern Dimension, Helsinki, 11-12 November 1999. A Compilation of Speeches // Ed. by M. Nissinen. Helsinki: Unit for the Northern Dimension in the Ministry for Foreign Affairs, 2000, p. 8.
142 Action Plan for the Northern Dimension in the external and cross-border policies of the European Union 2000-2003. Commission Working Document: Draft, 28 February 2000. Brussels: Commission of the European Communities, 2000, pp. 3-4.
143 Концепция национальной безопасности Российской Федерации (1997 г.), с. 4-5; Концепция национальной безопасности Российской Федерации (2000 г.), с. 6; Военная доктрина Российской Федерации // Российская газета, 25 апреля 2000, с. 5-6.
144 Ivanov I.S. Co-operation between the EU and Russia in the European North, p. 7.
145 Nye J. Bound to Lead: The Changing Nature of American Power. New York: Basic Books, 1991, p. 239.
146 Тренин Д.В. Realpolitik и реальная политика; Макаров Д. Расширение НАТО подтолкнет Россию к реформам.
147 Tunander O. Norway's Post-Cold War Security: The Nordic Region Between Friend and Foe, or Between Cosmos and Chaos // Visions of European Security - Focal Point Sweden and Northern Europe. Stockholm: The Olof Palme International Center, 1996, pp. 48-62.
148 Баусин А. Дружбы с Вашингтоном Москве не избежать // Независимая газета, 2003, 29 мая, с. 2.
149 Андрусенко Л., Тропкина О. Мезальянс с Америкой // Независимая газета, 2002, 11 сентября, с 1-2.
150 Николаев А. Старая стратегия на новый лад. Милитаризация международных отношений достигла опасных пределов // Независимая газета, 2003, 12 мая, с 9; Sergounin A. The Russian post-Communist Discourse on Northern Europe: a chance for region-building? Gunnar Lassinantti (ed.), Focal Point North-West Russia - the future of the Barents Euro-Arctic Region and the Northern Dimension. Lulea, 2002, pp. 11-30; Rotfeld A.D. Europe: Toward New Security Arrangements // Visions of European Security - Focal Point Sweden and Northern Europe, pp. 380-395.
151 См, например, Баусин А. Дружбы с Вашингтоном Москве не избежать // Независимая газета, 2003, 29 мая, с. 2; Rogov S. The Elements of a North-South Security System // Goodby J. (ed.). Regional Conflicts: The Challenge to US-Russian Co-operation. New York: Oxford University Press, 1995, p. 37.
152 Camilleri J. Alliances and the Emerging Post-Cold War Security System, pp. 88-89.
153 Foreign assistance legislation for fiscal year 1994, p. 359.
154 Tow W. Changing US force levels and regional security // Contemporary Security Policy, vol.15, no.2 (August 1994), p. 20; Bain W. Sino-Indian military modernization: the potential for destabilization // Asian Affairs: An American Review, Fall 1994, Vol. 21, N 3. P. 131-147; Ding A. The PRC's military modernization and a security mechanism for the Asia-Pacific // Issues and Studies, August 1995, Vol. 31, N 8. P. 9-10; Kim T. The dynamics of Sino-Russian military relations: an Asian perspective. Taipei: Chinese Council of Advanced Policy Studies, 1994. P. 19 (CAPS Papers; N 6).
155 Коликов Н. Россия в контексте глобальных перемен; Тренин Д.В. Realpolitik и реальная политика.
156 Шахназаров Г.Х. Восток и Запад: самоидентификация на переломе веков; Плимак Ю. Главные альтернативы современности.
157 Уткин А. Россия и Запад: проблемы взаимного восприятия и перспективы строительства отношений.
158 Поздняков Э.А. Философия политики, т. 2; Андрусенко Л., Тропкина О. Мезальянс с Америкой; Маргелов М. Год после 11 сентября // Независимая газета, 2002, 9 сентября, с 2..
159 Richardson J.L. The End of Geopolitics? // The Post-Cold War Order: Diagnoses and Prognoses. Ed. by Richard Leaver and James L. Richardson. Canberra: Allen & Unwin and Boulder, CO: Westview Press, 1993, p. 49.
160 Sergounin A., Subbotin S. Military-technical co-operation between the CIS member states // Ian Anthony (ed.), Russia and the arms trade. New York: Oxford University Press, 1998, pp. 146-176.
161 Misra K.P. Non-military Dimensions of Security: Development and Pluralistic Aspects // Peace and War: Social and Cultural Aspects. / Ed. by H. Wiberg. Warsaw: Bel Corp, 1995, p. 28. О российских взглядах на эту концепцию см.: Плимак Ю. Главные альтернативы современности; Белкин В., Стороженко В. От выживания к устойчивому развитию; Burlak V. Humankind Needs a Programme for Survival.
162 Цыганков П.А. Безопасность: кооперативная или корпоративная?
163 Зимин П. Вызов глобализации // Русский журнал, 2002 <http:www.russ.ru/politics/20020212>;
Fetherston A.B. Peacekeeping as Peacebuilding: Towards a Transformative Agenda // Issues in Peace Research, 1995-96. Ed. by Lee-Anne Broadhead. Bradford: University of Bradford, 1996, p. 96.
164 Зимин П. Вызов глобализации; Evans G. Cooperating for Peace: The Global Agenda for the 1990s and Beyond. St. Leonardis: Allen & Unwin, 1993, p. 16.
??

??

??

??




91





СОДЕРЖАНИЕ