<<

стр. 2
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Далее Ольга рассказывала о бесчисленных проволочках, которыми совершенно измучили её следственные власти. Очевидно, кому-то нужно было затянуть дело, пока не перемрут свидетели, или пока сама обвиняемая не сойдёт с ума в тюрьме.
"Прошу и умоляю, государь, о том, чтобы дело моё не было прекращено "за отсутствием улик", о чём теперь усиленно говорят судебные власти. Очевидно, кто-то боится процесса, могущего выяснить мою невиновность и предать гласности многое опасное и позорное... Не для меня! Я, государь, не смогу жить под вечным подозрением в подлом убийстве человека, бывшего мне дорогим другом".
Получив это прошение, император вторично призвал министра юстиции и серьёзно посоветовал "поторопить" господ, затягивающих дело.
Но прошло почти полгода, а дело всё ещё не доходило до суда. Четыре раза откладывали дело, уже назначенное к слушанию, то по болезни председателя, то по случайному "перемещению" прокурора. А там подошли и "летние вакации", и дело снова отложили до осени. Обвиняемая же продолжала томиться в тюрьме, где сидела уже второй год.
Наконец император вышел из себя и, призвав министра юстиции, приказал не откладывать больше рассмотрения процесса Ольги Бельс-кой ни под каким предлогом.
Вместо ответа министр низко поклонился и, вынув из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, передал его императору. Это было прошение об отставке.
Император вспыхнул.
- Отставка не оправдание, милостивый государь, - гневно крикнул он. - Скажу больше: бывают случаи, когда просьба об отставке является шантажом со стороны министра, и сегодня у меня перед глазами один из подобных случаев!
Император развернул просьбу об отставке, быстро подошёл к своему письменному столу и, написав внизу: "принимаю", передал затем бумагу обратно министру.
- До назначения вашего преемника вы можете передать все дела тайному советнику фон Амерсу, - холодно произнёс император и быстро вышел из комнаты.
Когда стало известно происшедшее во дворце в печати начались толки о неизбежном "министерском кризисе", причём либерально-жидовские газеты не преминули рассыпаться в соболезнованиях по поводу ухода "такой гениальной личности", как бывший министр юстиции, по такому, в сущности "ничтожному поводу", как дело "иностранной авантюристки".
Но дело обошлось без министерского кризиса. Остальные министры оказались благоразумными, или менее зависимыми от международного масонства, так что правительство Германии осталось прежним.
Первым же распоряжением вновь назначенного министра юстиции было предписание о немедленном назначении к слушанию дела об убийстве профессора Гроссе. Масонское дело появилось, таким образом, перед судом общественной совести.
XXVI. Масонское дело в суде
Никогда и ни один уголовный процесс в Берлине не возбуждал такого интереса, как знаменитое "масонское дело".
В числе свидетелей находился даже родственник императора, принц Арнульф, пожелавший давать свои показания в здании суда.
Публика допускалась в зал суда только по билетам, для получения которых пускались в ход всевозможные интриги и ухищрения. Дамы рвались в окружной суд на "масонское дело". Чиновники судебного ведомства, могущие оказать помощь в доставлении билетов, положительно осаждались ими.
В день разбирательства здание берлинского окружного суда чуть ли не штурмовалось желающими проникнуть туда. Тройной наряд полиции едва сдерживал все прибывавшие толпы любопытных, среди которых не трудно было заметить два резко противоположных течения. Одни громко выражали своё сочувствие обвиняемой, другие ещё громче негодовали на "старание убийцы" запутать "порядочных людей в своё грязное дело"...
Задолго до начала заседания громадный двухсветный зал уголовных заседаний оказался переполненным публикой настолько, что судебные пристава принуждены были запереть все двери, вызвав два лишних взвода жандармов для охраны лестниц и входов от любопытных.
В воздухе чувствовалась особенная напряжённость. Каждому, умеющему наблюдать за физиономией толпы, бросалось в глаза изобилие рабочих на площади перед судом, несмотря на то, что день был будничный, а следовательно, все фабрики и заводы работали.
Видя все эти симптомы, старые опытные "полицейские пристава" соседних "частей" перешёптывались между собой, подозрительно поглядывая на глухо волнующуюся толпу.
- Не к добру набралось столько социалистов, - ворчал белый как лунь старик, "полицейский комиссар".
- И хулиганов, - добавил его помощник. - Чует мой нос, что тут подстроено что-то...
Постепенно, сперва в здании окружного суда, а затем и на улицах, окружающих его, разнёсся слух о том, что кому-то нужно устроить крупный скандал, буйное столкновение публики с полицией, под шумок которого можно будет отложить "масонское дело", а затем и добиться разбирательства его при закрытых дверях, в виду "вызываемых процессом волнений, нарушающих общественную тишину и безопасность".
Этот план был умно задуман и хорошо приводился в исполнение целым сонмом агентов с горбоносыми лицами. Он и удался бы, без сомнения, если бы не помешал берлинский президент полиции барон фон Рихтгофен.
Предвидя возможность наплыва публики, а может быть и тайные планы лиц, желающих вызвать беспорядки, президент полиции окружил здание суда таким количеством вооружённых полицейских, что если и были среди публики агенты, желавшие учинить уличный скандал (имеющий на немецком языке специальное название "кравал"), то им скоро пришлось убедиться в полной безнадёжности своих планов.
К 11 часам утра бушующая вокруг здания суд толпа рабочих как-то вдруг, столь же неожиданно, как и быстро, стала редеть и таять.
- Точно по команде, - хитро улыбаясь, ворчали себе под нос старые опытные городовые. - Образумились, господа социалисты...
- Сорвалось, улыбаясь перешёптывались полицейские офицеры.
- Очевидно кто-то убедился в полной невозможности сорвать заседание, и дал сигнал "к отступлению".
Между тем Ольга Бельская даже и не подозревала о новой опасности, в которой находилось её дело.
Привезённая из дома предварительного заключения в тюремной карете, она не могла видеть народной массы, окружающей здание суда, и спокойно ожидала начала заседания, разговаривая со своими защитниками в маленькой каморке "для подсудимых", у единственной двери которой стояло два жандарма с заряженными ружьями.
Защитников у Ольги была два. Один из них ещё совсем молодой человек, только что записавшийся в помощники присяжных поверенных, брат убитого профессора Гроссе, сам вызвался защищать Ольгу, и это произвело громадное впечатление на судей, присяжных и на публику.
Вторым защитником допущен был с особого разрешения министра юстиции иностранец, знаменитый русский адвокат Сергей Павлович Неволин, приехавший из Петербурга защищать свою давнюю клиентку.
Воспитанный в петербургской немецкой школе Св. Анны и затем два года слушавший лекции в лейпцигском и страсбургском университетах, Неволин прекрасно говорил по-немецки. А так как германский закон допускает быть защитником по уголовному делу каждого, не лишённого гражданских прав, то и участие в процессе иностранца оказалось возможным. Но всё же подобное выступление было вещью небывалой в Германии и усиливало интерес публики к "масонскому делу".
Когда председатель произнёс: "введите подсудимую", по залу пронёсся возбуждённый шёпот.
XXVII. Судебная лотерея
Все взгляды прикованы были к поразительно красивой группе из подсудимой и её защитников.
Действительно, трудно было бы найти две более интересные и характерные мужские фигуры, как защитники Ольги Бельской. Как ни красива была стройная юношеская фигура Фрица Гроссе, но русский адвокат, богатырская фигура которого так красиво обрисовывалась безукоризненно сидящим чёрным фраком, ещё более привлекал взоры. Его проницательные голубые глаза ласково глядели из-под чёрных бархатных ресниц, а высокий белый лоб, перерезанный характерной поперечной складкой, красиво оттенялся серебристыми кудрями рано поседевших волос.
Публика была в полном восторге, чувствуя то же, что испытывала на первых представлениях "сенсационных" театральных новинок, встречая на афише имя любимых актёров и актрис.
Процесс предстоял незаурядный и скучающей берлинской публике было от чего прийти в восторг. С первых же минут заседания начались волнующие зрителей сцены и... "случайности", обычные для судебных процессов, но иногда стоящие жизни или смерти подсудимому.
В ответ на традиционные вопросы об имени, летах, вероисповедании, подсудимая отвечала:
- Русская подданная, Ольга Петровна Бельская. Вдова генерал-адъютанта графа Бельского, 27 лет, вероисповедания православного. Воспитывалась в Санкт-Петербургском Смольном институте.
- Вас обвиняют в убийстве профессора Рудольф Гроссе... Признаёте ли вы себя виновной? - продолжал допрос председатель. Ольга гордо подняла голову.
- Нет... Конечно нет... Видит Бог, что я не могла убить человека, бывшего мне близким и дорогим другом...
Председатель перебил подсудимую суровым замечанием:
- Давать объяснения вы можете впоследствии. Теперь не время для патетических уверений и красноречивых фраз.
Эти несколько слов сказаны были председателем таким тоном, что вся публика, как один человек, почувствовала явно неприязненное его отношение к подсудимой. По залу пронесся неодобрительный шёпот, на который ответил резкий звонок председателя и холодное предупреждение:
- Лица, не соблюдающие подобающей тишины, будут удалены.
Публика замерла.
Вызова свидетелей ожидали с особенным интересом. Их было около сотни, и среди них немало лиц интересных, немало имён известных, и даже знаменитых. Тут были, между прочим, три профессора берлинского университета, товарищи и однокашники убитого, знавшие об его отношениях к масонству. Один из них был юрист, другой филолог-"ориента-лист", третий - медик. Все пользовались блестящей репутацией; медик же, психиатр по специальности, принадлежал к числу так называемых "европейских знаменитостей".
Ещё больший интерес вызвала группа свидетелей, принадлежащих к артистическому миру, во главе с обер-режиссёром императорского театра Граве и хорошенькой "звездой" резиденц-театра Герминой Розен, которая явилась в прелестном парижском туалете из светло-серого бархата и серебристых лент, изящная простота которого вызвала одобрительные улыбки мужчин и завистливые взгляды дам.
Присяга свидетелей оказалась также одним из "сенсационных номеров" процесса. Для торжественного акта приведения к присяге вызваны были четыре духовных лица: православный священник, католический пастор, протестантский пастор и... жидовский раввин.
При этом всеобщее внимание невольно остановилось на одном, довольно замечательном обстоятельстве. Все свидетели, приводимые к присяге раввином, за исключением лишь Гермины Розен, оказались свидетелями обвинения, "обелителями масонов", как их сейчас же прозвала публика, с каждой минутой всё более симпатизировавшая обвиняемой.
Председательствующий делал всё возможное для того, чтобы судебное разбирательство об убийстве профессора Гроссе не превратилось в "масонское дело". Он обрывал каждого, произносящего слово "масоны", резким замечанием о том, что никто из "вольных каменщиков" не привлечён как обвиняемый по этому делу, а потому и разговоры о масонах к делу не относятся. Но все усилия не допустить разговоров об участии масонов в преступлении, в котором обвинялась молодая артистка, ни к чему не привели благодаря вмешательству присяжных заседателей, принуждённых просить суд "не стеснять защиту" запрещением касаться вопросов, имеющих непосредственное значение для правильной оценки всех обстоятельств разбираемого дела.
Заявление старшины присяжных заседателей (одного из талантливейших молодых дипломатов), было занесено в протокол по требованию защиты.
Председатель, видимо сконфуженный, сделал довольно кислую физиономию, а публика шушукалась, пораженная небывалым в Германии "инцидентом".
Итак, "выкрасть" масонов из дела оказалось невозможным, и как-то незаметно картина "судоговорения" мало-помалу изменилась: масоны ежечасно теряли своих почитателей, постепенно превращаясь в убийц несчастного молодого учёного.
Началось это с первого же объяснения подсудимой, уверенно заявившей, что, по её убеждению, Рудольфа Гроссе убили масоны, руководимые, во-первых, желанием отомстить учёному историку за раскрытие заветных и тайных целей общества свободных каменщиков, во-вторых, для того, чтобы похитить из квартиры убитого записки знаменитого немецкого учёного Арнольда Менцерта, в которых рассказывалось, как масонство подготовляет всемирное владычество жидовства над порабощёнными народами и ведёт к истреблению всех монархов и полному уничтожению христианства.
Впервые произнесено было имя Менцерта и заявлено о существовании его таинственной рукописи, о которой до сих пор ни подсудимая, ни свидетели не обмолвились ни единым словом.
Это неожиданное объяснение Ольги было настоящим сценическим эффектом, заметно усилившим симпатию публики к подсудимой уже потому, что стали ясными причины, побудившие масонов убить молодого профессора.
Однако, после допроса свидетелей обвинения, большинство которых, по странной "случайности", оказались евреями, убеждение публики в невиновности артистки начало колебаться. Предварительное следствие, производившееся исключительно в одном направлении, тщательно избегало всего, что могло бы изменить искусно подобранные предположения о виновности Ольги. Оно составило слишком правдоподобную картину убийства, картину, к тому же подтверждаемую такими неопровержимыми уликами, как кинжал Ольги в груди убитого, запачканные кровью сандалии молодой артистки, найденные во время обыска в номере гостиницы "Бристоль", ключ от квартиры профессора, найденный в кармане её платья, и, наконец, самое присутствие подсудимой в комнате убитого.
После "случайной" смерти жены привратника, как-то позабылось сомнение в тождестве обеих "дам в белом", посетительниц квартиры убитого. Привратник же, человек тупой и малонаблюдательный, под присягой подтвердил своё убеждение в том, что "женщина в белом", посетившая профессора накануне, и Ольга Бельская, приезжавшая на другой день, были одним и тем же лицом.
Впечатление от показаний первых свидетелей было решительно не в пользу Ольги. Но на третий день заседания, после инцидента с присяжными, просившими "не стеснять защиты", настроение публики снова круто изменилось.
Началу этого изменения подал допрос нотариуса Фриделя, упомянувшего о "страшном беспорядке", который он увидел, входя в качестве понятого, вместе с полицейским комиссаром, в квартиру убитого.
- Все бумаги были разбросаны, ящики письменного стола вынуты и опрокинуты, все шкапы раскрыты, и даже бельё выброшено из комодов, - говорил он в ответ на просьбу защитника подробно описать состояние квартиры.
- А не был ли этот беспорядок похож на тот, который оставляет нервная поспешность человека, отыскивающего какой-либо предмет - спросил Неволин.
- Н... да, пожалуй, - как-то нехотя согласился еврей-свидетель, и тут же неосторожно прибавил: - да ведь убийца действительно отыскивала забытый кинжал с её вензелем.
- Оставшийся однако на довольно видном месте - в груди убитого, - насмешливо заметил Неволин, к великому смущению свидетеля, которого поспешил выручить прокурор быстро вставленной, как бы вскользь брошенной фразой:
- Расстроенные нервы женщины могут объяснить всякую забывчивость.
В ответ на это, по меньшей мере, неуместное замечание представителя обвинительной власти, поднялась Ольга и, пользуясь правом подсудимого давать объяснения после каждого показания, рассказала просто, спокойно и убеждённо, - как, по её мнению, совершено было убийство. Вторично упомянула она о рукописи Менцерта.
На вопрос председателя, почему она впервые заговорила об этой рукописи в зале суда, умолчав о её существовании на предварительном следствии, Ольга спокойно ответила, что боялась признаться в том, что знала о её существовании, опасаясь стать жертвой одной из тех "роковых случайностей", по "масонскому делу", и чуть не унесли её старого друга, директора Гроссе.
Прокурор обратился к Ольге с неожиданным вопросом:
- Допуская существование этой таинственной рукописи Менцерта, я бы хотел знать, где же, по мнению подсудимой, она находится теперь, а также, известно ли обвиняемой содержание этих записок или признаний?
Ольга ответила на сразу. Коварный вопрос смутил её. Она не хотела лгать, а между тем принуждена была скрывать правду ради простейшей осторожности, охраняя не только себя, но и директора Гроссе, в руках которого, очевидно, уже находилась страшная рукопись. Подумав минуту, она ответила:
- Я думаю, что масоны отыскали всё, что им было нужно. Иначе к чему было бы перерывать всю квартиру? Да, кроме того, помимо записок Менцерта исчезли, благодаря всё тем же "случайностям", целых восемь экземпляров сочинения убитого историка.
Напоминание о злоключениях "Истории тайных обществ" вызвало движение в публике, помнившей трагикомическую историю этих восьми исчезновений.
XXVIII. Масонская отрава
Это случилось на четвёртый день заседания, во время утреннего перерыва, когда масса публики устремилась к буфету, выходящему на бесконечную галерею, служащую местом прогулки для зрителей, защитников, стенографов и журналистов. На эту галерею выходило десятка два дверей, в том числе и дверь комнаты подсудимых, охраняемая двумя жандармами.
В этот день Ольга проходила между жандармами через наполненную публикой галерею. Внезапно ей навстречу попалась быстро бегущая еврейка с громадной модной шляпой в руке. Очевидно, торопившаяся изящно одетая молодая особа не заметила приближавшейся подсудимой и прямо натолкнулась на неё, причём одна из длинных шпилек, торчащих из полей модной шляпки, слегка оцарапала руку Ольги.
Виновница инцидента рассыпалась в извинениях, предлагая свой платок для перевязки раненой руки, на которой показалась капля крови. Но Ольга только плечами пожала при виде пустой царапины. Да и жандармы не позволили ей разговаривать.
Должны были допрашиваться молодые офицеры, ужинавшие вместе с принцем, Герминой и Ольгой в зоологическом саду. Но не успел первый вызванный свидетель ответить на вопросы, как подсудимая неожиданно поднялась с места и странно изменившимся голосом обратилась к председателю с просьбой о немедленном вызове доктора Рауха, так как она чувствует себя нехорошо.
Сразу все взгляды обратились на Ольгу. Артистка стояла, опираясь правой рукой на деревянную решетку, окружающую скамью подсудимых, и крепко прижимая к груди левую руку, обмотанную носовым платком. Её лицо покрылось зеленоватой бледностью, а неестественно расширенные зрачки блестели горячечным огнём.
С трудом ворочая воспалёнными губами, Ольга договорила:
- Я прошу вызвать доктора Рауха потому, что считаю себя отравленной, господа судьи... Два часа назад какая-то женщина оцарапала мне руку шпилькой от шляпы, наскочив на меня в коридоре... На царапину я не обратила внимания... Но она так быстро и так страшно разболелась, что... я не могу терпеть больше... Посмотрите сами, господа судьи.
Лихорадочным движением Ольга развернула платок, кое-как обмотанный вокруг руки, и с видимым усилием, застонав от невыносимой боли, подняла левую руку правой.
Присяжные, судьи и публика в ужасе ахнули...
Рука распухла, как подушка, и приняла сине-багровый цвет, постепенно расползающийся по обе стороны от почерневшей царапины, ясно видимой на самой середине ладони.
В публике раздались крики:
- Отрава... Доктора... Скорей доктора... Это масонский яд...
Присяжные повскакали с мест.
Председатель громко звонил, стараясь восстановить спокойствие, но тщетно. Невообразимый сумбур продолжался несколько минут.
Разбор дела остановился... Публика видела ещё, как мертвенно-бледную, шатающуюся подсудимую почти вынесли из залы заседания в приёмный покой, находящийся тут же, в здании суда.
За немедленно запертыми дверями этой комнаты скрылись врач, больная и её защитники...
Берлинские газеты, спешно разнёсшие слухи о "столь же прискорбном, как и необъяснимом случае" и об опасной болезни подсудимой, поспешили уверить публику в том, что разбирательство "масонского дела" остановлено надолго.
Тем сильнее было удивление публики, когда уже через сутки стало известно, что дело Ольги Бельской не откладывается, по просьбе самой обвиняемой, которая вынесла тяжёлую операцию, вызванную отравлением.
Начались споры о болезни и операции...
Посыпались газетные статьи и интервью; враги подсудимой называли болезнь "искусной комедией, разыгранной в расчете на сострадание присяжных". Но тюремный врач говорил уверенно о попытке отравления. На вопрос о том, каким ядом воспользовались, известный специалист по токсикологии ответил, что скорей всего это - яд сибирской язвы, бациллы которого в настоящее время можно достать весьма легко в каждой бактериологической лаборатории Берлина.
Не скрывал доктор Раух и того, что до операции жизнь Ольги Бельской находилась в самой серьёзной опасности и что три знаменитости медицинского мира решительно высказались за необходимость немедленной ампутации руки выше локтя. Но доктор Раух попытался сделать менее радикальную операцию: предварительно перетянув руку выше локтя, чтобы задержать распространение заражения крови, он сделал несколько глубоких разрезов в больной ладони для выпуска накопившегося в значительном количестве ядовитого гноя, а раны затем тщательно промыл особенно сильным дезинфекционным средством. Благодаря этим мерам распространение заражения крови было остановлено. К ночи температура у больной понизилась, а боли успокоились настолько, что она могла заснуть сравнительно спокойно. На другой день при повторной промывке глубоких разрезов на кисти руки стало ясно, что опасность миновала.
Удивительная энергия помогла Ольге Бельской явиться через три дня после происшествия на следующее заседание суда, спокойной и твёрдой, как всегда. Правда, она была очень бледна и её прекрасные синие глаза глубоко ввалились. Да и слабость была так заметна, что председатель предложил ей отвечать на вопросы не вставая. Но Ольга только поблагодарила суд за снисхождение.
Вид измученной, осунувшейся молодой женщины был так трогателен, что масонов стали открыто называть злодеями и убийцами...
На пятый день заседания окончилось судебное следствие. Выступил прокурор. И надо отдать ему справедливость, он справился со своей тяжёлой задачей блестящим образом.
Его речь была образцом лукавого красноречия и недобросовестного искусства. Он так ловко использовал все данные обвинительного акта, что составил целую сеть улик, кажущихся неопровержимыми.
О системе защиты, "изобретенной" подсудимой, прокурор упомянул как бы вскользь, называя указание на масонов "искусным шагом", но "жалкой интригой". Общество "вольных каменщиков", во главе которого стоит король английский, милостиво принявший почётное название гроссмейстера ордена, и в котором участвуют родственники почти всех европейских монархов, "конечно выше подозрения" в гнусном преступлении, "возмутившем всю образованную Европу".3 Любезно признавая "богатство фантазии" у подсудимой, прокурор находил естественным, что "фантазия писательницы и актрисы подсказала ей оригинальную систему защиты, превращая простое уголовное преступление, вызванное ревностью и любовью, в сенсационный политический процесс, окружённый таинственностью".
- Не сомневаясь ни минуты в том, - закончил прокурор, - что вы, господа присяжные заседатели, отвергнете все попытки превратить дело Ольги Бельской в "масонское дело", я всё же попросил бы вас о некотором снисхождении к убийце несчастного молодого учёного. Мы знаем, что любовь вооружила её руку и что ревность её была вызвана несчастным стечением обстоятельств. Хотя следствию и не удалось разыскать женщину, с которой ужинал профессор Гроссе, но обстановка этого ужина достаточно ясно говорила о её близких, слишком близких отношениях к молодому учёному, пользовавшемуся, как известно, особенным успехом у женщин. Не трудно представить себе душевное состояние молодой избалованной поклонениями артистки, мнящей себя любимой и находящей того, кто всего несколько часов назад клялся ей в вечной любви, прося быть его женой, находящей этого, к тому же горячо любимого человека, в обществе другой женщины... Оскорблено было не только самолюбие, но и сердце страстной и гордой женщины. Ревность и негодование слились в одно непреодолимое желание отомстить изменнику, и несчастная отомстила! Лучшей защитой было бы для неё полное и искреннее признание, на которое несомненно ответило бы столь же полное снисхождение всех, знающих, что такое любовь и ревность... Но, к сожалению, подсудимая предпочла другую систему защиты... Но даже то, что она имела силу выполнить её, с железной последовательностью решившись устроить обстановку самоубийства, не должно делать её чудовищем в ваших глазах, господа присяжные... Всепоглощающая страсть могла поддержать женщину в первые минуты. Но настал час, когда фиктивная сила возбуждения погасла, когда совесть проснулась при виде тела убитого, когда изнасилованные неженским умом и неженской энергией женские нервы надорвались, и железная воля подсудимой не могла помешать обмороку, предавшему преступницу в руки правосудия... Высшая справедливость сказалась в этом обмороке! Божественная справедливость, не оставляющая безнаказанным ни одного убийства со времен первого братоубийцы - Каина! Но за своё преступление несчастная молодая женщина уже понесла кару, тягчайшую, чем те, которые находятся в распоряжении земных судей. Взгляните на её изможденное бледное лицо и скажите себе, что одни физические страдания не могли бы наложить такой страшный след на это прекрасное лицо... Там же, где заговорило раскаяние, где начались муки совести, - там земное правосудие может отступить перед правосудием небесным, и оказать снисхождение несчастной молодой женщине, так много выстрадавшей...
Блестящая речь прокурора, с её для всех неожиданным воззванием к снисхождению, произвела на публику сильное, хотя и разнообразное впечатление. Большинство равнодушных зрителей нашло слова обвинителя не только чрезвычайно тактичными, но даже трогательными, и радовалось, что "сам прокурор" высказался за снисхождение.
Но более проницательные друзья Ольги пришли в негодование от иезуитского подхода обвинительной власти, открывающей совести присяжных лазейку, чтобы совершенно обелить масонов. Признав Ольгу виновной, они могли успокоить свою совесть, найдя, что убийство совершено "без заранее обдуманного намерения", пожалуй, даже просто причислить его к "нанесению смертельной раны в запальчивости и раздражении". Этим присяжные присуждали Ольгу к сравнительно незначительному наказанию, которое ещё можно было смягчить просьбой о монаршей милости. Таким образом могли оказаться "и волки сыты, и овцы целы". Разговоры о масонском убийстве прекратятся, и симпатичная подсудимая пострадает не слишком жестоко.
Негодовала и сама Ольга, слушая недобросовестную, но талантливую речь своего обвинителя. Она с трудом сдерживала страстное желание прервать лукавого оратора возгласом негодования и возражать ему, оправдываться, крикнуть, что ей нужно не снисхождение, а оправдание, не свобода, а честь.
Так как речь прокурора, начатая в 9 часов вечера, кончилась только после полуночи, то защитительные речи пришлось отложить на следующий день.
XXIX. Защитительная речь
Когда раздались сакраментальные слова: "Слово принадлежит защитникам", все ожидали, что первым будет говорить русский "гастролёр", как называли Неволина берлинские адвокаты. Но, к крайнему удивлению публики, поднялся Фриц Гроссе. Видимо волнуясь, бледный, с улыбкой конфуза на красивом молодом лице, он начал говорить тихим, слегка дрожащим голосом, который однако скоро окреп и зазвучал непоколебимым убеждением.
Брат убитого заговорил не об убийце, а об убитом. За его честь вступился он, отвечая прокурору на инсинуации об "успехах у женщин".
- В жизни моего бедного брата было только два увлечения, - дрогнувшим голосом произнёс Фриц Гроссе. - Одно роковое, мрачное и гибельное, другое ослепительное, яркое и... краткое. Масоны и Ольга Бельская. О любви моего брата я говорить не смею, узнав о ней только после его смерти из письма, полученного вместе с газетой, принесшей мне известие об ужасной участи брата. Но о масонах я имею право говорить уже потому, что брат остерегал меня от увлечения страшным тайным обществом. Я знаю о масонской опасности из уст человека, кровью своей скрепившего свои предостережения. И я обязан высказать здесь всё, что я знаю. Это не только моё право, но, повторяю, и моя обязанность, которую я должен выполнить, несмотря на то... нет, именно потому, что, по всей вероятности, этим подписываю себе смертный приговор.
Вслед за этим предисловием, молодой адвокат изложил историю вступления своего брата в ряды "вольных каменщиков", его увлечения, а затем и горячей дружбы со знаменитым Менцертом, раскрывшим своему юному другу преступные цели масонства. С увлекательным красноречием описав значение тайных обществ, молодой адвокат сделал вывод из исторических фактов, заставляя публику впервые взглянуть в глаза масонской опасности. Затем он перешёл к личным отношениям брата к союзу, из которого тот вышел, поступая на военную службу. Но союз не отказался от надзора за ним.
Один из шпионов от масонства был старый слуга Ганс Ланге. Фриц Гроссе напомнил присяжным странное поведение этого слуги в день убийства брата, его необъяснимую "ссору" с покойным, так же, как и его внезапное исчезновение, и, не обинуясь, назвал его "участником убийства". Затем молодой адвокат указал на "случайные" исчезновения восьми экземпляров рукописи "Истории тайных обществ", называя эту книгу достаточным поводом для убийства его автора, в доказательство чего и прочёл несколько строк из предисловия, в котором Рудольф Гроссе прощался со своими согражданами, посвящая им сочинение, названное им "своим смертным приговором".
Несмотря на это сознание, автор всё же выпускал его в свет, считая своей обязанностью предупредить христианский мир о том, что земля под его ногами изрыта подземными ходами ядовитых жидо-масонских кротов, уже наполняющих эти ходы динамитом не только в переносном, но даже и в буквальном смысле слова.
"На всякую попытку избавиться от нас мы ответим взрывом всех городов, в которых проведены тоннели подземных дорог, заранее превращённых нами в фугасы страшной силы. Зная это, какой же народ посмеет поднять на нас руки"...
- Вот что гласило одно из постановлений жидо-масонского синедриона, на котором присутствовал профессор Менцерт, убитый вскоре после передачи всей правды о масонах моему брату, - продолжал Фриц Гроссе, закрывая книгу. - Не приступ внезапного безумия убил знаменитого соперника Гумбольдта, а пули масонских убийц... И в доказательство этого я напомню, что в груди великого учёного найдено было шесть пуль; револьвер же Менцерта, признанный орудием его "самоубийства", оказался всего пятизарядным...
Речь продолжалась более трёх часов и увлекла публику настолько, что никто не заметил продолжительности её. Впервые раздавались слова обличения тайного общества, так долго скрывавшего свои истинные цели под маской человеколюбия, благотворительности и набожности.
- Мы живём в страшные времена! - воскликнул молодой адвокат. - Поклонение сатане, так тщательно скрывавшееся рыцарями-храмовниками в мрачных подземельях недоступных замков, ныне совершается открыто... Во многих местах Европы, Африки и Америки сатанизм становится чуть ли не официально признанной религией. Масонство же является главным штабом армии жидовства, давно уже подготовленного к восприятию сатанизма ужасным учением талмуда и каббалы, развращающим души и черствящим сердца.
В третий раз остановленный председателем, молодой адвокат провёл рукой по утомлённому лицу и произнёс усталым голосом:
- Я почти кончил, господин председатель... Я надеюсь, что Бог помог мне доказать присяжным, судьям и общественному мнению достоверность того, что убийцы брата были масоны... Обвинение только что потратило больше часа для исчисления всех добродетелей масонства, но господин председатель не останавливал его...
- Я прошу вас не критиковать действия председателя, - резко перебил председатель, - иначе я лишу вас слова...
Фриц Гроссе почтительно поклонился.
- Я хотел оправдать мои слова, указывая на то, что они были вызваны представителем обвинения, начавшим восхвалять масонов, ставя их якобы высоконравственный облик в противоположность затемнённому образу Ольги Бельской. Я не стану говорить о ней, которую брат просил меня, в предчувствии своей близкой смерти, любить как сестру. Я слишком мало знаю мою названную сестру для того, чтобы осмелиться раскрывать перед вами её душу. О ней будет говорить тот, кто знал всю её жизнь, чистую перед Богом, как и перед людьми. Хотя я и стою здесь как её защитник, но прежде всего я должен и буду защищать память моего брата, убитого злодеями и оклеветанного. Обвинение говорило о "молодом учёном, имеющем успех у женщин". Говорилось далее о "предлоге к ревности", данном братом его невесте, о какой-то таинственной женщине, с которой он пил шампанское после сделанного предложения. Я, брат убитого, я, знающий всю его душу и все его мысли, должен сказать, что все это ложь. Никогда брат мой не позволил бы себе говорить о любви честной женщине, которую просил быть своей женой, если бы в душе его жил образ, или хотя бы воспоминание о другой женщине... ещё менее был он способен уступить минутному увлечению чувственности, только что получив согласие своей невесты. Вы слышали письма моего брата. Только негодяй мог бы писать подобные письма и тут же обманывать любимую женщину. Оставьте, по крайней мере, память брата незапятнанной. Не превращайте честного и чистого учёного в опереточного Дон-Жуана, устраивающего оргии с какими-то таинственными красавицами... Мне скажут, что следы этой оргии сохранились: остатки тонкого ужина, бутылки шампанского, два прибора и... пунцовые розы на столе. Но говорю вам, господа присяжные, что считаю этот ужин такой же декорацией, как и кинжал Ольги Бельской, найденный в груди Рудольфа... Масонам нужно было убить обладателя рукописи Менцерта. Но им нужно было также уничтожить и женщину, быть может, знавшую эту рукопись. И они устроили страшную декорацию, превратили эту женщину в убийцу Рудольфа. Украсть кинжал нетрудно, и ещё легче было взять обувь. Но агент масонства промахнулся, захватив сандалии для пьесы, в которых, конечно, ни одна женщина не будет гулять по городу. Поставленный в столовой букет роз был облит каким-то особенным составом. Следствие не пожелало сделать химического расследования букета, который, к тому же, весьма скоро куда-то исчез! Жаль, что следствие не захотело найти исчезнувшего слугу Рудольфа, не выказало рвения к отысканию таинственной "белой дамы", якобы ужинавшей с моим бедным братом, и даже исчезновение букета из шкапа вещественных доказательств не возбудило интереса следственных властей.
- Я кончаю, кончаю тем, чем начал, утверждая, что мой брат погиб мучеником за христианский мир, желая предупредить его о страшной опасности. Книга брата - крик часового, увы, уже заплатившего жизнью за свои предупреждения родине. Всевидящий Судья Небесный зачтёт ему его подвиг. Мы же, пережившие его, должны продолжать его дело. Мы должны будить спящих в сладкой беспечности и не видящих врагов, тихой сапой подползающих к святыням христианства... И если мне, по примеру брата, придётся кровью своей подтвердить наше "берегись", умирая на нашем посту бессменного часового, то я с радостью приму смерть за родину, за родной народ, за веру Христову... Ave Patria, morituri te salutant! Обречённых на масонскую смерть не поминайте лихом, братья христиане!
Гробовым молчанием ответила поражённая, расстроенная и взволнованная публика на эту страшную обвинительную речь против масонов. Ничего подобного никто не ожидал от неизвестного юноши, только что покинувшего школьную скамейку, в первый раз выступившего в своём новом адвокатском звании. Но именно поэтому, как всё неожиданное и непредвиденное, речь Фрица Гроссе произвела тем большее впечатление, вызвав в публике то самое чувство, которое он желал вызвать: чувство ужаса перед масонской опасностью...
Нелегко было Неволину овладеть публикой, находившейся под обаянием красноречия предыдущего оратора.
Однако, русскому адвокату всё же скоро удалось приковать внимание к своей речи.
Один за другим под неумолимой логикой речи защитника отпадали казавшиеся неопровержимыми аргументы обвинения и гибли безвозвратно перед глазами публики.
Коснувшись Ольги Бельской, Неволин нарисовал нравственный облик той, которую "знал чуть не с детства".
Взрыв громких рукоплесканий был ответом на блестящую речь русского адвоката. В продолжении двух-трёх минут председатель был не в состоянии водворить порядок и, наконец, пригрозил очистить зал силой.
В последнем своем слове Ольга умоляла об одном: если присяжные считают её виновною, пусть забудут о снисхождении.
- Имейте мужество, - сказала она, - признать меня виновной без всяких смягчающих вину обстоятельств... Я не хочу полуоправдания потому, что не могу жить получестью.
Договорив последние слова неверным, рвущимся голосом, Ольга упала на скамейку и закрыла глаза.
В публике слышались громкие всхлипывания...
Один председатель не был тронут.
Спокойным и холодным голосом произнёс он своё "резюме", в котором прозрачно намекал присяжным на возможность, произнеся обвинительный приговор, уберечь "подсудимую" от слишком сурового наказания, признав убийство не предумышленным, а совершенным случайно, "в запальчивости и раздражении".
- Кроме того, никто не мешает вам, господа присяжные, обратиться к монаршему милосердию, прося засчитать обвиненной предварительное заключение в наказание за неумышленно, быть может, но всё же лишение жизни такого выдающегося человека, каким был профессор Рудольф Гроссе.
Этими словами закончил председатель своё "изложение дела", долженствующее быть по закону вполне беспристрастным.
Ропот негодования неоднократно прерывал хитрую речь юриста, очевидно исполнявшего желание кого-то, влияющего на него сильнее, чем предписания закона.
Так же лукаво поставлены были и вопросные пункты:
1) Доказано ли, что над личностью Рудольфа Гроссе совершено убийство Ольгой Бельской?
Стоило присяжным не заметить подтасовки и ответить: "да, доказано"... на первый вопрос, и Ольга оказалась бы обвинённой в убийстве, даже при отрицательном ответе на все остальное вопросы, гласившие:
2) Виновна ли Ольга Бельская в убийстве с заранее обдуманным намерением?
3) Если она не виновна в убийстве предумышленном, то не совершила ли она убийства под влиянием запальчивости и раздражения вызванных ревностью?
4) Не виновна ли Ольга Бельская в нанесении раны, хотя бы и без умысла, но оказавшейся смертельной?
Защитники поняли опасность подобной постановки вопросов и хотели протестовать, требуя их изменения, но Ольга остановила их усталым жестом.
Присяжные не попались в ловушку и ответили отрицательно на все вопросы, после каких-нибудь десяти минут совещания. Оправдательный приговор был вынесен единогласно, о чём в немецком суде сообщается громогласно.
Трудно описать то, что произошло в зале заседаний после слов председателя:
- Графиня Ольга Бельская, вы - свободны! Публика положительно ревела от восторга. Аплодисменты и рыдания, крики "браво" по адресу присяжных и оправданной сливались в один громоподобный гул. Когда судьи, наконец, скрылись за дверями, когда оправданная перекрестилась русским крестом и упала на позорную скамейку, обессиленная радостью, с просветлённым лицом, по которому крупные слезы лились неудержимо из прекрасных глаз, сияющих безграничной радостью возвращения к жизни, тогда её тесным кольцом окружила публика.
Знакомые и незнакомые поздравляли её, осыпая уверениями симпатии и уважения. А возле неё сгруппировались близкие неизменные друзья: старик Гроссе, её защитники, Гермина Розен, Матковский, молодые офицеры, друзья принца Арнульфа, ещё кое-кто из актёров.
С трудом удалось этим друзьям увести шатающуюся Ольгу из залы заседания сквозь строй бешено аплодирующей и почтительно расступающейся толпы. Никто не думал о позднем времени, - было уже далеко за полночь. С триумфом довезли оправданную до гостиницы в коляске, украшенной цветами и сопровождаемой массой народа, на которую, - о, чудо! - берлинские городовые любезно поглядывали, забывая свою неизменную строгость и неукоснительность.
Очевидно, полиции было сделано распоряжение закрыть глаза на овации оправданной, так как никто не помешал горячей молодёжи устроить серенаду под окнами гостиницы "Бристоль", в которой измученная молодая женщина отдыхала от всего перенесённого ею, в обществе немногих близких друзей.
XXX. Прощальная аудиенция
На другое утро Ольге прислано было приглашение пожаловать во дворец. Приглашение было адресовано: "Вдовствующей графине Бельской".
Не без труда надев синее шёлковое платье, молодая женщина спрятала в специально приготовленный карман таинственную рукопись, о которой столько говорилось на суде, и которую накануне только принёс ей директор Гроссе.
Ольга не в первый раз ехала во дворец, где она дважды участвовала в маленьких вечерах по желанию императрицы. Но тогда она являлась во дворец в качестве артистки, вместе с другим артистами, удалявшимися по окончании концертной программы, до начала ужина. Теперь же она приехала в качестве графини Бельской.
До глубины души растроганная ласковым приёмом, Ольга со слезами на глазах припала губами к прекрасной руке императрицы, привлекшей к себе молодую женщину и обнявшей её сердечно и ласково.
Император крепко пожал руку Ольги, выражая надежду, что "наша прелестная Иоанна д'Арк возвратится на покинутую сцену"...
Ольга поблагодарила с грустной улыбкой.
- Я не думаю возвращаться на сцену, - произнесла она печальным голосом. - Если же обстоятельства принудят меня к этому, то, во всяком случае, не так скоро... года через два-три, не раньше.
- Почему? - спросил император.
- По двум причинам, ваше величество. Во-первых, потому, что ещё неизвестно, смогу ли я свободно владеть левой рукой... Есть и ещё причина. Появление моё на сцене, особенно на берлинской сцене, после всего, что было... будет иметь вид рекламы весьма некрасивого свойства. Мне кажется, что женщина, которую судьба избрала для тяжёлой и неблагодарной роли "уголовной героини", должна отказаться от сцены.
Императрица улыбнулась и одобрительно кивнула головой.
- Вы много выстрадали, бедняжка, - тихо заметила она. Ольга печально улыбнулась.
- Да, государыня... Не скрою. Говорят, что спокойная совесть облегчает участь заключённых. Я и сама так думала до... личного опыта.
- Но что же вы намерены делать, графиня? - с участием спросил император. - Я, зная вас, предполагаю, что жизнь светской женщины вас не удовлетворит теперь, как не удовлетворяла и прежде...
- Ваше величество слишком милостивы ко мне, но я должна признаться, что действительно не могу жить без дела, без труда... Но ведь сцена всё же не единственный труд, доступный женщине... Я думаю заняться литературой. На этом поприще я уже раньше испытывала свои силы с некоторым успехом...
- Ах да, да... помню, - живо перебил император. - Помнится, я даже просил вас показать мне вашу рукопись, - улыбаясь добавил император.
Ольга произнесла чуть дрогнувшим голосом:
- Не знаю, как благодарить ваше величество за милостивое разрешение поднести мою скромную литературную попытку. Если мне дозволено будет немедленно воспользоваться добротой вашего величества, что я бы осмелилась просить вас, государь, подарить мне десять минут времени и выслушать маленькое предисловие, которое должно объяснить смысл и цель моей драмы...
Император с удивлением поднял голову, пытливо вглядываясь в лицо Ольги. Он прочёл в её глазах нечто более серьёзное, чем простое желание писателя заинтересовать своей драмой. Просьба об отдельной аудиенции была чересчур ясна, несмотря на скрытую форму. Император сообразил, что эта женщина придавала какое-то особенное значение рукописи, которую желала передать ему непременно с глазу на глаз.
Почему?.. Что эта за таинственная рукопись?..
У императора мелькнули подробности процесса Ольги и вдруг ему припомнились записки Менцерта. Вторично взглянул он на Ольгу своими проницательными светлыми глазами и, прочтя в её глазах утвердительный ответ, произнёс с напускной беззаботностью:
- Знаете что, графиня... После завтрака, с разрешения императрицы, мы уединимся в моём кабинете на четверть часа, чтобы обсудить постановку вашей интересной драмы...
- Которую вы разрешите потом и мне прочесть, - с улыбкой докончила императрица, вставая.
Завтрак кончился.
Через четверть часа император входил вместе с Ольгой в свой кабинет, двери которого немедленно затворились.
- В чём дело, графиня? Я прочёл в ваших глазах желание говорить со мной наедине о чем-то серьёзном, и, как видите, поспешил исполнить это желание.
- Да, ваше величество... Нечто чрезвычайно серьёзное, настолько серьёзное, что если бы милость её величества не призвала меня во дворец сегодня, я просила бы завтра об аудиенции, не смея терять ни единого дня из опасения не успеть выполнить то, что считаю своим священным долгом... Вашему величеству известно, что страховать мою жизнь в настоящее время было бы рискованным предприятием, но о моей дальнейшей судьбе говорить не стоит. Несравненно важнее то, что я могу вручить вашему величеству рукопись Менцерта, в которой он рассказывает всю правду о своих отношениях к масонству...
Вильгельм II даже приподнялся с кресла.
- Что вы сказали, графиня? Рукопись Менцерта? Да разве она существует?
- Да, государь... Она здесь, у меня. И если ваше величество соблаговолите позволить мне передать ее...
Ольга поднялась с места, но император снова усадил её.
- Постойте, постойте, графиня... Сначала расскажите мне, как эта таинственная рукопись попала к вам, и как она могла укрыться от поисков масонов?
Грустные глаза Ольги вспыхнули радостью.
- Значит ваше величество верите в существование масонов?
- Да, - сказал император. - С тех пор, как прочёл "Историю тайных обществ" вашего безвременно погибшего друга. Книга Рудольфа Гроссе была для меня откровением, объяснив мне очень многое. Не мало событий в государственной жизни оставались мне, и не одному мне, загадочными до тех пор, пока молодой историк не раскрыл существования невидимой громадной силы, работающей для достижения своих особенных интересов. Однако вернёмся к рукописи Менцерта. Вы говорите, что она у вас?.. Как могли вы укрыть её от масонских розысков?
Не без труда, владея только одной рукой, вытащила Ольга из глубокого кармана тонкий сверток бумаги, перевязанный голубой ленточкой.
- Вот эта рукопись, государь, - начала она, развязывая ленточку. - Как видите, она написана на отдельных листках почтовой бумаги большого формата, но того сорта, который французы называют "луковой шелухой" (pelure d'ognein), а немцы "заокеанской бумагой"... Благодаря этому, тетрадка оказалась не толще двух мизинцев, хотя в ней около трёхсот страниц. Менцерту удалось принести её к своему любимому ученику и молодому другу, Рудольфу Гроссе, во внутреннем кармане сюртука, так что никто из масонских шпионов, неустанно следивших за ним в последние дни его жизни, не заметил, что он скрывал на своей груди разоблачение всех тайн грозного ордена...
- Но как же удалось профессору Гроссе скрыть подобную рукопись от шпиона, проживавшего в его доме под видом старого слуги?..
- Я должна признаться, ваше величество, что спасение этой рукописи подтверждает лишний раз истину, что чем меньше скрывать что-либо, тем больше шансов остаться нераскрытым. По этой системе спрятано было и Рудольфом Гроссе его сокровище... Он поместил отдельные листки рукописи среди старых номеров "Гартенлаубе", еженедельно получаемого Рудольфом с юности и до смерти, в продолжение почти трёх десятков лет. Если бы кто-либо случайно раскрыл старую книжку журнала, то и тогда не увидел бы в нем такого тонкого листка, так как они помещались между страницами журнала, склеенными по краям. Очевидно, ни одному масону не пришло в голову переворачивать лист за листом журнал, скопленный за двадцать восемь лет. Так как библиотека Рудольфа Гроссе, по завещанию его, должна была быть продана для того, чтобы создать при берлинском университете стипендию его имени, то вполне естественно, никому не могло придти в голову придавать какое-нибудь особенное значение книгам, составлявшим эту библиотеку. Однако в завещании своём профессор просил своих близких, т. е. отца, брата и невесту, оставить себе те книги, которые они пожелают сохранить на память о нем. Каждый из нас и выбрал то, что ему наиболее подходило. Брат Рудольфа - какое-то редкое юридическое сочинение. Я - дивное издание Гётевского "Фауста" с иллюстрациями Каульбаха. А отец - коллекцию "Гартенлаубе" за те три года, когда его сын помещал там свои популярные исторические статьи. Этот выбор не мог возбудить подозрения масонов. Между тем, предупреждённый заранее покойным сыном, старик Гроссе понёс мне книжку старого журнала, в которой находились статьи его сына. Мы нарочно говорили о них громко и оставили книгу на столе, уходя из номера, благодаря чему она опять-таки не привлекла внимания масонских шпионов, без сомнения находящихся в числе отельной прислуги. (Иначе не украли бы у меня так легко и незаметно кинжала, спрятанного между десятками сценических украшений, почему я и не заметила его исчезновения). Только поздно ночью, заперев двери и убедившись в отсутствии соглядатаев, я спешно и осторожно вырезала листки рукописи из толстой книги, служившей им футляром, и перенумеровав их, спрятала у себя под подушку. А затем благодаря тонкости бумаги, тетрадка незаметно уместилась в моем кармане.
Император задумчиво взял в руку небольшой свёрток.
- Все, что вы рассказываете мне, графиня, чрезвычайно остроумно, благодаря простоте замысла, но как же переплетчик?.. Ведь он должен был знать, что переплетает?..
- Я забыла сказать вашему величеству, что Рудольф Гроссе сам переплетал все свои книги. Это было его любимым развлечением с детства.
- Чрезвычайно остроумно, - повторил император, разворачивая свёрток, наскоро сшитый голубой шелковинкой, чтобы листы не разлетались. - Да, это почерк Менцерта, - произнёс он взглянув на рукопись и невольно понижая голос, как говорят в присутствии покойника.
- Я узнаю руку несчастного, слишком рано погибшего гения...
Раскрыв рукопись, император машинально пробежал глазами первый лист. Внезапно лицо его вспыхнуло и он спросил резко и отрывисто, голосом совершенно непохожим на тот, которым он говорил до сих пор:
- Графиня, скажите... вы читали эту рукопись?
Ольга спокойно выдержала пытливый взгляд императора.
- Читала, ваше величество, - просто ответила она, - за исключением предисловия, которое, как изволите усмотреть, предназначено лично для вашего величества. Поэтому автор рукописи, передавая её Рудольфу, просил его на эти первые страницы, помеченные буквой "В", смотреть как на частное письмо. В случае возможности опубликования рукописи, или невозможности передать её лично вашему величеству, это предисловие Менцерт просил сжечь, не читая его. Все это помечено рукой Рудольфа Гроссе на оборотной стороне первой страницы, и смею надеяться, что вы, государь, не сомневаетесь в том, что я не позволила бы себе прочесть чужое письмо, даже если бы не знала ничего о распоряжении Менцерта и завещании Рудольфа.
Лицо императора прояснилось.
- Я должен объяснить вам причину моего "допроса"... - Улыбка, с которой император произнёс это слово, была уже прежняя, ласковая.
- Видите ли, Менцерт очевидно желал довести эту рукопись до моего сведения и, желая уничтожить во мне всякое сомнение в подлинности записок, напоминает мне один интимный разговор, который я имел с ним в юности... Тогда я не был ещё даже крон-принцем, так как не только мой бедный отец, но и мой славный дед были ещё живы и здоровы. К чести Менцерта, я должен признаться, что он даже не пытался воспользоваться моей юношеской неопытностью для того, чтобы увлечь на неправильную дорогу... Скорей наоборот... Он давал мне глубоко-мудрые советы, повторение которых я слыхал не раз от моего царственного деда, даже от вашего незабвенного императора Александра III, могучая фигура которого возвышается над нашим веком, как статуя великана над пигмеями... Вы знали его, графиня, и поймете, конечно, мою почтительную дружбу к этому поистине великому монарху...
Слезы снова показались на синих глазах Ольги...
- Ах, государь... Кончину царя Александра III оплакивает вся Россия. И теперь, когда я узнала, что такое масонство, я поняла ликование этих злодеев при смерти гиганта-царя, который уже своим присутствием ставил непреодолимую преграду пагубной деятельности жидо-масонской революции... И, как знать, какое участие эти проклятые отравители...4
- Тише, тише, графиня... Есть вещи, о которых нельзя говорить... пожалуй, нельзя даже и думать, - быстро перебил император. - Вернёмтесь лучше к рукописи Менцерта. Мне остается выразить вам благодарность, графиня... Я внимательно прочту эту рукопись. Таким образом, завещание Менцерта будет исполнено буквально, и смерть нашего бедного молодого учёного не останется бесплодной... Вам же, дорогая графиня, должно вернуть мужество и жизнерадостность сознание того, что вы помогали великому делу спасения человечества от масонских сетей...
- О, государь, - воскликнула Ольга, поднимая глаза к небу, - если это так, то мне остается только сказать: "ныне отпущаеши"...
XXXI. После тюрьмы
В свободном городе Гамбурге существует не длинная, но широкая речка, верней проточный пруд, носящий название Альстер.
Помещаясь в самом центре кипучей торговой деятельности, Альстер является уютным уголком тишины и спокойствия.
Проехав минут двадцать на трамвае, попадаешь уже в водоворот кипучей городской жизни, к великолепной судоходной реке Эльбе, сплошь превращённой в одну громадную пристань. Чуть не на десяток верст тянутся непрерывной цепью набережные с местами для причала судов, гигантские склады, доки, мастерские, отдельные бассейны и пристани. Везде оглушительный шум и кипучее движение, не прекращающееся даже ночью.
А в стороне, в получасе ходьбы от Эльбы, вокруг тихой красавицы Альстер, царит тишина и спокойствие. По берегам широкого, как озеро, протока раскинулись бесконечные благоухающие цветники, перемежаясь с красивыми группами роскошных деревьев и цветущих кустарников. А за цветниками на широкий бульвар выходят палисадники красивых особняков.
В одном из таких домиков поселилась Бельская после процесса. Она бежала от неусыпного надзора добровольных соглядатаев, от бесчисленных жидовских "интервью", от любопытных взглядов, встречавших и провожавших её повсюду: на улицах, в гостиных, в магазинах, даже в церквах, от крикливого участия одних, фальшивого сочувствия других и плохо скрытой злобы третьих.
С трудом выжила Ольга три недели в Берлине из-за своей больной руки, которая заживала с неестественной медленностью, объясняющейся только присутствием какой-то неизвестной отравы. Только к концу третьей недели рука Ольги стала заживать настолько, что врач согласился отпустить свою пациентку из Берлина в Гамбург, куда обещал приезжать не менее двух раз в неделю.
Доктор Раух, оказавшийся гамбургским уроженцем, обладал на набережной Альстера прелестным домиком, который любезно уступил Ольге, так как единственная старшая сестра, обыкновенно живущая в этом домике, недавно уехала в Египет, искать излечения от начинающейся чахотки.
В этом-то уютном убежище прожила Ольга всю зиму почти в полном одиночестве, под чужим именем. Раза два в месяц её добровольное одиночество нарушалось приездом директора Гроссе с сыном, доктора Рауха и Гермины Розен.
В своём одиночестве Ольге приходилось много читать.
И, следя за литературой, с глубоким беспокойством узнавала она следы влияния жидо-масонства и с негодованием понимала гнусную цель этого влияния: стремление развратить христианское общество, убивая уважение ко всему достойному уважения и осмеивая все священное.
Провозглашалось право самоудовлетворения, право сверхчеловека, причём каждому предоставлялось "самоопределяться" и производить себя в звание "сверхчеловека", стоящего вне и выше всякого закона, не только человеческого, но и Божеского.
Супружескую верность сменила "свобода любви", женскую скромность - право девушки на разврат... Вместо патриотизма проповедовалась расплывчатая "гуманность" и фальшивое человеколюбие, выражающееся в жалости к преступникам и в полном равнодушии к жертвам преступлений.
Под видом "сверхчеловеческой" морали проповедовалась анархия во всех видах, преподавался разбой, едва прикрытый красными тряпками революционной "политики". И всё это так ясно, так осязательно группировалось в одно целое, для одной цели, что Ольга с ужасом спрашивала себя:
"Как могла я не видеть всего этого раньше?.. Как могла не понимать, и даже не замечать гнусной цели этой литературной революции, которая очевидно подготовляет другую революцию, - кровавую, разбойную политическую революцию?"
Но ещё нечто новое подмечал изощрённый одиночеством и размышлением критический ум русской женщины, и это новое было так страшно, что сердце Ольги сжималось ужасом.
Да и как было не ужасаться верующей православной женщине, замечая страшный поворот во взглядах человечества на основные истины, замечая развивающееся богоборство и начало открытого поклонения сатане...
Увы, тот страшный, грозный и отвратительный "лукавый", молиться об "избавлении" от которого учил Сам Христос-Спаситель, перестал существовать в умах легкомысленного современного человечества, превратившись в поэтического "Люцифера", который "так прекрасен, так лучезарен и могуч". - Этот "печальный демон, дух изгнанья", воспетый поэтами и идеализированный художниками, никого уже не пугал и не отталкивал.
И постепенно число поклонников Люцифера-Денницы возрастало... Постепенно и незаметно "сатанизм" перестал казаться гнуснейшим святотатством, становясь чем-то красивым и таинственным, заманчивым своей новизной и сокровенностью.
Разнузданные животные страсти гнали человечество в объятия царя зла и порока, а поклонение сатане развило гнусные пороки, создавая в современном человечестве жажду крови, становящуюся все заметней, все ощутительней.
Всего этого могли не замечать люди, живущие изо дня в день, не задумываясь над значением событий. Но Ольга, знавшая о деятельности масонов больше, чем кто-либо, так же, как и об их связи с жидовством и с сатанизмом, понимала, куда ведёт человечество "кривая дорога" конца XIX века, и ужаснулась, предвидя страшные потрясения, ожидающие ХХ-ый век.
Вся охваченная этим ужасом, Ольга решила посвятить себя борьбе с масонством, - раскрывать глаза ослеплённых людей, не понимающих страшной опасности, к которой устремляет христиан могущественная международная жидо-масонская интрига...5
XXXII. Волшебная флейта
В конце февраля уже растаял снег на улицах Гамбурга под тёплыми солнечными лучами, весело искрящимися в золотистых волнах только что вскрывшейся Альстер. К первому апреля береговые цветники запестрели голубыми крокусами, белыми подснежниками и ранними жёлтыми цветочками, носящими в Германии поэтическое название "небесные ключи"... А над всем этим синело безоблачное небо, отражаясь в прозрачных водах Альстер, по которой плавали, игриво гоняясь друг за другом, сотни белых лебедей.
Ольга любила смотреть со своего балкона на белоснежных птиц, стаями выплывающих из своих береговых убежищ в обычный час, перед закатом солнца, к кормушке, выстроенной на сваях посреди реки.
И сегодня, 14-го апреля, Ольга сидела на своем балконе, выходящем на Альстер, любуясь давно знакомым, но вечно новым и интересным зрелищем, - но на этот раз не в одиночестве, как обыкновенно, а в обществе приехавших из Берлина друзей.
Доктор Раух, осмотрев руку своей пациентки, сыгравшей ему, в доказательство возвратившейся подвижности пальцев, сонату Бетховена, объявил её окончательно выздоровевшей.
Директор Гроссе, только что вернувшийся из Швейцарии, где сезон оканчивается перед великим постом, по праву старого друга, объявил Ольге, что она стала опять "такой же красавицей, как была и прежде" и что ничто не мешает ей вернуться на сцену или... в общество, где "её ждёт, быть может, новая любовь и новое супружество".
При этих словах взгляд старика скользнул по умному и энергичному лицу молодого врача и затем остановился на внезапно побледневшем лице своего младшего сына, по обыкновению сопровождавшего доктора Рауха в его посещениях Гамбурга.
И этот взгляд и эта бледность были так красноречивы, что Ольга была бы не женщиной, если бы не поняла их значения.
Не находя слов, она молча протянула обе руки своим молодым друзьям с таким выражением, что мужчины поняли то, что она хотела высказать.
Оба прочли в её глубоких печальных глазах: моё сердце умерло... навсегда...
Вся эта немая сцена продолжалась не более минуты. Через четверть часа маленькое общество уже сидело на балконе вокруг самовара, любуясь серебристыми фигурами грациозных птиц, величественно и неторопливо плывших длинными вереницами.
- Как здесь хорошо, - вздохнув всей грудью прошептал молодой адвокат. - Как не похоже на наш шумный и душный Берлин... Я понимаю ваше нежелание расставаться с Гамбургом. Здесь положительно забываешь, что находишься среди большого города, и переносишься в какой-то сказочный мир грёз.
Ольга вздохнула полной грудью.
- Да, здесь хорошо, но я думаю, что вам, господа, показалось бы здесь скучно. Привычка к деятельности скоро потянула бы вас в Берлин... Скажите мне, что у вас там нового, господа?
Директор Гроссе весело улыбнулся.
- Нового мало, Ольга... Хотя, впрочем, всё же есть новость, и даже такая, которая будет для тебя приятной неожиданностью... Новость довольно сенсационная. И представь себе, театральная и политическая... Ну-ка, угадай в чем дело?
Ольга покачала головой.
- Странно, что ты ничего не знаешь об этом событии, хотя газеты вот уже третий день не перестают обсуждать его. Дело идёт о "Волшебной флейте". На этот раз её ставят с новыми декорациями, костюмами и реквизитами, для которых его величество частью собственноручно составил рисунки, частью поручил составить их своим любимым художникам, согласно своему плану, хотя, по правде сказать, масса публики давно уже позабыла, а может и совсем не знала политическо-масонской подкладки популярной оперы...
- Не скажи, папаша, - перебил отца молодой адвокат. - В университетских городах по крайней мере студенты прекрасно знают, что Моцарт написал "Волшебную флейту" по просьбе Шиконедера для прославления масонства. Да и масонские ложи превращали каждое представление этой оперы в торжество своих принципов... Вот это-то и решил прекратить император Вильгельм II.
Доктор Раух утвердительно кивнул головой.
- С этой целью он и приказал приготовить новую обстановку. Теперь из "Волшебной флейты" исключается всё сколько-нибудь напоминающее союз "вольных каменщиков".
- Да, - подтвердил директор Гроссе. - Выкинуты все символические знаки и все слова, могущие быть истолкованным в масонском смысле... Словом, эта постановка является настоящей революцией, которая и произвела невероятное впечатление не только на театральные, но и на политические круги Берлина.
- Больше всего их волнует официально опубликованное запрещение членам императорской фамилии вступать в число "вольных каменщиков", - прибавил молодой адвокат, - так же, как и подтверждение старинной военной присяги, упоминающей о невступлении в какое-либо тайное общество, а особенно в масонское.
- А как же принц Арнульф? - спросила Ольга. - Ведь он же был масоном... сколько помнится...
Доктор Раух насмешливо улыбнулся.
- Принц, после недавнего трехдневного пребывания в охотничьем замке императора, куда он был приглашен совершенно неожиданно, вновь зачислен командиром эскадрона того самого гвардейского полка, из которого он вышел три года назад. Возвращение в полк послужило принцу поводом выйти из числа "вольных каменщиков".
- Но ведь император не предпринял никаких мер против масонов, - заметил доктор Раух, - а эти полумеры влияния масонства не уменьшат.
Ольга сказала уверенно:
- Надо иметь терпение, друг мой. Важно, что император положил начало более серьёзному отношению к масонству, отрицая безвредность теорий, принципов и, главное, деятельности свободных каменщиков... Будем благодарить Бога и за это... Быть может я увижу уже плоды этого первого шага к тому времени, когда вернусь из своего дальнего плавания...
- Так, значит, ваше путешествие решено? - спросил дрогнувшим голосом Фриц Гроссе.
- Непременно и бесповоротно, - спокойно ответила Ольга. - Я ожидала только докторского разрешения и получила его сегодня, завтра же начну соображать, в какие страны направиться... Мне хочется ехать куда-нибудь подальше, где бы никто не знал меня и я бы никого не знала...
- В таком случае поезжай вместе со мной на Мартинику, - неожиданно раздался звонкий женский голосок позади Ольги.
Все обернулись. На пороге балкона стояла Гермина Розен, свежая, нарядная и прелестная, как всегда, с радостной улыбкой на розовых губках и весело сверкающими чёрными глазками.
XXXIII. Два отъезда
После первых приветствий хорошенькую артистку засыпали вопросами. Никто не понимал, что означало её предложение Ольге ехать на Мартинику.
На все вопросы Гермина таинственно улыбалась, откладывая объяснение до вечера.
Когда вечером Ольга осталась одна с Герминой в своей спальне, она выслушала исповедь своей приятельницы.
По словам Гермины, лорд Дженнер снова появился в Берлине, но уже под другим именем и без своего друга и жены. Приехал он убедить Гермину бросить сцену и последовать за возлюбленным на Мартинику - его далёкую родину. Гермина не могла отказать ему. Единственным препятствием оставалась достойная матушка молодой актрисы. Но это затруднение лорд Дженнер устранил шутя с помощью солидной пачки банковых билетов, предложенных почтенной даме.
Лорд Дженнер освободил Гермину и от театрального обязательства, уплатив довольно крупную неустойку директору "Резиденц театра". А затем объявил ей, что он должен уехать на несколько дней в Лондон, причём назначил ей свидание в Гамбурге, откуда они вместе сядут на пароход, отходящий в Нью-Йорк. В одном из американских портов их будет ожидать собственная яхта, которая и отвезёт их до Мартиники, где у лорда большие поместья. До назначенного лордом Дженнером дня свидания оставалось всего только двое суток, и Гермина решила воспользоваться ими для того, чтобы повидать свою бесценную Оленьку, а быть может и соблазнить её проехаться вместе с ними на Мартинику.
Не без удивления выслушала Ольга довольно бессвязный рассказ Гермины, прерываемый поцелуями и восклицаниями восторга. В этом рассказе многое было ей неясно, многое её заботило, отчасти даже пугало. Куда девалась жена лорда Дженнера, которую Ольга видела сначала в Швейцарии, а затем и в Берлине?
На этот вопрос Гермина объяснила, что жена лорда Дженнера скончалась неожиданно, во время родов. На Мартинику он едет для того, чтобы отвезти туда своего сына, которого родители покойной леди пожелали воспитывать как наследника своего состояния. После смерти жены лорд Дженнер оставался свободным распорядителем своего сердца и состояния, и никто уже не сможет помешать ему даже жениться на Гермине, что он и обещал сделать, после свидания со своими родными.
Само собой разумеется, что Ольга ехать вместе с Герминой на Мартинику не согласилась. Одна мысль о близости таинственного англичанина уже пугала её. Узнав от Гермины, в какой день лорд Дженнер возвращается из Лондона, Ольга поспешила взять билет на первом попавшемся судне, уходящем раньше этого дня. На её счастье, накануне приезда нового покровителя Гермины уходил в Японию пассажирский пароход "Кинг Син", заходивший в главные индийские порты, с которым Ольга и уехала из Гамбурга.
Стоя на палубе медленно удаляющегося судна она видела заплаканное личико Гермины, остающейся в Гамбурге, в ожидании своего возлюбленного.
Провожавшие Ольгу верные друзья стояли на набережной и махали платками, громко повторяя: "до свидания", "до свидания"...
"Прощайте... Прощайте"...
- Прощай, Германия, - прошептала Ольга, провожая грустным взглядом удаляющиеся здания, склады, доки...
В уме её, как в кинематографе, промелькнуло всё, пережитое в этой стране, тяжёлое и счастливое, печальное и отрадное, и слезы затуманили её глаза...
- Прощай, Германия... - прошептала Ольга и, в последний раз махнув платком по направлению едва видневшихся друзей, быстро сошла в каюту.
На другой день мимо той же самой набережной скользило другое отплывающее судно - громадный роскошный быстроходный пароход, перевозящий сразу по три тысячи пассажиров. На этом пароходе занимали три отдельных каюты лорд Дженнер с супругой и целым штатом прислуги.
В одной из этих кают помещались кормилица и нянька, обе негритянки, вместе с поразительной красоты ребёнком, закутанным в шёлк и кружева.
Когда Гермина, играющая роль леди Дженнер на пароходе, захотела заняться ребенком, прельщённая очаровательной наружностью маленького мальчика, лорд Дженнер спокойно и холодно заметил, тем безапелляционным голосом, которому она повиновалась как-то бессознательно:
- Оставь это дитя... Я беру тебя не для того, чтобы ты возилась с ребёнком. За ним достаточно ухода и без тебя.
"Очевидно, ему неприятно воспоминание о матери своего сына", - подумала Гермина и нежно прижалась к груди красивого англичанина, стараясь заставить его забыть прошлую жизнь с нелюбимой женой...
А пароход плавно скользил между оживленными берегами. В роскошных каютах играла музыка. Нарядная первоклассная публика бродила по палубам, а Гермина чувствовала себя счастливой, как никогда, и была полна розовых надежд и радужных мечтаний.



ЧАСТЬ II. Пятнадцать лет спустя
I. Загадочное письмо
Прошло пятнадцать лет...
Отшумела в России революция 1905-го года, разбившаяся о твёрдость русского народа, но зато целый ряд других государств погиб в сетях международного жидо-масонского заговора.
Турция, Персия, Португалия! По всему миру расплывалась разбойная революция, умело подготовленная и поддерживаемая одной и той же преступной организацией...
Ольга Бельская, вернувшись в Россию из двухлетнего путешествия в Индию и Японию, отдалась литературной деятельности, которая очень скоро превратилась в кипучую журналистскую работу. Настало горячее время, когда в пору было "камням возопиять". Всё, что в России осталось чистым и отзывчивым, подымалось на помощь родине. Забывалась личная жизнь и личные интересы. Ольге всё пережитое в Германии казалось мелким и незначительным, по сравнению с тем, что творилось вокруг - в России, в Европе... во всём мире.
Забыла Ольга Бельская и театральную жизнь в Германии, и свою маленькую подругу, уехавшую когда-то на Мартинику. Правда, страшное известие об ужасающем извержении вулкана 6, стоившем жизни 43-м тысячам народа, пробудило было в душе писательницы воспоминание о подруге, конечно, погибшей, вместе с остальными жителями города Сен-Пьера.
Ольга пыталась получить более подробные сведения о судьбе острова, который она видела десять лет назад таким прекрасным уголком земного рая, сверкающим всей роскошью тропической флоры.
Она полагала, что страшное бедствие на Мартинике вызовет особый интерес и наполнит подробностями катастрофы столбцы газет и журналов на долгие месяцы; естественно было ожидать и снаряжения французским правительством специальных экспедиций - ученых, журнальных, технических - для расследования того, что случилось; ожидала Ольга целой серии романов, повестей, ученых сочинений и пьес, навеянных страшной судьбой прекрасной Мартиники, - словом, ждала всего того, что обычно повторяется во Франции при каждом сколько-нибудь "сенсационном" событии.
Но к крайнему её удивлению, о катастрофе на Мартинике поговорили неделю-другую и замолчали. Тщетно искала Ольга более подробных описаний, более точных сведений, отчетов "специальных корреспондентов". Ничего подобного не оказалось не только во французской, но и в мировой прессе. Париж удовлетворился несколькими необычайно краткими депешами телеграфных агентств. В Париже, где каждое "сенсационное" убийство оставляет след в литературе, ужасающая мартиникская катастрофа не оставила ничего. Появились, правда, на рынке три-четыре романа, но и они непостижимо скоро исчезли из обращения.
"Издание разошлось", - отвечали книгопродавцы на запросы Ольги. И, несмотря на такой завидный "успех" книг, их не выпустили повторными изданиями. Точно чья-то рука стремилась заставить человечество поскорее забыть о том, как в одно мгновение погиб целый город с десятками тысяч жителей...
Так Бельская и не узнала ничего о судьбе своей маленькой приятельницы, за упокой души которой она горячо помолилась.
Ольга догадывалась о том, чья рука так же упорно, как и незаметно, затягивала завесу забвения над мартиникской катастрофой.
Женщине, читавшей записки Минцерта, трудно было бы не узнать влияния масонства во всём, что совершалось в Европе. Головокружительная быстрота развала нравственности, безумный рост богоборства были слишком очевидны для "предубеждённых" глаз. И Ольга недоумевала, как могли других не видеть того, что было так очевидно, не видеть победоносного похода масонства против христианских идеалов, не замечать повсеместного торжества евреев, захватывающих в свои руки деньги, торговлю, промышленность, науку, искусство и прессу (главное - прессу!), международные телеграфные агентства, - словом, всё, влияющее на общественное мнение.
В России, как и повсюду, совершалось предвиденное Достоевским торжество жида... А ослеплённые русские передовые умы преклонялись перед этим торжеством, как торжеством "прогресса", и называли "ретроградами" всех зрячих, видевших масонскую опасность.
Ольга видела всё это. Размышляя о мартиникской катастрофе, она поняла, что масоны не могли допустить, чтобы человечество стало задумываться над значением явлений, возвещающих начало гнева Божия.
Масоны больше всего на свете боятся пробуждения веры и благочестия, а потому обо всём, что ясно до очевидности, говорить о небесном возмездии, замалчивают в своей прессе с упорной последовательностью.
Христианские народы не должны были видеть, что ответом на святотатства богоборцев явились землетрясение в Мессине, невероятные разливы жалких речонок Сены и Москвы, гибель Мартиники... да мало ли ещё что! Все эти грозные явления тонули в безбрежном море пустых сплетен и политической чепухи, наводняющих человечество, благодаря стараниям международной жидо-масонской печати.7
Людям, одураченным бесчисленными депешами о разных пустяках распространяемых "агентствами" как нечто чрезвычайно важное, некогда было задумываться о причинах и последствиях различных явлений природы. Печать каждодневно пускала в обращение столько нового, глупого и пустого, но все же отвлекающего внимание и своей массой скрывающего действительно важные вещи, что человечество положительно разучилось самостоятельно думать в безумном круговороте всемирной политической сплетни.
А время летело неудержимо! Летели и события - страшные события, сменяющие друг друга с головокружительной быстротой.
Ольге некогда было разыскивать сведения о судьбе приятельницы... Началась японская война, и 35-летняя писательница, одна из первых, уехала на Дальний Восток. Она надеялась там быть полезной знанием японского языка и, действительно, провела больше года на передовых позициях в качестве переводчика. Только расстроенное здоровье принудило её бросить этот опасный пост.8
Не желая оставаться бесполезной, она вступила в Красный Крест и уехала в Россию. Здесь уже завязалась борьба с тёмными силами.
Патриотические газеты рождались и умирали. Но на место угасших вставали новые рыцари пера. По всей России шла борьба с революцией, борьба отчаянная, упорная, святая, - борьба света с мраком, добра со злом, христианства с богоборством.
Ольге Бельской некогда было оглянуться на прожитую жизнь, некогда было замечать седины в золотых волосах. Надо было работать, работать и работать...
Вдруг среди этой лихорадочной трудовой жизни, уже пожилая писательница совершенно неожиданно получила письмо из Германии. Почерк на конверте заставил её призадуматься: он показался слишком знакомым. Где же видала она эти витиеватые готические немецкие буквы, - такие красивые и такие неразборчивые?...
И внезапно всплыло в её памяти далёкое прошлое - годы учения в венской консерватории...
Ольга Бельская схватила все ещё нераспечатанный конверт. Да, это её почерк... Она жива!
- Как это я сразу не узнала её почерка? - прошептала писательница, поспешно разрывая конверт и развёртывая письмо неожиданно объявившейся подруги.
Письмо было коротко, удивительно коротко для женщины, пишущей своей приятельнице после пятнадцати лет молчания. На почтовом листе бумаги оказалось всего несколько строк:
"Милая Оленька! Случайно узнала я, что известная русская писательница Ольга Бельская и моя милая Оленька - одно и то же лицо... Это придаёт мне смелость просить тебя об одолжении... Я всё ещё в театре, но играю уже драматических героинь. В настоящее время служу в Кенигсберге, где публика носит меня на руках. К сожалению, в "модных" пьесах почти нет хороших ролей, и я тщетно ищу подходящей драмы для своего бенефиса...
Если бы ты согласилась написать для меня драму? Мне бы хотелось что-либо особенное... Знаешь, ведь можно бы освежить что-либо классическое, переделав на современный лад!.. Это теперь в моде. Хотя бы "Фауста"... Помнишь, как мы с тобой восхищались в консерватории "Фаустом"? Ещё у тебя было такое дивное иллюстрированное издание! Надеюсь, что оно цело... И вот можно было бы Гретхен одеть в парижский модный костюм, а "Фауста" - в кирасирский мундир. Вышло бы новей самых модных новинок... Если бы ты не поленилась приехать ко мне, - ведь это так близко от Петербурга, - то я бы объяснила тебе, и, пожалуй, моя мысль показалась бы тебе менее глупой. Писать же, ты знаешь, я никогда не умела... Право, приезжай, милочка. Бесконечно порадуешь твою старую Гермину Розен.
P.S. С ужасом вижу, что схватила по ошибке лист бумаги, на обороте которого подводила свои годовые счета... Переписывать письмо времени нет.
Надеюсь, ты простишь мою рассеянность и не рассердишься".
Оборотная сторона письма действительно была испещрена цифрами, занимавшими целую страницу.
С удивлением прочла писательница это странное письмо... Пятнадцать лет молчания, и затем просьба переделать "Фауста" в современную пьесу! Надо же придумать такой вздор! И с чего это ей в голову пришло?
Погруженная в воспоминания далёкого прошлого, Ольга сложила письмо и уже собиралась засунуть его обратно в конверт, но взгляд её упал на исписанную цифрами заднюю страницу. Машинально развернула она снова большой лист почтовой бумаги и пробежала глазами ряды цифр. В голове её роились картины доброго старого школьного времени, когда они составляли себе костюмы по тому дивному изданию "Фауста", с иллюстрациями Каульбаха, о котором вспоминала в этом письме Гермина Розен.
И вдруг Ольга схватилась за голову... Ей припомнилась маленькая подробность венской школьной жизни... Между несколькими, особенно дружными, приятельницами их выпуска существовал условный способ корреспонденции, как это часто бывает в школах. Способ этот придумала сама Ольга, вычитавшая его в каком-то романе и запомнившая чрезвычайно простую систему, расшифровать которую, однако, непосвящённому совершенно невозможно. Система называлась "двухкнижной". У каждого из пишущих существовала одинаковая книга, название которой составляет тайну посвященных. В этой книге пишущий письмо отыскивает нужное слово, которое и отмечается цифрой. Одна цифра означает страницу, другая строчку, а третья слово, или наоборот. Цифры разделяются точками, запятыми, буквами, плюсом или минусом или каким-либо иным знаком. Для переписывающихся это значения не имеет, но для разбирающих эти разнообразные промежуточные знаки усиливает загадочность рукописи. Кроме того, для отвода глаз, все цифры складываются, что ещё больше спутывает непредупреждённых. Между Герминой и Ольгой книгой для таинственной корреспонденции в венской консерватории избран был "Фауст".
Неужели Гермина вспомнила способ секретной корреспонденции и хотела сообщить ей нечто таинственное?
Ольга принялась внимательно рассматривать цифры, покрывающие страницу, и скоро убедилась, что они должны иметь особенное значение. Надо было только расшифровать их.
Поспешно отыскала Ольга среди книг, разложенных на столе в её гостиной, красивый том в красном переплете, - известное издание Каульбаховского Фауста и, развернув его, принялась подыскивать страницы и слова, согласно нумерации письма Гермины, причём постепенно заносила на клочке бумаги получаемые фразы.
Через час кропотливой работы перед нею было письмо, настоящее письмо Гермины:
"В память нашей старой дружбы, дорогая Ольга, ради всего святого, приезжай немедленно ко мне. Имею рассказать тебе важные и... страшные вещи. Написать не смею. Малейшее подозрение убьёт меня и тебя!..
Между тем не могу больше жить и не хочу умирать, унося в могилу страшную тайну. Приезжай, Ольга!.. Узнав, что ты стала писательницей, я поняла, что Бог послал мне тебя. С твоей помощью мне, бедной, удастся, быть может предварить мир о страшной опасности. Приезжай, ради неба, Оленька!.. Жду тебя поскорей, моя радость, ибо не знаю, как долго меня оставят в живых. Когда будешь отвечать, не упоминай ни намёком об этих строках, ибо письма мои, вероятно, читаются. О нашей же "криптограмме" никто догадаться не может! Приезжай, Ольга"...
С недоумением перечитывала Ольга эти загадочные строки... Что могли они означать? В уме её мелькнуло подозрение: уж не сошла ли с ума Гермина? Но нет... Для сумасшедшей эти строки были слишком логичны.
И вдруг Ольге припомнился отъезд Гермины на Мартинику в обществе лорда Дженнера. И точно луч света, прорезывающий ночную тьму, в голове русской писательницы мелькнула мысль: "Масоны"...
Да, очевидно тут замешаны масоны! Какая-нибудь адская интрига, в которую бедная молоденькая актриса была замешана против воли... Теперь она хочет облегчить свою душу признанием.
П. Снова встретились
Предупреждённая депешей о приезде Ольги, Гермина Розен ожидала приятельницу на вокзале в Кенигсберге.
Обе подруги стразу узнали друг друга, несмотря на пятнадцатилетнюю разлуку, и обнялись со слезами на глазах.
Много раз обменялись они поцелуями и затем, продолжая держать друг друга за руки, отстранились одна от другой и вглядывались в знакомые, милые, изменившиеся черты, припоминая давнишние времена и не замечая слез, набегающих на глаза.
- Ты очень изменилась, Ольга, - проговорила Гермина, рассматривая правильные черты лица, глубокие синие глаза, теперь окружённые тёмными кругами; тонкие черты красивого лица хоть и оставались теми же, но беспощадная жизнь провела резкие морщины на нежной коже. - Хотя ты все та же, Оленька... Не постарела, а только старше стала!
- А вот ты даже и старше не стала, - весело улыбаясь, перебила Ольга. - Ты только выросла и просто красавицей стала...
Гермина Розен нимало не постарела. Ни единого седого волоса в роскошных темно-каштановых волосах, ни малейшего следа увядания на лице! Матовое, точно выточенное из слоновой кости лицо оттенялось лёгким румянцем, а кожа была прозрачна и атласиста, как у семнадцатилетней девушки...
- Ты удивительно похорошела, - повторила Ольга, оглядывая подругу. - И при этом ты не похорошела, но стала совсем иной, точно ты переродилась...
- Скажи лучше - поумнела, - добродушно смеясь, перебила Гермина, заметив колебание в словах Ольги. - Да ты не стесняйся, Оленька! Я знаю, что была тогда большой дурочкой. У меня хватило рассудка постараться... немного поумнеть... Не слишком много, конечно: из своей кожи не выскочишь.
Гермина была одета с благородной простотой изящной светской женщины: безукоризненно сшитый костюм из тёмно-зеленого сукна, отделанный чёрным барашком, без всяких модных вычурностей, во всём туалете молодой женщины, как и в её манерах, не было ничего кричащего, ничего преувеличенного, хотя бы в количестве или качестве драгоценностей, которыми так охотно обвешивалась хорошенькая актриса пятнадцать лет назад.
Всё это заметила Ольга с первого взгляда.
- Да, ты сильно изменилась к лучшему, Гермина, - серьёзно проговорила Ольга. - В твоей наружности произошла невероятная перемена: твоя красота приобрела благородство. Да. Ты очень изменилась.
- Жизнь часто меняет людей, как наружно, так и внутренне, - заметила Гермина. - Тебе ли не знать этого, Оленька. Но... об этом после, когда мы будем одни.
Актриса внезапно умолкла и окинула пытливым взглядом пустеющий вокзал: на платформе, где остановились обе подруги, все ещё держа друг друга за руки, оставались лишь носильщики, да два-три запоздалых пассажира разыскивали затерянный багаж.
- Скажу только, что мой муж, лорд Дженнер, погиб во время известной тебе катастрофы... ты, вероятно, знаешь: его родные не признали нашего брака в виду какого-то семейного закона, запрещающего наследнику майората жениться на иностранке.
В это время к ним подошел пожилой человек в изящной темной ливрее и спросил, где багаж прибывшей дамы.
- Вы останетесь здесь, Фридрих, - распорядилась Гермина. - Возьмите у посыльного багаж графини Бельской и привезите его. Мы же поедем прямо домой... Подзовите мой автомобиль, прежде всего...
Через две минуты Ольга сидела в роскошной двухместной карете электрического автомобиля, управляемого молодым шофером тоже в ливрее.
- Оттого ты роскошествуешь, по обыкновению, и даже больше обыкновенного, - улыбаясь промолвила Ольга. Гермина грустно улыбнулась.
- Да, милочка... Лорд Дженнер оставил мне большое состояние, но у меня нет ни родных, ни цели в жизни. Моя матушка давно уже скончалась. Остается одно: сцена - вечная утешительница женщин, не знающих куда приткнуть свою душу и чем заполнить время.
- И ты довольна своим положением в театре? Почему ты не постараешься перейти в один из столичных театров? Я помню, у тебя был большой талант...
- Таланту легче живется в провинции, чем в столице. Поверь мне, Оленька, серьёзно относятся к театру только в провинции... У нас, в Германии, по крайней мере... Вот почему я и предпочитаю служить в одном из городов, "подальше от Мадрида", - докончила она цитатой из шиллеровского "Дон-Карлоса".
В небольшой, но роскошно убранной квартире Гермины Розен для Ольги приготовлена была комната со всеми удобствами и с той мелочной заботливостью, до которых додумывается только искренняя дружба.
Русская писательница, со слезами на глазах, обняла свою подругу, не забывшую ни одного из "вкусов" и слабостей своей приятельницы, начиная от великолепных белых лилий в жардиньерках и роскошных махровых гвоздик в вазах, до любимых Ольгой шоколадных конфет и малинового варенья в хрустальных мисочках.
Когда обе подруги уселись за завтрак, предварительно выкупавшись и переодевшись в домашние капоты, Ольга спросила подругу о причине её долголетнего молчания.
Гермина вместо ответа приложила палец к губам и быстро произнесла, при виде входящего Фридриха с кипящим серебряным самоваром в руках:
- Ты видишь, милочка, что близость границы дает себя знать: русский самовар получил и у нас права гражданства.
Когда же камердинер поставил самовар на стол и удалился, оставив дверь в соседнюю комнату открытой, Гермина быстро проговорила по-французски:
- Сегодня вечером я играю Марию Стюарт, но завтра надеюсь рассказать тебе все, что хотела. Скажись усталой и уйди спать часов в десять вечера. Но не засыпай: я приду к тебе попозже, и мы поговорим по душам... А пока, - снова перешла она на немецкий язык, - если ты не слишком устала с дороги, то можешь посмотреть, как у нас играют в провинции Шиллера.
Играли более чем прилично и, что важней всего, играли серьёзно, с убеждением и с увлечением...
Ольга Бельская, давно уже переставшая посещать театры в Петербурге в виду невозможного репертуара, составленного из пьес, которых нельзя было смотреть без негодования или отвращения, здесь отдыхала душой, слушая дивные стихи Шиллера.
Следующий день Гермина провела дома с подругой. Но каждый раз, когда понятное нетерпение заставляло Ольгу заговорить о том, что её занимало, Гермина останавливала её таким красноречивым взглядом, что Ольга поспешно проглатывала свой вопрос и снова начинала разговор о возможности "модернизировать" "Фауста", или переделать ту или иную "классическую" пьесу для немецкого театра.
Когда они вечером разошлись по своим комнатам, Ольга, улёгшись в постель, старалась разгадать, что заставило её подругу так таинственно вызвать её, и с нетерпением ожидала, когда пробьет 12. Но вот бьет первая четверть, половина, третья четверть и наконец 12.
В квартире Гермины Розен постепенно угасали огни. После столовой погас свет в гостиной и будуаре, затем и в спальне хозяйки дома и её гостьи, наконец, на кухне в помещениях прислуги, для которых устроены были, по немецкому обыкновению, комнаты под самой крышей, в мансардах, соединённых с квартирами телефонами, так как Гермина жила в одном из барских домов, построенных со всевозможными усовершенствованиями новейшей техники, - до центрального отопления и электрической кухни включительно.
Гермина, окончив ночной туалет, отпустила свою камеристку. Закончив необходимую уборку, прислуга поднялась к себе наверх, убедившись, что хозяйка и гостья её спят крепким и спокойным сном.
К полуночи погасли последние огни, и только спальня Гермины слабо освещалась ночной лампочкой под нежно-розовым матовым колпаком. Ольга же по своему обыкновению потушила огонь и нетерпеливо ожидала объяснения, обещанного Герминой.
Внезапно она приподнялась на постели: ей почудились шаги в соседней комнате... Через минуту двери тихо отворились и на пороге показалась в белом суконном халате Гермина, слабо освещенная розовым светом, долетавшим из её спальни сквозь открытую дверь.
- Ты не спишь, Оленька? - раздался тихий голос Гермины.
- Нет. Я ждала тебя, - так же тихо ответила Ольга, отыскивая ощупью халат и туфли.
Но Гермина уже стояла возле её постели и, положив руку на плечо подруги, произнесла все тем же сдержанным шёпотом:
- Лежи, лежи, Оленька... Я сяду возле тебя.. Так, в полутьме мне легче будет рассказывать тебе. Ты узнаешь, как я сделалась христианкой.
- Как, разве ты крестилась, Гермина? - чуть не вскрикнула Ольга. Но маленькая ручка актрисы поспешно прикоснулась к губам подруги.
- Не надо говорить громко, Оленька, - тихо сказала Гермина. - Как знать, нет ли в этой комнате где-нибудь под обоями каких-нибудь слуховых труб, передающих каждое громко сказанное слово... один Бог знает куда... Оставайся в постели, Оленька. Я сяду возле тебя в это кресло и расскажу тебе то, что смогу... Чего же не посмею сказать, на что не хватит времени или силы, ты найдёшь вот в этой маленькой книжке, в которую я заносила многое. Ты узнаешь причину гибели Сен-Пьера на Мартинике. Узнаешь, почему погиб Сен-Пьер, вместе с его полутораста тысячами жителей, белых и цветных...
- И все они погибли? - дрожащим голосом спросила русская писательница.
В полсекунды, Ольга! - торжественно произнесла Гермина. - Рука Господня поразила грешный город, в котором творились вещи худшие, чем в Содоме и Гоморре...
III. Исповедь
С минуту продолжалось тяжёлое молчание. Наконец, Ольга прошептала, все ещё не выпуская руки Гермины из своих похолодевших пальцев:
- Да, я уже давно удивляюсь тому, как мало в Европе обращено было внимания на такую ужасающую катастрофу, как мартиникское извержение вулкана и как мало следов она оставила в воспоминании тех, кого, казалось бы, должна была касаться больше всех, т.е. французов и парижан... Правда, всё население Сен-Пьера погибло, так что некому было вспоминать, некому рассказывать.
- Неправда, - горячо зашептала Гермина. - Неправда, Оленька... Далеко не все жители Сен-Пьера погибли. Добрая четверть жива и поныне... Можешь мне поверить. Я ведь своими глазами видела, как почти за год до катастрофы началось бегство из проклятого города. Бежали все, в ком оставалась хоть искра совести, все, кто боялся гнева Божия. Бежали все, кто мог и как мог, бежали куда глаза глядя и число беглецов увеличивалось еженедельно. Все, кто ещё оставались христианами, бежали не разбирая куда... бросали свои дома, плантации, дела, только бы скорее вырваться из проклятого, обречённого на гибель города...
- Но за что же? За что, Гермина? - прошептала Ольга.
- Сейчас узнаешь... Эти массовые отъезды увеличивались с каждым рейсом. Все, кто ещё не разучился верить и молиться Богу, все знали, что Сен-Пьер осуждён на гибель, знали также все и почему... Убежавшие из Сен-Пьера были спасены. Многих предупреждали вещие сновидения, повторявшиеся до того одинаково, что одной этой одинаковости достаточно было для того, чтобы убедить самых неверующих. Но, увы, ослеплённых адскими чарами ничто убедить не могло и Сен-Пьер погиб.
- А твой муж? - неосторожно спросила Ольга и не договорила, чувствуя, как стройное тело молодой женщины вздрагивает от сдержанных рыданий.
Этот вопрос точно заставил очнуться Гермину. Она решительно отёрла слезы и произнесла все ещё шёпотом:
- Мой муж лорд Дженнер? Я не знаю, что с ним сталось... Бог сжалился надо мной. И кроме того... кроме того, я видела грозное знамение, образумившее меня. Но дай мне рассказать по порядку о моём пребывании на Мартинике. Всё, что я сообщу тебе, все, что ты прочтёшь в этой книжечке (Ольга почувствовала, что в её руку вложили довольно большую, но тонкую тетрадь в мягком кожаном переплёте), всё это ты напечатаешь, когда захочешь, где захочешь и в какой угодно форме, но только после моей смерти.
Ольга вздрогнула и попыталась засмеяться, но смех прозвучал неискренне в жуткой тишине тёмной комнаты.
- Я, конечно, исполню твоё желание, но... в таком случае, пожалуй, твои записки никогда не увидят света, ибо, по всей вероятности, ты проживёшь дольше меня... Ведь как-никак, а я на десять лет старше тебя... А у нас, в России, живут быстро и умирают ещё быстрей, особенно в наше ужасное время...
- Нет, Оленька, - сказала Гермина. - Я знаю, что дни мои сочтены. Вот почему я и написала тебе после пятнадцати лет молчания... Прежде я боялась смерти и откладывала роковое признание, боясь, что оно будет мне приговором. Бог мне простит эту слабость. Ты скоро узнаешь всё. Я не хочу умереть, не исполнив своей священной обязанности... А потому выслушай мою исповедь и не суди меня строго.
Долго, долго раздавался тихий шёпот в комнате Ольги. Ночная темнота уступала место бледному рассвету, а Гермина всё ещё рассказывала... Только тогда, когда на востоке загорелась розовая полоса зари, замолчала утомлённая молодая женщина; на смертельно-бледном лице её первые лучи солнца осветили страшные следы пережитых волнений.
Не менее бледно и взволнованно было лицо русской писательницы. С глубокой нежностью и с болезненным состраданием прижала она к своей груди головку Гермины, когда та замолчала, и перекрестила её.
- Храни тебя Христос, бедняжка! Он один может дать тебе силу жить с подобными воспоминаниями... В том, что Он простил тебя, я не могу сомневаться уже потому, что ты успела уехать из обречённого города. В этом ясно сказалось милосердие Господне.
Гермина Розен прижалась лицом к груди старшей подруги, отирая крупные капли слез, неудержимо струившихся из глаз, а бледные губы её чуть слышно прошептали:
- Да будет воля Твоя, Господи!
В тот же вечер Бельская уехала из Кенигсберга. Она заранее уже, в присутствии камердинера и камеристки, предупредила свою подругу, что вырвалась "только на минутку" и что может пробыть с нею не более трёх дней. Поэтому быстрый отъезд русской писательницы никого, по-видимому, не удивил.
Гермина Розен довезла Ольгу на своём автомобиле до вокзала, а затем усадила её в свободное купе первого класса.
Поезд тихо тронулся. Ольга высунулась в окошко, подобно другим отъезжающим. Возле окна стояла высокая стройная фигура красавицы в синем бархатном костюме, в парижской шляпе из собольего меха и бледно-голубых цветов гортензии, с маленькой собольей муфтой, украшенной такими же цветами. Прекрасное лицо Гермины было бледней обыкновенного, а её громадные тёмные глаза глядели с бесконечной грустью на уезжавшую подругу.
- До свидания! - крикнула Ольга с напускной весёлостью.
- Прощай, Оленька! - ответила Гермина таким голосом, что Ольга невольно вздрогнула.
- Прощаются только с покойниками! Тебе же я говорю "до свидания". Ведь я жду тебя весной к себе в Петербург.
Поезд ускорил ход. Гермина ответила подруге только прощальным жестом, махнув светло-серой лайковой перчаткой.
Перед глазами Ольги быстро замелькали фонари платформы; идущие рядом с окнами провожающие начали отставать.
Гермина ещё стояла на том же месте, сжимая кружевной платок, затем, махнув ещё раз платком, повернулась и пошла к выходу.
Следившая за ней глазами Ольга видела, как Гермина подошла к дверям вокзала и внезапно остановилась при виде подходившего к ней со шляпой в руке высокого плотного господина, в пальто с бобровым воротником. Ольга видела его почтительный поклон, а также и то, как Гермина быстро обернула голову к убегающему уже поезду и сделала движение, точно желала побежать за ним, но затем подала руку неизвестному господину, который в свою очередь обернулся, глядя вслед поезду. Лица этого господина Ольга уже не могла разглядеть. Но она видела, как он направился к двери под руку с Герминой, и как эта дверь за ними затворилась.
Поезд ускорял ход... Потянулись полутемные склады по обеим сторонам, затем замелькали фонари предместья, всё скорей и скорей, постепенно сливаясь в одну блестящую линию. Затем линия стала раскрываться. Огоньки редели, темнота сгущалась... ещё минута-другая - и курьерский поезд мчался уже по полям и лугам, кажущимся пустыней в тёмных сумерках зимнего вечера.
Перед глазами Ольги всё ещё стояла красивая стройная фигура молодой женщины в синем бархатном платье, с голубыми гортензиями на собольей шапочке, под руку с мужчиной в изящном пальто с бобровым воротником. И Бог весть почему картина эта наполняла душу русской писательницы тяжёлой и мрачной грустью.
До самого Вержболова преследовало Ольгу это воспоминание о подруге, уходящей под руку с неизвестным мужчиной. Минутами её сердце больно сжималось - не то страхом, не то беспокойством. Чудилась в тёмном углу плохо освещённого багажного зала стройная фигура Гермины и её печальное бледное лицо с полными слез глазами.
Только после Вержболова усталость взяла своё. Ольга попросила кондуктора приготовить ей постель и крепко заснула.
Но и во сне её преследовало воспоминание о Гермине. Она видела её, высокую, стройную, прекрасную, уходящую под руку с неизвестным господином; из-под поднятого бобрового воротника у последнего блестели два чёрных глаза, отливавшие зеленоватым блеском, как у волка или филина.
Молча двигалась эта пара по каменным плитам какого-то бесконечного коридора, тускло освещённого простыми керосиновыми лампами, льющими слабый дрожащий свет на печальное бледное лицо Гермины и на тёмную фигуру мужчины рядом с ней...
Ни звука кругом... Даже шаги медленно удаляющейся пары не звучали по каменным плитам. Только издали доносился слабый плеск, точно от прибоя волн о песчаный берег или о корму движущегося судна.
Внезапно коридор расширился. Показалась каменная лестница, ведущая куда-то вверх. Старая крутая лестница, с покривившимися ступенями, покрытыми тёмно-зелёной плесенью. Перед первой ступенью этой лестницы Гермина отшатнулась, охваченная ужасом. Ольга видела, как она зашаталась и протянула руку, ища опоры. Неизвестный спутник Гермины любезно поддержал её, заботливо помогая ей подниматься по лестнице.
А позади, шипя и пенясь, вырвались откуда-то зелёные волны... Всё выше поднимали они белые гребни, нагоняя уходящих. Вот они уже касаются синего бархатного платья Гермины. Вот они поднялись до её колен... до пояса... до груди...
- Гермина! - с ужасом воскликнула Ольга и... проснулась.
Поезд мчался. В окно глядела беспросветная тьма... Из соседнего купе доносился храп какого-то пассажира... Мелькнул бледный свет из какой-то сторожки...
Ольга перекрестилась, снова улеглась и снова заснула.
И снова увидела она во сне Гермину... Всё в том же синем бархатном платье, но уже без собольей шляпы; вместо шляпы на её роскошных распущенных волосах был надет венок из незнакомых Ольге цветов - белых, желтых и красных, переплетённых тёмной зеленью. Прекрасное лицо Гермины казалось выточенным из мрамора: так бледно, неподвижно и бескровно оно было. Даже губы её, яркие, пурпурные, чувственные губы побледнели, чуть-чуть выделяясь посреди матово-бледного лица. Только глаза молодой женщины горели ярким светом. И так странно светились эти глубокие живые глаза! Казалось, что в алебастровую голову вставлены были прозрачные агатовые пластинки, освещенные сзади ярким электрическим лучом.
IV. Вещий сон
Гермина стояла одна на большой треугольной эстраде из чёрного мрамора. Эстрада эта возвышалась посреди какого-то странного помещения, не то подземного зала, не то грота. Стены этого помещения были облицованы тёмно-красным мрамором, на фоне которого выделялся двойной ряд колонн трёхгранной формы, из такого же чёрного мрамора, как и эстрада.
Ольга не считала этих колонн, так как ей видна была только половина круглого зала, но почему-то она знала, что всех колонн 33, - ни больше и ни меньше. Посреди каждой из этих колонн, на высоте человеческого роста, ярко светились золотые буквы, в которых Ольга узнала древнееврейские письмена. Ольга тщетно силилась понять, что означали эти письмена, и это усилие настолько увлекло её внимание, что она даже не взглянула, когда золотые буквы на колонне внезапно запылали огнём, каким горит спирт, смешанный с солью.
В этом фантастическом освещении Ольга увидела, что круглый зал с трёхгранными колоннами не пуст, как ей показалось сначала. В нём шумела и двигалась целая толпа народа, но тихо, чуть слышно, точно в отдалении. Между колоннами, значительно выше человеческого роста, виднелась воздушная сквозная галерея из тончайшей металлической решётки, блестящая позолота которой резко выделялась на фоне красных мраморных стен, принявших теперь яркий пурпурный блеск, точно их облили свежей кровью. На галерее толпились люди: старики и молодые, красивые и безобразные; их костюмы и наряды отличались необыкновенным разнообразием, точно здесь собралась толпа замаскированных. Лишь одно общее было у всех присутствующих - пышные венки на головах из таких же цветов и зелени, из каких сделан был и венок, украшавший Гермину, на которую жадно устремились глаза всей этой разношёрстной толпы - странные и страшные глаза, горящие зеленоватым огнем, точно глаза хищного зверя или ночной птицы.
И Ольга почувствовала, что её приятельнице грозит страшная опасность, и что она, Ольга, должна спасти её...
Ольга знала, что для этого надо было сказать только два слова... Но какие?.. Она тщетно напрягала все силы, чтобы припомнить эти спасительные слова - такие простые, такие известные - она так часто их повторяла! А тут никак не могла вспомнить, и напряжение мысли было так мучительно, что Ольга громко застонала и... проснулась.
Глубокая тишина окружала её. Только издали доносились грубые голоса. В окно вагона, сквозь опущенную занавеску, вырвался слабый свет фонарей. Поезд стоял на какой-то маленькой станции. Вагон был пуст. Ольга прочла название станции и, сообразив, что до рассвета осталось ещё часа два, снова улеглась.
Припоминая свой странный сон, она невольно силилась вспомнить, какие слова хотела она сказать Гермине, и снова задремала. Вдруг ей показалось, что её разбудили. Разбудил голос Гермины, который Ольга не могла смешать ни с каким другим голосом.
- С тех пор, как я вернулась в Европу, прошло семь лет. Но я молчала, почему вы обвиняете меня теперь?..
Ольге смутно послышался другой голос, мужской, но он звучал так тихо, что Ольга тщетно напрягала слух, пытаясь уловить хоть одно слово из невнятного шёпота. Затем Гермина ответила:
- Это вздор. Моя приятельница была у меня для того, чтобы поговорить о переводе своей пьесы на немецкий язык. Я просила её об этом, потому что не нашла подходящей роли для своего бенефиса, и потому, что хотела оказать услугу моей старой подруге, которой её русские пьесы не дадут того, что может дать немецкая.
Голос Гермины снова умолк, и снова Ольга не могла разобрать, что говорили другие... Но через минуту голос Гермины зазвучал снова:
- Этой клятвы я не хочу произносить!
До слуха Ольги долетел вопль многочисленных голосов, - дикий, злобный гул негодования, смягчённый расстоянием, как слова, передаваемые плохим телефоном. Но вот снова донёсся голос Гермины:
- Я знаю, что ждёт меня. Я не хочу дольше оставаться вашей рабыней... Слышите ли? Не хочу... Кричите, проклинайте, грозите, - голос Гермины всё возвышался, - меня защитит крест Христов...
И вдруг они, спасительные слова, внезапно мелькнули в уме Ольги, и она крикнула во весь голос:
- Молись, Гермина! - и проснулась.
Сквозь отворённую дверь в её купе вырвались золотые лучи восходящего солнца.
Поезд мчался по засыпанным снегом полям, сверкающим бриллиантовыми искрами.
- Конечно... Всё это был сон, - прошептала Ольга со вздохом облегчения.
Она тщательно закрыла двери, задернула занавеску у окна и, опустившись на колени, отдалась тому страстному порыву молитвы, что уносит человека далеко от земли, к престолу Всемогущего и Всеблагого Отца Небесного, ангелы которого являются хранителями душ слабых, грешных, вечно колеблющихся, вечно сомневающихся земных творений Божьих.
V. Страшная загадка
Ольга на другой день по приезде нашла целую пачку нераспечатанных писем и газет, ожидающих её. Тут были русские и иностранные газеты, необходимые "орудия производства" писательницы и журналистки; по профессиональному долгу интересующейся тем, что делается на всех концах земного шара.
Взяв из газет немецкую, Ольга развернула её.
Сразу ей бросилось в глаза заглавие одной из статей:
"Таинственная смерть актрисы".
Лихорадочная дрожь пробежала по спине писательницы. Сердце её сжалось мучительным предчувствием...
"Необычайную сенсацию, - сообщала газета из Кенигсберга - возбудила здесь таинственная смерть известной артистки Гермины Розен, бывшей одно время звездой берлинского Резиденц-театра. Последние два года артистка играла в Кенигсберге. Она жила богато, благодаря средствам, оставленным ей мужем, миллионером-американцем, погибшим во время известного извержения, уничтожившего город Сен-Пьер на Мартинике. Вчера вечером эта интересная артистка неожиданно исчезла. В половине седьмого она проводила на поезд одну из своих подруг по театральной школе, приезжавшую навестить её из России. На вокзале её случайно встретил один из представителей местной денежной аристократии, барон Гольдштейн, проводивший её до автомобиля и передавший шофёру приказание артистки ехать в театр, где она должна была играть роль леди Мильфорд в пьесе "Коварство и Любовь".
По окончании первого акта, режиссер зашел в уборную справиться, готова ли "леди Мильфорд", так как её выход во II акте, и услышал от ожидавшей её камеристки, что её госпожа до сих пор не приезжала. Справились по телефону. Из квартиры артистки ответили, что автомобиль вернулся домой около часу назад, высадив хозяйку у дверей кондитерской, напротив театра. Отпуская шофера домой, Гермина Розен сказала ему, что зайдёт купить конфет, а затем пешком перейдёт площадь до театра. Шофёр немедленно уехал.
Справились в кондитерской и получили по телефону ответ, что артистка, хорошо известная хозяину и всем продавщицам, в магазин не заходила, хотя одна из продавщиц видела в окошко, как она вышла из автомобиля, и даже подумала, что она идёт к ним за конфетами, что случалось чуть ли не ежедневно. Однако артистка в кондитерскую не вошла, и продавщица, отвлечённая покупателями, не видела, куда она направилась...
Зрителям объявили, что внезапно заболевшую Гермину Розен заменит другая артистка, но слух об "исчезновении" распространился странным образом среди публики и произвёл большое волнение.
Заинтересовалась и полиция, секретно разведывая, куда бы могла скрыться Гермина Розен. На утро рыбаки нашли труп артистки на льду реки Прегеля, соединяющей Кенигсберг с морем. Благодаря сильным заморозкам, река была покрыта у берегов довольно толстым слоем льда, на котором и лежало тело красавицы-артистки, одетой в синее бархатное платье, в котором она выехала накануне вечером, но без верхней одежды... Вместо шляпки на её распущенных волосах надет был венок из цветов и зелени. В причине смерти сомневаться не было возможности, так как в груди несчастной молодой женщины оказалась золотая шпилька с большой круглой головкой из бирюзы и бриллиантов, которой артистка обыкновенно прикалывала свою шляпку. Длинное тонкое остриё сыграло роль стилета и пронзило сердце бедной женщины, не подозревавшей, вероятно, каким опасным оружием могла сделаться дорогая игрушка, которую она носила как модное украшение... Кроме этого на теле покойницы не было ни малейших следов насилия.
Составилось предположение о самоубийстве, но врачи, осматривавшие труп, утверждали, что по направлению раны (слева направо), о самоубийстве не может быть и речи, ибо подобную рану самоубийца мог бы нанести себе разве только левой рукой, что исключительно допустимо для так называемых "левшей".
Следственные власти крайне заинтригованы, во-первых, - венком из живых цветов на распущенных волосах артистки, уехавшей из дому в собольей шапке, с голубыми гортензиями на модной прическе с черепаховыми гребёнками, и во-вторых, небольшим, с ладонь величиной, куском толстой бумаги, сквозь который была продета золотая булавка, послужившая кинжалом. Бумажка эта была вырезана в форме правильного треугольника и оказалась окрашенной в ярко-красный цвет. Первоначальное предположение о том, что треугольник окрасила кровь жертвы, не оправдалось, так как крови ни на одежде, ни на теле убитой не оказалось, в виду мгновенно наступившего внутреннего кровоизлияния. Присутствие и значение этого клочка бумаги, приколотого к груди убитой, остались невыясненными; невозможно было объяснить и появление трупа на льду реки Прегеля, куда он был, очевидно, привезён или перенесён, так как на снегу не было ни следов борьбы, ни даже отпечатка шагов - ничего, что могло бы дать хоть намёк следственным властям. Так как тело лежало у самой воды, почти омывавшей подошвы тонких сапожек несчастной артистки, то оставалось предположить, что его привезли на лодке, но и это, опять-таки, представлялось невероятным, благодаря изобилию плавающих льдин: даже опытные рыбаки сомневаются в возможности подобного путешествия, особенно тёмной ночью.
По городу ходят всевозможные слухи. Много толкуют о загадочных убийствах и самоубийствах, участившихся за последнее время. Припоминают, между прочим, что в трёх случаях загадочных самоубийств играли роль такие же треугольные куски картона, пергамента или бумаги того или иного цвета. Один раз такую бумажку нашли на письменном столе самоубийцы; в другом случае такой треугольник был прислан самоубийце по почте, накануне рокового выстрела и, наконец, в третий раз - на такой бумаге была написана записка, удостоверяющая самоубийство. Присутствие этих разноцветных треугольников заставило тогда уже полицию подозревать о существовании какой-то таинственной шайки политических или изуверских убийц.
Полная непричастность убитой актрисы к какой бы то ни было политике исключала возможность революционного убийства. С другой стороны, Гермина Розен личных врагов не имела, напротив, она пользовалась искренней любовью всех своих сослуживцев, которым всегда готова была услужить всем, что только было в её власти. Кто же мог убить эту молодую женщину, такую добрую, такую отзывчивую, такую безвредную, наконец?..
Некоторые лица, интересовавшиеся изучением одного средневекового общества, обратили внимание на венок на голове убитой. Опрошенные по поводу этих цветов садоводы и ботаники опознали в них семь сортов ядовитых растений: белладонну или дадуру, волчью ягоду или "бешеную вишню", наперстянку или дигиталис, никоциану - мак, из которого приготовляется опиум, наконец, зеленые ветки индийской конопли, из которой изготовляется "гашиш". И можжевельник, играющий видную роль в чёрной магии, рецепты которой сохраняются в старинных рукописях. Так как число "семь" также магическая цифра, то знатоки или любители таинственного называют венок, надетый на голове убитой артистки, магическим венком, которым украшали свои жертвы адепты, попросту изуверы, чёрной магии.
Остается надеяться, что следственные власти раскроют таинственное преступление и объяснят причину безвременной кончины красавицы-актрисы... Мы не преминем сообщить нашим читателям дальнейшие подробности этого таинственного преступления".
Этими словами заканчивалась газетная корреспонденция.
Дочитав её до конца, Ольга опустила руки. Ей не надо было дожидаться продолжения этой корреспонденции: она знала, почему погибла Гермина Розен, и даже как она погибла...
Воспоминания о ночи, проведённой на железной дороге, холодной дрожью пробежало по телу писательницы...
Второй раз в её жизни вещий сон показывал ей злодеяние, совершаемое где-то далеко все теми же масонами. И вторично побудительной причиной этого злодеяния был страх перед разоблачением гнусных тайн сатанизма, неразрывно связанного с масонством и с жидовством... Ведь талмуд служит соединительным звеном для всех изуверских сект. Евреи же всего мира ( за исключением караимов) признают талмуд своим священным законом, несравненно более священным, чем заповеди пророка, давшего официальное название "вере Моисеевой".
Ольга задумалась и тяжело вздохнула. Невольная нерешительность закрадывалась в её душу. В голове её роились невесёлые мысли...
"Я знаю как беспощадно талмудисты оберегают свои страшные тайны, а я собираюсь раскрыть их... Не значит ли это своими руками подписывать свой смертный приговор?.."
- Но что такое жизнь? - подумала она. - Стоит ли бороться с совестью из-за страха перед смертью, которая всё равно, рано или поздно настигнет всякого... Немного раньше, немного позже... от холеры, или от тифа, или от "масонской болезни" - отравы или кинжала, - не всё ли равно?
"Ведь без воли Всевышнего ни один волос не спадёт с головы твоей", - припомнилось Ольге.
- Да будет воля Твоя, Господи. - прошептала писательница, - надо мной... как и над всей Россией, над всем миром христианским, который Ты, Господи, не отдашь на поругание силе ада, вдохновляющей безбожную шайку сатанистов XX века...
Набожно перекрестившись, Ольга села за письменный стол, принимаясь за перевод и литературную отделку записок и воспоминаний Гермины Розен о том, почему погиб Сен-Пьер на Мартинике.
VI. На край света с возлюбленным
Тихо шепчет ветерок, заигрывая с белыми парусами; что-то невнятное шепчет он, сладкое, как мечта о любви, страстное, как жажда счастья в юном сердце... Тихо плещут волны о железные борта судна... Прозрачно-синее небо сияющим куполом прикрыло океан... Волны, синие, как небо, такие же прозрачные, ласково плещутся о стройный корпус яхты, окрашенной в молочно-белый цвет с широкой жёлтой полосой по борту. В ярких лучах вечернего солнца эта яркая полоска отливает чистым золотом.
Хрустальные волны играют, переливаясь оттенками от бледно-голубого, искрящегося миллиардами бриллиантовых блёсток на солнечной стороне, до глубокой синевы в тени, где отрадно отдыхать глазу, ослеплённому сверкающей прелестью моря и неба, соперничающих в яркости и ослепительности. А за кормой небольшого, но быстроходного судна сверкает нестерпимым блеском широкая полоса, сотканная из света и сияния, снежно-белая полоса серебряной пены. Она голубеет, расплываясь всё шире и шире на неподвижной глади синего моря.
И сквозь этот кипящий снег проносятся, резвясь и играя, большие золотисто-зелёные рыбы, то выбрасываясь из глубокой волны высоко в теплый воздух, то ныряя в тёмно-синюю глубину, в которой потухают сверкающие блёстки их золотой чешуи...
А над этой синей глубиной так же ярко синеет хрустально-прозрачное бездонное небо, сливаясь с водой далеко на горизонте, там, где сверкают, горят и двигаются, непрерывно мелькая, жгучие лучи южного солнца, всё ещё горячего, всё ещё яркого, несмотря на приближение заката.
Жаркий пояс не знает медленных и прозрачных сумерек севера, где истомлённая долгой зимой земля точно нехотя расстается с жизнерадостным светилом, точно удерживает его в своих объятиях тихим лепетом любви и счастья...
Прекрасны медленные сумерки севера, но прекрасен и яркий, быстрый, ослепительный южный закат, когда животворящее светило сразу вспыхивает красным огнём, затопляя небо и море ослепительно ярким пурпурным светом, пронизывающим волны до неведомой глубины, где тёмными тенями проносятся большие резвые рыбы, точно слитки оксидированной меди, изредка вспыхивающей полированным блеском красного золота...
Боже, какая красота!..
- Посмотри, Лео, море и небо точно залиты кровью! А наши паруса, посмотри, они точно пылают на этом пурпурном фоне! Какая дивная картина!
Мягкий женский голос, произнёсший это, невольно понизился до шёпота под влиянием неописуемого величия окружающей картины. Но прекрасные чёрные глаза, золотыми искрами отражавшие пурпурный блеск заката, жадно впивались в яркую даль, страстно следя за погружающимся в море нестерпимо блестящим светилом, пылавшим кроваво-красным огнём.
Мужчина, к которому обратились бархатные глаза стройной красавицы, восхищающейся закатом, стоял вполоборота к дивной картине природы, предпочитая любоваться отражением заходящего солнца на прекрасном лице женщины, оттенённом пышными тёмными кудрями. Красно-золотой свет облил горячим румянцем бледное правильное лицо, точно выточенное из прозрачного алебастра, позолотил каштановые волосы, отливавшие на сгибах ярким блеском полированной красной меди. На фоне пурпурного неба и золотого моря гибкая и стройная женская фигура в изящном белом платье казалась феей из волшебной сказки, покинувшей пурпурную глубину моря для того, чтобы посмотреть, как живётся бедным смертным в их мрачной земной темнице.
Спутник прекрасной молодой женщины был не менее красив, чем она. Матовая бледность его смуглого лица выдавала южную кровь, текущую в жилах, но его лицо, с классически правильными чертами и огненными чёрными глазами, оттенялось тёмно-русыми кудрями, падающими красивыми крупными завитками на высокий умный лоб, пурпурные чувственные губы казались ещё ярче от золотистых усов, не скрывавших красивой формы рта и великолепных ослепительно-белых зубов. Несмотря на трафаретность своей красоты, высокий и стройный спутник красавицы не был похож на банальные картинки модных журналов, любящих злоупотреблять именно этим типом мужской красоты. Он выделился бы из любой толпы своей богатырской грудью, стройной талией и красивой силой движений, которую не мог бы скрыть даже нелепый чёрный фрак, - не только летний костюм из белой фланели, красиво облегавший его могучую фигуру с породистыми небольшими ногами и сильными, хотя и выхоленными руками.
Стоящая у борта плавно нёсшегося вперёд судна и отчётливо вырисовывающаяся на золотисто-красном фоне заходящего солнца, заливающего их белые одежды, прекрасная пара была так оригинальна и живописна, что приковала к себе внимание всех пассажиров парохода.
Пароход, на котором покинула Европу эта красивая пара, носил название "Германия" и был несколько меньших размеров, чем быстроходные гиганты, пробегающие Атлантику от Гамбурга до Нью-Йорка в пять суток, но ничем не уступал им в изяществе и богатстве убранства. Здесь всё было рассчитано на удобства пассажиров, которых помещалось до трёх тысяч человек: 250 в первом классе, 750 во втором и до двух тысяч в третьем, не считая прислуги и экипажа.
В этом плавучем доме лорд Дженнер и его спутница доехали без всяких приключения до Порторико, где должна была ожидать их собственная яхта, пришедшая из Сен-Пьера на Мартинике, чтобы отвезти своего владельца на прекрасный остров - родину его жены-креолки, умершей несколько месяцев назад.
Спутница лорда - Гермина Розен, отправившаяся за безумно-любимым человеком в далёкий неведомый край, в фальшивом положении не то любовницы, не то невесты, хотя и носящей на пароходе титул леди Дженнер, но всё же записанной в судовую книгу как "незамужняя артистка Резиден-театра", - знала о своём возлюбленном только то, что он - богатый лорд, недавно потерял жену и везет на Мартинику к родственникам покойной жены своего единственного сына.
Судовая книга, особенно на больших пароходах, составляет такую же "коммерческую тайну", как и главная книга торгового дома. Благодаря этому Гермина Розен могла совершенно свободно воображать себя на самом деле "леди Дженнер", законной женой любимого человека; тем более, что Дженнер обещал узаконить их связь "при первой же возможности".
- Как только найдётся храм моего вероисповедания, - улыбаясь говорил он. И Гермине Розен в голову не приходило задумываться, к какому "вероисповеданию" принадлежит её возлюбленный.
Равнодушная ко всякой религии, бедная девочка была воспитана легкомысленной матерью так, чтобы "предрассудки" не мешали ей присоединиться к той церкви, которая почему-либо окажется выгоднее. Гермина смутно знала, что есть Бог, которого евреи называют так, христиане иначе, а Магометане ещё иначе. Когда девочка спрашивала мать: "Зачем нужно верить в Бога?", то получала в ответ объяснение: "Из приличия, душечка, потому, что так принято между порядочными людьми".
Когда же "благочестивые иудеи", в которых не было недостатка в Вене даже среди знакомых легкомысленной матери Гермины, упрекали её в том, что она воспитывает свою дочь не так, как подобает "богобоязненной еврейке", то она отвечала с чисто жидовской логикой:
- А вы обеспечьте будущее моей дочери и мою старость, а тогда и проповедуйте благочестивое воспитание по талмуду. Я отлично помню, как мешало мне моё благочестивое еврейское воспитание... Два раза я могла сделать карьеру, и оба раза моё еврейство её разбило. Мой первый жених отказался от меня из-за нашей священной "миквы", так что мне пришлось выйти замуж за невзрачного еврея, чтоб не остаться старой девой. Когда же он отошёл на лоно Авраама, оставив меня без гроша, то другой христианин совсем было на мне женился. Да и женился бы, если бы опять не помешало моё еврейство. Налоги еврейской общине я всегда платила исправно и Гермину учу повиноваться кагалу во всём решительно. Большего же от меня никто и требовать не может.
Так и махнули рукой благочестивые цадики и раввины на красивую вдовушку, удовлетворяясь тем, что свою девочку, обещавшую быть ещё красивей матери, она приводила в известные дни в синагогу, заставляя её исполнять важнейшие церемонии жидовского ритуала. При этом однако мрачная глубина иудейского закона, так же, как и дебри талмуда и тайный смысл жидовских молитвенников, оставались Гермине так же мало известны, как и христианский катехизис или святое Евангелие. Она росла, в сущности, совершенной язычницей и имела полное право вписать в формуляр последней австрийской переписи в рубрике "религия" знаменательный ответ: "никакой"...
Таких, стоящих вне религии, за последнее столетие развития "свободы совести" (вернее, свободы бессовестности), набралось в Европе не одна сотня тысяч. В каждом государстве число подобных язычников ежегодно возрастает. В одном Берлине, по переписи 1896 года, их значилось сто тридцать тысяч на полтора миллиона жителей...
Гермина пошла обычной дорогой хорошеньких актрис, не имеющих опоры ни в какой религии.
Появление лорда Дженнера точно разбудило бедную девушку. Страсть к красавцу-англичанину сразу загорелась в её горячем сердце; лорд Дженнер, связанный железными цепями страшных обязательств, должен был целых три года ожидать возможности дать волю страсти, зародившейся и в его холодной и себялюбивой душе с первого взгляда на темнокудрую головку Гермины Розен.
Страсть эта не помешала лорду Дженнеру уехать из Вены, чтобы жениться на женщине, выбранной для него могущественным тайным обществом, распоряжающимся своими членами, как бесправными и безличными рабами...
Но красивый англичанин недаром добился одного из первых мест в страшном международном союзе, и как только представилась возможность, он ни минуты не колеблясь, поехал за Герминой и буквально купив её у матери, увёз с собой в далёкую французскую колонию.
VII. История еврейского лорда
Лео Дженнер был живым доказательством того, что примесь еврейской крови может отравить самые устойчивые человеческие племена.
Рожденный от итальянской еврейки, Лео Дженнер хотя и был сыном одного из представителей старинной английской аристократии, графа Ральфа Лоовуд Дженнера (от которого он и получил в наследство белокурые волосы, могучую фигуру и изящное благородство манер), но душу свою он получил от матери-иудейки.
Мать Лео - Леона Ионтефальконе была дочерью одного из тех банкиров, что проникли в. аристократию всего мира благодаря своим деньгам и тайным проискам международного еврейского заговора, упорно и неустанно просовывающего отдельных жидов в аристократию всех государств, чтобы иметь крепкие точки опоры в момент решительного наступления всемирного кагала на христианский мир. Отец Леоны Мон-тефалькони считался великим благотворителем и чуть ли не святым человеком, что не мешало ему участвовать во всех ритуальных гнусностях каббализма, прикрывая своим "высокочтимым" именем ужасающие преступления и чудовищный разврат сатанизма.
Единственная дочь "итальянского" благотворителя, красавица Леона Монтефалькони, наследница многих миллионов, была окружена поклонниками, в числе которых были и итальянские князья, и принцы крови, и даже один австрийский эрцгерцог. Однако, она предпочла всем лорда Ральфа Дженнера, сорокапятилетнего вдовца, правда, ещё красивого и изящного, но всё же не обладавшего крупным состоянием. Положим, это не помешало Ральфу Дженнеру стать одним из влиятельнейших членов парламента, а затем и министром, пользующимся особенным доверием короля. Но так как это обстоятельство не могло иметь особого значения для двадцатилетней богатейшей девицы, то брак баронессы Монтефалькони с лордом Ральфом Дженнером был единогласно одобрен высшим "светом", как лондонским, так и римским.
Через три года после брака, лорд Дженнер, ради упрочения своей политической карьеры, пригласил "сливки" влиятельнейших слоев лондонского общества на общую охоту в свой замок Лоовуд.
В одно прохладное, ясное осеннее утро лорд Дженнер отправился в лес во главе блестящего общества высокопоставленных охотников. Леди Леона сопровождала охоту в легком тюльбери. Из этого тюльбери, запряжённого великолепным рысаком, она следила за охотой, и в это же тюльбери положили окровавленный труп лорда Ральфа, найденного мёртвым на опушке леса. Рядом с ним лежало его собственное разряженное ружьё возле сломанной бурей старого дерева. Очевидно, перепрыгивая через это дерево, лорд Ральф задел взведённым курком за одну из веток, так что пуля, приготовленная для дикого кабана попала ему прямо в грудь.
Описать отчаяние леди Дженнер невозможно... Неутешная молодая вдова отрезала свои дивные чёрные косы и положила их в гроб любимого мужа, как последнее "прости"...
И только необходимость беречь себя ради единственного ребёнка дала леди Леоне силу пережить смерть лорда Дженнера...
Протекали недели, месяцы и годы, а молодая красавица оставалась вдовой. При всём своём желании злые языки не могли найти в её поведении ничего предосудительного. Уполномоченная завещанием своего покойного мужа быть опекуншей детей и состояния, леди Леона почти всё время проводила в замке Лоовуд, отдаваясь целиком управлению крупным имением с одной стороны, и воспитанию детей - с другой. В последнем вдовствующая леди обнаружила очень много такта и предосторожности, не делая никакого различия между своим ребенком и детьми мужа.
В управлении имением леди Леона достигла таких блестящих результатов, что все, знавшие её, дивились знанию дел и практическому уму вдовы-красавицы. Единственным советником леди Леоны во всех делах был троюродный брат - лорд Джевид Моор, внук знаменитого политика, иудея, бывшего когда-то членом парламента и получившего титул лорда Биконсфильда. Близость лорда Моора к леди Леоне и услуги, оказываемые им ей, породили в обществе сплетни, что Моор был ей ближе, чем простой советник. Но брак молодого лорда со старшей дочерью Ральфа зажал рот клеветникам, объяснив публике причину частых посещений молодого человека и его симпатии к семейству покойного министра.
Вот этот-то еврейский лорд, барон Джевид Моор, и занялся воспитанием сына леди Леоны, приходившегося ему в одно и то же время и двоюродным братом и племянником. Наружно воспитание это ничем не отличалось от воспитания его братьев. Но в то время, как старшим детям лорда Дженнера предоставлялась свобода верить и молиться как им угодно, религиозное воспитание младшего сына лорда Дженнера находилось в руках опытных и искусных гувернёров и учителей иудейского племени, сумевших сделать из Лео Дженнера настоящего еврея, тщеславного, жестокого, жадного и лицемерного.
С дьявольским искусством совершено было это превращение юного английского аристократа в иудея, насквозь пропитанного духом талмуда. И только еврейское лицемерие могло скрывать так искусно от братьев, что мальчик, которого они любили искренней, братской любовью, смотрел на них не как на родных братьев, не как на людей даже, а как на "семя звериное", согласно учению талмуда.
Дети от первого брака лорда Дженнера остались после смерти отца полными сиротами за отсутствием близких родственников со стороны матери, - последней представительницы старого вымиравшего рода шотландских Мак-Крафордов. В год смерти министра старшей дочери его леди Мод Дженнер было уже 14 лет, но сыновьям-погодкам пошёл всего десятый и девятый года... Это были чрезвычайно милые дети, прилежные и скромные, чрезвычайно дружные между собой.
Когда старшему сыну покойного министра, носящему титул лорда Дженнера, минуло 18 лет, а Лео исполнилось 12, леди Леона решила отправить своего сына в сопровождении барона Джевида Моора в путешествие по Индии и Китаю, куда какие-то "дела" призывали иудейского барона. Старшие братья просили не подвергать ребёнка опасностям такого далёкого путешествия, но леди Дженнер спокойно объяснила им, что младшему сыну древней английской фамилии полезнее знакомится с суровой школой жизни, чем приучаться к бездельничанью богатых наследников.
- Хотя ему и не придётся работать в поте лица своего, - с улыбкой закончила всё ещё прекрасная и всё ещё неутешная вдова, с головы которой спадала длинная чёрная креповая вуаль, так эффектно оттенявшая бледное тонкое лицо и огненные глаза леди Леоны, - хотя я смогу оставить моему сыну небольшое состояние, но оно не избавит его от необходимости работать, так как капиталы, оставленные мне моим отцом, на девять десятых истрачены были на освобождение от долгов, на украшение и округление древнего майората Дженнеров, которого ты, дорогой Ральф, надеюсь, будешь достойным представителем.
Молодому лорду оставалось только одно: прославлять свою прекрасную мачеху, что он и сделал со свойственной ему импульсивной откровенностью. Репутация "святости" неутешной вдовы росла и ширилась, превращая её в идеал жены, матери и английской леди.
Лео Дженнер сопровождал своего "дядю" в главные центры многовекового заговора, цель которого - порабощение всего мира еврейским народом и полное уничтожение ненавистного жидам христианства.
Принятый в число масонов, Лео Дженнер быстро пошёл по иерархической лестнице тайного союза.
Ко дню совершеннолетия своего старшего брата и вместе своего возвращения в Англию, Лео знал то, что знают только немногие, и видел многое, что скрывается даже от членов высших посвящений, не принадлежащих к иудейскому племени. Барон Джевид Моор мог справедливо гордиться своим воспитанником: новое могучее орудие для распространения жидовского влияния среди английской аристократии зрело не по дням, а по часам.
И это орудие носило древнее английское имя, имело характерный англосаксонский облик и право участвовать в управлении страной, которую Лео считал не своей родиной, а лишь клочком земли, отданной в полную собственность "избранному племени" великим Яхве - жидовским богом.
И вот ему-то, красивому и юному, предстояло решить вопрос: желает ли он оставаться "младшим братом", обладающим несколькими сотнями фунтов стерлингов годового дохода, или же предпочтёт быть владельцем древнего майората, распорядителем многомиллионного состояния, одним из наследственных членов палаты лордов...
Предвидеть ответ Лео Дженнера было не трудно. Результатом этого рокового ответа была отчаянная депеша его матери, призывавшей обратно свою последнюю надежду, владельца майората, перешедшего внезапно к младшему сыну лорда Дженнера, после смерти старших братьев, умерших "скоропостижно", благодаря роковой ошибке повара, изготовившего ядовитые грибы вместо шампиньонов...
Леди Дженнер и гостившая у неё старшая падчерица, леди Мод Джевид Моор, спаслись благодаря тому, что съели лишь незначительное количество грибов. Молодые же люди прожили всего два часа, несмотря на все усилия приглашённых докторов.
Несчастный повар сам сделался жертвой своей оплошности: он также ел роковое блюдо и умер вслед за своими господами.
Катастрофа в семье лорда Дженнера произвела огромную сенсацию в Лондоне. Несчастье леди Леоны вызвало всеобщую симпатию. Осиротелую мать засыпали сочувственными депешами, а молодого лорда, поспешившего сократить путешествие, чтобы утешить бедную леди, встретили с распростёртыми объятиями при возвращении его на "родину". Страшный иудо-масонский орден, видным членом которого стал Лео, расчистил ему путь к богатству и власти.
VIII. Таинственный ребёнок
Ребёнок лорда Дженнера был поразительно красивым мальчиком, с громадными чёрными глазами и крупными завитками рыжеватых кудрей, падающих на снежно-белый высокий лоб. Обернутый в белоснежные пелёнки из тончайшего батиста, обшитого дорогими кружевами, закутанный в стёганые атласные или мягкие пуховые одеяльца светлых цветов, ребёнок очаровывал всех пассажиров парохода каждый день, когда появлялся для ежедневной прогулки на палубе на руках одной из кормилиц.
Их было две... Одна совсем ещё молодая женщина, лет 16 - 17-ти, сама казалась ещё ребёнком. Это было хрупкое и нежное создание, с такими же огромными чёрными глазами, как и у ребенка, и толстыми иссиня-чёрными косами, под тяжестью которых бессильно склонялась маленькая бледная голова с нежным личиком, казавшимся вечно-скорбным от горькой складки в углах маленького рта.
Другая кормилица была высокая и полная красавица-мулатка, бронзовая кожа которой эффектно оттенялась ярким шелковым платком, грациозно обернутым вокруг головы по моде креолок. Лицо это цветнокожей было правильно, как у европейской женщины, и только немного крупные чувственные губы выдавали в ней примесь чёрной крови. Выдавали чёрную кровь в жилах этой кормилицы и выпуклые чёрные глаза с поволокой, с синеватым белком и страстным блеском, характерным для негритянского племени... Обе кормилицы одевались богато и красиво. Одна в обыкновенные европейские платья, другая - в немного театральный наряд креолок: короткую шёлковую юбку, белую рубаху с пышными рукавами, бархатный спенсер и пёстрые шёлковые платки на голове и на груди.
Своего вскормленника обе женщины, казалось, любили одинаково, ребёнок же переходил от одной к другой совершенно с одинаковым равнодушным взглядом странных, не по детски вдумчивых серьёзных глаз.
Этот ребёнок со своими кормилицами занимал на пароходе две отдельных каюты первого класса. В одной из них стояла его колыбелька, в виде большой корзинки на высоких ножках, сплетённая из позолоченной проволоки, с пологом из брюссельских кружев поверх пурпурных шёлковых занавесок и с такими же красными простынками из тончайшего голландского полотна, окаймлённого широкой ручной вышивкой. Колыбелька стояла на толстом пушистом ковре, на который вечером клалась кожаная подушка и мягкий плед для кормилицы, дежурившей возле ребенка. Другая кормилица спала в соседней каюте. Всего же лорд Дженнер, "с супругой и свитой", занимал девять кают первого класса и три каюты второго класса, в которых помещались кучер, маленький грум, два лакея, горничная и прачка, едущие из Англии.
Гермина как-то спросила лорда Дженнера, не боится ли он, что постоянная перемена молока при двух кормилицах может повредить ребенку.
Лео Дженнер ответил рассеянным тоном:
- Мало ли что может случиться в путешествии. Морская болезнь действует на женщин различно и может испортить молоко одной из кормилиц. Что же делать тогда с маленьким Львом, здоровье которого не выдержит плохого питания? Поэтому я предпочел взять с собою двух кормилиц риску остаться совсем без кормилицы. Этот ребёнок имеет большое значение не только для меня, но и для семейства моей покойной жены, наследником земельных владений которых он является.
- Я так и думала, Лео... Но в таком случае - заметила Гермина, - меня удивляет, как ты решился везти такое крошечное создание через океан... Не проще ли было оставить его в Англии, у твоей матери. Которая наверное души не чает в своём внуке...
Лорд Дженнер усмехнулся загадочной, холодно-насмешливой улыбкой. Но голос его прозвучал нежно:
- Не забудь, дитя мое, что на Мартинике другая старуха-мать ждёт не дождётся своего первого внука. Я обещал ей привезти к ней сына её дочери, и потому-то мы едем в Сен-Пьер.
Так как лорд Дженнер ежедневно проводил по несколько часов в кабинете, запершись со своим секретарём, то у Гермины оставалось много свободного времени, которое молодая женщина, не умеющая забываться над книгой или увлекаться женскими рукоделиями, положительно не знала как заполнить. Раньше ей некогда было скучать, так как в свободное от театра время она занималась приёмом поклонников, или ездила по магазинам за покупками, или, наконец, каталась по берлинскому парку, щеголяя туалетами и рысаками на зависть берлинцам. Всего этого на пароходе, конечно, не было. Правда, кокетничать и здесь было с кем, ибо среди двухсот пассажиров первого класса нашлось бы десятка два мужчин, желающих поухаживать за молодой красавицей... Однако, как ни легкомысленна была Гермина, она любила, искренно и горячо любила "своего лорда", а потому не хотела, да и не могла бы кокетничать с кем-либо другим. Кроме того, непреложный инстинкт сердца подсказывал ей, что поведение, приличное для свободной "звезды" Резиденц-театра, было бы непозволительным для женщины, называющейся, хотя и не совсем серьёзно, леди Дженнер. Поэтому легкомысленная молоденькая актриса вела себя на пароходе с тактом и достоинством.
Но "достоинство" скуки не разгоняло, скорее, пожалуй, нагоняло. Для развлечения Гермина то болтала со своей горничной, то переодевалась по три раза в день, примеряя по очереди прелестные наряды, привезённые ей лордом Дженнером из Лондона, то, наконец, подсаживалась "поговорить" к кормилицам маленького Льва, которого обыкновенно выносили погулять на палубу между "ланчем" и "динером".
Правда, разговоры эти особенным оживлением не отличались, так как маленькая "белая" кормилица, Лия Фиоратти по имени, говорила только на древнееврейском да на итальянском языках. А так как Гермина о первом и понятия не имела, а по-итальянски знала только весьма ограниченное число слов, то разговаривать с Лией было для нее довольно затруднительно. Вторая же кормилица, мулатка Дина, немного хотя и говорила по-английски и по-французски, причём акцент затруднял понимание, но зато была чрезвычайно неразговорчива и предпочитала слушать болтовню Гермины, отвечая на её расспросы односложными восклицаниями.
Однажды утром лорд Дженнер встретил Гермину прогуливавшеюся по палубе рядом с молоденькой кормилицей, на руках которой сидел прелестный ребёнок в белой шёлковой распашонке, с красной шапочкой на кудрявой головенке, и молча, серьёзно и как бы задумчиво глядел куда-то вдаль...
Это был тот час, когда Лео Дженнер занимался со своим секретарем. Поэтому его неожиданное появление приятно удивило Гермину, она радостно подбежала к нему и весело заговорила:
- Мне так скучно без тебя, Лео... Просто места себе не нахожу. Чтобы тебе взять меня к себе в секретари? Правда, "писать я умею весьма плохо, но зато я была бы всегда с тобой и так счастлива! Право, позволь мне сидеть возле твоего письменного стола. Я словечка не пророню и буду сидеть не шевелясь.
Слушая эту болтовню, лорд Дженнер заметно прояснился. Он молча оглянулся и повелительно кивнул головой красивой мулатке, пёстрый шёлковый платок которой виднелся в глубине коридора, ведущего вниз - в каюты первого класса.
- Я так рада, что ты вышел из своей каюты, мой Лео. Я положительно не знаю, что делать в твоё отсутствие. Переодеваться интересно только тогда, когда ты видишь моё новое платье или прическу... Я это только сегодня объясняла моей глупенькой Луизе. Это моя камеристка, Лео. Представь себе, она уверяет, что никогда не скучала бы на моём месте. Эта Луиза ужасная дурочка... Однако, я все-таки рада, что она поехала со мной, не то мне, право, не с кем было бы слова сказать на этом пароходе...
- Однако же ты разговариваешь с Лией? - произнес лорд Дженнер. - А я и не знал, что ты понимаешь по-итальянски, - добавил он, улыбаясь. - Или, может быть, вы болтали на древнееврейском языке?
- Бог с тобой, Лео! С чего это тебе пришел в голову такой вздор? Где мне говорить по-древнееврейски, когда я и жаргона-то не понимаю...
- Однако ты же еврейка? - серьёзно произнёс лорд Дженнер. Гермина громко засмеялась.
- Ну, какая я еврейка... Я и заповеди Моисея только в школе выучила...
- А говоришь ли ты по-итальянски, моя Геро? - спросил лорд Дженнер.
- Что это тебя так интересует моё знание языков? Уж не собираешься ли ты экзаменовать меня, Лео? Увы, тебе придется поставить мне плохую отметку, особенно из языков... По-французски я ещё, туда-сюда, могу болтать как и по-английски. По-итальянски же хотя и маракую кое-что - в консерватории нас учили итальянскому языку ради пения, - но это мне скоро надоело и я перестала ходить в этот класс, который, по счастью, считался необязательным для учеников драматических классов... Так я и осталась при нескольких "комнатных" словах. Как раз довольно для того, чтобы в итальянской гостинице не умереть с голоду или потребовать горячей воды для умывания... Но это ещё далеко недостаточно для разговора...
Однако я видел, как ты разговаривала с Лией, и даже весьма оживлённо? - повторил лорд Дженнер, по-видимому, равнодушно, но стальной блеск его красивых глаз выдавал внимание, с которым он ждал ответа от Гермины.
Она беззаботно пожала плечами.
- Знаешь, Лео, ты выражаешься не совсем правильно. Не оживлённо разговаривали, а говорила кормилица, я же слушала через пятое в десятое, одно, много два слова.
- Но все же ты понимала кое-что? - настойчиво произнёс лорд Дженнер. - Что же она рассказывала тебе интересного?
- По правде сказать, Лео, я плохо поняла, что такое болтала твоя молодая кормилица. Я спросила её, любит ли она своего вскормленника. И даже эту немудрёную фразу я старательно приготовила заранее, с помощью лексикона, который нашла в пароходной библиотеке. Не знаю, что и как поняла Лия из моих слов, только она принялась рассказывать мне что-то очень длинное, какую-то историю и должно быть прежалостную, так как у нее из глаз побежали слезы и мне стало её ужасно жаль... Скажи мне, Лео, ты видно спас её от нищеты, потому что она несколько раз повторяла твоё имя с особенным выражением.
На губах лорда Дженнера мелькнула та саркастическая улыбка, которой так боялась Гермина, но на этот раз она её не заметила, так как её возлюбленный поспешно отвернулся и затем произнёс, ласково поглаживая маленькую ручку свой спутницы:
- Да, я действительно нашел эту бедную молодую женщину в тяжёлом положении.
- В Риме? Не правда ли? - живо перебила Гермина. - Она все повторяла слово: Рома... Рома...
- Да, в Риме, - подтвердил лорд Дженнер. - Она жила там в доме своего отца, учёного раввина.
- И её соблазнил кто-то... Соблазнил и бросил? - снова перебила Гермина. - По крайней мере, я так поняла слова о любви и об обмане... Знаешь, слово изменник - "традиторе" - слишком известно по операм. Помнишь, в "Аиде" поют: "Родомес, ты изменил отчизне", - смеясь пропела Гермина гробовым голосом.
Лицо лорда Дженнера заметно просветлело.
- Да, дитя мое, - продолжал он. - Бедная Лия нашла своего Родомеса, который соблазнил её и бросил с ребёнком на руках, в полной нищете. Суровый отец прогнал девушку не только за её падение, - он, вероятно, простил бы её проступок, если бы она сошлась не... с одним из столпов Ватикана, чуть ли не с кардиналом каким-то. Я не знаю имени этого соблазнителя, которого Лия никому никогда не хотела назвать. Я жил в это время в Риме вместе с моим родственником, бароном Моором Джевидом, и моей покойной женой. Однажды вечером, когда мы проезжали по какой-то узкой улице, под колеса нашего экипажа бросилась молодая женщина с ребёнком на руках...
- О, какой ужас! - воскликнула Гермина. - Бедная девушка...
- По счастью, мой кучер вовремя сдержал лошадей. Несчастную вытащили из-под колёс в обмороке и положили к нам в коляску. Когда она пришла в себя, леди Дженнер расспросила её и оставила у себя. Ребёнок Лии умер вскоре после этого, но так как тем временем родился мой наследник, то бедная Лия и просила позволения кормить ребёнка, рождение которого стоило жизни моей жене.
Гермина восторженно глядела на своего возлюбленного.
- Какой ты добрый, Лео! Не всякий бы поступил так, как ты. Пригреть бедную покинутую это так великодушно... Но знаешь что я тебе скажу. Мне кажется, что бедная Лия, страстно любящая твоего сынишку, терпеть не может этой своей заместительницы. По крайней мене я так поняла из её слов. Она несколько раз точно предупреждала меня не доверять этой мулатке, называя её ведьмой, колдуньей и Бог знает ещё чем, и утверждала, что она погубит мою душу...
- А... а... - протянул лорд Дженнер. - Ты поняла это, Геро?
- Скорей догадалась, Лео. По правде сказать, опять опера помогла, на этот раз "Трубадур" Верди. Помнишь, там поёт хор: "старая, страшная ведьма-цыганка"... Ну, вот эти самые слова я услыхала из уст нашей Лии. Я, конечно, объяснила себе их её ревностью к своему вскормленнику, потому что, по правде сказать, я не нахожу ничего "страшного" в бронзовой кормилице. Напротив того, эта Дина кажется мне очень добродушной и милой женщиной, хотя разговорчивостью она и не отличается. Впрочем, она, вероятно, так же хорошо понимает по-английски, как и по-итальянски.
Лорд Дженнер весело улыбнулся.
- Ну, нет... Дина понимает по-английски и прекрасно говорит по-французски, вернее, по-креольски. Хотя тебе, пожалуй, трудно будет понять без подготовки этот диалект, которым говорит на Мартинике не только простонародье, но отчасти даже и аристократия. Я даже попрошу тебя воспользоваться свободным временем и попрактиковаться здесь, говоря с Диной на её диалекте. Это прекрасная женщина. Она была молочной сестрой моей покойной жены, воспитывалась с нею вместе и уехала за нею в Англию, где и вышла замуж за нашего управляющего. Её ребёнок остался с отцом в замке Лоовуд, так как ему исполнилось уже семь месяцев и он может обойтись без матери. Она же сама вызвалась подкармливать маленького Льва, опасаясь, что у семнадцатилетней слабенькой Лии не хватит молока.
- Как это хорошо, Лео... Сейчас видно, что в колониях ещё осталась преданная прислуга. В нашей старой Европе примеры подобной преданности уходят в область преданий.
Лорд Дженнер улыбнулся своей загадочной улыбкой.
- Да, только благодаря Дине я спокоен за ребёнка. По правде сказать, с одной Лией и я ночей не спал. Здоровье её из рук вон плохо. Она никак не может оправиться после несчастных родов и до сих пор плачет по ночам о бросившем её кардинале. Я и то боюсь, как бы у неё не случилось чего с сердцем, которое, по уверению докторов, свидетельствовавших её перед отплытием, весьма и весьма плохо действует.
- Ах, бедняжка, - добродушно заметила Гермина и через пять минут позабыла о бедной Лии.
Не вспомнила она о своем разговоре с лордом Дженнером и на другое утро, когда увидела его за первым завтраком с озабоченным и мрачным лицом, при виде которого сердце Гермины замерло.
- Что случилось, Лео? Ты нездоров? - с испугом вскрикнула она, вставая с места, где им ежедневно подавала кофе для лорда и шоколад для леди собственная прислуга.
Лорд Дженнер успокоительно улыбнулся.
- Не пугайся, радость моя. Я совершенно здоров, но у нас случилось маленькое несчастье с прислугой... Видно, не в добрый час рассказывал я тебе вчера о больном сердце бедной Лии. Она скончалась сегодня ночью от разрыва сердца.
- Ах, Боже мой, как это ужасно! - На глазах Гермины навернулись слезы. Лорд Дженнер привлек её к себе и нежно провёл рукой по её шелковистым волосам.
- Вошедшая сегодня утром в свою каюту Диана - она дежурила у колыбели ребёнка и всю ночь не видела Лии - нашла свою заместительницу ещё в постели, несмотря на довольно поздний час. Досадуя на такую леность Лии, Дина принялась её будить. Но Лия была мертва.
Гермина глядела на говорящего широко-раскрытыми испуганными глазами, перед которыми невольно опустились красивые глаза лорда Дженнера.
- Господи, как же это... - растерянно повторила она. - Как же никто не заметил раньше болезни этой бедняжки?
- Дитя мое, ты не знаешь медицины. От разрыва сердца умирают незаметно и мгновенно.
Гермина тяжело вздохнула.
- А мы с тобой в это время шутили и смеялись... Как это ужасно!
- Такова жизнь, Геро, - спокойно ответил лорд Дженнер.- В сущности жизнь и смерть - родные сестры и никто не знает, где кончится одна и начинается другая... Не волнуйся, моя Геро, и лучше порадуйся тому, что мы оба живы и здоровы.
Гермина тихо покачала головой.
- Ты прав, конечно... Но всё же мне жаль этой бедной девочки. И как ужасна эта смерть именно теперь, когда, благодаря твоей доброте, Лия могла надеяться на спокойствие... Точно насмешка судьбы. Да, ты был прав, Лео, взяв двух кормилиц. Видно, сам Бог внушил тебе эту предосторожность, - задумчиво добавила Гермина.
Красивое лицо лорда Дженнера дрогнуло, точно его кольнула острая ревматическая боль. Ни слова не говоря, он опустился на стул и принялся наливать себе чашку кофе своими выхоленными, белыми, чуть-чуть дрожащими руками.
IX. Похороны в море
Не успел лорд Дженнер в сопровождении Гермины выйти на палубу после первого завтрака, как к ним подошёл капитан парохода, прося позволения переговорить с "его сиятельством" о печальном событии и о необходимости поскорее покончить с погребением тела.
По счастью, в числе пассажиров нашелся католический миссионер, который и благословил покойницу перед погребением.
Лицо лорда Дженнера омрачилось. Подумав мгновение, он ответил как-то нерешительно:
- Сколько помнится, умершая молодая женщина была еврейкой, - справился, нет ли среди пассажиров кого-либо из евреев, который бы почитал молитву над телом своей единоверки. Ни одного нет. Католический патер выразил согласие помолиться о покойнице.
- А не лучше ли обойтись без духовенства? - спросил Дженнер. Капитан ответил с глубоким убеждением:
- Нет, ваше сиятельство, опускать мертвое тело в воду без последней молитвы не годится... Это произведет удручающее впечатление на весь экипаж, и случись затем, ни приведи Бог, буря, вся команда будет кричать, что это - кара Господня. Священника я уже предупредил. Он молится над телом покойницы.
По уходе капитана, лорд Дженнер с досадой топнул ногой.
- Какая глупая история, - проговорил он про себя, но так громко, что Гермина не могла не слышать его слов. - Очень надо звать этого католического попа!
Гермина, желая успокоить его, поспешила сказать: Но мне кажется, что ты напрасно огорчаешься за покойницу... Я думаю, что её совесть не была бы возмущена присутствием католического патера, если бы даже почувствовала его присутствие. Скорей это доставило бы удовольствие бедняжке.
- А ты почём знаешь? - коротко и сухо спросил лорд Дженнер.
- Я сидела на палубе с Лией во время последней бури. Когда все дамы так перетрусили, что лежали по каютам, как мёртвые. Испугалась по правде сказать, и я, но уйти вниз не захотела. В каюте было ещё страшней, по моему... И бедная Лия так же думала должно быть. Она сидела вот на той скамейке, возле мачты, и одной рукой крепко держалась за какую-то веревку, а другой всё крестилась... Раз двадцать, по крайней мере, перекрестилась она, шепча какую-то молитву. Я даже сочла её католичкой и была удивлена, когда ты назвал её еврейкой. Может быть, она даже крестилась в угоду своему возлюбленному. Не правда ли, Лео?
Лорд Дженнер слушал болтовню Гермины со странным выражением на лице. Вдруг у него вырвалось:
- Да... пора было...
Вслед за этими словами красивый англичанин провел рукой по побледневшему лицу и, пытливо смерив взглядом улыбающуюся Гермину, спросил с притворным равнодушием:
- Не припомнишь ли ты, Геро, когда ты видела набожность этой... бедной Лии Бы ли с нею ребёнок?... Гермина поспешила ответить:
- О, нет, Лео, ребёнка не было наверху. Это было в дежурство Дины. Ты же сидел тогда запершись со своим секретарём. Ещё я подивилась тому, как вы можете писать что-либо при такой ужасной "трёпке", как говорит капитан.
- Мы и не писали, - все так же рассеянно ответил лорд Джен-нер, - а проверяли сметы новых построек в Сен-Пьере. Что же касается набожности Лии, то мне было бы неприятно, если бы ребёнка с колыбели стали пичкать католическими предрассудками и суевериями.
Гермина сделала серьёзное лицо, гордясь своей догадливостью, и произнесла с уморительной важностью:
- Я понимаю... Тебе, как протестанту, неприятно было бы, если бы твоего сына вздумали обращать в католичество. Но мне кажется, что беспокоиться об этом ещё рано: ребёнок так мал, что, конечно, ещё не мог бы понимать проповедей даже самого красноречивого патера.
Лорд Дженнер молча сделал несколько шагов по палубе и затем, остановившись перед Герминой, спросил её каким-то особенным, странно изменившимся голосом:
- Почему ты думаешь, что я протестант?
- Да ведь ты же англичанин, Лео... А сколько я знаю, все англичане протестанты. В Берлине у нас даже особая англиканская церковь, - прибавила она.
Лорд Дженнер улыбнулся и ответил серьёзней, чем обыкновенно говорил с Герминой:
- Однако, твои теологические сведения не особенно велики, моя Геро... Во-первых, не все англичане протестанты; не только между простым народом, но и между лордами немало католиков. Особенно в Шотландии и Ирландии. И мои предки были с незапамятных времен приверженцами католической церкви, но это ещё не значит, чтобы нынешний лорд Дженнер не мог принадлежать к... иной религии...
- К иной религии? - повторила Гермина. Широко раскрыв глаза. - Какой же, Лео? Ах, Боже мой... Неужели же магометанской? - прибавила она с внезапным испугом. - Ах, Лео... это было бы ужасно... Я ни за что не захочу делиться тобой с другими женщинами...
Бедняжка чуть не плакала, скорчив такую жалобную гримасу, что лорд Дженнер уже совсем откровенно рассмеялся.
- Как будто кроме христианской и магометанской нет других культов? А еврейство ты позабыла, хотя сама еврейка?
Хорошенькое личико Гермины выразило бесконечное удивление.
- Но ведь ты лорд, а потому не можешь...
- А лорд Ротшильд? - улыбаясь, перебил её красивый англичанин. - Разве он не еврей?
- Ах, Ротшильды не в счёт! Настоящие же лорды, как ты, либо католики, либо протестанты, и уж, конечно, в еврейство не могут переходить, - наивно болтала Гермина.
- А почему не могут? - поддразнивал её лорд Дженнер. Гермина задумалась на минуту.
- Право не знаю... Кажется, есть закон, запрещающий христианам переходить в еврейство...
- Да, такой закон есть, но только в России, а не в Англии, где всякий может верить во что ему угодно и как угодно.
- Да, конечно... Об этом и я слыхала, но... всё же христианин и аристократ не может сделаться жидом... - Гермина скорчила премилую гримаску презрительного сострадания.
Лорд Дженнер покачал головой.
- Да, крепко вкоренилось предубеждение против еврейства, когда сами евреи, в сущности, презирают свою религию... и свою нацию, - пробормотал он так тихо, что его собеседница не могла расслышать его слов. Но она поняла по выражению его лица, что он чем-то недоволен, и страшно забеспокоилась.
- Ты не сердись на меня, Лео, если я наговорила глупостей, - робко начала она. - Знаешь, я не привыкла думать о таких скучных вещах... Но ты ведь не за ум меня любишь? Не правда ли, дорогой Лео?
И снова детская беспомощность этого юного создания растрогала сухого и холодного человека. Он оглянулся и, видя, что палуба пуста в эту минуту, привлёк к себе молодую женщину.
- Ты не права. Я люблю тебя и за этот детский ум, который не сможет научить тебя измене, обману... и религиозным спорам.
- Ах да, Лео... Мне право всё равно, католик ты или протестант. Я люблю тебя каким ты есть, и твой бог будет моим богом, как твоя родина - моей родиной... Только люби меня и не гони от себя...
В холодных глазах лорда Дженнера блеснул огонёк истинного чувства. Безграничное доверие и слепая любовь этой девочки трогали его больше, чем он сам ожидал, а может быть даже и желал.
"Всякая глубокая привязанность может стать цепью", - припомнились ему слова барона Джевида. - "Берегись, Лео... Ты слишком серьёзно увлекаешься этой девочкой. Смотри, как бы она не помешала тебе отдаваться нашим планам", - предупреждал его старший друг накануне отъезда.
В ответ молодой англичанин досадливо пожал плечами.
- Я не ребёнок, Джевид, и сам знаю, до какой степени могу дозволить себе увлечение... Передо мной несколько лет сравнительного спокойствия, пока подрастёт ребенок, надзор за детством которого доверен мне. В эти годы я имею полное право подумать и о себе и отдохнуть возле женщины, которая мне нравится. Разве я колебался принести свою прихоть или страсть в жертву общим интересам, когда это было нужно?. Разве не исполнил я предписания верховного совета и, женившись на нелюбимой женщине, не прожил с нею четыре бесконечных года постоянного тяжёлого притворства? Но именно этим я заслужил немного отдыха в обществе любимой женщины, которая, к тому же, уже по своей наивности не представляет ни малейшей опасности для нашего дела, даже если бы мне не удалось присоединить её к нашему союзу... Не забывай, Джевид, что Гермина всё же еврейка и уже потому имеет права, если не на наше покровительство, то по крайней мере на наше снисхождение.
Лорд Джевид Моор в свою очередь пожал плечами, отказываясь от дальнейших споров, и поспешил закончить неприятный разговор дружескими пожеланиями успеха своему молодому приятелю.
Эти пожелания припомнились теперь лорду Дженнеру. Более чем когда-либо казалось ему, что душа избранной им молодой женщины всё ещё оставалась белым листом, на котором не трудно будет начертать то или иное слово, ту или другую религию...
Приближение одного из молодых офицеров парохода прервало размышления лорда Дженнера.
- Капитан прислал меня предупредить миледи и милорда о том, что похороны назначены через час. Но если вы пожелаете проститься с покойницей, прежде чем её зашить в саван, то я позволю себе проводить вас в больничную каюту.
Лицо лорда Дженнера исказилось мгновенной судорогой.
- Не охотник я до церемоний прощания с покойниками, - брезгливо ответил он, - Да, в сущности, умершая кормилица жила у меня в качестве прислуги, а потому...
- Позволь мне заменить тебя, Лео, - робко произнесла Гермина. - Я не боюсь покойников... Мне кажется, что приличия требуют присутствия одного из хозяев на похоронах женщины, умершей на нашей службе...
Лорд Дженнер едва заметно улыбнулся, видя, как хорошо Гермина разыгрывает роль леди Дженнер, и обещал явиться самолично к началу похорон бедной Лии.
С глубоким волнением вошла Гермина в небольшую каюту. Здесь на одной из двух белых постелей лежала покойница, покрытая простыней, из-под которой виднелась только тяжелая черная коса, спустившаяся до самого пола.
У изголовья закрытой фигуры стоял молодой католический миссионер с бледным лицом и тонкими почти прозрачными руками, набожно сложенными на поношенной чёрной сутане. По обе стороны патера на высоких тумбочках горели восковые свечи, красное пламя которых казалось каким-то призрачным, исчезавшим в победоносном сиянии ярких солнечных лучей, врывавшихся в каюту сквозь иллюминаторы.
Завидя леди Дженнер - все пассажиры считали Гермину законной женой богатого лорда - миссионер почтительно приблизился к ней.
- Ваше сиятельство, быть может, удивитесь, видя меня возле умершей молодой женщины, которая считалась еврейкой, - начал он, невольно понижая голос в присутствии покойницы. - Но бедняжка не раз откровенно беседовала со мной, и я знаю, что её душа стремилась к христианству и что только внезапная смерть помешала ей присоединиться к нашей святой римской церкви. Вот почему я и считаю своей обязанностью молиться за молодую женщину, умершую без покаяния и отпущения грехов, прося Господа принять её добрую волю за доброе дело и оказать милость грешной душе, так горячо жаждавшей света веры Христовой.
Сконфуженная этим обращением патера и не зная, что ему отвечать, чтобы не выдать своего еврейства и своего фальшивого общественного положения, Гермина пробормотала несколько несвязных слов и, подойдя к койке, осторожно отвернула простыню, закрывавшую красивую бледную головку умершей.
Гермина не могла оторвать взгляда от прекрасного бледного лица мёртвой, на котором появилось выражение, какого она никогда не видала на нём при жизни: выражения полного счастья и безмятежного спокойствия. На бледных губах Лии застыла улыбка, сгладившая горькую складку в углах рта, и прозрачные закрытые веки, опушенные длинными чёрными ресницами, казалось, трепетали вместе с красноватым пламенем восковых свечей. Этот трепетный красный свет скользнул по бледному лицу, придавая ему призрачную подвижность. Жуткое чувство шелохнулось в груди Гермины... Ей начало чудиться, что это застывшее лицо постепенно оттаивает, меняя выражение. Казалось, будто тонкие мёртвые губы чуть заметно шевелятся, произнося неслышные, ей одной внятные слова. И Гермина ясно слышит: "берегись... берегись...".
- Чего? - неожиданно вскрикнула "леди Дженнер" и пришла в себя при виде испуганного лица подбежавшего к ней миссионера.
- Что с вами, миледи? Вид мёртвой напугал вас? - заботливо произнес патер.
Через силу шевеля судорожно вздрагивающими губами, Гермина с трудом произнесла сдавленным, точно чужим голосом:
- Уверены ли вы, что она не спит? Мне сейчас казалось, что её ресницы вздрагивают, а губы шевелятся...
- Это оптический обман, вызванный освещением, - ответил Гермине мужской голос, по которому она узнала судового врача, бывшего её соседом за табльдотом. - Миледи может быть спокойна. Смерть в данном случае неоспорима...
- Смерть от паралича сердца, не так ли? - машинально спросила Гермина, опуская простыню на лицо умершей.
- Мы, врачи, часто даём подобное название скоропостижной смерти, хотя, по правде сказать, это довольно неточно. В сущности, всякая смерть происходит от паралича сердца, причины которого бывают весьма разнообразны... Определить настоящую причину смерти, т.е. причину, произведшую паралич сердца, можно только путём вскрытия.
Простившись с покойницей, Гермина вышла на палубу и опустившись на первую попавшуюся скамейку, попросила капитана придти за ней, когда покойницу будут опускать в море.
- Не лучше ли вам избежать этого зрелища, миледи, - сочувственно произнёс капитан, глядя на побледневшее личико красивой молодой леди. - Наши морские похороны волнуют даже нас, старых моряков, а тем более молодую леди...
- Нет, нет... Я хочу видеть... Пожалуйста, предупредите меня и лорда Дженнера, конечно, - повторила Гермина.
Через полчаса из больничной каюты два матроса вынесли на палубу какой-то длинный, неопределённой формы свёрток, обёрнутый в большой английский флаг.
Для того, чтобы покойник не сделался немедленной добычей морских хищников, его сначала обертывают сулемованной простыней, а затем зашивают в несколько войлоков, пропитанных сильно действующим ядовитым составом, острый запах которого сохраняется даже и в воде, отгоняя акул от тела. Этот войлочный гроб заворачивают в родной флаг усопшего, после чего привязывают к нижнему концу войлочного "гроба" тяжёлый слиток какого-нибудь металла или просто кусок камня, составляющего балласт, за неимением на купеческих пароходах ядер.
На носу парохода уже толпилось несколько сот человек: команда почти в полном составе и кое-кто из пассажиров третьего класса, помещавшихся на носовой части судна.
Из сплошного борта была уже вынута небольшая часть и на месте его положена широкая дубовая доска, гладко выстроганная и густо смазанная салом. На этой доске поместили закутанную фигуру, которую удерживали на скользкой поверхности два матроса при помощи верёвок, охватывающих оба конца войлочной мумии.
Возле усопшей уже стоял молодой миссионер с крестом в руках. Рядом с ним поместился капитан в полной парадной форме, окружённый своими офицерами.
В ту минуту, как странный свёрток уложили на роковую доску, на палубе показалась красивая фигура лорда Дженнера, медленно подходящего об руку со своей прелестной "леди".
Молодой патер высоко понял большой золотой крест, осеняя мёртвое тело, а затем и всех присутствующих...
Ярко блеснул священный символ искупления в благословляющей руке навстречу подходящим, перед которыми почтительно и бесшумно расступилась толпа. Гермина ускорила было шаги, но внезапно остановилась, почувствовав тяжёлую руку на своём плече, и в то же мгновение лорд Дженнер пошатнулся и упал на одно колено...
- Лео... что с тобой? - вскрикнула Гермина.
- Ничего. Просто поскользнулся, - ответил он с видимой досадой и, быстро поднявшись, твёрдым шагом прошёл между расступившимися людьми. Но Гермина с невольным страхом увидела, как побледнело красивое мужественное лицо её возлюбленного, между бровями которого легла глубокая складка, а губы крепко сжались, точно лорд Дженнер напрягал всю силу воли, чтобы скрыть тайное страдание, чтобы не вскрикнуть от нестерпимой боли.
Капитан махнул белым платком...
Раздалась громкая команда старшего офицера, стоявшего на командирском мостике, которой немедленно ответил резкий свисток боцмана. Затем послышалось характерное шипение выпускаемого пара, и ровный непрерывный стук машины - это дыхание живого, т.е. движущегося парохода - внезапно оборвался.
Судно дрогнуло и остановилось.
Настала полная тишина, прерываемая только плеском волн, лизавших железные борта судна и тихо журчавших между громадными лопастями неподвижного винта.
Безбрежный синий океан казался гладким, как зеркало. Выкинутые на мачтах флаги, приспущенные наполовину по случаю погребения, не шевелились... И над всем этим раскинулось южное небо, такое же прозрачное, такое же глубокое, как и синий океан, так же насыщенное знойными лучами тропического солнца, сверкающего миллиардами бриллиантовых искорок повсюду, куда достигал слабый взор человеческих глаз...
В торжественной тишине знойного утра медленно и звучно проговорил молодой миссионер последнюю молитву: "Земля еси и в землю отыдеши"...
Увы! Здесь над землей этой лежала бесконечная водная глубь... И при виде этой непривычной могилы тяжело сжались все сердца...
Присутствующие опустились на колени.
Капитан произнёс торжественно:
- Мир праху твоему, бедная женщина! Да будет тебе синяя волна лёгким покровом...
Тихо и плавно накренилась доска, на которой лежало тело... Матросы стали травить верёвки, и странный длинный пакет пополз вниз, медленно и постепенно подвигаясь всё ближе к воде... Вот он касается синей поверхности океана... Вот грузно сползают в прозрачную глубь тяжёлые куски свинца, увлекая за собой продолговатый свёрток...
Ещё раз поднял миссионер руку. Ещё раз сверкнул золотой крест, осеняя водную могилу...
Затем прозрачная вода внезапно замутилась и почернела, так что взгляды провожающих покойницу уже не могли разглядеть как погружалось тело - всё дальше, всё быстрее в недосягаемую взгляду и лоту глубину океана. Пропитанный особенной краской войлок делал своё дело, скрывая от глаз остающихся последний путь уходящего, страшный путь на дно морское!..
Тихий вздох пронесся по палубе. Священник молился и его тихий шёпот ясно слышался среди гробовой тишины на запруженной народом палубе.
Но вот капитан вторично махнул платком.
Снова раздалась команда с командирского мостика... Судно дрогнуло... Опять начался резкий равномерный стук машины, как застоявшийся конь, желая нагнать потерянное время.
Опущенная доска медленно поднялась обратно. Все было кончено. Тело бедной Лии навеки исчезло в недосягаемой глубине океана, на поверхности которого медленно расплывалось черное пятно, скрывающее покойницу от глаз живых.
С каждым оборотом винта пароход удалялся от этого пятна, уже сливавшегося со сверкающим мириадами алмазных искр тропическим морем.
- Прощай, бедная Лия, - бессознательно громко произнесла Гермина и недоговорила.
Стоящий немного впереди лорд Дженнер зашатался и упал без чувств на палубу к ногам миссионера, приближавшегося к нему с крестом в руках...
X. На Мартинике
Подобно громадной корзине цветов, выплывает Мартиника из тёмно-синих вод Атлантики, поражая подплывающих ароматом своих розовых садов и кофейных плантаций раньше, чем самый зоркий глаз может различить красивые очертания её гор, сливающихся в синем небе с прозрачно-перистыми, серебристо-серыми облаками. И чем ближе подходит судно к этой гигантской корзине цветов, тем красивее становятся смутные очертания острова, тем ярче блестит зелень его лесов и полей, тем эффектнее вырисовываются на бездонно-синем небе причудливые линии вулканов, от которых не может оторваться восхищённый взор.
Прекрасные Канарские острова, ослепительна Мадейра, поразительна чудовищная красота тропических лесов громадных Зондских островов - Явы, Суматры, Борнео... Чарующе-прелестны грациозные островки и фантастически живописны берега "островной империи" - Японии. Но Мартиника, казалось, взяла у каждого из прекрасных островов самое прекрасное для своего вечно праздничного наряда.
В громадных городах Индии или Бразилии - в Калькутте или Рио-де-Жанейро - желающие любоваться прелестью юга должны ехать далеко-далеко в ботанические сады или в дачные предместья подальше от городов.
На Мартинике всего четыре города с населением не более сорока пяти тысяч в каждом. Но эти города раскинулись так широко и окружены такими громадными пригородами, что тропической природе оставлено достаточно места для того, чтобы она могла заполнить в них все своей пышной красотой.
И в то же время, как в городах, так и в селениях, окружающих города, улицы - с безукоризненной асфальтовой мостовой, дивные цветники с фонтанами, вокруг которых группируются красивые мраморные или чугунные скамейки. Широкое шоссе, бесконечной лентой ползущее во все стороны - вверх по горам, вниз - к морю сплошь покрыто тенью тропических великанов, окаймляющих все пути сообщения.
Изобилие рек, речек и ручейков, водопадов и фонтанов, прудов и озер, колодцев и водоемов, и - ни следа пыли, ужасной, едкой, неотвязчивой пыли, превращающей дивные старые олеандры, окаймляющие почтовую дорогу на острове Тенерифе в какие-то скорбные серые привидения.
Среди ручьёв не мало горячих источников, доказывающих присутствие подземного огня в гранитной груди великанов - Лысой горы (Монте-Пеле) или Козьего пика (Питон де-Кабри).
Но жители прекрасного острова не думают о грозном значении своих "гейзеров", совершенно неожиданно появляющихся то в одном, то в другом месте и так же неожиданно исчезающих.
Роскошная зелень лесов и лугов так высоко заползает по склонам самых непреступных вершин, что никому не хочется вспоминать о том, что не раз уже на острове раздавался грозный подземный гул.
Не любят обитатели Мартиники вспоминать о том, что их "Лысая" старушка-гора не так давно превратилась в злобный вулкан, посылая тучи пепла и потоки раскалённой лавы вниз, по склонам своим на город святого Петра, уцелевший только чудом Божьего милосердия...
Эта далёкая колония не слишком интересовалась политикой своей метрополии. Но когда и её интересы затрагивались, тогда Мартиника волновалась. Так было и в 1848 году, когда в Париже поднят был вопрос об освобождении невольников, которых на Мартинике было до восьмисот тысяч в распоряжении пятнадцати, много - двадцати тысяч белых креолов, являющихся собственниками всей земли и единственными хозяевами всего острова и бесконтрольными и безответственными распорядителями судьбой и жизнью не только своих негров, но и так называемого цветного населения острова, т.е. мулатов, квартеронов и других, образовавших, постепенно увеличиваясь, довольно значительный класс частью даже свободного населения. Все эти мелкие торговцы, ремесленники, конторщики и другие служащие давно уже превысили количество "властителей" острова, господ "белых", называющихся "беке" на жаргоне креолов, жаргоне, созданном в сущности неграми, немилосердно коверкающими французский язык.
В далёкой Европе, в шумном и легкомысленном Париже, не имеющем ни малейшего представления об условиях жизни и потребностях заокеанской колонии и её населения, члены "временного" правительства спорили и шумели по поводу освобождения невольников. В Национальном собрании говорили, говорили и говорили целыми днями, целыми неделями! Говорили в парламенте и писали в газетах "о правах человека", "о достоинстве чёрных братьев", "о добродетели цветных сестёр наших", о международных отношениях и социальных условиях, обо всём решительно, кроме только того, что было сущностью вопроса, т.е. кроме необходимости, освобождая почти миллионное население невольников, дать им прежде всего возможность кормиться, т.е. избавить их от новой кабалы у тех же белых собственников земли, кабалы экономической, пожалуй, худшей, чем всякая другая...
В России Царь-Освободитель отпустил крестьян на волю, наделив их землёй.
Парижское же правительство, - вместо земли, обладание которой сделало бы бывшего раба честным, мирным и полезным гражданином, - оделило черное и цветное население острова только политическими правами. "Свобода совести" - т.е. право менять или отрицать все религии - была торжественно водворена на прекрасной Мартинике вместе со всеобщим голосованием и... жидовской равноправностью. Неграмотные негры, вчера только рабами привезённые из Африки, где они пожирали своих военнопленных в честь какого-либо деревянного чурбана-идола, были сразу объявлены полноправными гражданами, но куска хлеба им не дали. По-прежнему принуждены были бывшие рабы находиться в полной кабале у плантаторов, и кабала эта была горше прежней, потому что как-никак, а прежде невольник, бывший собственностью своего владельца, всё же представлял известную и притом немалую ценность. Жадность и корыстолюбие рабовладельцев всё же ограждали до некоторой степени рабов от жестокостей и произвола. Бить самого себя по карману и оставаться без рабочих рук никому, понятно, не хотелось, почему на Мартинике рабовладельцев-мучителей почти и не водилось.
Право покупать землю, данное всем без разбора и без всякого ограничения, быстро наводнило Мартинику выходцами из Европы. В числе которых было немало людей самой сомнительной нравственности... К тому же и иудеи, почуяв добычу, жадно устремились к благоухающему острову. Появились все "благодеяния" жидо-масонской "цивилизации".
Освобожденным рабам от всего этого стало не легче, а горше. Пресловутое же "политическое равноправие" никого ещё не накормило, да нигде никогда и не накормит...
Но зато оно допьяна напаивало вновь испечённых "чёрных граждан" перед выборами депутатов, когда различным "кандидатам" приходилось покупать голоса своих "избирателей". Тогда на площадях Сен-Пьера устраивалось настоящее политическое торжище. Различные "партии" бесцеремонно надбавляли цену, переманивая "голоса" у своих "конкурентов". Чёрные выборщики переходили "наниматься" от одного к другому. Находились ловкачи "выборные агенты" (из жидов, конечно), умудрявшиеся с хорошим барышом перепродавать навербованные заранее стада "избирателей" сразу двум и даже трём различным "кандидатам". И все это с помощью жалких грошей, перепадавших неграм, да громадного количества рома. Перед каждыми выборами вся Мартиника беспросыпно пьянствовала в продолжении двух-трёх недель. Во время таких "выборных кампаний" прекращались работы на плантациях, стояли фабрики и заводы. Полноправные граждане пользовались своими политическими правами, превращаясь в бессмысленное стадо зверей, опоенных до одурения.
Сплошь и рядом пьяное одурение превращалось в полное озверение, а дикое веселье - в кровавые побоища. Но каждый думал: "невелика беда, если перережут друг друга две-три сотни этих негров... Всегда довольно их останется. Маленькие "инциденты выборной кампании" не должны влиять на важное государственное дело".
XI. Первое предостережение
В последние годы неожиданно пробудился вулкан, спокойно спавший многие века.
В одно прекрасное утро над вулканом заметили дымок, на который никто не обратил внимания, принимая его за облачко, прилепившееся к гранитной скале. Но дымок этот начал шириться. Темнеть и уплотняться... Через час вершина "Лысой горы" была уже окутана чёрной тучей, которую то и дело прорезывали красные зигзаги молнии. В то же время послышались глухие раскаты.
К вечеру высоко в тёмном небе поднялся ослепительный столб пламени с вершины "Лысой горы" и рассыпался целым дождём ярких искр. В то же время начался жгучий дождь особенного пепла, являющегося неизбежным спутником и характернейшим признаком извержения вулкана. Порывы ветра медленно доносили этот пепел до предместий Сен-Пьера, жители которого с ужасом высыпали на улицы, выгнанные из жилищ землетрясением. Прошёл час-другой в мучительной неизвестности... Затем вновь раздался грозный подземный гул и тихо, но неудержимо поползла широкая огненная река, мрачно сверкая в темноте ночи сквозь чёрное покрывало окутывающего её горячего зловонного дыма.
В городе началась паника... Большинство населения кинулось в храмы... Повсюду раздавалось громкое пение и молитвы духовенства... Улицы и площади Сен-Пьера обходили крестные ходы, народ нёс хоругви и иконы, духовенство пело молитвы.
Объятое ужасом население - белое, чёрное и "цветное" - по обе стороны пути священной процессии падало на колени перед изображением Царицы Небесной. Её - Владычицу и Заступницу - народ молил о защите и спасении. И внял Господь молитвам верующих...
Остановилась страшная огненная река по дороге к городу. Только одно из отдаленных предместий, село "Прешер", было разрушено потоком лавы, двигавшейся так медленно, что даже оттуда успело спастись не только всё живое, но население вывезло всё ценное имущество.
Когда же крестный ход с изображением Царицы Небесной достиг высокого места, с которого поток лавы должен был неминуемо ринуться в город по крутому берегу реки Роксоланы, то случилось чудо: замерла лава и остановилась на самом склоне, вопреки всякой вероятности и законам физики. Город был спасён... Извержение прекратилось...
Когда лава охладилась настолько, что можно было исследовать пострадавшую местность, то оказалось, что на склоне горы, на поляне, где обыкновенно собирались пикники, образовалось сравнительно небольшое, но чрезвычайно глубокое озеро. До извержения эта поляна окружена была громадными пальмами, кудрявые верхушки которых кое-где виднелись у самых берегов вновь образовавшегося резервуара, позволяя судить о его глубине. Посредине же глубина эта была так велика, что всякое её измерение оказалось невозможным.
Вблизи этого озера, на площадке над обрывом, у которого милость Господня чудесно остановила огненный поток лавы, воздвигнута была колоссальная статуя Царицы Небесной с простертыми по направлению к городу руками.
Эта горная Мадонна стала почитаться покровительницей и охранительницей всего острова вообще, и города Сен-Пьер в особенности. Её первую видели моряки, подъезжая к Мартинике, и её благословляющие руки, казалось, удаляли от прекрасного острова все опасности.
Действительно, даже ужасные циклоны, так часто опустошавшие Мартинику в прежние времена, стали как будто реже и слабее, щадя Сен-Пьер.
Дважды направление урагана круто изменялось у самого города, оставляя его в стороне, несмотря на все предсказания метеорологов. Благодаря этому во всём населении сложилось убеждение, что город Святого Петра будет стоять и благоденствовать до тех пор, пока горная Мадонна будет защищать и благословлять его с высоты Лысой горы.
И святое изображение чтили. Душистые гирлянды роскошных тропических цветов неувядающими лентами постоянно обвивали гранитный пьедестал Мадонны, и ни одно супружество не совершалось в городе Сен-Пьере без того, чтобы жених с невестой не поднялись вместе на гору к Мадонне попросить её благословения на новую совместную жизнь.
Когда в 1887 году Бельская посетила Мартинику, во время своих странствий по океанам, то вершина страшной Лысой горы снова стала любимой целью прогулок. По бездонному озеру весело скользили маленькие лодки, которые за дешёвую плату сдавал гуляющим находчивый мулат, выстроивший на опушке леса крохотную хижинку-трактир, где можно было получать прохладительные напитки и кой-какую закуску.
Никто не обращал внимания на слабый и отдалённый подземный гул, изредка раздававшийся под склонами Лысой горы. Грозное предостережение было забыто.
Об извержении 1853 года все позабыли.
XII. В семье плантаторов
На одной из лучших улиц города Сен-Пьера, на балконе красивого, обширного дома ожидала прибытия лорда Дженнера его семья, или, вернее, семья его покойной жены.
Немногочисленная группа женщин собралась вокруг кофейного стола. Стол был накрыт на широком балконе, соединяющем длинный двухэтажный дом с громадным великолепным садом, окружающим его с двух сторон. Третья сторона дома выходила на улицу, отделённую от дома узкой полосой цветника и двумя рядами старых развесистых магнолий, вершины которых, покрытые в это время года душистым снегом громадных лилиеобразных цветов, доросли до самой крыши, служа живым намёком для лёгких балконов бельэтажа. Позади второго ряда магнолий довольно высокая железная решётка золочёным кружевом отделяла цветник и посыпанную белым песком узкую дорожку от улицы. Улицы в Сен-Пьере были приспособлены для всякого вида передвижения: сначала мягкая дорожка для всадников, защищённая от палящего солнца двумя рядами громадных цветущих каштанов. Затем асфальтовая мостовая, а за ней - такая же мягкая дорожка для велосипедистов. Тротуары для пешеходов, выложенные блестящими гранитными плитками, примыкали к мягким дорожкам со стороны, противоположной мостовой, защищённые густой тенью столетних раскидистых деревьев.
Большинство улиц Сен-Пьера были засажены великолепными двойными аллеями различных пород деревьев, в тени которых прохожие и проезжие спасались от жгучих лучей тропического солнца. Только в торговом центре, близ рейда, вечно наполненного судами всех стран, оставались ещё узкие и кривые улицы, не обсаженные деревьями, но даже и там благословенная природа юга победоносно спорила с человеком, украшая его "практические" уродливые постройки: склады, магазины, верфи и заводы отдельными группами цветущих кустарников, одинокими пальмами и фиговыми деревьями, ютившимися в каждом промежутке между строениями, в каждой расщелине мостовых, в каждой трещине асфальтированных дворов. У самого же моря бесконечно зелёной лентой извивалась гранитная набережная, превращённая в роскошный бульвар с широкой двойной аллеей для катанья, бесчисленными скамьями для отдыха гуляющих и красивыми киосками для продажи прохладительных напитков, газет, цветов, фруктов и сластей, без которых не могут обходиться жители южных стран.
Только в двух-трёх местах красивая аллея набережной прерывалась, уступая место движению по выгрузке и нагрузке товаров, - там, где длинные, выдающиеся далеко в море, гранитные молы охраняли причаленные суда от волнений и противных ветров. Но дальше, за этими средоточиями коммерческой горячки, зелёная лента роскошного бульвара продолжалась на целые вёрсты направо и налево по берегу моря, соединяя город с предместьями Роксоланы, Рыбачьей слободки и Белой речки. Все эти предместья были крупными селениями, такими же живописными и богатыми зеленью, как и город, такими же опрятными, как и он. Даже старинная Рыбачья слободка, бывшая когда-то жалким собранием лачуг бедных рыбаков, выросла в богатое и красивое местечко, в котором бедность, нищета, неопрятность и голод прятались так далеко и успешно, что поверхностному наблюдателю их отыскать было трудно.
Правда, здесь, у моря, царил не особенно приятный запах, свойственный всем рыболовным центрам, где остатки испорченной рыбы портят воздух. Дальше же от моря, там, где довольно круто подымающиеся улицы близились к горам, становясь красивее, чище и богаче, там уже могли спокойно селиться бежавшие из города семьи тех граждан Сен-Пьера, которых торговля и служба приковывала к душным торговым центрам.
Семья маркиза Бессон-де-Риб (к которой принадлежала покойная жена лорда Дженнера) владела одной из богатейших экспортных фирм Мартиники.
Семейству Бессон-де-Риб принадлежали громадные плантации, возделываемые когда-то 88-мью невольниками, лёгкие хижины которых, крытые двухсаженными пальмовыми листьями, образовали целое селение.
После отмены невольничества, Мартиника пережила страшный экономический кризис, благодаря которому добрая половина её старинных плантаторов разорилась и уступила место новым владельцам, выходцам из Парижа и Америки - из ближайших испанских и голландских колоний. Но семья Бессон-де-Риб сохранила свои владения. Её тогдашний представитель (один из депутатов, посланных Мартиникой в Национальное собрание 48 года) сумел запастись поддержкой сильных финансистов того времени, а затем, после воцарения Наполеона, сблизиться и с новым императором.
Поговаривали о том, что он был ревностным участником знаменитого декабрьского переворота, превратившего президента республики в императора Наполеона III-го. Кавалера Бессон-де-Риб упрекали даже в неблаговидных интригах против лиц, доверием которых он будто бы злоупотребил, дабы услужить Наполеону III-му; болтали потихоньку и о том, что богатый креол "отпал" от католичества и присоединился к масонству, о котором тогда ещё повсюду, а уж тем более в отдалённой колонии, ходили лишь смутные слухи, как о безбожной, или даже богоборной секте. Но всё это были слухи. Достоверно же было только то, что Гуго Бессон-де-Риб, пожалованный новым императором титулом маркиза, в продолжение десяти лет переслал громадные суммы денег на родину своей жене - необычайно умной и энергичной женщине, перед добродетелью и добротой которой умолкало даже злословие. Благодаря этой-то могущественной денежной поддержке, маркиза Маргарита Бессон-де-Риб, дочь соседнего плантатора кавалера Гамелина, успела переделать всё громадное земледельческое производство на новых лад, заменяя даровой труд наёмным, успела построить две фабрики и создать собственный флот для перевозки произведений своих плантаций. Между делом она воспитывала своего единственного сына таким же энергичным, но добрым и набожным человеком, каким была сама. Так что, когда внезапная смерть застигла первого маркиза Бессон-де-Риб в Париже посреди какой-то таинственной оргии - в 1865 году, молодой маркиз мог заменить отца без всякого ущерба для благосостояния старинного рода.
Оставшись владельцем громадного состояния, двадцатилетний Рене Бессон-де-Риб немедленно женился на дочери одного из новых поселенцев Мартиники, голландского банкира ван Берса9, прелестной блондинке, покорившей всю молодёжь Сен-Пьера при первом же появлении. Брак этот ещё более упрочил материальное благополучие старинного торгового дома Бессон-де-Риб присоединением трёх миллионов гульденов, данных старым банкиром в приданое своей единственной дочери.
Брак этот был счастлив и в другом отношении: молодая маркиза Эльфрида и нравственно оказалась прекрасным созданием. Любящая, добрая и кроткая, она пришлась "под стать" старой маркизе Маргарите и заслужила даже любовь всех чёрных рабочих своего мужа.
XIII. Чернокнижник
Старый ван Берс - отец молодой маркизы Бессон-де-Риб - появился в Сен-Пьере через два года после того, как кавалер Гуго Бессон-де-Риб покинул свою родину в качестве депутата колонии. Голландский банкир купил большие плантации одного из разорившихся креолов и затем открыл банкирскую контору в Сен-Пьере, вскоре ставшую одной из первых на всём острове. Через этот банкирский дом переводил маркиз Бессон-де-Риб капиталы жены, а потому и неудивительно было знакомство его семьи с семьёй голландского купца.
Семья эта состояла из жены и дочери, живших уединённо и державшаяся в стороне от весёлой и шумной жизни местной аристократии, несмотря на то, что богатства банкира и красота его жены и дочери широко раскрывали перед ним двери самых аристократических гостиных "белой" аристократии Сен-Пьера.
В городе ходили слухи о том, что ван Берс не любил общества, и слухи эти оправдывались тем, что старик ни разу не принял ни одного приглашения на обед; появляясь же иногда на вечерах или балах, он ускользал всегда чрезвычайно скоро, ни разу не досидев до обязательного в гостеприимной колонии ужина.
Ван Берс жил обособленно от семьи, даже обедал в другие часы, в своём кабинете, всегда один или со своим старым слугой - не то секретарём, не то камердинером.
Просидев целый день за делами, Самуил ван Берс целую ночь проводил в особенном помещении, называемом соседями "башней". Это была каменная круглая постройка в четыре этажа, оканчивающаяся платформой, на которой помещался превосходный телескоп. В стране, где даже двухэтажные здания считаются высокими и где постройки раздаются вширь, а не лезут в высоту, за изобилием места и из страха перед ураганами и землетрясениями, - в такой стране четырехэтажное здание казалось чем-то особенным, а телескоп, установленный на его платформе, - невиданным "колдовским" инструментом. За стариком были замечены и другие, ещё более странные пристрастия: собирание каких-то трав по ночам, особенно во время полнолуния или на рассвете, - какие-то эксперименты в особо приспособленной лаборатории в четвёртом этаже всё той же башни. В третьем этаже помещалась спальня банкира, во втором - его деловой кабинет (соединённый с садом особенной лестницей), в нижнем же помещались целые стаи кроликов, морских свинок и крыс, рассаженных частью в клетках, частью бегавших на свободе по каменному полу. Внизу же, в подвале, ютилась целая коллекция змей и скорпионов. Присматривал за этим зверинцем старый угрюмый голландец (в котором более опытный взгляд узнал бы рыжего еврея), прислуживавший как банкиру, так и его секретарю-камердинеру, спящему в кабинете банкира. Кроме этих доверенных слуг в башню не смели входить ни дочь, ни жена ван Берса, не говоря уже о посторонних. В наше время, когда изучение бактериологии и органотерапии перестало быть тайной немногих учёных, где-либо в европейском городе, вероятно, никто не удивился бы занятиям ван Берса, но полвека тому назад это было не так уж обычно, и немудрено, что среди невежественного "цветного" населения и легкомысленного "белого" общества Мартиники любитель-химик и бактериолог прослыл чернокнижником и колдуном для одних, сумасшедшим или чудаком для других.
Однажды голландский банкир привез из Парижа письмо маркиза Бессоон-де-Риб к его жене и вместе с тем высокого красивого незнакомца с внешностью и манерами истинного джентльмена, который и представлен был маркизе Маргарите, как друг её мужа, просившего свою семью "любить и жаловать лорда Александра-Бориса Джевида Моора".
Его приняли с надлежащей любезностью.
Маркиза находила его настоящим джентльменом. Сын её, тогда ещё только 14-летний развитой милый и весёлый мальчик, был в восторге от нового друга, и только его старшая сестра стала относиться к лорду с несвойственной ей беспечной, ласковой и доверчивой натуре холодной сдержанностью...
Но это никому не бросалось в глаза, так как сдержанность 18-летней девушки в разговорах с молодым мужчиной, открыто и усиленно за нею ухаживающим, казалось всем вполне естественной.
Сен-Пьер всегда был провинциальным городом, где самые отдалённые "соседи" (живущие подчас на другом конце города) знают каждую подробность домашней жизни своих "влиятельных" или "интересных" сограждан. Поэтому никто не удивился тому, что в городе скоро пошли толки о предстоящей помолвке Алисы Бессон-де-Риб с молодым английским лордом, которого молва успела уже произвести в миллионеры... Не знала этого только сама "невеста", но и она очень скоро узнала о планах лорда Моора из депеши отца, в которой коротко и ясно "предписывалось" маркизе Маргарите "сыграть свадьбу" своей дочери с лордом Дженнером "не позже как через три недели"...
Прочитав это странное телеграфное приказание, маркиза сильно удивилась, но не особенно огорчилась, так как не имела ничего против личности так бесцеремонно навязанного жениха и находила его подходящей партией для Алисы... Но иначе посмотрела на вещи сама невеста.
Алиса любила другого - своего кузена, родного племянника матери, сына её брата, кавалера Луи-де-Гамелен. Браку этому ничто не препятствовало и влюбленные были уверены в том, что их родители с радостью благословят их союз. Тем неожиданнее и больнее поразила депеша отца Алису... Рыдая, она открыла свою тайну матери, в то время, как её кузен умолял своего отца немедленно просить руку Алисы у её отца... Одновременно в Париже полетели три депеши, объясняющие причину невозможности исполнить желание отца и мужа. С замиранием сердца ждали две семьи ответа. Маркиза с отчаянием всплеснула руками, когда ответ этот, наконец, получили.
С той же жестокой краткостью маркиз Бессон-де-Риб сообщал жене и её брату о невозможности изменить своё решение, так как от исполнения дочерью его приказания зависит не только его состояние, но и жизнь. Особые священные и нерушимые обязательства связывают его с лордом Джевид-Моором, который ставит руку Алисы условием сохранения дружбы с её отцом, а отказ примет как несмываемое оскорбление, за которое отомстит ему жестоко и немедленно. А так как от подобной мести придётся погибнуть не только самому маркизу, но и его сыну и наследнику и даже самой Алисе, то отец и надеется, что дочь будет благоразумна и покорится неизбежному.
В особой депеше на имя Алисы отец говорил, что требует не слишком большой жертвы, так как предлагаемый им дочери жених молод, красив, знатен, богат и безумно её любит, а следовательно, в руках Алисы все данные для полного счастья. Изменить же своего решения отец не может потому, что это было бы равносильно самоубийству и разорению всей семьи.
Глубокое уныние воцарилось в доме. Алиса, со смелостью честной девушки, сделала последнюю попытку спасти свободу своего сердца, откровенно объяснившись с неожиданным женихом.
Пригласив лорда Моора в сад, бедная девушка показала ему отцовскую депешу и спросила, захочет ли он мстить отцу её за то, что сердце его дочери оказалось несвободно, и захочет ли иметь женой девушку, любящую другого и выходящую за него с тоской и слезами?
Лорд спокойно пробежал глазами депешу и так же спокойно ответил, что не имеет ни малейшего понятия об отношениях маркиза Бес-сон-де-Риб к его отцу, отношениях, из которых, вероятно, и вытекают опасения отца Алисы. Со своей стороны он, лорд Моор, уведомил своего отца о том, что безумно полюбил дочь его старого друга и умолял его просить руки её у маркиза. Он не откажется от своего счастья только потому, что его прелестная невеста мечтала о любви вдвоём со своим кузеном, как это делают все кузины во всём мире. Серьёзной подобная детская привязанность быть не может и, конечно, не выдержит сравнения с его пылкой страстью, сила которой несомненно победит сердце его молодой жены, хотя, быть может, и не сразу...
Выслушав этот ответ англичанина, Алиса поняла, что поколебать этого странного ледяного влюблённого невозможно и что надо или покориться, или бежать.
Алиса объявила своему кузену Луи готовность покинуть ради него семью и родину и бежать куда глаза глядят...
Но влюблённый юноша, 18-летний скромный и робкий мальчик, воспитанный набожной матерью и непомерно строгим отцом, задрожал при одной мысли о сопротивлении отцу и сам стал уговаривать свою кузину покориться отцовской воле.
Молча, смертельно-бледная, с крепко сжатыми губами, выслушала Алиса дружеский совет своего юного возлюбленного и, не удостоив ни словом ответа плачущего юношу, круто повернулась и пошла к дому...
Ей навстречу из беседки вышел лорд Дженнер, с обычной любезно-насмешливой улыбкой на ярко-красных губах.
- Как видите, прекрасная невеста, не все влюблённые бывают героями!.. Ваш кузен предпочитает, очевидно, своё спокойствие вашему счастью...
- А вы почём знаете? - вскрикнула пораженная девушка, не понимая, каким образом мог узнать содержание разговора с Луи Гаме-леном этот человек.
- Я многое знаю... или догадываюсь! - точно спохватившись пояснил молодой англичанин и поспешно прибавил, не желая дать Алисе времени подумать о сказанных им словах, - надеюсь, что, после вашего объяснения с моим жалким соперником, вы без отвращения положите в мою руку вашу прелестную ручку?
Алиса опустила голову, не решаясь встретить взгляд своего неожиданного жениха, но ответила холодно и решительно:
- Если вы не боитесь взять в жёны девушку, открыто высказывающую отвращение к союзу, навязанному ей непостижимой прихотью отца, - если не какой-то жестокой и, вероятно, даже преступной интригой, - то мне, конечно, придётся покориться и... предоставить вам самому назначить день свадьбы...
- Так-то лучше! - ледяным тоном ответил англичанин. - В таком случае я телеграфирую вашему отцу о том, что свадьба наша будет сыграна через три недели от сегодняшнего дня.
Три недели - короткий срок для того, чтобы приготовить роскошную свадьбу, о которой должна была говорить вся Мартиника. Желание это было выражено Маркизом Бессон-де-Риб, приславшим свои "инструкции" через посредство всё того же банкира ван Берса. Начались поспешные приготовления. Лучшие ремесленники колонии дни и ночи работали над приданым, мебельщики отделывали заново левое крыло обширного дома, предназначенное маркизой для молодой четы. Лихорадочная деятельность кипела вокруг молодой невесты, остававшейся холодной и равнодушной к праздничному оживлению своей семьи. С ледяным спокойствием принимала она великолепные цветы и роскошные подарки своего жениха, спокойно и равнодушно примеряла дивное подвенечное платье из мягкого белого атласа, затканного серебром, спокойно и равнодушно отвечала "как хотите" на все вопросы о драпировках, коврах и мебели, приготовляемой для её квартиры, об именах гостей, которых предполагалось пригласить на обед и бал после бракосочетания, - обо всём, что имело отношение к её свадьбе. Ничего кроме этого спокойного, но равнодушного "как хотите" никто не слыхал от бледной и холодной невесты, бродящей по дому и саду подобно привидению.
Дни бежали за днями... Приближался роковой день свадьбы. За неделю перед ним молодой невесте доложили о посещении голландского банкира ван Берса, привезшего ей поручение и подарок от отца.
XIV. Пропавшая невеста
Маркизы Маргариты не было дома. Вместе с женихом дочери и своим сыном она уехала на плантацию выбирать лошадей для молодой четы. Алиса отказалась сопутствовать им под предлогом лёгкого нездоровья.
Задумчиво пролежала она всё утро на балконе своего будуара, куда и просила провести банкира. Старого голландца проводил через сад дворецкий маркизы - верный старый слуга, оставшийся в доме после уничтожения невольничества и искренно преданный своим господам.
Он видел, как Алиса приподнялась с качалки, протягивая руку своему гостю, и слышал, как банкир объяснил цель своего посещения - передачу свадебного подарка, присланного отцом с почтовым пароходом. Видел он и то, как старик барон Берс передал "молодой барышне" большой красный кожаный футляр, в котором ярко сверкнуло на солнце великолепное колье из бриллиантов и рубинов... Затем старый слуга придвинул кресло посетителю и ушёл за фруктами и мороженым, которое на Мартинике обязательно предлагаются каждому посетителю, заменяя наш чай или немецкий кофе.
Подобное угощение бывало всегда готово, особенно в богатом доме, содержащемся в блестящем порядке маркизой Бессон-де-Риб. Через десять минут старый Помпеи снова входил на балкон с фруктовой водой и хрустальными вазами с вареньем, фруктами и мороженым. Но балкон был пуст. Ни Алисы, ни гостя не было. Только футляр с рубиновым ожерельем стоял открытым на столе и блестел так ярко, "что мне даже страшно стало", - рассказывал старый негр впоследствии.
Осторожно закрыв футляр, старик отнёс его в комнату барышни, положил его в ящик незапертого рабочего столика, а затем уже унёс угощение обратно, предполагая, что гость спешил куда-то и что барышня пошла его провожать через сад...
Действительно Алиса вернулась из сада приблизительно через полчаса и рассказала возвратившейся к вечеру матери о посещении банкира и о том, что старый банкир уезжает куда-то завтра, но он обещал ей прислать свою семью в Сен-Пьер.
За два дня до свадьбы над Сен-Пьером разразилась одна из тропических непогод. Ураган в это время года никто не ожидал. Налетел она внезапно перед самым закатом солнца, в то время, когда Алиса, уехавшая верхом в сопровождении своего брата, ещё не вернулась с прогулки. Беспокойству матери и жениха не было предела, особенно, когда поздно вечером домой вернулся молодой маркиз один.
Гроза застигла их в лесу, недалеко от плантации ван Берса, отделённой значительным участком леса от шоссейной дороги на Пор-де-Франс. Сестра предложила добраться до просёлка, ведущего к дому голландца, но темнота, быстро окружившая их, помешала исполнению этого плана. В довершение несчастья, лошадь Алисы, испуганная раскатами грома, понесла, рискуя разбить всадницу о деревья. Только раз, при свете блеснувшей молнии, молодой маркиз увидел фигуру сестры, но догнать её уже не мог среди разбушевавшейся стихии. С великим трудом успокоил он собственную лошадь и, держа её под уздцы, переждал окончания ливня под громадным баобабом, предполагая затем разыскать сестру. Но наступила такая темнота, что о розысках без факелов нечего было и думать. Положившись на инстинкт своего коня, юноше с трудом выбрался из леса на дорогу и доскакал до дома в смутной надежде, что лошадь Алисы точно так же нашла верный путь. Узнав, что сестра не вернулась, бедный юноша разрыдался.
Снарядили целый отряд. Взяли факелы, носилки, верёвки и топоры и отправились на поиски. Проблуждали всю ночь по лесу, надеясь звуками охотничьей трубы и криками дать знать заблудившейся о том, что её ищут... Напрасно! Пропавшей не нашли и следа. Печальный, усталый и безнадёжный вернулся домой брат Алисы, в полной уверенности, что сестра свалилась в какую-нибудь пропасть, либо, разбившись о деревья, стала жертвой леопардов и волков, которых в те времена в лесах Мартиники было не меньше, чем ядовитых змей, которые тоже могли ужалить бедную девушку, заблудившуюся в тропическом, непроглядном лесу.
Не зная, как сказать своей несчастной матери страшную правду, молодой маркиз печально подъезжал к городу, впереди своих служителей, как вдруг навстречу ему выехала Алиса.
Она казалась смертельно-утомлённой и покачивалась в седле. На заботливые вопросы брата она отвечала слабым голосом, что провела ночь в лесу, не слезая с лошади, которая лишь перед рассветом вынесла её на дорогу. С радостью согласилась она лечь в приготовленные носилки, где немедленно заснула тяжелым сном...
В назначенный день и час должно было совершиться бракосочетание Алисы Бессон-де-Риб с лордом Эдуардом Моором... Жених как протестант просил невесту и её мать, за отсутствием протестантской церкви на Мартинике, отложить церковное бракосочетание и совершить лишь гражданский брак. Лорд Моор обещал обвенчаться в католической церкви, как только приедет в Европу, где можно будет совершить брак также и в протестантском храме. Невеста, к немалому удивлению матери и брата, знавших её набожность, беспрекословно соглашалась исполнить желание своего жениха.
Но к ещё большему изумлению маркизы, духовник её дочери, старый почтенный аббат, крестивший Алису и венчавший её мать, разрешил своей духовной дочери гражданский брак после продолжительного разговора с невестой наедине. О чём говорил старый священник с Алисой - осталось неизвестным, но все видели, что он вышел из её комнаты бледный и потрясенный, с растерянным, почти испуганным лицом. На все вопросы матери почтенный аббат отвечал словами: "Молитесь, дети мои"...
Когда же испуганная за здоровье дочери маркиза объяснила видимое волнение старого священника опасностью для жизни Алисы и выразила своё опасение, аббат Лемерсье ответил глухим голосом:
- Не расспрашивай меня, дочь моя. Я не врач и не о телесном здравии Алисы беспокоюсь! И я надеюсь на милость Божию, которая спасёт чистую душу от всех напастей.
Бракосочетание состоялось...
Невеста была белее своего подвенечного платья.
На улице, у входа в ратушу, молодых поджидал старый священник со скорбным лицом и короной снежно-белых волос над высоким бледным лбом. Его добрые, полные слез глаза с бесконечной жалостью и каким-то испугом остановились на смертельно-бледной молодой женщине, спускавшейся по монументальной лестнице под руку со своим "мужем".
Увидев священника, Алиса радостно улыбнулась и, проходя мимо него, низко склонила свою прекрасную бледную голову в венке из душистых померанцевых цветов, между которыми ярко сверкали громадные бриллианты.
- Благословите меня, отец мой! - произнесла она громко, твёрдо, отчётливо, задерживая длинное шествие своей остановкой.
- Да благословит тебя Бог, дочь моя! - прошептал священник и не мог продолжать. Губы его шевелились, но сжатое судорогой горло не выдавило и звука. Только бледная худая рука поднялась и начертала священный знак искупления над склоненной прекрасной и грустной головкой в драгоценном кружевном покрывале.
Алиса молча поднесла его дрожащую, покрытую морщинами, руку к губам.
Так как молодые шли впереди всех, то никто и не мог заметить зеленоватой бледности, внезапно покрывшей лицо "молодого", когда благословляющая рука священника мелькнула перед его глазами, яркая, нестерпимо сияющая, точно вылепленная из снега, озарённого солнечными лучами! Лорд Моор невольно отшатнулся.
- Вам, кажется, нездоровится, сэр Эдуард? - спросила Алиса. В чёрных глазах лорда Моора сверкнула молния гнева, страха, злобы. Но он быстро овладел собою и ответил с нежностью:
- Вы слишком добры, дорогая Алиса. Счастье обладать вами ошеломило меня на мгновение.
Алиса вздрогнула, но подняла синие глаза спокойно и уверенно кверху, туда, где высоко в безоблачном небе сверкал и горел золотой крест на храме святого Петра...
Свадебный обед и бал были достойны богатства и значения старинного аристократического дома, гордящегося своим родством с императрицей Жозефиной, полуаршинная статуэтка которой, литая из червонного золота, занимала почётное место в парадной гостиной. Гости много ели, ещё больше пили и провели несколько приятных часов.
После бесконечного обеда начался бал, во время которого молодая исполнила свои долг, пройдя полонез под руку со своим мужем и первую кадриль с военным губернатором острова, специально приехавшим из Иль де Франс - официальной столицы Мартиники - на свадьбу. Затем молодые "бесшумно" исчезли, сопровождаемые только матерью, молодой и почтенной старушкой, взявшей на себя обязанности посаженой матери у иностранца-жениха, не имеющего родных на острове.
Со слезами благословила маркиза Маргарита свою дочь, кажущуюся ещё бледнее от белого подвенечного платья и девственного убора, все ещё остававшегося на её голове.
В парадных залах главного фасада, выходившего на улицу, продолжала греметь музыка и раздавались несмолкаемые весёлые голоса.
Все до того были поглощены весельем, что никто не заметил белой фигуры, промелькнувшей мимо ярко освещённых окон и скрывшейся в тёмной глубине сада...
Только на следующее утро садовники перед окнами спальни молодых нашли на траве букет померанцевых цветов, скреплённый драгоценной бриллиантовой стрелой, накануне украшавший грудь невесты, а немного дальше - на цветущих ветвях мимозы - тихо качался в утреннем ветерке кусок тонкого белого кружева, очевидно оторванного от подвенечной фаты. Когда маркиза проснулась, Помпеи сообщил ей о странных находках в саду.
Не успела ещё испуганная мать опомниться от неожиданного сообщения и сообразить, что могли бы означать найденные вещи, как в дверь её будуара постучались и на пороге появился муж Алисы, смертельно бледный, с искажённым лицом. Его левая рука была перевязана.
- Господи, что случилось? Где Алиса? - вскрикнула испуганная маркиза.
Лорд Моор упал в кресло и прерывающимся голосом рассказал, что его молодая жена "в припадке безумия" ранила его кинжалом и затем убежала неизвестно куда. Опасаясь скандала, он молчал до утра, когда можно будет, не возбуждая толков, обсудить положение и принять меры для её разыскания.
- Брак наш, конечно, расторгнут, - печально докончил лорд Моор. - Да он фактически и не был совершён. Поэтому я решился немедленно уехать из Мартиники. Вам же, быть может, удастся вылечить бедняжку, или, по крайней мере, облегчить припадки её буйного помешательства. Все нужные для развода бумаги я немедленно вышлю из Лондона. Вы понимаете, что мне не особенно приятно быть связанным навеки с сумасшедшей.
Ошеломленная маркиза слушала рассказ своего неудачного зятя в совершенном оцепенении: всё, что он рассказывал, было невероятно.
Но с другой стороны, окровавленная перевязка раненой руки слишком ясно доказывала истину слов лорда Моора. И маркизе приходилось благодарить этого рокового человека за то, что он щадит их дочь и их доброе имя, соглашаясь молчать о происшедшем.
Помпеи доложил, что из ближнего подгородного монастыря пришла монахиня, принесшая известие от "барышни".
При этих словах молодой "супруг" побледнел так сильно, что у маркизы сжалось сердце. Она подумала, что этот человек любит её дочь и должен безмерно страдать, потеряв ее.
Англичанин сказал глухим голосом:
- Пожалуйста, примите этого посланца и сообщите мне, что случилось с Алисой, на квартиру, куда сейчас же перееду.
Алиса сообщала матери, что убежала в монастырь, после объяснения с своим мужем, о котором просила не расспрашивать ее... Только своему духовнику рассказала она вкратце происшествия своей ужасной брачной ночи.
- Я знала одну из тайн этого ужасного человека, - сказала она, - и потому могла его заставить от меня отказаться. Не сделала же я этого раньше потому, что не хотела губить отца, которого этот... англичанин, действительно, держал в своих руках. О совершении брака старый ван Берс должен был известить телеграммой доверенного лорда Моора, у которого сохранились бумаги, делавшие моего отца рабом этого ужасного англичанина... Вот почему мне пришлось согласиться на гнусную комедию этого "гражданского брака", который я никогда за брак не считала. Я знала, что вечером отец получит свою свободу, а следовательно и я смогу располагать собой. Теперь моя жизнь кончена, и я благодарю Бога за то, что смогу докончить её в монастыре.
- Но вы ещё так молоды, дитя мое, - со слезами говорил старый священник. - Ваш брак церковью не признан. Вы свободны, этот англичанин обещал дать вам развод и по гражданскому закону, так что вы ещё можете быть счастливы...
Тяжелый вздох поднял грудь молодой девушки.
- Моя жизнь кончена, отец мой... Я слишком дорогой ценой заплатила за возможность освободиться от человека, которого ненавидела и презирала. И я боюсь, что совершила страшный грех... Нет. Не спрашивайте, отец мой... Мне страшно вспоминать ту ужасную ночь... Но ведь я не знала, на что решаюсь, и потому надеялась, что Господь простит мне невольный и бессознательный грех мой...
Ничего другого не добился от Алисы даже её духовник. Мать же и брат, немедленно приехавшие в монастырь, принуждены были оставить её в нём.
От маркиза Бессон-де-Риба, которому о случившемся сообщено было депешей, ответа не последовало, к удивлению всего семейства, за исключением Алисы. Последняя, тяжело вздыхая, повторяла:
- За отца надо молиться, матушка... О, если бы Господь принял мою жизнь в искупление его грехов...
Лорд Моор уехал через три дня после своей так трагически окончившейся свадьбы в Порт-де-Франс, а оттуда в Нью-Йорк. Эти три дня он просидел взаперти, никого не принимая, и только раз выехал, и то на рассвете, на плантацию к старику ван Берсу, возвращения которого он очевидно дожидался. О чём разговаривали между собой эти два человека, - никто не знал. Но в том, что разговор был далеко не дружеский, сомневаться было трудно после рассказов негров, работавших в саду недалеко от башни и слышавших озлобленные голоса ван Берса и его гостя. Понять того, о чем они спорили, негры не могли, не зная языка, на котором "бранились" белые господа... Хозяин не счёл нужным предложить лорду хотя бы стакан холодного "гренадина" или "цитронада" - факт, возбудивший наиболее толков среди цветной прислуги, ибо в гостеприимной колонии только "кровного" врага отпускают без угощения прохладительным, да и то не всегда.
Не менее толков вызвало и то, что гость не просил позволения "откланяться дамам". Это считалось страшным невежеством или предумышленным оскорблением, за которое хозяин дома платил иногда даже вызовом на дуэль.
Однако Самуэль ван Берс, очевидно, не обиделся, так как вышел провожать своего гостя с весёлым и довольным видом, потирая свои жирные руки.
Но зато англичанин вышел из башни мрачный, хотя и спокойный, как человек, примирившийся с неизбежным. На одутловатом лице голландского банкира блестело злорадное торжество, когда он крикнул вслед выезжавшему со двора всаднику по-голландски:
- Прощайте, милорд... Не забудьте передать, что не всё потеряно, что отложено, и что здесь прекрасно подготовленная почва...
Алиса осталась в монастыре. Несчастная умирала. От какой болезни? Этого не могли решить самые искусные доктора. Бледная, как полотно, с побелевшими губами, она едва двигалась, слабея с каждым днём. "Анемия" - решили врачи, предписывая кровавые бифштексы и железные капли... Но лекарства не могли справиться с ужасающим обескровлением юного, но уже разрушенного организма.
- Все кончено, отец мой, - говорила бедняжка своему духовнику. - Да поможет мне Бог умереть по-христиански... Надежды на жизнь уже нет...
- Молись, дитя мое, Бог может сделать чудо, - со слезами отвечал почтенный священник.
- Да разве я достойна чуда, отец мой? Я, несчастная, вошедшая в сделку с чернокнижником, продала ему свою кровь... быть может для какой-нибудь гнусной цели... Разве я достойна чуда? Только бы Господь простил мне, по благости своей неизмеримой... Я на это надеяться не смею...
- Надейся, дитя мое, - утешал священник несчастную. - Ты отдала свою юную жизнь, спасая честь и душу свою. Господь простит тебе грех, совершённый по незнанию и неосторожности...
- О, да , отец мой... Это моё единственное утешение. Мне было сказано, что кровь нужна для научных исследований, могущих принести пользу всему человечеству. И взамен мне обещали возможность избавиться от человека, в котором я подозревала чудовище. Видно, мой ангел-хранитель предупредил меня. Увы, я не поняла его внушения, отдаваясь в руки ужасному голландскому колдуну... Страшно подумать, что я помогла ему... В чём? Я и сама не знаю. Но судя по его торжеству, я помогла ему в чем-то для него важном и, конечно, преступном... Вот это сознание убивает меня больше, чем потеря крови. Бывают минуты, когда я не смею молиться, считая себя недостойной милосердия Господня.
Священник укоризненно покачал седой головой.
- Не греши, дитя моё... Милосердие Господне безгранично, и Сын Божий умер не за одних праведников, а и за самых тяжких грешников... Разбойник на кресте прощён был за предсмертную минуту покаяния... Ты же, бедное дитя, искупила свой невольный грех целыми месяцами слез и молитвы... Именем Бога, дозволившего мне, недостойному рабу Своему, разрешать грехи земные, прощаю тебе, Алиса, и допускаю к Святому Причастию...
И Господь простил бедняжку. В этом не могли сомневаться присутствовавшие при её кончине. Она угасла тихо, безболезненно, мирно и непостыдно, как умирают верующие христиане, - угасла с улыбкой на бледных губах и с блаженной надеждой в потухающих очах.
Перед последним таинством, простившись со всеми, умирающая подозвала к себе брата и прошептала ему так тихо, что только он один мог слышать её голос, нежный и слабый, как пение засыпающей птички:
- Брат... Я чувствую - нет, я знаю, - что ты любишь Эльфриду... И я должна тебя предупредить... Попомни слова умирающей, брат, и... берегись... Она сама чистое дитя... но берегись, как бы он, её отец, не развратил её... Не расспрашивай меня, Рене... Я уже не успею объяснить тебе всего, что нужно было бы, и не хочу омрачать ни твою юную жизнь, ни мою смерть тяжёлыми воспоминаниями... Но верь несчастной сестре, заплатившей жизнью за своё... знание... Берегись старого банкира! Он не голландец, а еврей. Эльфрида же дочь христианки! Спаси её поскорее, взяв от отца, или... беги от неё!
Слабость помешала умирающей продолжать... Молодой маркиз со слезами поцеловал её восковую руку, не придавая, впрочем, особого значения её словам, которые, в своем юношеском легкомыслии, принял за предсмертный бред.
Алиса же больше ничего не сказала. После отходной молитвы она тихо лежала, прислушиваясь к чтению Евангелия страстей Господних, которые, по её просьбе, поочерёдно читали сестры у её изголовья... Часы медленно тянулись, пока не позвонили к пасхальной заутрени. При первом звуке колокола, умирающая приподнялась и попросила одеться.
- Господь зовёт меня, - громко проговорила она и с неожиданной силой привстала с постели.
Её стали одевать...
В белое... в белое! - прошептала она. - "Се Жених грядёт в полунощи!.."
Сестры надели на больную её подвенечное платье. Другого не нашлось в монастыре...
Больную посадили в кресло возле алтаря... Она отслушала всю заутреню и со слезами приложилась к распятию, к которому подошла твёрдыми шагами, опираясь на монахиню.
- Скоро... Скоро... - шептала она, возвращаясь на место. - Господи, будь милостив... Позволь дожить до радостной вести о Воскресении Твоём!..
Господь услышал молитву несчастной... При первых звуках пасхального гимна она приподнялась с кресла и громко, на всю церковь произнесла:
- Ныне отпущаеши рабу Твою, Господи!..
Затем тихо, с улыбкой на устах, голова её откинулась на подушку и глаза закрылись, как у засыпающего ребёнка...
С молитвой на устах заснула она вечным сном при сладостных звуках пасхальных песнопений.
Счастливая кончина несчастной жизни...
XVI. Двадцать лет спустя
Прошли года и десятилетия... Трагедию, омрачившую жизнь богатого плантатора, успели позабыть даже члены семьи маркиза Бессон-де-Риб, не только жители Сен-Пьера, легкомысленные и забывчивые, как все южане.
В конце шестидесятых годов умер маркиз Гуго, тело которого было доставлено на Мартинику, но о смерти которого никто ничего не знал достоверного. Ходили слухи о том, что влиятельный депутат был убит кем-то в каком-то притоне.
Металлический гроб с останками маркиза Гуго Бессон-де-Риб торжественно погребли в фамильном склепе. Никто не обратил внимания на то, что старый духовник маркизы Маргариты и всех её детей не мог докончить заупокойной службы... Его рука, поднятая для окропления гроба, внезапно опустилась. Кропило выпало из бессильных пальцев, а священник страшно побледнел и зашатался. Его подхватили под руки близстоящие и вывели из часовни.
Дрожащие губы аббата Лемерсье шевелились. Он шептал:
- Ужасно... ужасно... Несчастный... Не могу...
И действительно ни разу духовник всей семьи Бессон-де-Риб не отслужил ни одной панихиды над тем, кого он учил катехизису ребёнком, исповедовал юношей, венчал взрослым человеком. Это объяснили тем, что возраст аббата Лемерсье был очень преклонен, а подъём на кладбище, расположенное довольно высоко, был слишком тяжёл, но старик поднимался туда, когда надо было служить панихиду над бедной Алисой, погребённой в том же семейном склепе.
Память её глубоко чтила не только семья, но и всё население Сен-Пьера. Уже начала создаваться легенда о юной праведнице.
У гроба бедной страдалицы особенно охотно молилась молодая маркиза Эльфрида - дочь ван Берса, вышедшая замуж за Рене.
Трижды теряла детей молодая маркиза и каждый раз при трагических обстоятельствах её первенец-сын погиб ужаленный змеей на руках у заснувшей кормилицы, её старшая дочь ребёнком попала в лес, окружающий плантацию ван Берса (в то время дочь его была в гостях у своей матери). Несчастное дитя нашли истерзанное дикими зверями, а рядом чёрную няньку, повесившуюся от отчаяния. Наконец, третий сын маркизы Эльфы погиб от какой-то необъяснимой болезни.
Всё это не могло не отразиться на молодой женщине, находившей силу бороться с отчаянием только в молитве, да в надежде на Бога.
И точно... Господь сжалился и спас от всех опасностей трёх последних детей маркизы Рене Бессон-де-Риб.
Две дочери-погодки - Лючия и Матильда - и сын Роберт, родившийся последним, остались живы. Счастье вернулось, по-видимому, под кров красивого здания, где всё ещё распоряжалась старая маркиза Маргарита, одинаково чтимая и любимая как своим сыном, так и его женой, потерявшей к этому времени свою мать. Эльфрида порвала почти всякую связь с отцом, уединившимся в своей башне; он целиком погрузился в свои "учёные опыты", а дела по банку передал какому-то родственнику, неожиданно приехавшему из Голландии.
Так как ни жена, ни дочь ван Берса никогда не были особенно близки к старику, то его отчуждение и не огорчило Эльфу. В душе её жили смутные воспоминания тяжёлых сцен между отцом и матерью, закончившихся после приезда на Мартинику разъединением, которому удивлялись посторонние.
Венчание Рене с Эльфридой происходило в храме. Аббат Лемерсье благословлял их на новую жизнь и, осеняя крестом её рыдающую мать, тихо произнёс:
- Мужайся, бедная женщина... Скоро конец твоим страданиям!
Матильда ван Берс поцеловала руку, благословлявшую её.
Гибель первых внуков окончательно разбила госпожу ван Берс. Она умерла, унеся с собой трагическую тайну своей жизни.
Тогда дочь её перестала ездить на плантацию, где продолжал жить и "заниматься наукой" её отец, постепенно превращавшийся из рыжего в сухого, жёлтого еврея.
Так продолжалось до 1893 года, когда в Сен-Пьер приехал лорд Лео Дженнер, племянник злодея, погубившего несчастную Алису. Он явился в дом вдовствующей маркизы Бессон-де-Риб, сын которой был уже отцом двух взрослых дочерей и шестнадцатилетнего сына.
Лорд Дженнер привёз с собой рекомендательное письмо от лорда Моора, который просил "внимания и ласки" для своего племянника, "в память краткого брака, в несчастном окончании которого не он был виноват".
Так как истинные причины бегства Алисы в монастырь и её смерти остались неизвестны матери и брату, то молодого англичанина приняли как родного.
А затем повторилась старая история ухаживания и сватовства. Но только племяннику лорда Моора не пришлось бороться с чувствами девушки, намеченной им в жёны. Лючия сразу полюбила красивого англичанина и с восторгом отдала ему свою руку...
Вторично состоялся брак с чужеземцем в семье маркиза Бессон-де-Риб. Но на этот раз всё обошлось благополучно.
И опять никто не обратил внимания на то, что престарелый патер Лемерсье, уезжавший на время в Париж и вернувшийся только через неделю после отъезда "молодых", узнав об имени зятя маркиза Рене, страшно побледнев, упал на близ стоящее кресло.
Обморок старика объяснили утомлением после путешествия. Промолчал аббат Лемерсье и о том, что знал и о чём только догадывался. Немного успокаивала его надежда на возможность ошибки.
Четверть века назад даже в Европе слишком мало были известны тайны богоборства и сатанизма, в которые не верили так называемые "передовые умы" конца XIX века. В далёкой же колонии и подавно никто не подозревал опасности, грозящей христианству, никто не верил тому, чтобы образованные люди могли, наравне с пьяными неграми, устраивать кровавые "шабаши" и приносить сатане ужасные, человеческие жертвы...
Что это делалось чёрными рабами, об этом знали, но чтобы в оргиях участвовали высокоцивилизованные "учёные", в роде ван Берса или... некоторых "знаменитых" врачей и химиков Европы, попавших в число поклонников сатаны вполне сознательно, - этому не хотели верить.
Семья несчастной маркизы Маргариты Бессон-де-Риб вторично встретилась с представителем этой адской секты.
Но разве могла она предполагать что-либо подобное? Бедные женщины радовались "счастливому браку" внучки и дочери, получая из Англии письма молодой леди Дженнер, дышащие счастьем.
"Мой муж нежен и внимателен", - повторяла она в каждом письме. - "Я люблю его безгранично, как и он меня"...
Читая подобные письма, успокаивался даже аббат Лемерсье.
Так прошло около трёх лет... Письма Лючии приходили из самых разнообразных городов Европы.
"Мой муж принуждён много путешествовать, исполняя политические поручения своего правительства, - писала леди Лючия Дженнер родным. - Это очень интересно, хотя, признаюсь, меня начинают утомлять вечные переезды. Хотелось бы отдохнуть, устроить себе гнездо, особенно теперь, когда Бог посылает мне наконец радостную надежду на материнство... По счастью, муж обещал мне прожить год-полтора в Италии, а затем отвезти меня с ребёнком к вам, дорогие мои, на нашу милую Мартинику. С родными мужа я до сих пор не успела познакомиться из-за вечных переездов. В его родовом замке я до сих пор ещё не была. Мы поселимся там после возвращения с Мартиники, где проживём не меньше полугода".
Так мечтала бедная молодая женщина...
А через полгода после получения этого письма пришло в Сен-Пьер из Италии запечатанное чёрным сургучом письмо, принёсшее известие о "неожиданной смерти" молодой леди Дженнер, "скончавшейся от последствий несчастных родов". Убитый горем молодой муж описывал своё страдание так трогательно, что семья его жены, забывая свою собственную печаль, утешала его нежными письмами.
Об оставшемся сиротой ребёнке особенно болела душа тётки, бабушки и прабабки... И, в конце концов, к лорду Дженнеру полетели просьбы привезти с собой малютку, который "молодому вдовцу" мог быть "только обузой".
Он долго отнекивался, утверждая, что ребёнок напоминает ему любимую жену и остался его единственным "утешением", но, в конце концов, просьбы матери "тронули сердце" лорда Дженнера, и в одно прекрасное утро на Мартинику пришло от него письменное обещание приехать с ребёнком, "чтобы отдохнуть душой и сердцем среди родных сердец"...
Прошёл ещё месяц и, уведомленная депешей о дне приезда зятя и внука, семья покойной леди Лючии с нетерпением ждала приезда лорда Дженнера, с яхты которого уже виднелись туманные очертания берегов Мартиники...
XVII. На яхте "Лилит"
В провинциальных приморских городах набережная является излюбленным местом для гулянья. В часы отхода и прихода судов эта набережная кишмя кишит любопытными.
Так как Сен-Пьер на Мартинике был настоящим провинциальным городом, несмотря на своё стотысячное население, то ежедневно, в часы прихода судов, набережная и молы буквально кишели публикой, глазеющей на приезжающих.
Лорду Лео Дженнеру все это было давно известно, почему он и предупредил свою спутницу о необходимости "казаться чужими" при выходе на берег.
- На первое время, дитя моё, - прибавил он успокоительно, заметив грустное лицо Гермины, так искренно увлекшейся ролью леди Дженнер.
Разговор происходил на палубе прелестной паровой яхты, ожидавшей лорда Дженнера в гавани первого американского порта, в который заходил немецкий пароход "гамбургской линии", обслуживающей Бразилию и Буэнос-Айрес.
Поэтому он только перешёл с одного борта на другой, после чего яхта (носящая странное имя "Лилит") немедленно развела пары и ушла в море, перерезывая устье Амазонки.
С понятным любопытством оглядывала хорошенькая актриса своё новое плавучее жилище, которое она с полным правом могла назвать "своим", так как яхта "Лилит" принадлежала лорду Дженнеру, герб которого (золотая башня на красном поле) весело развевался на мачте в виде главного флага.
Путешествие шло быстро и без остановок. Яхта хотя и заходила в два-три порта за топливом и свежей провизией, но нигде долго не останавливалась. Баржи с углём и зеленью поджидали её в море, и погрузка происходила рано по утрам, так что Гермина не успевала ещё проснуться, как берега уже исчезали из вида. Тринидад она увидала только в образе синего облачка на горизонте, остальных островов и вовсе не видала. С тем большим удовольствием наблюдала молодая женщина за постепенным вырастанием Мартиники, смутные очертания которой становились определённее с каждым оборотом винта "Лилит".
- Мы будем в гавани Сен-Пьера ещё до захода солнца, - сказал лорд Дженнер, вынимая из рук Гермины бинокль, в который она глядела на виднеющиеся берега. - Поди, присядь ко мне. Мне надо кое-что объяснить тебе относительно нашей жизни на острове. Не пройдет и полугода, как ты станешь моей женой перед алтарём того, кого я признаю своим господином и повелителем... Но на первое время мы должны оставаться друг для друга чужими в силу практических соображений, которые не стану тебе объяснять подробно... это завело бы нас слишком далеко...
Слезы набежали на прелестные глазки Гермины. - Это ужасно. Неужели мы не будем видеться? - прошептала она.
Лорд Дженнер нежно обнял её тонкую талию и собственноручно отёр шёлковым платком её хорошенькое заплаканное личико.
- Неужели я мог бы прожить целые полгода, не видев тебя? - весело заметил он. - Но ты не знаешь условий жизни, ожидающей нас... Меня ждут в семье моей покойной жены. Мой приезд с дамой, заступившей место покойной леди Дженнер, не только жестоко огорчил бы, но и оскорбил бы всех и, пожалуй, повёл бы к нежелательным осложнениям. Поэтому я должен исподволь приучить их к мысли о моём втором браке. На это понадобится пять или шесть месяцев, на время которых ты будешь считаться моей доброй знакомой немецкой баронессой Шварц, приехавшей на Мартинику по приказу врачей для поправления расстроенного здоровья. Всё уже приготовлено для тебя, - до виллы включительно, куда тебя проводит капитан Джаксон, как только мы бросим якорь. Ты найдёшь там всё нужное, не исключая прислуги, так что сможешь накормить меня завтраком, когда я явлюсь к тебе завтра утром. Сам же я остановлюсь покуда в гостинице. А там дальше - увидим...
Гермина молча прижала к губам руку своего повелителя. Она давно уже привыкла безусловно подчиняться каждому его слову.
К 4-м часам пополудни "Лилит", медленно скользя вдоль берега, подходила к гавани местного отделения яхт-клуба.
Расположенный широким полукругом на узкой полосе земли между морем и горами, Сен-Пьер постепенно возвышался по склонам этих гор, покрытых яркой и свежей зеленью на три четверти своей высоты. Только последняя четверть была лишена одеяния, то краснея обнажённым гранитом своих скал, то сверкая белой пеленой снега. Десятка полтора золотых крестов стояли в вышине над городом, как бы рея в безоблачной синеве неба.
И тут же, почти рядом, сверкали на солнце другие золочёные купола на зданиях красивой восточной архитектуры, с ярко блестевшими на солнце цветными стёклами мавританских окон, с высокими башнями или шпилями. То были жидовские синагоги, мечеть, буддийское капище и ещё какие-то более скромные "храмы", воздвигнутые неграми своему таинственному богу.
Эти последние помещались вдали от центра города в широко раскинувшихся предместьях, населённых "цветными" гражданами Мартиники, посреди двух десятков фабрик и заводов, из высоких труб которых подымались клубы чёрного дыма.
Гермине казалось, что пред ней развёртывался какой-то волшебный город, с цветущими аллеями вместо улиц, с фонтанами на всех перекрестках, с блестящими голубоватыми лентами трёх горных речек, местами исчезающих кое-где под прозрачным железным кружевом красивых воздушных мостов с широким поясом разноцветных дач, взбегающих вверх по горам и полузатерянных посреди роскошных плантаций, о красоте которых понятия не имеют жители бедного севера.
Благоухания цветущих кофейных полей и ванилевых посадок облаками носились в воздухе и уносились ветром далеко в море. Плавно колыхались зелёные волны сахарного тростника. Подобно свежевыпавшему снегу белели серебристые клочья поспевающего хлопка между тёмной листвой этого невысокого, но ветвистого драгоценного кустарника. Весело блестели зеркальные струи озёр и прудов. Целые рощи бананов с трёхаршинными атласными листьями, с громадными лиловыми гроздьями цветов, нижние части которых уже начинали превращаться в яркие кисти мягких стручков, сверкали свежей полупрозрачной желтизной чистого янтаря. А там дальше снова перешёптываются с ветерком перистые цветы сахарного тростника, золотистые помпоны которых чередуются с группами пальм различных пород. Вот гигантские пятисаженные листья, которыми покрывают хижины негров. Вот зонтичная листва, каждая лопасть которой может служить постелью взрослому человеку. Вот крупные гроздья кокосов, выглядывающих из-под тёмной зелени. Вот колючий лиственный букет саговой пальмы. Десятки сортов роскошной флоры тропиков собраны в группы в аллеи, в рощи, в плантации. А дальше пальмы расступаются, уступая место померанцевым садам и кофейным плантациям.
Упоительный запах "флердоранжа" соперничает с благоуханием белых цветов кофе, белых звёзд гигантского махрового жасмина, белых гроздей душистой акации, белых громадных колокольчиков магнолий! Точно громадные белые букеты стоят эти деревья, осыпанные душистыми цветами. Благоухание так сильно, что у стоящих на палубе яхты в полуверсте от берега голова кружится. Гермина не могла налюбоваться рощами южных красавиц, дающих одновременно и цветы и плоды. Здесь червонное золото мандаринов соперничает с бледным золотом лимонов, и все они окружены букетами девственно-белых восковых бутонов. И тут же рядом другие дети юга: громадные камелии, осыпанные дивными, точно фарфоровыми, цветами, белыми, розовыми или пурпурными, серебристые маслины, между белых листьев которых, точно искры, блестят маленькие золотистые пахучие цветки, а дальше - по набережным - клонит свои головы к воде олеандр и любуется в отражении своими роскошными букетами розовых, белых и пурпурных цветов. И повсюду цветы! Бесконечные гряды цветов пёстрой лентой тянутся вдоль бульваров, образуя треугольники или звёзды на площадях, превращённых в скверы. Разноцветной пеленой окутывают каждую ограду, каждую колонну, каждый балкон цветы ползучих растений. До самых крыш забираются розовые акации и лиловые глицинии, соперничая с яркой зеленью винограда, настоящего южного винограда, - украшенного крупными гроздями ягод, прозрачных как лиловый аметист, зелёных как изумруд и жёлтых как янтарь. А розы! Всех видов, всех оттенков, всех величин, всех сортов. Розы цветут и благоухают повсюду. На кустах и в грядках, на огородах и на балконах, падая вниз ароматными фестонами, или взбираясь вверх по лавровым и ореховым деревьям, и сколько этих роскошных ореховых деревьев с блестящей, точно навощённой, листвой величественных деревьев, имена которых мы знаем только по вылущенным мёртвым плодам. Здесь же все они живут, цветут, благоухают. Гермина не могла в себя придти от восторга.
- О, Лео... какая красота. Такой красоты мне и во сне никогда не снилось... Ты привёз меня в рай.
- И даже со змеями! - улыбаясь ответил лорд Дженнер, любуясь радостью своей возлюбленной.
Гермина не сразу поняла смысл его слов. Дивная картина, развёртывавшаяся перед ней, казалось, была вся соткана из света, блеска и сияния, не допуская никаких теней.
- Ты шутишь, Лео?.. Разве могут быть змеи в таком большом городе? - заметила она.
Лорд Дженнер громко засмеялся.
- О, милая моя... Ты сама не знаешь, как ты прелестна в своей наивности. Я любуюсь тобой и отдыхаю душой от... ума, окружающего меня всю жизнь... Но всё же я должен умерить твой восторг! Действительно, на Мартинике немало змей и даже очень ядовитых, не считая скорпионов, сороконожек, тарантулов и тому подобных "детей" юга.
Гермина всплеснула руками.
- Да неужели же их терпят в этом роскошном городе? Лорд Дженнер пожал плечами.
- В самом городе всей этой нечисти, конечно, мало. На главных улицах, где живут "белые", их даже совсем не встречается. Но зато в лесах, на плантациях и даже в предместьях и негритянских кварталах их все ещё осталось слишком много. Их царство начинается выше линии дач. Там леса покрывают все горные ущелья острова. В их зарослях все ещё есть и леопарды, и волки, и гиены, и даже род диких свиней, называемых "пеккари" - словом, достаточно опасных зверей. Я не говорю уже о змеях, буквально кишащих в сырых местах возле болот и ручьёв... Но к населённым местам все это зверьё не подходит и даже от плантаций держится подальше. Белых они боятся. Жертвами их делаются, обыкновенно, только негры, щеголяющие босиком и плохо вооружённые. Тебя же, немецкую графиню, целый батальон цветных слуг будет оберегать от всяких гадин, не исключая и москитов, которые, впрочем, здесь менее злобны, чем в других тропических странах.
Последних слов Гермина не расслышала Внимание её было отвлечено новым явлением.
- Ах, что это? - воскликнула она, внезапно протягивая руку к берегу.
При крутом повороте яхты, входящей в бухту Сен-Пьера, внезапно открылась обнажённая вершина громадной "Лысой горы", у подножия которой раскинулся город, охватывая своими предместьями, как широко распростёртыми руками, берег моря. Почти до полугоры, опоясывая город с трёх сторон, взбегали белые, розовые или нежно-голубые виллы, красиво отделяясь от сочной зелени окружающих их садов. Ещё выше жилища человеческие уступали место тёмной ленте тропического леса, в котором роскошные деревья юга, только что перечисленные лордом Дженнером, чередовались с дубами, лаврами, кипарисами, кедрами и эвкалиптами. А ещё выше сверкало яркое пятно серебристо-голубой воды горного озера, и возле него, на высокой обнажённой скале из красного гранита, над обрывом, от которого сбегала черной лентой полоса застывшей лавы, ещё не проточенная тропической растительностью, возвышалась статуя Мадонны, отчётливо вырисовываясь на безоблачной синеве неба.
Статуя, отлитая из темной бронзы, изображала Царицу Небесную в длинном плаще, из под которого виднелась божественная ступня, стоящая посреди узкого серпа молодого месяца. Развевающееся покрывало скрывало распущенные волосы под венцом из ярко позолоченных 12 звёзд, окружающих широким сиянием царственно-прекрасное, небесно-кроткое лицо Богоматери. На груди Пречистой Девы белел букет серебряных лилий, а божественные руки простирались над городом, как бы благословляя и охраняя его. Расстояние и художественное исполнение пятитисаженной статуи скрадывали её размеры: она казалась не больше обычного человеческого роста.
Вид Мадонны в этой обстановке, на фоне вечнозелёного леса, с голубым озером вместо подножия, между бледными сияниями серебряного полумесяца над её головой, был так величествен и вместе с тем так трогателен, что Гермина невольно сложила руки, как на молитву.
- Это "Горная Мадонна" - покровительница города, не правда ли? - спросила она невольно понизив голос.
- А ты откуда знаешь? - коротко кинул лорд Дженнер.
- Мне рассказывал капитан Джаксон о том, как Мадонна спасла Сен-Пьер от извержения в 1853 году, и как благодарные граждане воздвигли эту статую, считающуюся и теперь покровительницей всего острова.
Лорд Дженнер нахмурился.
- Кем считается? Суеверными женщинами, необразованными креолками, да глупыми неграми, - холодно заметил он. - Но видно, человечество неисправимо. Теперь, как и тысячи лет назад, оно создает себе кумиров и затем молится своим созданиям и верит в их защиту... Смешно и глупо!
- Не обратив внимания на раздражённый тон своего собеседника, Гермина ответила так, как ей подсказало сердце:
- Я знаю, что вы англичане, не молитесь Мадонне, но всё-таки признайся, что эта статуя Небесной Заступницы прекрасна и величественна.
- При чём же тут небо? - пожав плечами возразил лорд Дженнер. - Ведь ты же слыхала, что статуя отлита и поставлена менее полувека назад. Мой отец лично знал художника, лепившего модель в Париже. Ему заплачено было десять тысяч франков за работу, не больше и не меньше. Правда, когда статую отливали, здесь на заводе, мимо которого мы только что проехали, то глупцы приносили свои серебряные ложки и сахарницы, золотые кольца и браслеты, которые и бросались в расплавленную массу "ради спасения своей души", - насмешливо докончил англичанин.
- Разве это не трогательно, Лео?..
- Глупо, душа моя... Глупо и только... Говорят, что звезды на голове этой статуи отлиты из чистого золота, а полумесяц у её ноги и лилии на поясе - из чистого серебра. Но если это так, то настоящее чудо, по моему, в том, что почти за пятьдесят лет не нашлось ни одного человека, пожелавшего убедиться в справедливости этих рассказов... В конце концов, обломать одну из двенадцати звезд или отпилить полупудовый кусок полумесяца было бы не так уж трудно.
Гермина возмутилась.
- Какой ты прозаический человек, Лео! Ты не хочешь признать трогательной веры в Небесную Покровительницу. Я же нахожу, что такие суеверия отрадны и успокоительны, хоть я и не христианка, - смущённо добавила она.
- Ты еврейка, - сказал лорд Дженнер таким тоном, что Гермина с удивлением подняла на него свои глаза.
- Скажи мне, Лео, тебе неприятно, что я еврейка? Это всегда коробило принца Арнульфа, - необдуманно сказала Гермина и умолкла, опасаясь, что это имя вызовет неприятные воспоминания у её ревнивого возлюбленного. Чтобы не дать времени заметить своё неосторожное напоминание, Гермина быстро заговорила. - Раз мы начали разговор о религии, Лео, я надеюсь, что ты знаешь мою готовность повторить тебе слова Руфи: "твоя родина - моя родина, твой бог - мой бог"... Но всё же я иногда боюсь, чтобы моё еврейство не стало помехой к нашему... к нашему браку! - едва слышно докончила она.
Лорд Дженнер не сразу ответил. Погружённый в созерцание Мадонны, он произнёс как бы невольно:
- Евреи великая нация!.. Евреям обещано владычество над всей землей... Еврейская религия была мировой религией задолго до рождения Сына этой... статуи...
Наполовину робким, на половину каким-то странно-вызывающим жестом лорд Дженнер протянул руку к Мадонне, золотые звёзды в венце которой ярко горели в солнечных лучах.
Гермина с недоумением смотрела на него.
- Впервые в жизни слышу христианина, говорящего так о евреях. Положим, я знала, что англиканская церковь чтит библию, но все же...
- А почему ты считаешь меня христианином? - неожиданно спросил лорд Дженнер.
Гермина широко раскрыла глаза.
- Ты уже не раз спрашиваешь меня об этом и даже ужасно напугал, когда я было подумала, что ты можешь быть магометанином! В этом ты меня разуверил. Но всё-таки я не знаю, к какой религии ты принадлежишь, и это беспокоит меня... иногда.
- Почему? - ласково спросил лорд Дженнер. - Не всё ли равно, какому богу молиться, раз ты сказала мне, что мой бог будет и твоим богом...
- Вот именно поэтому мне и хотелось бы знать, какому богу придётся мне молиться! - простодушно заметила она. - Право, Лео, пора бы тебе сказать мне это...
Лорд Дженнер принуждённо засмеялся, но голос его звучал серьёзно, когда он ответил, резко отворачиваясь от статуи, величаво стоящей посреди синего неба:
- Подожди ещё немного... Я не люблю проповедовать, как это делают попы. Но здесь есть храм моей веры, в котором нас с тобой соединят узами брака, неразрывно, для меня, по крайней мере. Когда-нибудь я возьму тебя с собой и ты поймёшь мою религию лучше, чем могли бы объяснить тебе рассуждения... Согласна?..
- Как хочешь, Лео... Ты знаешь, я твоя собственность. Распоряжайся моей душой, как знаешь.
Лорд Дженнер крепко поцеловал зардевшееся прелестное личико и принялся называть Гермине различные улицы и здания, которые уже можно было различить без бинокля.
XVII. Семейная встреча
Набережная Сен-Пьера представляла оживлённое и красивое зрелище. Лорд Дженнер забавлялся изумлением своей молодой спутницы, поражавшейся необычайной пестротой картины.
Пестрота красок, яркость цветов и разнообразие типов были так кричащи, что у европейца с непривычки кружилась голова. Прежде всего Гермину поражало громадное количество разноцветных людей, в море которых положительно утопали отдельные группы "белых".
Действительно, так называемое "цветное" население Сен-Пьера, по крайней мере, в три с половиной раза превосходит число всех "белых". Настоящих "креолов", т.е. потомков первых поселившихся здесь европейцев, насчитывалось в Сен-Пьере не более 7 или 8 тысяч. Это была родовая аристократия острова, "плантаторы", более или менее богатые, всё ещё поддерживавшие свои привилегии, хотя и отменённые законами Французской республики.
Вокруг этой родовой аристократии креолов группировались около 14 тысяч других "белых", европейцев или американцев, различных национальностей, принятых более или менее охотно в общество Сен-Пьера. Тут были чиновники, служащие банков и контор, представители свободных профессий, врачи, художники, адвокаты. И, наконец, значительное число духовных лиц различных вероисповеданий.
Но наряду с этим "белым" населением на Мартинике образовался класс, или сословие "цветной интеллигенции", благодаря ежегодно умножающимся связям белых с цветными, увеличивающим число мулатов, метисов и квартеронов. Многие из них достигали значительного богатства и выдающегося влияния, получив право поступления на государственную службу наравне с "белыми".
Но "равноправие" не было принято "обществом": существовала глухая, но непримиримая борьба "белых" с "цветными". На неразумное равноправие общество ответило столь же неразумным отказом считать за человека всякого, в ком течёт хоть капля африканской крови. Влиятельные чиновники, достойные уважения учёные, талантливейшие художники или писатели назывались презрительно "неграми".
Как бы то ни было, но изобилие цветнокожего населения делало набережную Сен-Пьера похожей на громадный сад, наполненный пестрыми цветами. Светло-бронзовые лица терцеронов чередовались с темно-коричневыми лицами мулатов (детей белого и негритянки). Светло-жёлтая кожа квартеронов (детей мулаток и белого) казалась белой рядом с чёрным, как лакированный сапог, лицом какого-либо чистокровного негра. И посреди этих "разноцветных", ещё белей и нежней выглядели тонкие и прозрачные черты никогда не "загорающих" настоящих креолов, оттенённые едва заметным румянцем.
Пестрота нарядов усиливала разнообразие типов.
Почти все женщины носили, вместо шляпок или мантилий, знаменитый головной убор креолок - шёлковый платок самых ярких цветов, красиво обмотанный вокруг головы и завязывающийся иногда сбоку, иногда спереди, большой, искусно смятой "шифонированной" розеткой. Только белая аристократия избегала этого прелестного головного убора, предпочитая парижские шляпки во всей их модной красоте или... нелепости, но таких "модниц" было очень мало, так как даже иностранки, попадающие на Мартинику, скоро привыкают к удобным и красивым пёстрым платкам.
Так же ярки, красивы и удобны обычные женские наряды на Мартинике. Цветные девушки носят прямые, короткие платья, без поясов, оставляющие открытыми плечи и руки. Обыкновенно эти узкие футляры кроятся из светлой материи. Ситцы, сатины, кисея, береж, все сорта наших летних материй идут в дело, прелестно гармонируя с более или менее смуглой кожей, оттенённой белыми батистовыми или кисейными пышными косынками и пёстрыми платками, грациозно обвивающими черноволосые головки с ярко сверкающими чёрными глазами.
Надо прибавить, что эти лёгкие и изящные платья, по какому-то безмолвному, но непоколебимому решению колониальных правил моды, дозволялось носить только добродетельным девушкам. Отступившей от правил нравственности её собственные подруги не позволяли уже носить этих платьев, грациозно обтягивающих девственный стан. Это правило нелегко было бы исполнить в европейском городе, где чужая жизнь скрыта за стенами домов, а на Мартинике, где люди среднего достатка, особенно цветнокожие, живут на воздухе больше, чем в домах, каждый шаг, каждое слово соседей известно всему кварталу.
Гермина смеялась, слушая сатирические объяснения лорда Дженнера об этом обычае, превращающем женскую одежду в диплом добродетели, по крайней мере, для цветнокожих. Ибо белые креолки и в этом случае не подчинялись местному этикету.
Но креолок не было видно посреди многочисленных гуляющих, заполняющих все аллеи приморского бульвара.
- Мы проходим здесь мимо "цветного бульвара". На этой части набережной гуляет только цветная публика, - заметил лорд Дженнер, - дамы аристократии предпочитают набережную яхт-клуба, начинающуюся за маяком, мимо которого мы плывём в настоящую минуту.
Действительно, за круглой массивной башней маяка, на которой каждый вечер зажигался гигантский электрический фонарь, освещающий вход в бухту Сен-Пьера, уже видны были развевающиеся флаги на башенках лёгкого красивого здания яхт-клуба, террасы которого омывали голубые воды небольшого спокойного бассейна между двумя полукруглыми молами. Здесь покачивались десятка два различной величины яхточек, - парусных, паровых, моторных и, даже, просто гребных.
На террасе виднелись светлые дамские платья, окружённые белыми костюмами плантаторов. Аристократическая публика группировалась вокруг столиков, уставленных мороженым, фруктами и водами, с неизбежным громадным букетом посреди каждого столика.
"Лилит" ещё замедлила ход, подбираясь к месту своей стоянки, означенному маленькими флажками, укреплёнными на плавучих бочкообразных буях, а лорд Дженнер внезапно произнёс, указывая Гермине на небольшую группу, отделившуюся от общества и стоявшую впереди всех, опершись на перила террасы.
- Вот и семья покойной леди Дженнер! Её отец и мать, брат и сестра... Старую бабушку они оставили дома и хорошо сделали: я не выношу этой старухи.
Гермина жадно впилась глазами в лица встречающих.
- Если эта дама в белом твоя тёща, то... она ещё совсем молодая женщина! - робко заметила она.
- Ну, душа моя, молодость - понятие относительное. Моей теще, маркизе Эльфриде Бессон-де-Риб, в настоящее время лет за сорок. Но она прекрасно сохранилась...
- Которая из двух молодых дам твоя belle-soeur? Они обе одинаково прелестны и кажутся одинакового возраста.
- Та, что в голубом. Она стоит налево, рядом со своим братом. По другую сторону, в розовом, совершенно незнакомая фигура... вероятно, кто-либо из родственниц. Здесь ещё признают родных до 27 поколения.
Гермина роб ко подняла глаза на говорящего.
- Они очень красивы, эти молодые девушки... Смотри, Лео, я боюсь, что мне придётся ревновать тебя...
По красивому лицу лорда Дженнера скользнула загадочная улыбка, внезапно смягчившаяся выражением глубокой нежности.
- Не говори вздора, моя милая дурочка. Ревновать тебе вообще не к чему. А уж к этой девушке и подавно.
- Почему, Лео? - робко спросила бывшая актриса.
- Потому, что я люблю тебя. Я люблю тебя... больше, чем сам хотел бы иногда. Почему полюбил я тебя с первого взгляда в Вене - помнишь ты играла в Бург-театре - почему из двух актрис, одинаково красивых, ты понравилась мне, не знаю... Долго боролся я со странным и беспричинным чувством, неудобным мне... по различным соображениям. И в конце концов я всё же не мог победить этой привязанности. Поэтому не беспокой себя разными вздорными мыслями. Ревновать тебе не к кому. К этой же девушке, повторяю, и подавно! - Снова загадочная улыбка скользнула по губам лорда Лео, затем он произнёс спокойно, деловым тоном: - Однако мы подходим! Сейчас капитан Джаксон отвезёт тебя на виллу, Гермина. До свидания, моя милая, помни, что я тебе сказал и беспричинной ревностью не отравляй себе существования. Я этого не люблю! А... меня увидали и сходят с террасы. Иди в каюту, где тебя ждет твоя горничная. Капитан придет за тобой туда.
Ещё рукопожатие, крепкое, страстное, и Гермина медленно ушла в каюту, из окна которой она жадными глазами продолжала наблюдать за маленькой, изящной группой, пробирающейся по только что положенным сходням на палубу "Лилит". Через минуту лорд Дженнер уже был окружён родственниками своей жены.
Лорд Дженнер почтительно и нежно поцеловал прозрачную руку всё ещё красивой матери своей жены, крепко обнял её мужа и затем обратился к прелестной молодой девушке с золотисто-каштановыми локонами, падающими на плечи, и с громадными голубыми глазами, под длинными, почти чёрными, ресницами.
- Неужели это вы, Матильда? - весело проговорил он, удерживая её маленькую руку в чёрной шелковой митенке. - Я оставил вас резвой, кудрявой девочкой, порхавшей в саду наперегонки с бабочками, а нахожу не только взрослую девицу, но и настоящую красавицу.
Девушка вспыхнула, но не потупила своих ясных глаз.
- Мне скоро 17 лет, - произнесла она с такой комической серьёзностью, что все засмеялись. - А что же вы, Лео, не приветствуете свою новую сестру - Лилиану, мою лучшую подругу и жену моего брата...
Наблюдавшая из каюты Гермина увидела, как при этих словах резко изменилось улыбающееся лицо лорда Дженнера, в глазах которого вспыхнул злобный огонь. Невольно закрыла она лицо руками, как бы обожжённая этим пламенем, но, слыша нимало не изменившийся весёлый голос Лео, она снова открыла глаза и подумала, что ошиблась - так беспечно говорил лорд Дженнер своему молодому шурину:
- Однако ты не теряешь времени, Роберт... Женишься, не дождавшись совершеннолетия! Браво!.. Чарующая прелесть твоей жены достаточно объясняет твоё геройство!.. Но отчего мне не сообщили об этом браке, лишив меня удовольствия прислать маленькое воспоминание моей очаровательной новой сестре?
Маркиз Рене, пожилой человек, все ещё стройный и изящный, несмотря на свои 55 лет, ответил за своего сына:
- Этот брак свершился так неожиданно и быстро, что мы не успели сообщить о нём нашим европейским родным. Ты же собирался приехать к нам сам, так что мы решили сделать тебе маленький сюрприз в уверенности, что ты и без предупреждения полюбишь нашу Лилиану не менее, чем мы все любим мою новую дочку.
- Что может быть приятней такого сюрприза! - произнёс лорд Дженнер, целуя руку прелестной женщины с кроткими глазами газели и шелковистыми иссиня-чёрными волосами, окаймлявшими нежный овал снежно-белого тонкого личика. И снова Гермине послышался какой-то странный оттенок в этих простых и естественных словах.
Появление ребёнка на руках у кормилицы дало новое направление разговору. Всеобщее внимание сосредоточилось на маленьком создании, крепко спящем в своих обшитых дорогими кружевами пелёнках.
Его нашли прелестным, очаровательным, "как картинка" - настоящим "портретом его бедной матери". Бабушка немного всплакнула, осторожно прикасаясь губами к головке "сына моей бедной Лючии". Молодая тётка нашла, что ребёнок - "вылитая сестра". Лилиан указала робким и тихим голосом на "необыкновенное сходство" с отцом... Словом, повторилось то, что повторяется всегда и повсюду в подобных случаях.
Лорд Дженнер спокойно выслушивал веселую болтовню женщин, и снова Гермине показалось, что в глазах его зажглась насмешка, как в зеркале, отражаясь в чёрных зрачках красивой мулатки Дины, так нежно прижимающей к груди своего вскормленника.
В эту минуту в гостиную вошёл капитан Джаксон и с изысканной вежливостью предложил руку "графине фон Розен".
Смущённая и краснеющая вышла Гермина из каюты под руку со стройным и изящным американцем.
Появление молодой, красивой и изящной "белой" женщины произвело большой эффект. Молодой англичанин произнес вполголоса, обращаясь к маркизе Эльфриде:
- Я попрошу у вас позволения, дорогая maman, познакомить вас с молодой немецкой аристократкой, попавшей на мою яхту в силу целого ряда случайностей, забросивших её - больную и беспомощную - на убийственный берег американского городишка Пары. Её безжалостно высадили, опасаясь жёлтой лихорадки. Капитан Джаксон, ожидавший меня с яхтой более недели, случайно узнал о невозможных условиях жизни в жалкой гостинице, куда перенесли больную, и предложил ей убежище на яхте, вполне уверенный в моём одобрении. Так как графиня Розен ехала на Мартинику по совету врачей для поправления здоровья, то я естественно просил её воспользоваться моей яхтой вместо того, чтобы ожидать следующего немецкого парохода. Молодая женщина оказалась так мила, что я прошу позволения привезти её к вам, когда она немного оправится. По правде сказать, - прибавил лорд Дженнер, понижая голос, - я подумал о Роберте, ухаживая за этой немощной графиней, которая настолько богата, что купила прекрасную виллу в Сен-Пьере для того, чтобы прожить здесь какие-нибудь полгода. Ошибочность моих расчётов не мешает графине оставаться прелестной молодой женщиной, достойной вашей симпатии...
Догнав Гермину возле трапа, Лео почтительно склонил свою красивую голову перед молодой женщиной, с которой не сводила глаз семья креолов. Он сказал ей чуть слышно, сохраняя любезно-равнодушное выражение лица.
- Ступай домой! Спи спокойно, жди меня завтра утром, и помни, что я люблю тебя, одну тебя и только тебя на всём земном шаре.
Гермина молча протянула ему дрожащую руку. У неё не хватало сил сказать что-либо безразличное, но зато Лео произнёс, как бы отвечая на её слова:
- Помилуйте, графиня, да разве благодарят за такие пустые услуги. Ваше присутствие на моей яхте было для меня честью и удовольствием; оно останется одним из лучших моих воспоминаний. И я надеюсь, что вы позволите мне нарушить ваше уединение и предложить вам свои услуги хотя бы в качестве проводника.
- Матильда с любопытством наблюдала красивую группу. Внезапно она произнесла, понизив голос:
- А ведь эта немецкая графиня влюблена в нашего Лео... Посмотрите, как она краснеет и бледнеет, говоря с ним!..
Общий смех, сдержанный светским воспитанием, ответил на эти слова молодой девушки.
- Матильда опять начала романы писать! - весело заметил Роберт. - Удивительная фантазия у моей сестрёнки!
Матильда с досадой пожала плечами и, наклонившись к уху прекрасной Лилиан, прошептала чуть слышно:
- Они все смеются надо мной! А у меня предчувствие, что эта немецкая графиня неспроста приехала сюда, и что наш Лео слишком долго глядел в её красивые глаза.
XIX. На вилле "Лилит"
Небольшая вилла, приготовленная для Гермины, оказалась дворцом в миниатюре, убранным с самой изящной роскошью. Вкус и богатство соединялись здесь с дивной южной природой, чтобы создать волшебно-прекрасный уголок земного рая.
Вилла "Лилит" была невысока, как большинство построек на этом острове, опустошаемом слишком часто ураганами и землетрясениями. Сквозная галерея на тонких резных столбах из розового мрамора, с перилами, выточенными, точно кружево, огибала двор, давая доступ во все комнаты так же, как и на плоскую крышу, покрытую фарфоровыми плитками, образующими красивые пёстрые узоры.
Середину двора занимал большой круглый бассейн из зеленоватого оникса, поддерживаемый четырьмя бронзовыми дельфинами и окружённый роскошными цветниками, между которыми извивались дорожки, вымощенные разноцветной стеклянной мозаикой.
Все наружные стороны розовой виллы сплошь окружала открытая стройная колоннада из белого мрамора с капителями золочёной бронзы и такой же решёткой, соединяющей колонны внизу и протянутой над ними наверху. Эта колоннада, возвышавшаяся ступенек на пятнадцать над уровнем сада, была обвита виноградом, янтарные и аметистовые кисти которого свешивались сквозь бронзовую решётку красивыми гроздьями, составляя декорацию редкой красоты. Нижнюю часть фундамента сплошь заплетали ползучие розы, глицинии, клематиты, разноцветные акации и крупнолистные аристохолии, между благоухающими цветами которых ярко сверкала позолота бронзовых решёток, закрывающих полукруглые окна нижнего полуподвального этажа.
Над мраморной колоннадой возвышалась аршинная золочёная решётка, окружавшая плоскую крышу, на яркой фарфоровой мозаике которой подымались по четырём углам полуоткрытые павильоны или "азотеи". И здесь, на крыше, благоухали в громадных майоликовых или фарфоровых вазах или в продолговатых бронзовых жардиньерках дивные цветы юга. Красивая пёстрая зелень свешивалась вниз сквозь золочёные перила решётки, образуя яркую живую ограду вокруг воздушного обиталища, на котором, по местному обыкновению, проводят менее жаркие часы дня прекрасные креолки в плетёных шёлковых гамаках привешенных в сквозных "азотеях", защищённых от лучей солнца подвижными шёлковыми ручными вышивками японской или китайской работы. С каждой стороны фасада входом служила великолепная мавританская арка, окаймлённая широкой пёстрой полосой мозаики из разноцветных мраморов. Двери, как и окна наружного фасада, - не слишком многочисленные - защищались и украшались фигурными бронзовыми решётками в мавританском стиле, сложные геометрические рисунки которых поражают красотой и бесконечным разнообразием.
Внутреннее убранство двенадцати комнат виллы было вполне европейское, но согласно колониальной моде, кухни и хозяйственные помещения занимали отдельный павильон, вдали от дома, с которым соединялись крытой стеклянной галереей.
Виллу окружал большой сад, так как она находилась почти за городом, в приближающейся к горам части Сен-Пьера, на берегу прелестной реки Роксоланы, на набережную которой открывалась маленькая калитка в высокой золочённой решётке, окружающей всю усадьбу "немецкой графини".
Другой стороной усадьба выходила на одну из тихих аристократических улиц этого предместья, от которой отделяла виллу широкая полоса сада и высокая крепкая стена из золочёной фигурной решётки, вправленной в серый полированный гранитный фундамент. Эта стена была так высока, что даже проезжающие верхом не могли заглянуть внутрь сада; вся ограда была густо заплетена бесчисленными ползучими растениями, превращающими каждый деревянный забор города Сен-Пьера в цветущий и благоухающий букет.
Для обитателей виллы, желающих посмотреть на улицу, устроен был близ ограды небольшой павильон на мраморных столбах, обвитый цветущими розами, с фарфоровыми расписными стенами, китайской мебелью. Сидя здесь можно было видеть далеко вперёд обе улицы, на перекрестках которых находилась вилла "Лилит".
Здесь любила сидеть Гермина, поджидая лорда Дженнера, почти ежедневно проводившего здесь по несколько часов.
Соответственно богатству жилища обставлено было и всё хозяйство на вилле "Лилит". К услугам молодой женщины, одиноко живущей в этом прелестном убежище, было не менее двух дюжин людей различного цвета.
Тут были и чёрные, блестящие на солнце негры - кучера и садовники - и красивые стройные мулаты с коричневыми лицами и плутовскими, чёрными, как уголь, глазами, - конюхи и лакеи - и светло-жёлтые тенцеронки (дочери белого и мулатки) прачки, кухарки или швейки - и даже совершенно белые квартеронки с дивными глазами и правильными чертами красивых лиц, в которых только немного полные, ярко-красные губы выдавали примесь чёрной крови. Квартероны почти всегда занимают более высокие места среди прислуги - камердинеров и дворецких, даже секретарей, камеристок, портних или парикмахерш, - без услуг которых не может обойтись ни одна настоящая креолка...
Гермина скоро привыкла и к местному обыкновению, по которому один и тот же кучер не может два раза в день запрячь лошадей, а один и тот же повар не может изготовить обед из 5 блюд, не имея, по крайней мере, двух помощников или помощниц, не считая специалистов кондитеров, пирожников и булочников.
Гермину не раз смущал её самозванный титул графини. Привыкнув к строгому порядку Германии, где запись в гостинице имени с прибавкой несуществующего титула рассматривается, а подчас и карается, как подлог, Гермина сначала очень беспокоилась, слыша как её называют "ваше сиятельство".
Она даже попробовала как-то выразить лорду Дженнеру своё наивное беспокойство по этому поводу. Но тот успокоил её, заявив, что, предвидя необходимость, он заранее купил для нее графский патент у князя Монако, - "который, как тебе известно, - добавил он, - имеет наизаконнейшее право раздавать всякие титулы!"
Гермина знала смутно, что княжество Монако находится "где-то в Италии". Этого было достаточно, чтобы поверить утверждению "обожаемого Лео" и кинуться ему на шею в благодарность за такой "прелестный сюрприз".
С тех пор маленькая актриса совершенно спокойно подписывала "графиня Розен" под своими записочками, и как таковая с большим достоинством принимала и отдавала визиты местным дамам аристократического общества.
Так называемое высшее общество Сен-Пьера приняло прекрасную молодую "вдову", обладающую очевидно громадным состоянием и звучным титулом, с распростёртыми объятиями, не наводя никаких справок о её прошлом.
Рекомендация зятя маркиза Бессон-де-Риб и дружеский приём семьи его сделали молодую иностранку сразу "своей" в аристократических салонах Мартиники.
Отношения лорда Дженнера к молодой вдове никого не смущали по двум причинам: во-первых, он тщательно скрывал свою близость к Гермине, выказывая ей всюду самое глубокое уважение, а во-вторых, потому, что нравы Сен-Пьера настолько изменились за последнее время, что старички, помнившие прежние времена, только руками разводили в ужасе и недоумении.
До 70-го года католическая религия ещё была очень сильна во французских колониях, где сохранялись многочисленные монастыри и церкви, духовенство имело большое влияние. Для уничтожения этого влияния воспользовались свободой совести, провозглашённой в Париже, и наводнили Мартинику целой дюжиной различных религий. Невесть откуда появились и точно по волшебству воздвигнули свои храмы, синагоги, мечети, капища или молельни не только протестанты и евреи, но и мусульмане и буддисты...
Из ближних Северо-Американских Соединенных Штатов являлись проповедники всяких сект и толков и каким-то чудом случалось так, что не успевали они "выступить" два-три раза в одном из специальных зданий, приспособленных для разных собраний и "митингов", как уже появлялись капиталы, необходимые для сооружения новой молельни или капища. А городское самоуправление с полной готовностью уступало кусок городской земли под новый "храм"... И вот лишняя "религия" получала право гражданства. Таким образом, ко времени ко времени прибытия Гермины, в коммерческой столице Мартиники насчитывалось около двух десятков различных религий, считающихся, согласно закону, равноправными с религией христианской... хотя между новыми религиями находились секты, достойные внимания прокурорского надзора.
Конечно, для маленькой немецкой актрисы социально-религиозные вопросы не существовали. Важность их ускользала из суженного природой кругозора Гермины Розен. Но все же ей приходилось в повседневной жизни сталкиваться с вещами, взглядами и обычаями, поражавшими её, привыкшую к немецкой дисциплине и к немецкой, немного чопорной, немного показной, но всё же серьёзной нравственности.
Именно эта немецкая нравственность отводила хорошенькой, сорившей деньгами любимице высокопоставленного лица место всё-таки весьма второстепенное. Не только дамы прусской аристократии, но даже простые "бюргерши" или жёны ремесленников, дорожа почётным именем добродетельной супруги и матери, не согласились бы ввести в свои семьи добродушную но легкомысленную актрисочку... К этому отношению Гермина привыкла, находя его в глубине души совершенно справедливым. И это сознание придавало ей ту трогательно-милую скромность, которая заставляла прощать ей многое всех, знавших её, начиная с Ольги Бельской.
С тем большим изумлением увидела себя Гермина центром аристократического кружка в большом и богатом обществе, равноправной подругой безупречных молодых девушек и добродетельных женщин. Сначала маленькая немочка конфузилась, объясняя всеобщую любезность своим новым титулом, и только постепенно убедилась она в том, что "белое" общество Сен-Пьер, в сущности, уже стояло по ту сторону границы, отделяющей добродетель от порока.
На Мартинике вообще, и в Сен-Пьере в особенности, оставались нетронутыми только два убеждения: уважение к чистоте белой расы и презрение, смешанное с озлоблением, к людям "смешанной крови", которые так "дерзко" и успешно завладели половиной власти в колонии.
А так как Гермина, с её ослепительным цветом лица и каштановыми с медным отливом локонами, несомненно казалась представительницей белой расы, то её и приняли с распростёртыми объятьями в лучшее общество, не справляясь ни об её религии, ни об её происхождении, ни об её прошлом...
Нам, русским, кажется совершенно непонятным, чтобы девушка, прекрасно воспитанная и вполне образованная, с безукоризненными манерами и репутацией, дочь честных и уважаемых родителей, занимающих подчас выдающее положение на государственной или общественной службе, - чтобы такая девушка не могла бы выйти замуж за "белого", хотя бы и разорившегося, хотя бы при условии полумиллионного приданого, только потому, что она "смешанной" крови.
Между тем на Мартинике подобные случаи наблюдаются можно сказать, ежедневно.
За неделю до приезда Гермины разыгрался подобный трагически случай. Один из разорившихся молодых плантаторов пожелал жениться на прелестной 18-летней "квартеронке", дочери сахарозаводчика, дававшего 400 тысяч в приданое за своей наследницей. Цветное население Мартиники торжествовало. Но, увы... за две недели до брака жених совершенно неожиданно исчез из Сан-Пьера и вернулся через три дня... женатый на богатой американке которую разыскивали для него совершенно посторонние люди, не пожалевшие суммы в 250 тыс. франков для уплаты векселей, выданных женихом "метиски" своему будущему тестю.
Несчастная отвергнутая невеста не выдержала всенародного оскорбления и... покончила жизнь самоубийством.
Легко себе представить, какое озлобление царило между двумя частями населения Мартиники и "обществом" Сен-Пьера. Легко представить себе и бешеные политические интриги во время выборов, когда решался вопрос, кого послать во французский парламент.
До сих пор представителями колонии были исключительно белые. Но это было весьма нежелательно современным жидо-масонским воротилам французского правительства, так как старые семейства плантаторов, в общем, всё ещё сохраняли в глубине души приверженность к христианству, любовь к родной земле и память о прежней славе Франции.
На последних выборах белые "реакционеры" ещё раз одержали победу, и в депутаты избран был родственник маркиза Бессон-де-Риб. Но победа эта стоила очень дорого и была выиграна лишь небольшим числом голосов. Результаты всеобщего голосования, превращающего в "выборщиков" и "избираемых" самые грубые и грязные подонки населения, сказывались весьма заметно.
"Графиня" Розен только что вернулась домой, после посещения маркизы Бессон-де-Риб, принявшей молодую иностранку чрезвычайно любезно и широко открывшей ей двери своего дома.
Преодолев первоначальную робость, Гермина быстро сошлась с молодой маркизой Лилианой, женой Роберта Бессон-де-Риб, так же как и с его сестрой Матильдой, чрезвычайно симпатично отнесшимися к молодой иностранке.
Старую маркизу Маргариту "графиня" Розен до сих пор не видала, так как, будучи нездоровой, она не выходила из комнаты. Но сегодня ей пришлось наконец, встретиться с почтенной старухой, величественный вид и манеры которой произвели глубокое впечатление на Гермину.
В семье Бессон-де-Риб лучше всего можно было бы проследить постепенное угасание веры и постепенное разложение нравов. Старая маркиза была почти святая. Жена её сына, "молодая" маркиза Эльфрида, была ещё глубоко верующей христианкой и добродетельной женщиной, но уже допускала возможность и право думать и чувствовать в этой области иначе. Её же юная невестка, и особенно, дочь, были представительницами современного направления. Они сами ещё верили, ещё молились, но уже пытались скрывать её как слабость... если не как порок... Для этих молодых женщин Гермина была настоящей находкой.
Однако беседа с ними настолько глубоко смутила Гермину, что она с нетерпением ожидала своего возлюбленного Лео.
- В чем дело? Чего ты волнуешься? - весело спросил лорд Дженнер после первых приветствий, читая на прелестном, до мелочей знакомом, подвижном лице Гермины какое-то тревожное чувство.
- Обидеть меня не обидели, но, признаюсь, привели в сильное недоумение вопросам о моей религии. Я положительно не знала, что ответить... И, может быть, сказала бы что-нибудь очень глупое, или неловкое, если бы Лилиан, по счастью, не ответила за меня: "Ну, конечно, все немцы - протестанты" - чему я не возражала, так что разговор перешёл на другой предмет. Но, вернувшись домой, я решила спросить тебя, что мне отвечать на подобные расспросы.
Лео засмеялся, разглаживая локоны своей возлюбленной, вспыхивавшие красно-золотым блеском, когда косой луч заходящего солнца, пробираясь сквозь занавес цветущих глициний и климатит, ложился на прелестную головку Гермины.
- Отвечай правду! - произнес он коротко.
Гермина всплеснула ручками, на тонких пальчиках которых ослепительно сверкнули драгоценные кольца...
- Легко тебе говорить: "отвечай правду", а каково-то мне, что я такое?
- Ну и говори, что ты еврейка, - так же коротко перебил Лео.
- Да ведь я же графиня Розен! - с комическим отчаянием вскрикнула Гермина, - как же могу быть еврейкой?
- Ну не говори вздора! Мало ли графинь и графов из евреев в Европе...
- Из евреев... Да не евреев! - настойчиво повторила Гермина. - Как я объявлюсь жидовкой, как пойду в синагогу, когда мои новые друзья, с которыми ты сам велел мне сойтись возможно ближе, говорят о жидах с таким презрением, больше скажу, с такой злобой, что... слушать больно...
Лорд Дженнер нахмурился.
- Вот как? - тихо произнёс он. - А по какому же поводу зашёл этот... антисемитский разговор, Гермина?
- По поводу какого-то сахарного завода, который будто бы только что оттягал какой-то сенатор Кон у одного из родственников маркиза - у того самого, которому вы давали сегодня прощальный обед в клубе... С этого и разговор начался. Тут старый маркиз назвал этого сенатора Кона "жидовским ростовщиком". А молодой маркиз прибавил: - "все жиды такие же"... А маркиза Лилиана докончила, назвав евреев "гнусными кровопийцами", с чем согласились и все дамы, не исключая маркизы Маргариты, которая промолвила, что они заслуживают названия врагов человечества и развратителей христианского мира!..
Лорд Дженнер нахмурил тонкие чёрные брови. Его красивое бледное лицо вспыхнуло гневом, и чёрные глаза сверкнули.
- Сосчитаемся! - прошептал он так тихо, что Гермина не расслышала; она продолжала:
- Ты понимаешь, Лео, что после подобных суждений о жидовстве я не решилась признаться в своем происхождении... тем более, - оживлённо прибавила она, - что с тех пор как я люблю тебя, я считаю себя уже не еврейкой. Ты помнишь, что я сказала тебе на море: "твоя вера - моя вера" - прошу тебя только об одном, укажи мне, какому богу служить и какой храм посещать вместе с тобой?
Прелестные глаза Гермины смотрели в красивые глаза англичанина с такой трогательной доверчивостью что он смутился.
Лицо его приняло серьёзное выражение. Наступила минута сказать правду этому ребёнку, открыть ей вещи... быть может, страшно испугающие её... Надо было решиться посвятить Гермину - сколько этого требовала настоятельная необходимость.
Лорд Дженнер решился...
- Скажи мне, слыхала ли ты когда-нибудь о масонах?.. Гермина улыбнулась той самодовольной улыбкой, какой ребёнок, твёрдо выучивший урок, отвечает учителю.
- Конечно, знаю... Я ведь недаром была подругой Ольги Бельской и много слыхала о масонстве...
- Хорошего или дурного, мышка?
- И того и другого, Лео... Ольга почему-то боялась масонов, ты это знаешь из её процесса. Она уверяла, что масоны убили её жениха, профессора Гроссе... Но принц Арнульф говорил, что это все вздор, что он сам масон и знает, что масоны высокодобродетельные люди.
Чёрные глаза Лео впились в розовое лицо "графини" Розен.
- А если бы твоя подруга, Ольга Бельская, была права?.. Если бы масоны действительно убили профессора, убили за измену и предательство, что бы ты тогда сказала о них?..
Гермина с таким детским недоумением широко раскрыла свои прелестные глаза, что Лео невольно улыбнулся...
- Зачем ты меня спрашиваешь о таких вещах, Лео?.. Какое мне дело до масонов?..
- А если бы я принадлежал к числу их? - медленно ответил лорд Дженнер.
- Ну что ж... Пусть будет так. Это не меняет моих чувств к тебе! - тихо произнесла она, не опуская глаз, но заметно бледная.
- А если... если убийство профессора - правда. Если я сам... слышишь, Гермина, - я сам был одним из приговоривших изменника к смерти. Что ты скажешь тогда?.. Сохранишь ли свою любовь к человеку... с окровавленными руками?
Смертельная бледность покрыла нежное личико Гермины, а её кудрявая головка бессильно склонилась...
- Я не умею лгать, Лео, - прошептала Гермина. - Я всегда говорила правду всем, даже моей мамаше, - наивно добавила она. - И тебе скажу правду... Мне не легко будет привыкнуть к мысли обо всём, что ты мне сейчас передал, но всё-таки я люблю тебя по-прежнему...
Лорд Дженнер с нежностью взглянул на молодую женщину.
- Гермина, ты лучше, чем я думал - медленно произнёс он. - Я знал, что ты меня любишь, но не ожидал такой сознательной и глубокой любви... Благодарю тебя, Гермина.
- Я опять говорю тебе, Лео... Твой бог будет моим богом. Скажи мне, где твой бог?.. Я бы хотела молиться твоему богу рядом с тобой...
Вторично лицо лорда Дженнера омрачилось какой-то невысказанной - наполовину, быть может, даже не вполне сознательной мыслью...
Ему припомнились страшные сцены и отвратительные оргии во славу того, кого они кощунственно называли своим "богом", и мысль о Гермине, такой доверчивой, любящей, нежной и кроткой, так не вязалась с этими адскими воспоминаниями, что он на минуту закрыл глаза, как от нестерпимой боли...
Но это ощущение так же скоро исчезло, как и появилось... Выражение торжества сверкнуло в глазах масона... Уверенность в том, что любовь Гермины все вынесет, и она устоит, несмотря ни на что, наполнила его душу такой радостью, что он громко, весело засмеялся и ответил:
- Масоны могут принадлежать к любой религии, но у нас - высших посвящённых, у глав великого всемирного масонского союза своя религия, философское значение которой я раскрою тебе постепенно, подготовляя к знакомству с её обрядностью... А покуда, чтобы избежать толков и расспросов, на которые ты ещё не сумеешь отвечать как следует, признавай себя, пожалуй, протестанткой или, верней, баптисткой - молельни этих сект в Сен-Пьере существуют. Впрочем, если бы ты захотела посетить синагогу в память детства, то отнюдь не стесняйся. Мы, масоны, высоко чтим священный еврейский талмуд... В обществе же Сен-Пьера в настоящее время царит такая путаница верований, что никто не удивляется ничему в этом направлении... Не удивятся и тому, если и ты пойдешь послушать великолепного кантора в главную синагогу, как раз против католического собора. Быть может, твои подруги пожелают даже сопровождать тебя. Это будет пикантно и вполне отвечает благодетельному принципу недавно введённой "свободы совести". - Как хочешь, Лео, будь ты христианином и святым... или масоном и убийцей, я всё-таки твоя, теперь и навсегда!.. Люби меня немножко... ничего больше мне не надо...
Несколько дней спустя Гермине представился случай исполнить совет лорда Дженнера и посетить синагогу, не выдавая своего еврейского происхождения.
Одна из дочерей богатого банкира, сенатора Кона, выходила замуж за своего единоверца, отдалённого родственника "самого" Ротшильда, занимающего одно из важнейших мест в "колониальном банке" Мартиники.
Эта свадьба возбудила общее любопытство, так как должна была состояться в новой синагоге - здании, подавляющем своей роскошью и величиной скромный древний собор, находящийся как раз напротив, по другую сторону площади.
За полтора года до этого, когда положено было основание синагоги, христианское население города громко выражало протест против уступки именно этого места под синагогу. "Колониальная газета", один из немногих консервативно-христианских журналов Мартиники, указывала на неудобства такого соседства синагоги с христианским храмом, уступающим к тому же в размерах вновь воздвигаемой евреями постройке. Но на все эти возражения городское самоуправление, захваченное метисами и мулатами республиканско-социалистического толка, не обратило внимания, и прекрасный участок городской земли, находившийся до тех пор под сквером, безвозмездно был отдан еврейской общине.
Работа началась при самой торжественной обстановке. Христиане тщетно пытались противодействовать этому апофеозу жидовства. Дважды прерывались работы, за отказом рабочих участвовать в постройке синагоги, являвшейся слишком очевидным вызовом христианству. Но жидовские деньги оказались более могущественными... Находились новые рабочие...
Тогда начался ряд "несчастных случаев" на жидовской постройке.
Дважды, во время работ, обрушились стены. Затем неожиданно лопнули только что проведённые газовые трубы и, наконец, случился взрыв динамита. Каждый раз производилось строжайшее следствие. Прокурор республики приезжал из Иль-де-Франс - официальной столицы Мартиники - для дознания. Арестовывали двух-трёх христианских рабочих делали обыски у нескольких заподозренных лиц, но ничего достоверного не находили. И загадочные явления оставались неразгаданными.
Однако постройка продолжалась с удвоенной энергией. После каждого несчастного случая плата рабочим чуть ли не удваивалась и новая синагога росла не по дням, а по часам. В конце концов христианское население Сен-Пьера привыкло видеть синагогу.
Торжественное открытие синагоги привлекло громадное число любопытных, среди которых две трети были не евреи.
Легкомысленная "цветная" публика, проходя по соборной площади, невольно сравнивала роскошное здание жидовской синагоги с маленьким и сравнительно бедным христианским собором и находила, что величие и богатство на стороне иудейства...
И уже наблюдались случаи перехода из католичества в жидовство, хотя только почти из беднейшего, "цветного", населения. Много толков вызвал пример одного из белых купцов предместья Роселаны, христианина, женившегося на некрещённой жидовке и приписавшего своего первого сына к религии своей жены...
Таким образом, постепенно и незаметно, новая синагога стала центром жидовской пропаганды и в то же время излюбленным местом прогулок для любопытной и скучающей толпы.
В этой-то синагоге и должно было состояться бракосочетание молодой четы, занимавшей по своему богатству и влиянию выдающееся положение в колонии, тесно соприкасавшейся с аристократическим обществом Сен-Пьера. Белые плантаторы принуждены были отчасти даже заискивать перед этим евреем, мнение которого имело решающее значение в официальном Колониальном банке. Учреждённый будто бы для помощи земледелию колонии, банк этот быстро превратился, в руках жидомасонского правительства третьей французской республики, в прекрасное средство повлиять, прижать, наградить или разорить людей нужных, полезных или опасных для тайных целей тех же еврейско-масонских заговорщиков, которые, увы, уже доедают несчастную Францию, вместе со всеми её колониями.
Пригласительные билеты на еврейское "бракосочетание" разосланы были всему обществу Сен-Пьера; не принять их было довольно трудно. Только немногие; совершенно независимые и к тому же убеждённые антисемиты, решались на подобную "невежливость". В числе их находились старшие поколения маркизов Бессон-де-Риб. Но младшее поколение всё-таки отправилось в синагогу. К ним присоединилась и молодая немецкая графиня, приехавшая в Сен-Пьер на яхте лорда Дженнера и принятая, как родная, в семье его покойной жены...
Дело было вечером... К главному подъезду громадного здания то и дело подъезжали великолепные экипажи, запряжённые чистокровными конями или прекрасными, стройными мулами, обвешенными пор местному обычаю пёстрыми шёлковыми кистями и серебряными бубенцами. В настежь раскрытые литые бронзовые двери непрерывной струёй вливалась толпа разряженных христиан, явившихся своим присутствием подчеркнуть торжество жидовства в старом христианском городе.
А напротив, в темноте ночи, совершенно исчезала неосвещённая скромная христианская церковь.
XX. В синагоге
Среди подъехавших экипажей находился и прелестный шарабан маркиза Бессон-де-Риб, запряжённый шестью золотистыми конями, украшенными голубыми шёлковыми розетками и бантами. Молодой маркиз искусно управлял при помощи длинных шёлковых синих вожжей горячими конями, которых подхватили под уздцы четыре жокея в синих шелковых куртках, сопровождавшие шарабан верхом. Когда шестерик, описав красивую дугу, замер перед ярко освещённым входом в синагогу, крик восхищения послышался в громадной толпе любопытных, запрудивших всю соборную площадь.
Еще большее восхищение в этой разноцветной толпе вызвали три молодых красавицы, занимавшие места в шарабане. Юная маркиза Лилиана, Матильда и, наконец, Гермина Розен соперничали красотой и изяществом нарядов.
В роскошном аванзале синагоги их ожидал лорд Дженнер, чтобы проводить в первый ряд кресел на хоры, уже заполненные нарядной женской публикой, сверкавшей драгоценностями.
В качестве "приятеля" жениха, с которым он был знаком ещё в Париже, лорд Дженнер являлся чем-то вроде шафера или церемониймейстера, в помощь брату невесты, высокому худощавому молодому еврею с профилем хищной птицы, но в безукоризненном фраке и громадными бриллиантовыми запонками.
Проводив своих дам на хоры, маркиз Роберт Бессон-де-Риб последовал за своим зятем вниз, где и занял место между публикой, покрывшей, при входе в зал синагоги, свои головы цилиндрами более или менее изящной формы.
Жидова с гордостью глядела на окружающих их христиан, явившихся "на поклон к насим", и с пренебрежением косилась на небольшую кучку мулатов и метисов в безукоризненных фраках, частью даже в расшитых золотом мундирах чиновников различных ведомств, державшихся, по обыкновению, немного в стороне от "белой" аристократии.
В качестве "иностранца" лорд Дженнер свободно переходил от одной группы к другой, одинаково любезно разговаривая и с белыми плантаторами, и с цветными чиновниками, и с торговцами-евреями различных "марок". Между этими последними нередко оборачивались к нему лица с пытливыми глазами, делавшие вопросительные жесты, на которые красивый англичанин отвечал иногда простым наклонением головы, иногда поспешно брошенными словами: "в два часа ночи"... Эти странные, как бы нечаянно оброненные слова не обращали на себя внимания христиан, любезно пожимавших руки богатого иностранца, избравшую жену на Мартинике и... быть может, приехавшего опять для выбора жены...
Бракосочетание совершено было по еврейскому обряду, со всеми церемониями.
Невеста - очень молодая и очень красивая девушка - стояла рядом со своим уже немолодым и очень некрасивым женихом. Она была в роскошнейшем бальном платье из белого муар-антика, специально выписанном из Парижа, вся залитая бриллиантами и с букетами натуральных флердоранжей у корсажа и в роскошных чёрных волосах, которые она, в качестве "цивилизованной" еврейки новой школы, не сочла нужным заменить отвратительным шёлковым париком, покрывающим тщательно выбритую голову благочестивых жидовок древнего образца.
Однако, несмотря на своё образование и на "высший курс наук и искусств", оконченный в самом аристократическом институте Парижа, Ревекка Кон всё же сочла нужным накануне посетить ужасную жидовскую микву - священный водоём, в котором каждая еврейка обязана ежемесячно очиститься, окунаясь с головой в никогда не меняющуюся, а только доливаемую воду.
Воспоминание ли об этом ужасном обряде, к которому вынуждает евреек закон, записанный в книгах Талмуда, или что-нибудь другое омрачало расположение духа молодой невесты, - но её хорошенькое личико было озабочено и печально.
Мать, толстая жидовка с бриллиантовыми звёздами на кружевной наколке, приковавшей шёлковые волосы, - Сара Кон, прошептала на ухо своей дочери:
- Что же с тобой, моя Ревекка?
Молодая невеста улыбнулась с видимым усилием, но через две-три минуты её хорошенькое лицо снова приняло прежнее, не то беспокойное, не то испуганное выражение.
А тем временем синагогу наполняли ликующие звуки мендельсоновского марша, а великолепный бархатный голос кантора, дивный тенор, заставлявший дрожать и млеть восторженных дам, - распевал старинные, вечно юные стихи из "Песни песней", прославляющей всепобеждающую любовь, "которая сильнее смерти".
Наконец, "молодым" подали символическое вино и очищенное печёное яйцо, которые они должны были разделить между собой, как видимый знак единства в будущей, совместной жизни.
"Молодой" спокойно принял чашу с вином и, отпив глоток, передал своей жене, маленькая ручка которой заметно дрожала, передавая чашу обратно одному из "шаферов". Настала очередь печеного яйца, только что посыпанного рыжеватой солью, смешанной с золой, взятой золотой ложечкой из такого же драгоценного ящичка, украшенного рубинами. Яйцо это фигурирует при каждом еврейском бракосочетании и посыпается рыжеватой солью, смешанной с пеплом.
Откусив свою часть печёного яйца, молодой передал его остаток своей жене, которая должна была по положению доесть этот остаток до последней крошки.
Невеста отшатнулась, протянув вперед дрожащую ручку, как бы желая оттолкнуть протягиваемое ей женихом яйцо, на белке которого ясно виднелись рыжеватые крупинки соли, смешанной с пеплом. Хорошенькое личико девушки покрылось землистой бледностью, полные, алые губы судорожно задрожали, точно силясь удержать крик.
Всё это продолжалось не более полуминуты. Грозный шёпот матери, пристальный, горящий взгляд отца, удивленные и обеспокоенные лица жениха, брата и раввина очевидно привели в себя невесту. Она глубоко вздохнула и покорно доела символическое яйцо, хотя и с видимым, тяжелым усилием. Смертельная бледность, покрывавшая её лицо, начала исчезать, уступая место горячему багровому румянцу. Но маленькая ручка в белой перчатке, поднявшаяся к обнаженному тонкому горлу, в котором, как будто, что-то душило её, все ещё сильно дрожала.
Как ни быстро кончился этот, никем, по-видимому, не замеченный инцидент, но мать невесты все же сочла долгом объяснить его своим громогласным шёпотом:
- Моя Ревекочка не может кушать яиц! С рождения у ней был такой странный вкус!
На обратном пути к дому маркиза Бессон-де-Риб, где ожидали к ужину лорда Дженнера и прелестную графиню Розен, весёлый разговор в красивом соломенном шарабане не умолкал ни на минуту. Говорили о синагоге, о странных обрядах жидовского бракосочетания, о прекрасной музыке и поразительном теноре кантора... И никому в голову не пришло, что немецкая графиня была сегодня в молитвенном доме своей матери, если не своего отца, да и Гермина настолько утеряла сознание своего еврейства, что от души смеялась над печёным яйцом, посыпанным золой, не подозревая страшного значения этой символической золы, к которой примешивается кровь.
XXI. Красные маски
Яркое парадное освещение новой синагоги было потушено, тёмный её фасад сливался с листвой громадных деревьев, окружавших здание. На близлежащих улицах становилось тихо и безлюдно. Запоздалые гуляющие спускались поближе к морю, на бульвары, ещё ярко освещённые и оживлённые, где гремела музыка в многочисленных общественных танцевальных садах и кафешантанах. В центре же города электрическое освещение, казалось, бледнело от тёмных домов, в которых погасли последние светящиеся окошки.
Потухли огни и свечи в новой синагоге. Близилась полночь... Старый сторож, внимательно обойдя в последний раз хоры, залы и коридоры, быстро проскользнул в маленькую боковую калитку и, тщательно затворив её большим ключом, поспешно удалился, предварительно сплюнув через левое плечо.
По жидовскому суеверию, в синагоге, после двенадцати часов ночи, собирались мертвецы для обсуждения своих загробных дел. А так как дни этих собраний достоверно известны только самым ученым "цадикам", а почтенный привратник Еремия Гузик учёностью не отличался, то он и предохранил себя, на всякий случай, излюбленным жидовским специфическим средством.
Быстро замолкли шаги старика, жившего неподалёку, в одном из многочисленных домов еврейской общины, предназначенных под квартиры различных "должностных" лиц, - от официального раввина и до сторожа синагоги включительно.
Минут десять на улице царила глубокая тишина, прерываемая только шелестом ночного ветра, тихо шевелящего сонную листву деревьев.
Новая синагога, казалось, спала мёртвым сном, неподвижная и мрачная под тёмно-синим сводом южного неба, на котором ярко горели, сверкали и переливались разноцветными огнями алмазные звёзды южного полушария.
Вблизи синагоги раздались шаги, и из густой тени листвы вынырнула на освещённую мостовую мужская фигура в чёрном плаще и широкополой шляпе. Подняв голову к небу, она замерла на мгновение.
Снова раздались шаги, и тёмная фигура скользнула и исчезла среди деревьев, скрывавших вновь подходящего.
Зато маленькая бронзовая калитка синагоги, так заботливо запертая старым привратником Еремией Гузиком, беззвучно повернулась на тщательно смазанных петлях, пропуская вглубь здания подходившие одну за другой тёмные фигуры.
Минут пятнадцать оставалась калитка полуоткрытой. Постепенно переступили через порог её семь фигур, и за последней так же тихо и бесшумно закрылась маленькая калитка, как раз в ту минуту, как на колокольне соседней христианской церкви часы медленно пробили двенадцать ударов.
За калиткой начиналась узкая и крутая лестница, ни малейшего следа которой не видали богато одетые посетители новой синагоги, несколько часов назад проходившие по этому широкому ярко освещенному коридору, ведущему на хоры. Когда узкая калитка закрылась за последним вошедшим, в руках первого вспыхнул ручной электрический фонарь, свет которого сосредоточился на железной лестнице, оставляя в тени как лица присутствующих, так и стены коридора. Не обмениваясь ни единым словом, пришедшие поочерёдно ставили ногу на железные ступени, медленно и осторожно подвигаясь вниз, в неведомую глубь. Тёмная фигура с фонарём в руках оставалась последней.
Узкая и круглая железная лестница казалась бесконечной...
Лишь на шестисотой ступени снизу показался свет, постепенно увеличивающийся по мере приближения к нему... ещё шестьдесят шесть ступеней, и тёмные фигуры выстроились в ряд на дне гранитного колодца, перед такой же гладко-полированной стеной, на которой отчетливо был выгравирован египетский сфинкс - лежащая фигура львицы с головой женщины и крыльями орла. Над головой этой женщины сияла большая шестиконечная звезда, освещенная изнутри.
Спустившаяся последняя тёмная фигура закрыла свой фонарь и произнесла тихим, глухим голосом:
- Мы у двери тайны... Посвящённые, докажите ваше право присутствовать здесь в этот таинственный час.
Тёмные фигуры откинули плащи и приподняли широкополые шляпы, закрывавшие их лица... На каждом надета была небольшая красная маска, какие продаются в каждой парикмахерской или костюмерной лавке. Только на первом заговорившем маска была черная, бархатная, скрывавшая не только верхнюю часть лица, но и рот и подбородок.
Вероятно, эта маска имела какое-либо особенное значение, так как шесть красных масок почтительно подняли сложенные руки ко лбу и затем низко склонили головы в сторону первого заговорившего.
Затем одна за другой маски стали подходить к сфинксу, прикасаясь так же поочередно к одному из длинных перьев его могучих крыльев. И, после каждого прикосновения, перо, до которого дотронулась рука замаскированного, внезапно загоралось, освещаемое изнутри каким-то таинственным механизмом... Через две минуты шесть разноцветных огней бросали яркие отблески на тёмные фигуры стоявших перед сфинксом.
Последним подошел к стене человек в чёрной маске. Сильно стукнул он рукой по золочёной короне, надетой на голову крылатой женщины, поверх полосатого, падающего на плечи, платка.
Как бы в ответ на этот стук, раздался где-то вдали слабый звон серебряного колокольчика и рядом с внезапно потухшей фигурой крылатого сфинкса шевельнулась, скользя по невидимым рельсам, гигантская гранитная глыба и слегка отодвинулась, открывая узкую и низкую щель, в которую не без труда протиснулись все тёмные фигуры. Последней снова прошла чёрная маска, вслед за которой гранитная глыба возвратилась на прежнее место.
Глубокая тишина снова окружила вошедших в невидимое пространство. Чёрная маска вторично открыла свой фонарь и снова началось молчаливое шествие, но уже не по лестнице, а по узкому коридору, капризно поворачивавшемуся в разные стороны.
Минут через двадцать перед глазами подземных путников выросла железная дверь, украшенная литыми символическими фигурами, между которыми центральное место занимал громадный вертящийся ключ в круге, составленном из двух змей, кусающих себя за хвосты. Между этими змеями и ключом помещались четыре древнееврейские буквы.
Вся эта фигура горела разноцветным огнём, вроде того, как горят в темноте натёртые фосфором предметы, от светящихся знаков исходил полупрозрачный дым. Но только каждый знак светился разноцветным огнем, составляя вместе семь цветов радуги.
Еще раз возвысила голос черная маска:
- Посвящённые, докажите ваше право переступить через роковой порог, за которым смерть ждёт не только изменника, но и простого любопытного...
Снова красные маски по очереди приблизились к металлической двери, посреди которой, немного ниже ключа, на высоте человеческого роста, была вделана круглая белая пластинка. Наклонясь над этой пластинкой, как над телефонным аппаратом, каждая маска произнесла несколько непонятных слов, на которые поочерёдно отвечал отрывистый короткий звонок того же серебряного колокольчика, но уже значительно ближе.
В заключение, чёрная маска, в свою очередь, произнесла что-то, чего не мог расслышать никто из присутствующих.
Но как бы повинуясь этим таинственным словам, железная дверь широко распахнулась, открывая вход в обширное полутёмное помещение, разделённое жёлтой атласной занавесью на две неравные части.
XXII. В Бет-Дине
Семь замаскированных остановились перед шафранно-жёлтым занавесом с золотой бахромой. На верхней части занавеса чёрным шелком вышиты были какие-то надписи на древнееврейском языке. Высокая бронзовая решётка, значительно выше человеческого роста, поставленная аршина на полтора перед этим занавесом, защищала его от прикосновения непосвящённых. Человек в чёрной маске запел протяжно на каком-то непонятном языке. Ту же мелодию немедленно подхватили красные маски, присоединяясь к гимну постепенно, один за другим.
Когда пение смолкло, резкий порыв холодного ветра пронёсся по подземелью, и к ногам стоящих у решетки упали откуда-то сверху семь чёрных факелов, один из которых был перевит красной шёлковой лентой.
Без всякого признака удивления каждая из масок нагнулась и подняла одну из восковых палок, вделанных в металлическую ручку. В руках черной маски оказался факел, отмеченный красной лентой; затем, подняв факелы кверху, все снова запели второй куплет того же гимна.
Снова пронесся по подземной зале порыв ветра, от которого даже шевельнулись длинные волосы некоторых замаскированных. И вместе с этим порывом откуда-то появились синеватые колеблющиеся огоньки, от прикосновения которых сразу вспыхнули разноцветным пламенем все семь факелов.
В ту же минуту за жёлтым занавесом раздался голос, спрашивающий по-французски:
- Кто здесь?
- Искатели истины, - ответила черная маска.
- Что есть истина? - повторил невидимый голос роковой вопрос Пилата.
Нимало не задумываясь, замаскированный ответил:
- Истина есть свет жизни и смерти! Голос рока. Познание непознаваемого.
- Зачем же пришли вы в роковую обитель истины? - снова продолжал спрашивать невидимый голос.
- За светом с востока.
- Откуда шёл путь ваш?
- С Запада, - ответила одна из красных масок.
- С юга, - точно эхо отозвалась другая.
- От севера, - глухо прибавила третья.
- Свет один во всех странах, - докончила чёрная маска, торжественно подымая свой факел, горящий ярким красным огнем.
- И мы жаждем увидеть этот свет, - подхватили остальные маски, так же точно подымая свои факелы, разноцветные огни которых, соединяясь над их головами, образовали как бы малую радугу. - Раскрой золотую решётку для посвящённых слуг тайной истины, борющихся с явной ложью и открытым обманом... Открой решётку, великий хранитель истины. Мы принесли важные и радостные вести для избранного народа.
Раздался громкий треск, и средняя часть решётки разделилась, подобно двусторонним воротам, открывая широкий проход новоприбывшим. В то же самое время за занавесом, не доходящим до высоких гранитных сводов, разлился яркий белый свет, осветивший эти своды, сделанные из тщательно отёсанных гранитных глыб.
Вместе со светом за занавесом раздалось пение того же мрачного и величественного гимна, с последним аккордом которого жёлтый атлас медленно разделился, отодвигаясь на обе стороны, и перед глазами входящих открылся большой полукруглый зал, задняя стена которого скрывалась за черным бархатным занавесом, усеянным треугольниками. Посредине этого зала стоял на возвышении в семь ступеней громадный стол, изогнутый в виде полумесяца и окруженный золочёной решёткой. По наружной стороне этого стола помещались тринадцать кресел. Два из них были выше и богаче других, с высокими спинками и красными бархатными подушками, на сидении которых резко выделялись вышитые золотые орлы. По другую сторону стола стояли три полосатых и грубых деревянных скамейки и только...
Большая часть кресел была пуста... Навстречу подходящим поднялось с мест только пять таких же тёмных фигур в широкополых шляпах и красных атласных масках. Только на одном из высоких кресел, спинка которого состояла из двух переплетавшихся между собой змей, высоко поднимавших свои раздувшиеся шеи и сверкавшие фосфорическим светом глаза над головой сидящего, - только на этом председательском кресле осталась сидеть высокая фигура в чёрной бархатной маске.
- Мы не опоздали? - обратилась новопришедшая чёрная маска к ожидающему её двойнику.
- Немного, - спокойно ответил звучный голос, в котором легко было узнать того, кто только что предлагал вопросы. - Но это не беда. Мы знали, что вам нелегко было освободиться, и потому извиняем вас.
- Значит теперь заседание может начаться, - громко произнесла вошедшая чёрная маска. - Посвящённые, занимайте свои места и снимайте маски... Мы здесь между своими и бояться измены нечего...
- К тому же международное заседание Бет-Дина требует проверки полномочий и название имён! - подтвердила вторая чёрная маска, после того, как первая заняла возвышенное место рядом с нею, на кресле, отличающемся от соседнего только тем, что вместо переплетающихся змей на спинке была вырезана громадная летучая мышь с широко раскрытыми крыльями, загибавшимися вниз, что составляло боковые ручки этого представительского "седалища".
Первым поднялся с места сидящий на левом конце стола. Медленно снимая маску с ещё молодого, умного, но некрасивого и недоверчивого лица с характерными чертами мулата, он заявил громко и торжественно, слегка картавя и говоря нараспев, как все "цветные" жители Мартиники:
- Я, - заявил мулат, - Аристид Теолад, директор Сен-Пьерского лицея и представитель цветного населения Мартиники, объявившего войну белой расе и христианскому обману... Да здравствует великий Обойдённый, истинный отец наш, напоивший ненавистью и злобой сердца всех метисов! Из этой злобы вырастает цветок кровавой мести, плодом которого будет равенство всех и повсюду...
- Привет тебе, Аристид Теолад, - торжественно ответил первый председатель, глаза которого сверкнули из-под маски загадочным насмешливым огнём и сейчас же потухли, как только поднялся сидящий на крайнем правом конце стола.
- Меня зовут Феррера 10. Я послан в Испанию и Португалию верховным синедрионом для подготовки революции. Из Барселоны я прибыл сюда за обещанными инструкциями.
Снятая маска открыла бледное одутловатое лицо человека средних лет с тонкими крепко сжатыми губами и большими чёрными проницательными глазами.
Поднялась третья маска и открыла характерную голову типичного жида с густыми седыми бровями, наполовину закрывающими слезящиеся глаза с опухшими красными веками. Поглаживая тщательно расчёсанную седую бороду, старый жид заговорил на довольно плохом французском языке:
- Я прошу прощения за плохой разговор... Я предпочитал бы говорить со своими по своему. Но так как между нами есть не знающие ни священного языка талмуда, ни нашего общееврейского языка Европы, то поневоле приходится изъясняться по-французски, сожалея о временах, принуждающих детей Израиля к подобным уступкам... Я, Моисей Цвейкопф, профессор древнееврейского языка в Венском университете, являюсь представителем Австрии и Венгрии... Мои полномочия уже предъявлены нашему председателю.
Все взгляды обратились к обеим чёрным маскам, которые опустили головы с одинаковым жестом подтверждения.
Четвёртым снял маску пожилой господин, в безукоризненном фраке с розеткой Почетного Легиона в петлице, с благообразным лицом французского жида или ожидовелого француза, но с манерами истого джентльмена, члена самых "фешенебельных" клубов Парижа. Он не успел открыть рта, как раздались почтительные голоса:
- Садок Кан... Великий раввин Франции...
Садок Кан любезно улыбнулся в свою надушенную и тщательно подстриженную бородку, отвечая на превосходном французском языке, без малейшего акцента:
- Да, друзья мои... Я явился представителем правительства третьей республики, того тайного нашего правительства, которое ждёт только предлога и случая, чтобы стать явным, навеки вытеснив глупую, легковерную и суеверную французскую нацию, потерявшую способность не только управлять собой, но даже плодиться и множиться...
Тихий смех облетел стол и сейчас же смолк, так как великий раввин Франции продолжал:
- Но я являюсь представителем не только Франции, но и Италии, находящейся в теснейшем единении с нами. В настоящее время оба отделения тайного правительства действуют настолько согласно, что великий синедрион нашёл возможность послать одного представителя для обеих стран... Вот моё полномочие от римского муниципалитета.
Белая выхоленная рука "французского" джентльмена передала соседу золотую монету, на которой вместо профиля итальянского короля было пустое место, окруженное четырьмя буквами: С.Л.Т.И.
- Слава Люцифера - торжество Израиля, - прошептал один из председателей. Да, это тайный лозунг Италии...
- Полномочие признано правильным, - громко добавила чёрная маска, сидящая рядом с ним.
Снова поднялась замаскированная фигура, открывая характерное лицо армянина, с толстым крючковатым носом и масляными чёрными глазами.
- Я представитель дашнакцутюна, Энзели Оглы Давидьян. Я прислан сюда как представитель великой Армении, распятой турками, русскими и персами... Да погибнут эти жестокие и жадные государства, одинаково ненавистные нам... армянам. Да здравствует международное масонство, восстанавливающее права угнетённых народностей. Слава поруганному и оклеветанному господину нашему, извечному вождю всех мятежников и всех рабов, жаждущих освобождения... В этих словах мои полномочия за все три государства, где орудует дашнакцутюн.
- Привет тебе, Энзели Оглы, - торжественно заявила первая чёрная маска. - Мы знаем твою энергию и с удовольствием следим за успехами вашего славного союза. Твои полномочия признаны великим Бет-Дином.
Снова поднялась одна из красных масок, открывая красивое розовое и белое лицо белокурого северянина, настолько резко отличающееся от остальных уже снявших маски, что некоторые из них не могли скрыть движения недоверия.
Но красивый блондин спокойно и уверенно произнёс:
- Я представитель северных анархистов, разлитых по Швеции, Норвегии, Финляндии, Северной Америке, Англии, Германии и России, подобно каплям кислоты, разъедающих цемент, сплачивающий эти государства... Меня зовут Олар в Америке, Пахонен в Финляндии и Швеции, Бернд в Пруссии, Наскоков в России... Которое из этих имён настоящее, в сущности безразлично. Мы, анархисты, идём рука об руку с воинствующим Израилем и международным масонством, потому что у нас одна цель: уничтожить отдельные государства и стереть с лица земли все религии. Пока эта цель не достигнута, мы с вами. Но затем нам придётся, быть может, померяться силами... Это вопрос будущего. Покуда же я - верный союзник великого тайного синедриона, подготовителя революций во все времена и у всех народов. До сих пор вы помогали нам. Теперь же помогаем мы вам. В качестве уполномоченного международного анархизма, передаю представителю Бет-Дина этот кинжал... Да здравствует всемирная анархия, созданная тем, кто был первым анархистом и останется последним революционером... Да здравствует тот, чьё имя объединяет нас всех!
Грозное молчание воцарилось после этой речи. Сидящие за столом перешёптывались. На белокурого анархиста устремилось десять пар недоброжелательных глаз. Однако такова была выдержка всех собравшихся, что слово "предатель", ясно написанное в этих взглядах никем не было произнесено.
Оба председательствующие внимательно рассматривали кинжал, переданный белокурым анархистом. На лезвии было выгравировано одно слово: "Рашаволь". Но на серебряной рукоятке, там, где помещается обыкновенно фабричное клеймо или проба, вырезан был едва заметный опрокинуты треугольник с двумя еврейскими буквами по сторонам: С.И.
- Слава Израилю! - громко произнесли обе чёрные маски, низко склонившись над кинжалом.
Затем они обменялись долгим многозначительным взглядом. Если бы маски не скрывали нижней части лица, на губах их можно было бы прочесть саркастическую улыбку жестокого торжества.
С места поднялась небольшая стройная фигура в таком же чёрном плаще и широкополой шляпе, как и все остальные. Но что-то в её манерах и облике сейчас же обратило общее внимание. Медленным и грациозным жестом сбросила эта красная маска плащ и шляпу. Из-под снятой личины глянуло прекрасное лицо женщины с матово-белой кожей, полными губами и глубокими бархатными глазами, блестящими, как звёзды, из-за длинных ресниц, оттенённых тонкими прямыми чёрными бровями.
- Женщина! - вскрикнуло два-три голоса. - Женщина здесь? Это против статутов!
Но повелительный жест обоих председателей быстро восстановил молчание.
Черноволосая красавица заговорила звучным грудным голосом:
- Я приехала вместо моего мужа. Оба председательствующие знают его имя, знают и то, почему он не мог явиться сам, не возбуждая опасных подозрений, моё полномочие выдано мне русско-еврейским "бундом". Вот оно.
Женщина положила на стол обыкновенную сторублевую бумажку. Но при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что некоторые буквы из имеющейся на ней надписи были отмечены маленькими чёрными точками, образующими слово "Люцифер".
И снова оба председательствующие склонили головы в знак согласия.
- Графиня Малка, фамилия твоя нас не интересует, мы признаём тебя полноправной представительницей великого еврейского общества самообороны, того "бунда", который должен превратиться в орудие завоевания России, в армию торжествующего Израиля... Садись на своё место и знай, что мы ценим по заслугам блестящую деятельность твоего мужа и твою помощь в нашем общем деле.
Наступило молчание. Все переглядывались, как бы ожидая чего-то. Наконец председатель спросил с оттенком удивления:
- Почему не называет себя представитель Германии?
- Потому, что его нет между нами, - ответил один из ещё не снявших красных масок. - Я выехал с ним из Берлина, куда только накануне приехал из Афин и Софии. Мы должны были сесть вместе на пароход в Гамбурге. Но на одной из последних станций в наше купе явилась русская полиция и арестовала Натансона. По счастью, он заранее догадался об опасности, завидя издали полицейские мундиры, и успел передать мне своё полномочие и просить уведомить вас о своём аресте и предупредить о том, что ничего опасного для общего дела у него не найдут и через него не узнают. Вот полномочие Натансона. А вот и другое, выданное еврейско-масонским комитетом, работающим в Германии, Болгарии и Македонии, мне - Симону Бен Иохай.
На этот раз в руке председателя оказались две простые открытки, одна с видом афинского Акрополя. Другая с изображением берлинского императорского замка. На той и другой написаны были на жидовском жаргоне несколько незначительных фраз.
"Балканец" снял чёрный плащ и широкополую шляпу; на нем оказался красивый костюм македонского повстанца и черногорская "капица", под которой только очень внимательный взгляд узнал бы кровного жида Бен Иохайя, давно уже "работающего" по организации смут в Греции, Болгарии, Македонии, Боснии и Герцеговине. Он спокойно занял место, поклонившись присутствующим.
Вслед за ним поднялись две маски сразу. Одна из них заговорила гортанным выговором, опуская некоторые буквы.
- Моё имя Ли-Ки-Чинг... Я приехал из Китая через Индию, как было мне приказано верховным синедрионом. В Калькутте я захватил Расикандра - представителя браминов, присоединившихся к нам. Ему трудно говорить по-французски, почему он и просил меня передать его полномочие вместе с моим.
На стол перед председательствующими поставлены были две маленькие фигуры божков: одна из слоновой кости, очевидно, китайского происхождения, другая - из золота, изображающая какое-то сторукое индийское божество. Но на пьедестале обеих статуэток едва виднелся отмеченный красной чертой треугольник, с буквами "С.И.". Всякий непосвященный должен был бы принять этот едва заметный знак за клеймо фабриканта или метку резчика, делавшего статуэтку. Но посвященные знали, что эти две буквы обозначают: "Слава Израилю".
Наконец и последняя красная маска поднялась, открывая ещё одно типичное лицо старого жида. Худое измождённое, с носом в виде лезвия и остроконечным подбородком, почти касающимся этого носа над узкой впадиной беззубого рта, - этот старик мог служить моделью для вечного жида Агасфера.
И тем отвратительней казался этот старый жид, что стоящий рядом с ним Расикандр являлся типом красоты индийской расы. Высокий, стройный и тонкий. С правильным овалом лица, точно выточенного из слоновой кости, и великолепными мечтательными бархатными глазами, он одет был в богатый национальный костюм - в лиловый шитый кафтан на белых шёлковых нижних одеждах, на голове у него был белый газовый тюрбан. И рядом с ним - старый жид с голым черепом, в затасканной неопрятной жидовской одежде, с пейсами, в кафтане с "ци-целями" и в туфлях. Грязный, с длинной всклокоченной бородой он был ужасен, отвратителен и смешон в одно и то же время, а между тем все присутствующие, не исключая прекрасной графини, особенно почтительно поклонились именно этому чудовищу.
Председательствующий поспешно проговорил:
- Реб Гершель Рубин не нуждается в полномочиях. Его знает весь Израиль с прошлого столетия...
Одобрительный ропот пронесся между присутствующими.
- Реб Гершель... Знаменитый цадик Польши... Великий кабба-лист... Столетний светоч Израиля. Кто же его не знает?
Многочисленные руки протянулись к отвратительному старику. Прекрасное белоснежное личико графини Малки склонилось в поцелуе над исхудалыми, как у скелета, руками, с надутыми жилами и грязными, длинными, как когти, ногтями.
Один из присутствующих - еврей, маленький, тщедушный с бледным некрасивым лицом - привлёк на минуту всеобщее внимание.
Графиня Малка тихо вскрикнула, узнав это бледное лицо. А сам великий раввин ласково кивнул своей седой головой в чёрной ермолке, из под которой падали вдоль провалившихся землистых щёк два длинных "пейса".
- Борух Гершуни... - скорее пропел, чем проговорил на древнееврейском языке раввин. - Рад видеть тебя здесь, рад узнать, что мой ученик занял должное положение.
Борух Гершуни, молча улыбаясь, почтительно склонил голову перед раввином. Но взгляд его горящих чёрных глаз остановился на анархисте, рассеянно поглядывавшем на чёрный занавес в глубине комнаты.
- Я работал в Америке, святой равви, - ответил Гершуни тихим, вкрадчивым голосом. - Там были-таки работники на ниве Израиля. Но когда там всё налажено, когда наступает почти момент торжества Израиля, наши союзники-анархисты выходят из повиновения и начинают свою дикую проповедь, направленную к разрушению всякой власти, - даже власти Израиля...
Анархист пожал плечами. Графиня Малка вспыхнула вся, глаза её загорелись гневом.
- Находятся всё-таки предатели общего нашего дела...
Она, по-видимому, хотела разразиться пылкой обличительной речью по адресу анархиста, но последний замаскированный повелительным жестом остановил красавицу.
- Терпение, графиня... Ваше мнение будет выслушано своевременно. Члены великого международного Бет-Дина, теперь заседание может быть открыто! - произнёс он торжественно, медленно снимая маску с лица.
Это был лорд Дженнер.

ЧАСТЬ III. Тайны Мартиники
I. Заседание всемирных заговорщиков
Поднявшись с места, лорд Дженнер начал говорить спокойным и ровным голосом:
- Здесь собраны высшие посвящённые международного масонства и его побочных организаций, временами меняющих свои названия, но никогда не меняющих своего смысла, то есть своей цели и своих средств. И само масонство не вечно в ныне существующей форме... Формы и имена обновляются, но цели и средства остаются одинаковыми с отдалённейших времён и останутся таковыми до того, уже близкого, будущего, которое увидит триумф народа израильского над символом Распятого... Для подготовки этого триумфа работали сотни поколений и пролились реки золота, слез и крови... И тем отрадней нам предвидеть полную победу в близком будущем, настолько близком, что мы все, собранные здесь, ещё можем дожить до радостного дня, когда враг наш упадёт в прах перед великим изгнанником, перед оклеветанным "царём познанья и свободы"...
Все глаза обратились, и все руки протянулись к чёрному занавесу, усеянному зелёными треугольниками. Но достаточно было жеста оратора, чтобы все присутствующие снова замерли в полном внимании.
- Посвящённые, уполномоченные от государств, находящихся ныне более или менее открыто в сфере нашего влияния... Меня прислал великий синедрион, имеющий своё пребывание в Лондоне, так же как и блюститель престола израильского, избравший своей резиденцией Париж. По дороге из Лондона сюда я заезжал к великим мастерам масонства - явному и тайному, - живущим в вечном городе Риме... Все три инстанции тайного правления израильского народа поручили мне председательствовать на нынешнем очередном международном съезде, носящем священное название Бет-Дина, судилища израильского, потому что на нём израильтянами обсуждается судьба народов и государств...
Вторично одобрительный шёпот раздался в зале... Лорд Дженнер продолжал:
- Семь лет назад последнее очередное собрание великого Бет-Дина созвано было в Стокгольме под предлогом съезда гимнастических союзов. Четырнадцать лет назад собрание "судей Израиля" было в Эрфурте, под прикрытием съезда социал-демократов. Но в последнее время европейские правительства стали слишком внимательно следить за участниками подобных съездов, так что найдено было более безопасным для нынешнего очередного собрания Бет-Дина избрать отдалённую французскую колонию. В полной безопасности мы можем чувствовать себя только здесь. И эта безопасность искупает невозможность присутствия некоторых ревностных деятелей, - между прочим, супруга графини Малки, - не могущего, в виду занимаемого им положения, исчезнуть на две недели, не возбуждая опасных подозрений против себя и... нас... Впрочем, граф Помпеи 11 прислал вместо себя свою супругу...
- Этого достаточно, - перебил старый раввин Гершель. - Мы все, работавшие в России, знаем, каким надёжным помощником своего мужа была наша графиня. Её следовало бы назвать Юдифь или Эсфирь...
Некоторые из сидящих одобрительно кивнули головой.
- Отчёты о деятельности каждого из наших союзов, обществ или кружков присылаются ежегодно с верными людьми в центральное управление в Лондоне, откуда идут для просмотра и утверждения в Рим и Париж. Все уполномоченные получают своевременно, для ознакомления, копии с этих донесений... Поэтому Бет-Дин собирается не ради обычных, регулярных сведений и отчётов о росте нашего верховного синедриона. Таково и моё полномочие. Но, прежде чем приступить к изложению того, что поручено мне передать великому Бет-Дину, я спрашиваю членов его, имеет ли кто-либо сообщить что-либо особенное, не вошедшее в ежегодный доклад, отосланный семь месяцев назад? А потому говорите, посвящённые... Великий Бет-Дин вас слушает.
Первым поднялся желтолицый человек, назвавший себя уполномоченным от Китая. Он был действительно китаец по рождению, сохранивший свою национальную косу и свой китайский костюм под длинным тёмным плащом, скрывавшим его на улице, теперь же откинутым на спинку кресла. Но, оставаясь китайцем по облику, Ли-Ки-Чанг был давно уже обращён в жидовство одним из проповедников, рассылаемых "воинствующим Израилем" под маркой международного благотворительного еврейского союза. Эти агенты знаменитой "Алитэ" (Aliance Israelite Inernationale) по всему свету умеют приноравливаться к нравам и обычаям стран, понимая все языки и все наречия. Обращённый в жидовство Ли-Ки-Чанг стал, в свою очередь, ревностным агентом международного жидовства, пока ещё отчасти скрывающегося за "всемирным масонством". Теряя веру своих предков, увлекаясь кажущейся возвышенной моралью масонства, с его "единобожием" (имя масонского "единого бога" искусно скрывалось под названием "великий архитектор природы") - молодой китаец постепенно втягивался в тайны свободных каменщиков, проникая в их связь с жидовством и в заветную цель "великого" международного союза, поставившего своей задачей покорение всех народов одной воле и одной религии, точное обозначение которой опять-таки осторожно избегалось.
Только после долгих наблюдений масоны своим "посвящённым" открывали имя того "великого изгнанника", того "безвинно оклеветанного защитника свободной воли и мысли", того "истинного друга человечества", который стремится создать "царство своё здесь на земле", создавая блаженство человечества при жизни в противовес Тому, Кто говорил: "Царство моё не от мира сего", Кто обещал человечеству царство небесное, недосягаемое и невидимое.
Эти лукавые речи, эти гнусные лжеучения отравляли душу китайца, бывшего ещё так недавно идолопоклонником. Сам того не замечая, Ли-Ки-Чанг превращался в убеждённого люциферианина, в обожателя сатаны, которому - по уверению его масонских "руководителей" - поклонялись все древние народы под именем Прометея, укравшего для человека небесный огонь; которого боготворили древнейшие восточные религии, как "всеоживляющее начало", как "источник знания и свободы", которого признавали "необходимым соправителем вселенной", - под именем Аримана в Персии, Локи - в Германии, Чернобога - в Славянских землях.
Поклонение сатане, увы, не ново. В Библии постоянно находятся следы уклонения "жестоковыйного" народа в грубейшее кровавое язычество. Дагон и Ваал не раз оскверняли храм Соломона своим присутствием. Невинные жертвы Молоха, дети израильские, не раз сжигались на раскалённых руках гнусного карфагенского идола.
От Молоха, Ваала и Дагона до сатаны-Люцифера путь прямой. Изменилось только имя, но ритуал кровавых жертвоприношений остался почти неизменным. Христианский мир только начинает понимать это и ужасаться, не веря глазам своим и не решаясь допустить возможность столь чудовищного идолослужения чуть не две тысячи лет после Рождества Христова. Но пророчества должны сбыться. Времена антихристовы, предсказанные в Откровении, близятся, и первые предвестники его, слуги антихриста, уже народились, они уже бродят между нами.
Несчастный Ли-Ки-Чанг со временем стал искренним поклонником сатаны, перенося на этого "великого изгнанника" горячность обожания, естественную у бывшего язычника, привыкшего поклоняться идолам.
Таким образом, результатом масонского воспитания оказалось весьма сложное существо: китаец по внешности, жид в душе, образованный по-европейски, но сохранивший мышление и логику восточного дикаря вместе с хитростью и пронырливостью своих соплеменников, на которых он влиял необычайно сильно, зная до тонкости их душу, взгляды и характер. Одним словом, Ли-Ки-Чанг был человеком чрезвычайно опасным, влияние которого успешно боролось с христианскими миссионерами в Китае. И теперь, впервые появляясь перед верховным Бет-Дином, собранием вождей того жидомасонства, которое китаец считал своей религией, Ли-Ки-Чанг заговорил глухим от волнения голосом:
- Великие посвящённые! Впервые приходится мне видеть столь высокое собрание и говорить о своих скромных заслугах перед вами, заслуги которых затмевают свет солнечный. Не сочтите дерзостью, если мне придётся упоминать о своих трудах, но иначе я не мог бы дать отчёта в своей деятельности во славу нашего великого ордена... Вот уже 12 лет я работаю в Поднебесной империи, составляя армию свободы из моих братьев-китайцев, преимущественно молодёжи, знакомой с Европой и понимающей необходимость великих реформ на моей несчастной родине, коснеющей в том невежестве, которое умышленно поддерживается тиранами маньчжурской династии. В настоящее время партия сторонников реформ, жаждущих свободы и европейской конституции, так велика, что мы могли бы, может быть, свергнуть тиранов... Но, уважая решение прошлого Бет-Дина - не начинать ничего решительного без указания сверху, - я сдерживал горячие головы и жду. Хотя ждать становится трудно. Возмущение против иностранцев растёт в народе, и, если наши тираны открыто призовут народ к истреблению этих иностранцев, то популярность династии быстро подымется. Тогда плоды наших трудов сведутся на нет. Почему я и повторяю здесь мою просьбу, выраженную в моем отчёте, просьбу об инструкциях.
Лорд Дженнер внимательно выслушал слова китайца и, вынув из того же портфеля небольшую тетрадку, передал её Ли-Ки-Чангу.
- Вот инструкция китайским ложам. Тебе, Ли-Ки-Чанг, поручается распространить её... Не затрудняя присутствующих членов Бет-Дина подробностями чересчур местного характера, сообщу ко всеобщему сведению только одно: великий план впервые был разработан на прошлом Бет-Дине, в Швеции. Он ныне окончательно рассмотрен и очерчен. План этот - уничтожить популярность маньчжурской династии и в то же время расшатать русского колосса, который все ещё стоит так крепко, несмотря на наши двухвековые усилия. С одной стороны, в России мы сумели удалить людей, понимающих истинную пользу государства и народа. Хотя для удаления некоторых пришлось открыть двери могилы... С другой стороны, ныне уже идут переговоры о союзе Японии с Англией, к которому, конечно, присоединится и Америка, где мы уже захватили решающее влияние. Результатом, несомненно, будет война Японии с Россией.
"Французский" джентльмен пожал плечами.
- Война глиняного горшка с железным, - насмешливо заметил он. - При всём уважении к нашим вождям, мне кажется, они напрасно возлагают столько надежд на эту войну, которая только усилит могущество России.
Гершуни молча улыбнулся, а лорд Дженнер обратился к красавице, сидящей возле него:
- Графиня Малка объяснит, быть может, нашему уважаемому Садок Кану, что история Давида и Голиафа повторяется...
Глаза графини вспыхнули недобрым огоньком, она произнесла медленно и отчётливо:
- Война России и Японии окончится полным поражением России... Об этом заранее позаботятся... многие. Мой муж прежде и больше всего... Россия велика, да, конечно. Но она не подготовлена и не верит в возможность объявления Японией войны, которая захватит Россию врасплох так, что против японской дивизии придётся бороться русскому полку... Сибирская железная дорога ещё далеко не окончена, и постройку её задерживают умные люди. Эта же дорога - единственный путь для подкреплений. Посылать войска чуть не за 12 тысяч вёрст при таких условиях будет не очень удобно. Кроме того, внутри России подготовляются беспорядки. Они начнутся при первых поражениях, которые неизбежны в данных обстоятельствах... Как давно подготовляются эти беспорядки, вам, посвящённым, отчасти уже известно. Кроме того, о них расскажут вам другие. Я же утверждаю только то, что история Давида повторится с маленькой Японией... И великой России придётся либо смириться и признать евреев высшим народом, либо погибать от внутренней смуты...
Изящный французский джентльмен любезно поклонился в её сторону и промолвил почтительно:
- Склоняю оружие перед такой соперницей... Но всё же, позвольте спросить, какая нам польза от этого поражения? Какой нам расчёт возвеличивать Японию? Какой расчёт умножать силу этой островной империи, обожающей своего монарха и поставившей первым параграфом своей конституции божественное происхождение своего императора, которого японские законы признают "сыном солнца, внуком луны и кузеном главных звёзд"? Мы - враги всех монархов. Они должны исчезнуть и уступить свои троны нашему королю, монарху священной еврейской крови, который будет в то же время мессией Израиля и воплощением Будды и Брамы и победителем Распятого... Но Япония, в сущности, признаёт одно божество - своего Микадо, и этим самым ускользает от нашего влияния. Какой же нам расчёт усиливать эту империю?
- Империя эта не христианская, - раздался глухой голос еврейского цадика. - Этого одного уже достаточно для того, чтобы доставить ей наши симпатии, а именно с Россией будет наша последняя и решительная борьба. Либо мы, либо она - вместе мы жить не можем!
- Однако же живёте, - возразил белокурый анархист Олар. - И даже, очевидно, вполне довольны этим сожительством. По крайней мере, евреи прилагают все старания, чтобы получить право и возможность всё более наполнять Россию.
Австрийский банкир взглянул на говорящего, прищурив свои заплывшие жиром глазки, и произнёс с любезной улыбкой:
- Это доказывает только одно, досточтимый коллега, что желающие завоевать какую-либо страну наводняют её заранее своими войсками. Вам же должно быть известно, что каждый еврей с рождения и до могилы числится в рядах великой завоевательной армии Израиля, а следовательно...
- Если евреи до сих пор не смогли завоевать Россию, то вряд ли им удастся и в будущем, - резко вымолвил армянин Эмзели-Оглы. - По счастью, мы, армяне, поможем разделению России. Об этом позаботится наш дашнак-цутюн.
- Наша "война" заботится о том же, - все так же холодно добавил Олар. - И мне кажется, этих двух чисто военных организаций, с прибавкой, пожалуй, еврейского "бунда", приславшего нам такую прекрасную представительницу, и, конечно, воинствующего масонства (перед гениальным представителем которого, Феррарой, я давно уже преклоняюсь), достаточно будет для расчленения России, не прибегая к иностранному вмешательству, всегда опасному. Счастливая случайность может дать победу России, и тогда в империи неизбежен подъём веры, патриотизма и монархизма, крайне опасных для наших планов.
Лорд Дженнер, внимательно слушавший всех говоривших, обратился к своему соседу:
- Мне приходится просить вас, досточтимый уполномоченный восточного масонства, отвечать на соображения, высказанные нашими товарищами. Русский вопрос не моя специальность, а ваша. Вам и подобает разъяснить положение этого вопроса, поскольку он интересует присутствующих.
Гершуни заговорил серьёзно и уверенно:
- Было бы опасно и ошибочно умалять значение врага, против которого составляешь план кампании. Россия - одна из стран, которые обманывают поверхностных наблюдателей... Бывают трости, окрашенные под железо, но бывают и железные палки, имеющие внешность бамбука. Такова и Россия... Спросите нас с графиней. Мы оба родились и воспитывались в России, в одной и той же Одессе, где детьми вместе бегали по улице босые и голодные. Путём бесконечного упорства и долгих лишений добились мы независимости, а с ней вместе и знания русского характера и русской жизни... Я провел пятнадцать лет среди русской молодёжи - в гимназиях сначала, затем в высших школах. Графиня Малка отдала нашему делу свою молодость и красоту. Она изучила ту часть русского общества, которая оставалась недоступной всем моим стараниям - военную молодёжь, офицерство вообще и гвардейское в особенности... Спросите, что скажет графиня о русском офицерстве, и не забудьте, что солдат всюду, а в России в особенности, таков, каким делают его офицеры.
Вопросительные взгляды обратились на графиню, лицо которой слегка омрачилось.
- Я должна признаться, - начала она, заметно волнуясь, - что русское офицерство, действительно, напоминает железные палки, выкрашенные под тростник. Для поверхностного наблюдателя русская военная молодёжь - собрание кутил, картёжников, либеральных болтунов. Но я знаю, что наносное легкомыслие смоется первым же патриотическим порывом. А способность жертвовать собой присуща славянской расе вообще и русскому народу в особенности... Поэтому нам и необходим быстрый и решительный неуспех русской армии в далёкой войне, чтобы порыв народного воодушевления не смог докатиться до угрожаемого места. Вот почему, по зрелом обсуждении, избрана была для войны Япония, вместо европейской коалиции - Англии, Австрии и Турции, которую также легко было бы создать против России.
Шёпот одобрения ответил на слова графини. Столетний цадик, ребе Гершель, с трудом поднявшийся со своего кресла, опираясь на стол дрожащими костлявыми руками, заговорил:
- Графиня Малка права, - начал он, постепенно оживляясь и возвышая свой глухой голос. - Она, как и мой ученик Борух, правильно понимает Россию, опаснейшего врага Израиля... Но они знают только то, что доступно разуму и глазу человеческому. Я же знаю больше того. Я вижу духовную мощь врага, вижу неземные силы, помогающие ему... Враги невидимые несравненно опасней. И враги эти для нас недосягаемы... Россия же находится под их защитой. Из всех стран, склонившихся перед символом Распятого, Россия сохранила наиболее горячую любовь к нашему вечному Врагу, и Он, имя Которого я не хочу называть, Он вышлет полчища своих невидимых сил на защиту народа русского. Я с ужасом спрашиваю вас, товарищи посвящённые, чем оградим мы себя от поражения, чем добьёмся победы над русскими?..
- Неверием! - спокойно ответил Гершуни. - Всё, что провидит духовным зрением ребе Гершель, я уже слышал от наших великих мудрецов: Папюса и Филиппа. Оба они дали верховному синедриону совет: сеять в России разврат и неверие всеми средствами. Соблазнительные романы, сладострастные картины, чувственные пьесы, - все виды развращения должны широкой волной разлиться по России и затопить все классы общества, все слои народные.
- Со своей стороны я могу прибавить, что эта же теория широко применяется мною в Испании и Португалии и приносит блестящие плоды, - подтвердил Ферреро.
- И эта же мера отдала в нашу власть Францию, ныне связанную по рукам и ногам волей масонства, - улыбаясь, добавил Садок Кан. - Благодаря разврату, создающему страстную жажду наслаждений, то есть богатства, и убивающему вместе с семейной жизнью и семейными добродетелями гражданскую доблесть, патриотизм и даже честность, - влияние наше во Франции настолько укрепилось, что я смею поручиться за то, что французы пальцем не шевельнут в помощь своей союзнице, несмотря на громкое братание. Мы сумеем сдержать и охладить своевременно народное чувство.
- А мой муж сумеет обеспечить победу Японии, - объявила графиня Малка.
- В таком случае я должен буду сейчас же вернуться в Китай, чтобы подготовить моих соотечественников к этой войне, - заметил Ли-Ки-Чанг. - Не скрою, что китайцы, в общем, расположены к России, с которой жили тысячу лет добрыми соседями в дружбе и согласии. К России имеет симпатию и Далай-Лама, и парализовать его влияние не так-то легко.
- Об этом позаботится Англия, - спокойно заметил лорд Дженнер. - Нам давно известны симпатии к русским со стороны Тибета и Индии. Но политические вопросы мы ещё должны будем обсуждать завтра, на последнем заседании Бет-Дина, к которому каждый может приготовить свои вопросы или возражения. Сегодня же я должен сообщить вам два чрезвычайно важных сведения, касающиеся всего Израиля и всего масонства...
Все встрепенулись, со страстным любопытством устремив взгляды на председателя.
П. Философия сатанизма
- Не стану распространяться о наших верованиях, - начал лорд Дженнер. - Все мы знаем, почему отреклись от наших старых религий, почему возненавидели ту из них, которая основана на обожании Распятого. Отвергая и преследуя ненавистное нам учение христиан, мы только ограждаем свободу человечества, ибо христианство является ужаснейшим насилием над человеческой мыслью и природой. Земное творение жаждет свободы и счастья, а слуги Распятого заставляют отрекаться от земных радостей ради будущего блаженства. Люцифер же обещает своим исповедникам царство земное. Здесь, на земле, победа зла неизбежна, ибо она очевидна и с каждым днём становится все очевидней... А, следовательно, вполне понятно, что мы остаёмся на стороне сильнейшего, на стороне будущего победителя, торжество которого превратит землю в страну беспрерывных наслаждений - наслаждений без греха и раскаяния. Для достижения этого блаженного состояния человечеству нужно одно: полная победа Люцифера, ибо, пока длится борьба, нет и быть не может спокойствия на земле, а уж особенно для нас, составляющих боевую силу сатаны... Только когда владыка зла окончательно победит своего извечного Противника и воцарится на земле, - только тогда наступит земное царство Люцифера, а с ним и всеобщее счастье. Тогда не будет ни горя, ни греха, ибо ничто уже не будет считаться грехом. Потому-то мы и стараемся доставить возможно скорую победу нашему господину, дабы успеть воспользоваться плодами этой победы. А так как победа Люцифера возможна только тогда, когда все, или, по крайней мере, громадное большинство людей превратятся в поклонников его, то и необходимо повсюду сеять зло с неустанным усердием. Усилия наши в этом направлении имеют уже значительный успех повсюду. Мы ясно видим, как зло побеждает то, что называют добром; наши противники принуждены будут либо слиться с нами, либо исчезнуть с лица земли... Тогда настанет торжество сатаны. На земле воцарится тот наместник господина нашего, которого Люцифер избрал нам в вожди для последней и решительной победы. Так близок этот счастливый день, что будущий мессия Израиля, новый пророк, тот, кого враги называют антихристом, уже родился...
Всеобщее волнение было так сильно, что никто не решился произнести хотя бы одно слово. Только столетний ребе Гершель пошептал чуть слышно, не обращаясь ни к кому в особенности:
- Я это знал, прочтя письмена, начертанные кровавой кометой на чёрном поле ночного неба.
Лорд Дженнер торжественно склонил голову.
- Поистине беспредельна учёность твоя, великий посвящённый. Слава твоя не даром гремит во Израиле. Комета не обманула тебя. Будущий победитель христианства, тот, чье появление предвидел Даниил, уже родился от дочери племени Иудина. Девушка вдвойне согрешила. Зачатием сына своего она нарушила законы своего племени, так же, как и законы гоимов, ибо тот, кто считает себя отцом дивного младенца, был одним из сановников римской церкви, украшенный кардинальским пурпуром и давший страшный обет безбрачия и целомудрия. Родившийся для зла зачат в грехе клятвопреступлении и святотатстве, как это и должно быть.
- И как всё это было предсказано учёными талмуда, - снова раздался голос старого цадика. - Антихрист, зачатый в грехе, уничтожит на земле грех, возвращая свободу людям, скованным хитроумной выдумкой Распятого - совестью.
Графиня Малка подняла голову.
- Где же этот дивный младенец? - спросила она дрожащим от волнения голосом.
- Где же он, где? - раздались голоса.
Лорд Дженнер, сложив руки на груди, гордо поднял голову.
- Будущий царь царей отдан властями Израиля на хранение мне. Мне поручено блюсти его хрупкое детство и оберегать его от опасностей, окружающих его на каждом шагу. И господин наш явно помогает мне в этом. С его помощью удалось мне уберечь драгоценного младенца от того сановника римской церкви, который считает его своим сыном, и потому всенепременно хотел окрестить ребёнка.
- Какой ужас! - крикнули все присутствующие. Лорд Дженнер улыбнулся.
- Не бойтесь, посвящённые. Великие вожди наши сумели предотвратить эту грозную опасность. Ныне же под именем моего сына я увёз великого ребёнка сюда, где он в большей безопасности, чем в каком-либо другом месте.
- А где же его мать? - снова спросила графиня Малка, будучи не в силах сдержать своё любопытство.
Жестокая усмешка раздвинула пурпурные губы красивого англичанина.
- Её унесла... внезапная смерть, как раз вовремя. Я заметил, что девушка начинает увлекаться проповедью католического миссионера, и это стало опасно... Тело её опущено в море. Ребёнок же, переданный надёжной кормилице, верной люциферианке, растёт и крепнет в здешнем дивном климате, вдали от врагов, потерявших его следы. Великий синедрион поручил мне охранять его до семилетнего возраста, когда его введут в храм Соломона для церковного посвящения...
- Если я правильно понял слова нашего досточтимого председателя, - внезапно заговорил мулат Теолад, представитель цветного населения Мартиники, - то будущий царь царей должен до семилетнего возраста находиться у лорда Дженнера под именем его сына?
- Совершенно верно, дорогой товарищ... Таково было решение, принятое на совете великого синедриона, с главными мастерами международного масонства, и скреплённое блюстителем престола израильского.
- Я не сомневаюсь в том, что решение судьбы великого младенца было обдумано лицами, имеющими на это право. Но ошибиться может всякий... И каждый член Бет-Дина имеет право указать на ошибку, - случившуюся или только возможную... Поэтому я указываю на опасность, на которую, по-видимому, не обратили должного внимания те, кто предписали досточтимому лорду Дженнеру выдавать ребёнка за своего... Опасность же эта очевидна: я знаю характер и образ жизни семейства бывшей супруги Дженнера. Старую маркизу Маргариту в городе называют "святой" не одни белые... Среди чёрных рабочих, на плантации и фабрике своего мужа и сына, она обладает громадным числом приверженцев, настолько горячих и искренних, что дважды во время избирательных кампаний последних лет все эти рабочие по просьбе старой маркизы голосовали за белых кандидатов в парижский парламент. В своей семье она пользуется таким же значением, как и в обществе Сен-Пьера. Благодаря ей молодой маркиз получил разрешение жениться на американке, правнучке квартерона. Когда по Сен-Пьеру разнеслась весть, что маркиз Бессон-де-Риб сватается к дочери американского купца, в жилах которой течет цветная кровь, то в белой колонии поднялась страшная тревога. Но маркизе Маргарите удалось добиться не только разрешения сына на брак своего внука, но даже вполне приличного приёма для молодой маркизы в "белом" обществе. Для знающих нравы колонии этот факт достаточно обрисовывает громадное влияние старой маркизы Бессон-де-Риб... И вот в доме этой-то женщины, которую называют святой, лорд Дженнер поместил драгоценного младенца, надежду Израиля, будущего победителя христианства. Подумал ли наш уважаемый председатель о том, что будет видеть и слышать ребёнок в таком доме, и чему он там научится? Маркиза и маркиз Бессон-де-Риб захотят иметь влияние на воспитание мальчика, которого считают сыном своей дочери, и, конечно, постараются придать этому воспитанию чисто христианский характер... Мне кажется, здесь скрывается громадная опасность для малютки, который должен будет сделаться вождём победоносной армии Люцифера...
Возгласы одобрения раздались с разных сторон. Слова Теолада произвели сильное впечатление.
Но лорд Дженнер ответил с самоуверенной улыбкой:
- Наш уважаемый товарищ был бы прав, если б маркизе Маргарите суждено было прожить достаточно долго... Но... так как этого не предвидится, то и влияние её значения иметь не может.
Молчание последовало за этими многозначительными словами. Англичанин продолжал:
- Относительно драгоценного ребёнка посвящённые могут быть совершенно спокойны. Большинству из них, конечно, известно: как ни возвышенны дух или душа, избранная нашим великим повелителем для роли царя царей, властителя над всей землёй, дух этот должен подчиняться законам человеческой земной природы, дабы иметь возможность жить в условиях земного существования. Поэтому будущий мессия, называемый нашими врагами антихристом, остаётся в первые годы своего воплощения таким же ребёнком, как и все человеческие младенцы. До двух лет ему не опасны никакие влияния, ибо разум его, скованный детским телом, ещё недоступен влияниям. Только на третьем году начнёт пробуждаться сознание в этом высшем существе, а до тех пор... случится многое, что изменит положение семьи Бессон-де-Риб...
Лорд Дженнер замолчал. Глубокая морщина перерезала его высокий лоб, и лёгкая судорога на мгновение искривила красиво очерченные губы.
Ферреро, не сводивший с него взгляда, произнёс сочувственно:
- Мы понимаем вас, досточтимый товарищ, и сочувствуем вашему положению. В Лондоне я слышал от членов великого синедриона о том, что вам поручена не только почётная охрана священного ребёнка, но и упрочение обширных владений маркизов Бессон-де-Риб за нашим братством при помощи вашего брака с его второй дочерью. Владения эти необычайно важны. Нашим агентам удалось узнать с полной достоверностью о присутствии золота по берегам Роксаланы, пробегающей верхней частью своею по плантациям маркиза Рауля. Об этом открытии никто не имеет ни малейшего подозрения, и каждый из посвящённых поймёт важность сохранения этой тайны. Немудрено поэтому, что наши вожди нашли нужным обеспечить за собой собственность будущих золотых приисков, хотя бы даже ценой тяжелой жертвы для одного из виднейших членов братства.
- Великий синедрион, - сказал лорд Дженнер, - нашёл возможным освободить меня от предполагаемого брака ввиду выяснившихся особых обстоятельств... Предписывая мне брак с сестрой Рауля, руководители нашего союза желали упрочить за мной нераздельное наследство владений Бессон-де-Риб, которое переходило к сестрам маркиза Рауля в случае его смерти. Но юная супруга маркиза Рауля готовится быть матерью, и, следовательно, это делает мой брак бесполезным... А так как в случае смерти её брата и племянника мой сын остаётся наследником родовых имений Бессон-де-Риб, следовательно...
- Да, в таком случае смерть молодого поколения маркизов Бессон-де-Риб действительно необходима, - задумчиво, как бы про себя, заметил великий раввин Франции.
- Смерть или... исчезновение, - поправил лорд Дженнер. - Я нахожу, что жизнь Матильды может нам быть полезнее её смерти. Первые мои наблюдения уже выяснили мне, что эта молодая девушка обладает драгоценными качествами духа, о которых не имеют понятия ни она сама, ни её родные. Она легко может стать ясновидящей, если только нам удастся найти волю, способную подчинить себе эту душу... Быть может, товарищ Гершуни обратит своё внимание на эту задачу, если время позволит ему заняться этим делом.
Второй председательствующий улыбнулся.
- Я получил продолжительный отпуск в награду за ревностную работу в Нью-Йорке и Бостоне. В первом я организовал общество "Чёрной руки", прекрасно маскирующее проявления нашей власти и нашей религии. В Бостоне же мне удалось положить начало новой секте "Обожателей солнца", которая является копией с восточных религий, имевших в древности своим жрецом знаменитого римского императора Ге-лиогабала. Эта новая секта роковым и естественным образом приведёт своих поклонников к подножию трона сатаны. Я чувствую большую усталость, - естественное следствие слабости моих легких, затронутых чахоточными бациллами. Поэтому мне и разрешено провести несколько месяцев в климате, наиболее подходящем для моего здоровья, прежде чем я должен буду переселиться в Россию, назначенную ареной моей будущей деятельности. Во всяком случае, на время моего пребывания здесь я к услугам лорда Дженнера, хотя думаю, что обаяния его личности и силы его воли было бы вполне достаточно, чтобы покорить душу этой девушки...
- И теперь уже влюблённой в своего зятя. - насмешливо добавил мулат Теолад.
Лорд Дженнер поморщился.
- Всё это вопросы частные и, в сущности, недостойные отвлекать внимание великого Бет-Дина от более серьёзных вещей... Решение судьбы семейства Бессон-де-Риб предоставлено моему усмотрению, и о нём подумать ещё есть время... Вам же, великие посвящённые, я должен сообщить второй пункт инструкций, быть может, не менее важный, чем только что сообщённый факт рождения будущего царя царей, которому каждый из нас может поклониться у меня в доме в продолжение следующих трёх дней... Сообщаю это для тех из вас, кто принуждён немедленно покинуть Мартинику. Те же, кто сможет остаться здесь достаточно долго, увидят будущего победителя христианства во всем блеске в торжественный день закладки храма Соломона.
- Постройка нового храма иерусалимского была решена в очередном собрании великого синедриона, имевшем место в Берлине, вскоре после пожара в Сан-Франциско, разрушившего вместе с девятью десятыми исполинского города и храм, выстроенный американскими масонами. Для новой постройки решено было избрать одну из заатлантических колоний Франции, где мы имеем наибольшее число приверженцев и наиболее влияния. В настоящее время все эти подготовительные работы окончены. Сен-Пьер окончательно избран как наилучшее место для постройки, а на меня возложена обязанность при помощи профессора Теолада приобрести подходящий участок земли, получить все нужные разрешения гражданских властей и произвести закладку храма.
Значительная часть этого почётного поручения уже исполнена. Подыскать место было нетрудно, так как Сен-Пьер построен на гранитном грунте, чрезвычайно удобном для устройства подземных этажей храма. Принимая во внимание отсутствие неудобных соседств и некоторые другие обстоятельства, мы избрали для храма принадлежащее городу место в южном предместье. Город, без сомнения, охотно уступит нам этот пустырь, и мы сможем произвести закладку - официальную и ритуальную - не позже, как через пять или шесть месяцев... Если кто-либо из присутствующих посвящённых имеет что-либо возразить, то прошу говорить без стеснения: в таком деле необходима чрезвычайная осмотрительность, ибо малейшая неосторожность может иметь чрезвычайно важные последствия.
Лорд Дженнер окинул вопросительным взглядом присутствующих, в глазах которых ясно читалось одобрение.
Только ужасное и отвратительное лицо стасемилетнего цадика, Гершеля Рубина, приняло какое-то странное выражение не то печали, не то страха.
Высокая тощая фигура старика медленно приподнялась со своего кресла. Слегка покачиваясь по привычке евреев, молящихся в синагоге, ребе Гершель начал говорить гнусавым, хриплым голосом на жидовском жаргоне, уснащённом многочисленными халдейскими и арамейскими словами - языком, привычным для старого талмудиста, проведшего полных сто лет за изучением закона и тайной науки хасидов - каббалы.
Среди присутствовавших только трое не понимали этого языка: армянин Энзели Оглы, представитель дашнак-цутюнов, белокурый анархист Олар и индус Раси-Наид-Ар. Остальные девять посвященных, не только из евреев, но и жидовствующие, вроде китайца Ли-Ки-Чанга или испанца Ферреро, научились жидовскому жаргону настолько, что могли свободно следить за речью старика.
- Дети мои, - начал цадик, - сыны и приверженцы Израиля, поклоняющиеся богу евреев, одарившему царя нашего Соломона не только высшей премудростью, но и властью над миллиардами духов, населяющих огонь, воду, воздух и недра земные, не считая душ умерших и ещё не родившихся иудеев. Ибо остальные племена, подобно всем скотам - двуногим и четвероногим - человеческих душ не имеют. Они получают душу, хотя и низшего сорта, но всё же человеческую душу только тогда, когда, преклонив колена перед богом Израиля, совершат обряд обрезания, приобщающий их к нашему благословенному народу и дающий им обладание "мицес миле", величайшей святыней Израиля...
Как ни велико было почтение к старому цадику, но всё же председательствующие переглянулись с некоторым недоумением, не понимая, какое отношение к постройке масонского храма могли иметь эти отвлечённые и всем евреям известные теории каббалы, о которых даже не совсем удобно было говорить в присутствии посвящённых, принадлежащих к другим племенам.
Но прежде чем кто-либо успел выразить своё недоумение, ребе Гершель уже продолжал говорить более твёрдым и уверенным голосом:
- Дорогие дети мои, члены великого Бет-Дина, посвящённые тайной науки, вы слышали всё, что говорилось здесь о закладке нового храма. Говорилось так спокойно, как будто бы дело шло об обыкновеннейшей синагоге... Так ли это на самом деле? Нет, дети мои, далеко не так говорит моя столетняя мудрость, указывающая мне на необходимость просить вас оглянуться на судьбы прошлых предприятий того же рода, и спросить себя, что сталось с прежними храмами, воздвигнутыми по подобию храма Соломона?
Покрытое морщинами лицо старика опустилось на грудь, а его тонкие бледные губы беззвучно шевелились, как бы творя молитву или вспоминая далёкое прошлое. В подземном зале царило зловещее молчание, прерываемое только лёгким треском огня в семисвечниках, освещавшего громадный лунообразный стол. Лица присутствующих заметно омрачились. Однако все ждали, не решаясь прервать размышлений страшного старика.
Когда он поднял, наконец, дрожащую голову, то лицо его, казалось, помолодело - так ярко загорелись его ввалившиеся под нависшими белыми бровями глаза, и так мощно зазвучал его голос, внезапно потерявший старческую хрипоту.
- Истинный храм Соломона - да будут благословенны развалины его! - давно уже разрушен. Развалины его лежат на горе Мория, и к единственной уцелевшей стене его плачущие дети Израиля прикладывают свои дрожащие губы с молитвой о восстановлении... Кто же разрушил этот храм, святыню народа еврейского? Вы скажете, римские легионы Тита и Веспасиана, - проклятие именам их... Я же скажу вам иное... Слушайте и разумейте, дети мои. Почему же то, что случилось после пленения вавилонского, не повторилось после пленения римского? Почему? Он - наш враг... Тот Назаретянин, Кого мы называем лжемиссией, положил заклятие на стены храма Иерусалимского, приказав священной горе Мория навеки оставаться под развалинами... И заклятие это тщетно пытались сломить самые сильные люди, - от римского императора Юлиана, ставшего врагом Галилеянина, и до великого Саладина. Явные и тайные - все попытки восстановления храма сионского оказались тщетными... Гора Мория повиновалась заклятию Распятого... Огонь выходил из земли, пожирая рабочих. Другие задыхались от ядовитых испарений. Землетрясение разрушало новые фундаменты. Вода небесная смывала приготовленные материалы... И поныне плачущий Израиль молится у тех же развалин и целует ту же единственную стену храма Соломона... И я был у этой стены, сильным молодым человеком, ищущим познания истины. Я приложился к стене ухом - в указанный час после определённых заклинаний, - и услыхал голос горы Мория... Что сказал этот голос, я повторить не смею. Ибо слова эти могут слышать только отказавшиеся от всех радостей жизни... Вы же, члены великого Бет-Дина, не связаны страшной клятвой адептов тайной науки. Но не открывая вам того, что слышало моё ухо у священной стены, говорю вам: слушайте меня внимательно, ибо моими устами говорит мудрость многих поколений народа нашего и мой столетний опыт...
Приглашение к вниманию было излишним, так как своеобразное и дикое красноречие ребе Гершеля и без того завладело всеми. Даже непонимающие его следили за голосом и лицом страшного старика с каким-то жутким чувством робости и почтения.
- Столетия идут непрерывной чередой, но поступки человеческие, как и судьбы народные, повторяются... Вы все знаете, конечно, как Юлиан, прозванный христианами Отступником, пытался воссоздать храм сионский.
Глубокая печаль омрачила лицо старого фанатика. Голос его дрогнул и сорвался. Но через мгновение он уже снова овладел собой и продолжал более спокойно:
- Целое тысячелетие прошло, прежде чем евреи вновь осмелились подумать о воссоздании храма. И эти попытки известны историкам гоимов... В XVI веке предки наши получили возможность начать постройку храма в Генте... Но разразилась война с Испанией, и едва оконченное здание погибло в огне, зажжённом герцогом Альбой... Прошли столетия... Снова нашлась страна, принявшая евреев под свою защиту. В Португалии старейшины изгнанных из Испании евреев снова надумали построить храм по тем же, бережно скрываемым священным планам. И что же?.. Храм этот был разрушен великим Лиссабонским землетрясением! Ещё раз погибла надежда Израиля на западе - так точно, как немного раньше такая же, почти оконченная, надежда погибла на Востоке. В Польше королем, подпавшим под чары новой Эсфири, разрешена была постройка храма, - злодейские казачьи шайки сожгли город и с ним - неоконченный храм наш. Эти три попытки записаны в талмуде так же, как и решение великого синедриона не делать новых опытов, впредь до явного указания на милость бога нашего... С тех пор молится Израиль ежегодно на Пасхе о том, чтобы храм был воздвигнут "скоро, скоро, в дни наши"... И долгие годы, и поныне читается эта молитва во всех синагогах, а храма всё ещё нет, и будет ли - неизвестно... Я знаю, что вы хотите ответить мне. Знаю, что положение евреев улучшилось. Тайная, но неустанная работа масонства сделала своё дело. Организованная им французская революция даровала евреям равноправие во Франции, так же, как американская революция дала нам равноправие в Америке. Превратить же это равноправие в фактическое главенство было уже нетрудно еврейскому уму, и в XVIII и XIX веках победы еврейства стали так очевидны, что старейшины наши признали их за явное указание милости Божией и решили снова приняться за постройку нашего храма. И что же? Началась франко-прусская война, устроенная нами же ради водворения республики, при которой нам всегда легче было завладеть властью и влиянием. Прусские войска обложили Париж, и одним из первых пожаров уничтожено было то поместье в Сен-Клу, где "владетель" - один из наших банкиров - строил себе "новый замок". От храма нашего снова остались только груды развалин... И парижским масонам пришлось по-прежнему ютиться в катакомбах и притонах, не защищённых от неожиданного посещения полиции. Ибо в синагоги пускать посвящённых тайной науки решались только в редких случаях - осторожности ради. Снова мечта о храме оказалась суетой сует... Перехожу к последней попытке нашей, к храму в далеком Сан-Франциско, где среди китайских капищ и японских кумирен святилище масонов должно было менее привлекать внимание, чем в Европе. Законы американской республики были за нас. Потому на этот раз постройка шла открыто. Я был в числе уполномоченных депутатов и видел торжество открытия дивного храма, построенного по древним священным планам, сохранённым в продолжении веков, и я вонзил жертвенный нож в первую жертву, и ликовал вместе с другими старейшинами после тайного жертвоприношения, ознаменовавшего победу над врагом нашим. Кровь жертвы, пригвождённой к кресту, подобно Тому, Который воздвигнут был на Голгофе, должна была дать нам силу для окончательной победы...
Глаза старого жида заискрились фосфорическим блеском. Но выражение торжества быстро исчезло с костлявого лица столетнего цадика, уступая место глубокой печали...
- Увы, увы... И это торжество наше было недолговечно. В ту ночь - я спал крепким сном в гостинице, соединённой подземным ходом с новым храмом, - меня разбудили крики: "Огонь!". Я выскочил и в ужасе заметался по улице между двумя огненными стенами. Весь город горел! Горел на земле и под землёй. Пламя бежало по трубам, наполненным газом, и, взрывая землю, внезапно выбрасывалось из-под ног похожих, увлекая в огненную бездну. Сколько народу погибло при пожаре Сан-Франциско, никто не знает и поныне.
Подобного пожара не видел никто из современников. Даже Париж, зажжённый коммуной, был ничто сравнительно с пылающим из конца в конец двухмиллионным городом. В душе моей проснулись воспоминания о горящем Иерусалиме, и ужас оледенил мою кровь. Кто спас меня - я до сих пор не знаю. Знаю только, что кто-то дотащил меня до лодки, которая была замечена с какого-то парохода. Я остался жив. А сколько погибло! Вы все слышали, конечно, о пожаре Сан-Франциско, но кто не видел его, тот представить себе не может подобного зрелища, страшного и дивного в одно и то же время. Стоя на палубе парохода, куда меня, бесчувственного, втащили из лодки, я глядел на море огня и понял величие господина нашего, восседающего на огненном престоле, в такой же огненной столице. От Сан-Франциско же остались одни развалины, под которыми погребены были сотни тысяч трупов. В огне погибли миллионные богатства и дивные здания. Погиб и построенный храм Соломона. Теперь великий синедрион решил сделать ещё одну попытку построить храм Соломона на этом прекрасном острове. Достаточно ли обдумано это решение? И если старейшины, знающие силы Израиля и волю повелителя нашего, уверены в том, что время настало, к чему же избирать далёкий остров? К чему прятаться, как трусливым рабам? Если настала пора Израилю явиться тем, чем он будет - господином над всеми народами, грозным повелителем, вздымающим бич над рабами-иноплеменными, - то к чему же прятаться от этих рабов? Не достойнее ли было бы отпраздновать победу нашу в Иерусалиме и возобновить храм сионский? И доказать всему миру и всему христианству тщету предсказаний Того, Кто повелел горе Мория навеки оставаться под развалинами... Но, советуя восстановление, если у нас есть уверенность в возможности его, я всё-таки считаю своим долгом напомнить о печальной судьбе всех прошлых попыток и сказать вам, члены великого Бет Дина: будьте осторожны. Велика сила Распятого: мы боремся с ней почти две тысячи лет, и до сих пор не смогли победить её. Я ненавижу Его, но я вижу Его могущество и предупреждаю вас, дети мои... Сто лет провёл я в одиночестве и лишениях, отказавшись от всех радостей тела, чтобы достигнуть того ясновидения, которого достигали великие пророки Израиля и великие знатоки талмуда. И многое стало мне ясно, многое, скрытое от глаз посвящённых. Но ясней всего мне то, что мои великие знания, в сущности, ничто перед тем, что всё ещё остаётся для меня неразрешимой загадкой. И самая мучительная, самая неразрешимая из этих загадок - это сила Того, Кого благочестивые предки наши предали позорной казни... Я вижу, что победа, которую торжествовали тогда в Иерусалиме, была воистину суета сует, ибо она положила начало тысячелетнему порабощению нашему, давая Умершему возможность создать христианство...
Глубокая горечь звучала в голосе ужасного старика. Трагическая горечь учёного, пришедшего путем вековых размышлении к страшному убеждению в ошибочности всех своих выводов, в то же время не находящего в себе ни сил, ни энергии, ни мужества для того, чтобы сжечь всё, чему поклонялся, и начать новую жизнь, - с новыми убеждениями, для новой цели. И так сильно было впечатление от этого трагического отчаяния столетнего сатаниста, что его товарищи по греху и преступлению молчали, с ужасом чувствуя в глубине сердец своих глухой отзвук смутного чувства старого фанатика.
Борух Гершуни поднялся спокойный и холодный, с глазами, сверкающими злобной решимостью. Громко заговорил он, нарушая томительное молчание:
- Ребе Гершель - великий учёный. Мне ли, его жалкому ученику, опровергать его слова? И всё же я дерзаю на это потому, что проживший сто лет раби слишком хорошо помнит времена бесправия и угнетения нашего, времена силы и славы врагов наших. Воспоминания эти притупляют взгляд великого ясновидящего на то, насколько изменились обстоятельства жизни человечества вообще, и положение еврейства, в частности. Ребе Гершель знает силу врагов наших, но он не знает силы нашей, потому что, весь отдавшись изучению великой тайной науки, он не заметил, как поднимал голову и возрастал в богатстве народ израильский. Мы, современники, изменили смысл рассеяния еврейского народа. То, что предки наши считали карой и гневом Божьим, мы считаем средством возвышения народа нашего. Евреи рассыпаны по всей земле для того, чтобы стать властителями всей земли. И малое количество наше позволит нам оставаться исключительно владыками...
- Оторви взгляд твой от прошлого, великий равви! - со страстным порывом обратился молодой еврей к своему учителю. - Низведи разум твой с неведомых высот нездешних миров и взгляни, что творится у ног твоих... Ты увидишь, что по всей земле евреи не только освободились и достигли равноправия, но уже захватили власть. В сущности, мы распоряжаемся судьбами всех государств, хотя они ещё не знают этого... До поры до времени мы оставляем их в неведении, чтобы тем легче упрочить своё господство. В наших руках две великие силы нового времени: деньги и печать. Что и кто может противиться соединённому усилию этих двух сил? Уже одними деньгами удавалось нам в древние времена заглушать голос истины. Всегда, когда это было нужно. Припомните, как искусно скрывали мы наши пасхальные жертвоприношения во все века и среди всех народов... Ныне же к силе денег прибавилась ещё сила печати. Девяносто процентов газет и журналов - в наших руках. Но ещё важнее то, что нам удалось захватить в свои руки все телеграфные агентства. Отныне мы можем вычеркнуть из памяти человечества любое невыгодное для нас событие, как бы громадно ни было его значение: по знаку вождей наших печать всего мира будет говорить, о чём нам угодно. Мало того, мы можем возбуждать ненависть между народами, превращая пустейшие трения в конфликты первой важности. Ведь неустанное повторение одного и того же, в конце концов, впитывается в сознание самых недоверчивых людей, как гвоздь входит в доску от методичных ударов молотка. Таково значение и сила печати. Обладая ею, чего же нам бояться? Иноплеменной массы, могущей задавить наше сравнительно малочисленное племя? Но нами делается всё возможное для уменьшения прироста гоимов. С одной стороны, распространяется мальтузианство, то есть необходимость ограничения деторождения якобы из гуманности; с другой стороны, развращаются женщины проповедью свободной любви и презрением к материнству. Во Франции этими мерами достигнуты блестящие результаты: 40-миллионный народ не даёт прироста! Распространение сифилиса, увеличение смертности благодаря фальсификации лечебных средств дают хорошие результаты по мере захвата нами аптек, врачебных мест и химических заводов. Кроме того, мудрецы Израиля изобрели узду для массы гоимов, в виде социал-демократии, отдавшей в наши руки многочисленный рабочий класс. Не стану распространяться о значении социал-демократии, ибо все мы знаем плоды гениальной выдумки Лассаля и Карла Маркса. Парижская коммуна была лишь первой попыткой, выявившей значение и влияние социал-демократии, а, следовательно, и наше. Возможность создать подобную коммуну в любой момент, в любом государстве, даёт нам сильное могущество, с которым должны будут считаться самые сильные враги наши. И, несмотря на это, истинное назначение социал-демократии понял только один гоим - Бисмарк, попытавшийся повести в иное русло поток, созданный нами. По счастью, попытка "государственного социализма" не удалась. Гоимы до того слепы, что не видят, как неустанно работаем мы для замены патриотизма космополитизмом - братством всех народов, неестественным и потому невозможным. Приглядитесь к этой больной слепоте, к этому отсутствию сопротивления, и перестаньте говорить о силе наших врагов. Я - твой скромный ученик, великий учитель! Имя твоё я ношу с гордостью, но я прошу тебя, ребе Гершель, взглянуть внимательно вокруг и убедиться в том, что мы близки к победе. Так близки, что уполномоченный синедриона, лорд Дженнер, справедливо сказал сегодня: мы, здесь присутствующие, имеем право надеяться дожить до торжества нашего народа и нашего повелителя, торжества, предсказанного великим Даниилом...
Громкие рукоплескания покрыли последние слова молодого еврея. Только старый цадик оставался неподвижным в своём кресле.
И лишь замолкли аплодисменты, он поднял руку:
- Мой любимый ученик говорит правду вам, посвящённые. Всё то, что он перечислил здесь, я знаю не хуже всех вас. Но я знаю также и то, чему вы все не хотите верить: я знаю силу и могущество Защитника и покровителя наших врагов, склонившихся к подножию Креста. И я говорю вам, опираясь на предсказания древних пророков столько же, как и на мой столетний опыт: покуда тот Покровитель не отступит от народов христианских, до тех пор мы тщетно будем бороться с ними! Победа повелителя и царя нашего возможна только тогда, когда у врагов наших не будет помощи невидимых сил, когда силы небесные отлетят в свои недосягаемые высоты... И как достигнуть этого? - скажете вы мне. А я отвечу вам, умудрённый опытом тысячелетней жизни Израиля и моими старческими размышлениями: порок противен светлым духам небес так точно, как добродетель противна нашему повелителю, царю зла, и его слугам, видимым и невидимым, воплощённым и бесплотным. Поэтому надо наполнить и окружить землю таким чудовищным пороком, чтобы небесные духи возгнушались отравленной атмосферой земли. Мой ученик Гершуни сослался на предсказания Даниила, указавшего на 1935-й год, как на год царства царя царей, которого поклонники Распятого зовут антихристом. Но только полное и общее развращение человечества, только явное и повсеместное торжество преступления и порока может доставить великому слуге Люцифера возможность укрепиться на престоле царствия земного, объединяя народы в повиновении себе и обожании своему великому создателю - сатане. Таковы веления судьбы... Но как далеко от нас их исполнение! Правда, человечество развращено, и преступность повсеместно возрастает, но все же преступления ещё не считаются естественными поступками, несмотря на попытки немногих деятельных проповедников зла, объявляющих преступление природным правом человека. И анархисты, представителя которых я вижу среди нас в лице товарища Олара, составляют слишком малочисленное общество, набираясь из исключительных людей каждой нации, порвавших всякую связь со своим народом. Потому они и не могут иметь влияния, да, кроме того, основную мысль своего учения - дозволенность преступлений и насилия - они принуждены скрывать. Единственный опыт практического анархизма, сделанный в крупном масштабе Парижской коммуной, правда, напугал человечество, но не убедил и, главное, не прельстил его. Если и нашлись отдельные люди, предпочитающие быть волками, а не овцами, то в общем человечество всё же боится того времени, когда каждый станет волком, и все вопросы, тяжбы и недоразумения будет решать только сила. Да и мы сами, мы, стремящиеся поработить себе всё остальное человечество, разве мы можем допустить развитие и укрепление подобного убеждения, пока сила не упрочена за нами? Мы сами принуждены кричать о законности, принуждены опираться на те самые параграфы, которые стремимся уничтожить. Наш идеал - свобода от законов - для нас. Все же остальное человечество мы должны спеленать бесчисленными и строжайшими законами.12 Нужно только, чтобы мы сами издавали эти законы. Но и до этого ещё далеко, потому что человечество ещё далеко от полного нравственного падения, нужного для нашего торжества. Христианство ещё сильно и живуче, несмотря ни на что. Оно остается живой силой, поддерживающей наших противников...
Старый раввин остановился, чтобы перевести дух. И затем продолжил после минутного молчания:
- Что же делать? - спросите вы меня. Для этого необходимо объявить беспощадную войну религии Распятого... Увлекаясь политикой, вожди Израиля тратили всю свою энергию на борьбу с монархией и патриотизмом. Это правильно, конечно, ибо преданность монарху и любовь к родине являются нашими опаснейшими противниками в политической сфере. Но, ополчившись против монархов, тайные правители Израиля и их исполнительная власть - масонство - выпустили из вида главного врага - религию, исходя из ошибочного взгляда на религию лишь как на орудие в руках монархов, и предполагая, что, убив монархию, легко будет убить в народе и религию. Правда, это удалось нам один раз, во время французской революции, да и то ненадолго... Я не мог присутствовать на последних заседаниях великого синедриона, так как занимался решением научной задачи, требовавшей напряжения всех моих сил. Вот почему я и говорю своё мнение здесь вам, посвящённые члены великого Бет-Дина. Результаты опытов, предпринятых мною, страшных опытов, ради которых и во время которых я не раз рисковал жизнью, поддерживаемый желанием узнать истину о будущем моего народа, - результаты этих опытов указали мне единственный верный путь для достижения торжества Люцифера: борьбу с религией. Нужна борьба, безжалостная и беспощадная. Нужно вырвать из груди человека веру в Распятого, и он сам собой придёт к нам и склонится к ногам сатаны-победителя... Политическое значение Рима понято нашими вождями. И потому "вечный город" христиан принадлежит нам уже больше чем наполовину. Но, захватывая Рим, масонство позабыло значение русского православия, которое несравненно опасней католичества. Русский народ побеждал всех, побеждал вопреки всякому вероятию, вопреки всякой возможности, потому что народ этот всё ещё верит и молится, потому что на помощь верующим слетаются из неведомых обителей непобедимые силы, сияние которых заставляет падать ниц нас, слуг Люцифера, разгоняет бестелесных духов зла... Берегитесь православия, берегитесь России! Создавая политическую коалицию против неё, поймите прежде всего необходимость разрушить союз России с религией и вытравить веру из сердца русского народа. Тогда враг наш отвергнется от России, и силы неба перестанут защищать её. Тогда только победит повелитель наш, царство которого на земле.13
С высоко поднятыми руками, простёртыми к чёрному занавесу, стоял страшный старик с блестящими глазами и оскаленными жёлтыми зубами, придающими ему вид хищного зверя. Он был настоящим воплощением зла, чёрным жрецом сатаны, страшным врагом правды и света. И, как бы в ответ на его призыв, из неведомой глубины раздался слабый удар грома, и земля шевельнулась под ногами сидящих. С тихим звоном дрогнули многочисленные лампады, висящие на золотых цепочках перед чёрным занавесом, на котором внезапно вспыхнули огнем неведомые письмена.
Дрожь ужаса пробежала по телу ни во что не верующего анархиста. Графиня Малка закрыла лицо руками, не смея пошевельнуться. Китаец упал ниц перед занавесом, остальные сложили руки как на молитву. Феррера сделал шаг вперёд к таинственному занавесу и остановился, как бы окаменев, удержанный невидимой силой. Даже лорд Дженнер опустил глаза, не смея взглянуть на пылающие буквы непонятной надписи.
И только столетний раввин громко и отчётливо прочёл древнееврейские письмена, которые колебались и дрожали разноцветными огнями:
- "Гибель христианству... Гибель православию... Гибель России!.. Да погибнет... погибнет... погибнет"!.. - воскликнул он гробовым голосом, потрясая поднятыми руками, и трижды повторили присутствующие чудовищное пожелание, вслед за которым огненные буквы бесследно исчезли.
Вздох облегчения вырвался из груди каждого. Все снова заняли свои места, с почтительным страхом глядя на старого фанатика, который внезапно откинулся на спинку кресла, побеждённый усталостью или волнением. Его сверкающие глаза потухли и полузакрылись, а костлявые пальцы бессильно упали на колени. Более чем когда-либо он походил на труп, который позабыли похоронить своевременно.
Вместо него заговорил Борух ледяным тоном адской ненависти:
- Товарищи посвящённые! Вы видели, насколько прав был мой премудрый учитель: слова его подтверждены Тем, кто никогда не ошибается. Очевидно, мы должны обратить величайшее внимание на борьбу с христианством и особенно с православием. Золото и печать помогут нам в этом случае. При помощи денег мы наводним все государства, и в особенности Россию, книгами, газетами, журналами, проповедующими в разных формах одно и то же: сначала неверие и отрицание, неуважение к церкви, а затем и презрение к ней. Людей для этой проповеди среди евреев найдется в достаточном числе. Но надобно все же пользоваться услугами слепых и глупых гоимов. В России они помогут нам, как помогли во Франции сто лет назад пресловутые энциклопедисты. Вольтер - француз и христианин - сделал больше для уничтожения религии во Франции, чем все великие гении Израиля, вместе взятые. Лев Толстой, русский и христианин, давно уже работает для нас. Христианские писатели губят свою родину, воображая, что делают великое дело. Франция настолько порабощена нами, что мы можем уже приступить в ней к открытому гонению христианства. Под видом отделения церкви от государства уже решено приравнять церковь к циркам, кафешантанам, а затем и воспретить законом всякое христианское богослужение. Пожалуй, провести даже обязательное воспитание детей в атеизме. Наши масоны, составляющие правительство Франции, проведут всё, что нужно. Но в России ещё далеко до этого. Там мы принуждены работать осторожней, пользуясь раздорами наших врагов, вечные ссоры которых всегда были нашим лучшим оружием. Распространяя всевозможные секты, христианские по названию, но враждебные церкви православной, мы добьёмся большего, чем открытым походом против религии. Необходимо также внести разврат в русскую духовную среду, хотя это кажется мне нелегким...
Графиня Малка поднялась с места и произнесла: - Вы ошибаетесь, товарищ. Сделать это весьма возможно. Припомните, что русская высшая школа издавна щеголяет своим "свободомыслием". Благодаря тому, что большинство профессоров высших школ почти поголовно атеисты и революционеры в душе, то есть, в сущности, "наши", нетрудно будет наладить образование и духовных школ на либеральный университетский лад. А тогда вновь выпускаемые попы будут атеистами. Зная русских людей и их безумное увлечение словами, я смею уверить вас, что от русских властей нетрудно добиться чего угодно, жонглируя фразами, издавна имевшими решающее значение для русской интеллигенции. "Либерализм и отсталость, прогрессивность и реакция, альтруизм и обскурантизм", - вот пугала и приманки для русских сановников, даже самых умных и благонамеренных. Пугая призраком "отсталости и реакции", заманивая словами "прогресс и гуманность", можно умнейших русских провести за нос вплоть до дверей синагоги. У нас же, действительно, есть могучий помощник, Лев Толстой, давно уже направивший свой великий талант по нужному нам пути. С помощью Толстого мы добьёмся воцарения полного безбожия в интеллигенции, с помощью же различных раскольников достигнем уничтожения авторитета церкви в народной среде!
- Остальное доделает японская война, - докончил Гершуни, сверкая глазами.
Феррера задумчиво чертил что-то на листе бумаги.
- А я постараюсь показать вам пример того, к чему ведёт применение этих мер, - заметил он, улыбаясь поистине сатанистской улыбкой.
Старик-цадик сидел всё так же неподвижно, только губы его слегка зашевелились, произнося отрывочные слова, к которым все прислушивались, как к откровениям могучего чародея. Страшные слова срывались медленно, чуть слышно, открывая безграничные картины безмерных ужасов:
- Крови... крови... Больше крови... Пьющий кровь врага торжествует над ним. Стоны... муки... слезы приятны богу нашему. Он заплатит за них силой, славой и могуществом... Кровью зальём огонь веры христианской!..
Мрачное молчание было ответом на страшные слова старого фанатика, дрожащие руки которого сжимались и разжимались, точно длинные когти кровожадной хищной птицы...
III. Масонская пропаганда
Газет на Мартинике было много. Не считая официального "Журнала Мартиники", защищавшего интересы белых плантаторов и потому считавшегося "клерикальным и реакционным", в одном Сен-Пьере издавалось четыре прогрессивных, или республиканских, листков. Все они редактировались и составлялись почти исключительно "цветными" писателями и проводили частью радикальные, частью социалистические теории. Причём и те, и другие одинаково почтительно говорили о масонах и масонстве. Существовал, наконец, ещё один, специально "салонный" журнал, называвшийся "Набат" и издававшийся г-ном Бержерок, - негром-журналистом, талантливым, злым и остроумным памфлетистом, которого одинаково ненавидело и боялось как белое, так и цветное общество Сен-Пьера. Его остроумные стишки немедленно делались достоянием беспечной негритянской уличной черни, привыкшей всякое "событие" города превращать в сатирические куплеты, с наивной дерзостью распевавшиеся под окнами высмеиваемых и громогласно, иногда целым хором, повторялись на улицах в глаза задетым в продолжении двух-трёх дней, пока новое "событие", подчас ещё более пустое, не давало повода к новым куплетам, заставлявшим забыть прошлое. Само собой разумеется, большинство куплетов сочинялось для того, чтобы так или иначе уколоть тщеславие и гордость "потомков рабовладельцев". Впрочем, и белые не оставались в долгу. В своих газетах, как и в своём обществе, они жестоко издевались над всеми теми, у кого "были родные на негритянском берегу Африки".
Лорд Дженнер, признавшись своей возлюбленной в принадлежности к "великому" союзу "свободных каменщиков", постепенно раскрывал перед её глазами цели масонства, а также способы его деятельности. Разумеется, при этом Гермина узнавала только показную роль международного масонства, ту, о которой сообщают в печатных отчётах всей Франции и всему миру. Правда, и в этих печатных протоколах ежегодных "конвентов", то есть собраний представителей бесчисленных лож "Великого Востока" Франции, бесцеремонно распространяемых официальными масонскими журналами, встречаются вещи, способные наполнить отвращением и ужасом душу женщины, воспитанной в христианстве. Но где же было Гермине, воспитанной вне всякой религии, разобрать масонскую отраву, так искусно спрятанную под цветами красноречия. В конце концов Гермина совершенно искренне уверовала в "высокую гуманность" масонства и в "бескорыстную самоотверженность" масонов так же, как и в "нравственную чистоту философии" этой ужасной богоборческой секты. Уверовав же во всё это, она с гордостью принялась помогать распространению "великих истин" масонства, которые должны были, по уверениям лорда Дженнера, "очистить человечество от всех суеверий", закравшихся с течением времени во все религии. Этим подготовлялось "воцарение единой истинной веры", долженствующей сменить бесчисленные "секты", забывающие во взаимных спорах служение "единому истинному богу"...
Имя этого "масонского бога", конечно, не упоминалось в беседах лорда Дженнера с Герминой, так же, как и в так называемых "белых собраниях", устраиваемых французскими масонскими ложами в Сен-Пьере.
Цель этих "белых собраний" - лишний раз выказать адское искусство масонов. Недаром они пели в тайных заседаниях своих лож знаменитый гимн, оканчивающийся припевом:
"Pour ecraser l'infame,
Qui se, croit triomphan,
Enlevons lui la femme,
Enlevons lui l'enfant..."
"Чтобы восторжествовать над гнусным врагом,
Мнящим себя всепобеждающим,
Отнимем у него сердце женщины,
Отнимем у него душу ребёнка..."
Надо ли прибавлять, что под именем "гнусного врага" подразумевалась Церковь Христова.
Но даже громадное большинство посвящённых первых трёх степеней не подозревало истинных целей и настоящего значения масонства. Для "учеников" у братьев свободных каменщиков существовали особенные показные ритуалы, приноровлённые к пониманию честных людей, ещё не окончательно развращенных слугами сатаны, и долженствующие не отпугивать робких и совестливых, а постепенно и незаметно отучать их сперва от нравственности, затем от церкви и, наконец, от веры в Бога Истинна...
В Сен-Пьере, как и во всех французских колониях, давно уже существовали масонские ложи. Их было четыре, сообразно четырем главным группам, на которые распадалось население города и колонии. Все эти ложи относились к "Великому Востоку Франции", ныне уже окончательно закрепостившему несчастную республику.
Масонство раскидывало свои ужасные цепкие разветвления, готовые запутать все государства и народы, высасывая из них жизненную силу подобно тому, как осьминог высасывает кровь из каждого живого организма, к которому присосались страшные его лапы, вооружённые многими сотнями живых воздушных насосов в виде бородавкообразных присосков.
Старейшая главная масонская ложа в Сен-Пьере называлась "Белым Космосом", в честь знаменитой парижской ложи этого имени, усиленно занимающейся насаждением масонства и революции в России. "Космос" Сен-Пьера набирался исключительно из "белых" и объединял почти всю местную аристократию. Членами ложи было громадное большинство старых плантаторов - потомков древних французских выходцев, преимущественно дворян. В ложу входили и почти все вновь поселившиеся на Мартинике белые, без различия национальностей и вероисповедания, ибо в официальной программе масонства значится "глубокое уважение ко всем религиям и полнейшая свобода совести". К этой же ложе принадлежали и чиновники, посылаемые из метрополии, а также значительная часть офицеров гарнизонных войск и судов эскадры Атлантического океана, из которой набирались стационеры для Мартиники. Были между этими офицерами и метисы, давно уже поставлявшие солдат, и особенно матросов в армию и флот третьей французской республики. Впрочем, распорядители (тайные и явные) ложи "Космос" с редким тактом умели избегать конфликтов, искусно направляя "цветных" братьев, какое бы выдающееся положение они ни занимали в частной жизни, в другую ложу, менее "белую". "Космос" же оставался отделением знаменитого сен-пьерского клуба "Горностай", к которому принадлежала вся местная аристократия и в который принимались исключительно чистокровные представители белой расы.
Подобно тому, как рядом с клубом "Горностай" находился второй клуб "Креолов Мартиники", устроенный цветной аристократией колонии в пику белой, так и рядом с ложей сен-пьерского "Космоса" находилась вторая масонская ложа "Прав человека", в которой неизмеримое большинство членов были метисы всех степеней и оттенков. Однако здесь, так же, как и в клубе "Креолов Мартиники", принимались и белые, щеголяющие либерализмом своих убеждений и широкой терпимостью, то есть, попросту говоря, люди, не связанные местными предрассудками - иностранцы или приезжие из Европы.
К числу этих "либералов" принадлежал и лорд Дженнер, принятый с распростёртыми объятиями в клубе белых и с почтительной благодарностью в клуб цветных аристократов. Ему, как сыну страны, известной своим старинным либерализмом, прощалась даже дружба с цветными общественными деятелями.
Третья ложа называлась "Liberte civile" ("Гражданская свобода") и наполнялась исключительно неграми. Здесь не только бледнолицые квартероны играли роль аристократов, но и жёлтые мулаты корчили презрительные гримасы, окидывая глазами чёрные, как хорошо лакированный сапог, лица большинства братьев-франкмасонов.
Наконец, четвёртая и последняя ложа была в то же время как бы клубом социал-демократов, почему и называлась "Братством мира". Здесь происходило слияние всех классов и цветов. Рядом с неграми, работающими на плантациях, членами её были и белые рабочие, прибывшие из Парижа и насквозь пропитанные учениями социализма, радикализма и демократии... Эта последняя ложа была самой многочисленной и имела огромное влияние при выборах. Кроме того, здесь обсуждались и объявлялись стачки, забастовки, бойкоты - цветочки революционного дерева, насаждённого иудеями и масонами, которые щедро поливают его кровью христианских народов во славу сатаны.
Согласно древнему ритуалу "Великого Востока", женщины не допускаются в ложи... Но дальновидные и прозорливые вожди масонства давно уже стремятся найти какой-либо способ овладеть душой женщины, всё ещё остающейся повсюду опорой Церкви Христовой, хранительницей веры и нравственности, не допускающей погаснуть огню чести и благочестия в семье и детях, которых так усердно вырывают из семьи искусные развратители.
Стремление овладеть женщиной сказывается даже в печатных отчётах о заседаниях "великого конвента" французских лож, в которых давно уже начались бесконечные прения по этому вопросу. Результатом этих прений было решение: "покуда" подготовлять женщину к восприятию масонских идей осторожно и незаметно, устраивая "лицеи" для молодых девушек, где они воспитывались бы по тщательно выработанной программе, подготовляющей новый класс масонских жён и матерей. Решено было также распространить между ними сведения о "масонских таинствах", взамен таинств христианских, - для того, чтобы женщины менее чувствовали удаление от церкви. Наконец, предпринято было устройство "белых" масонских женских "мастерских" наряду с обычными мужскими ложами.
Особый успех имели во Франции и на Мартинике "белые собрания", программы которых составлялись чрезвычайно искусно. В сущности, это были самые обыкновенные семейно-увеселительные сборища, сдобренные большой порцией масонской отравы. На эти вечеринки вход был по билетам, всегда бесплатным и щедро раздаваемым. Посетительницы находили вполне приличную и даже изящную обстановку, гораздо богаче той, среди которой они обыкновенно жили. Здесь читались популярные доклады из различных областей современной науки, чрезвычайно умно и интересно составленные. Тут же, конечно, восхвалялись добродетели и спасительность масонства. Затем наступала очередь музыки и пения, и всё заканчивалось танцами, во время которых подавали конфеты и фрукты, холодную закуску и прохладительные напитки. Словом, делалось всё для того, чтобы приохотить женщин, и особенно молодых девушек, к масонским собраниям.
А так как француженки вообще, а креолки в особенности - страстные любительницы танцев, то "белые собрания" имели значительный успех. Программы вечеров были составлены так ловко, что прославление масонства не отпугивало даже верующих христиан. О семье масоны отзывались с величайшим уважением, восхваляя добродетель жён и матерей, и провозглашали семью "краеугольным камнем" общества и государственности.
Правда, наряду с этими восхвалениями проскальзывало соболезнование о бедных "страдалицах", принуждённых, по причине супружества, быть матерями "слишком многочисленных" детей. Но намеки "согласовать любовь и свободу, супружество и красоту путём самоограничения" и малочисленности детей, были так тщательно замаскированы целым букетом звучных фраз, что их замечали только те, кто хотел заметить. Чистые же души действительно честных женщин и девушек хотя и слышали, но не понимали наглой проповеди отвратительного мальтузианства, превращающего таинство брака и семейную жизнь в узаконенный разврат.
Когда же успех "белых собраний" был обеспечен, их стали устраивать в воскресенье по утрам, или по вечерам накануне праздников, с расчётом, чтобы эти собрания совпадали с часами богослужения, что заставляло посетительниц выбирать между церковью и удовольствием.
К приезду Гермины эти "белые собрания" были уже привычными явлениями, но всё же посещались только мелкой буржуазией и преимущественно цветными женщинами. Дамы белой аристократии всё ещё чуждались увеселений, устраиваемых масонскими ложами, против которых открыто выступало и не без успеха боролось местное духовенство. Гермина, руководимая лордом Дженнером, сумела быстро ввести в моду эти собрания, увлекая туда за собой своих многочисленных поклонников и друзей, - сначала мужчин, а затем постепенно и женщин.
Дольше всех сопротивлялась общему увлечению семья маркиза Бессон-де-Риб. Но прелестная "немецкая графиня" сумела подружиться с молодыми дамами настолько, что они довольно скоро стали на многое смотреть её глазами, в том числе и на "нравственное значение" масонства, и на "безвредность" "интересных и поучительных" "белых собраний".
Появление молодых дам семейства Бессон-де-Риб на особенно торжественном "белом собрании", устроенном в часы, когда не было богослужений (для того, чтобы не напугать старой маркизы Маргариты, набожность которой была всем известна) - было громадным торжеством для сен-пьерского масонства. За этот успех стараний Гермины лорд Дженнер наградил её нежным поцелуем... Чего бы ни сделала бедняжка за такую награду!..
Маркиза Маргарита Бессон-де-Сен-Риб, гордая, недоверчивая и благочестивая, быть может, менее легко и быстро приняла бы молодую иностранку, Бог весть откуда появившуюся в Сен-Пьере, в число интимных друзей своего дома и подруг своих дочерей, если бы не брак юного маркиза Роберта, вызвавший массу толков и бывший сам по себе уже "революционным шагом" по понятиям белой аристократии Мартиники.
Молодой маркиз Рауль отличался от своего отца Шарля, как огонь от воды. Отец его был скромная нерешительная натура. Женившись, маркиз Рене прожил целых двадцать лет со своей женой тихо, мирно и счастливо; покорно переносил он тяжесть потери своих детей и, наконец, смерть своей любимой старшей дочери, леди Лючии Дженнер, скончавшейся после трёх лет супружества...

<<

стр. 2
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>