<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

Наумова, то можно сказать, что менеджмент России имеет явно «немецкие» черты, тогда
как «литературный образ» русского скорее отражает японский характер. В индексе
дистанции власти расхождения в значениях по Хофстеду и Наумову наиболее
существенны. При этом если ориентироваться на меньшее значение показателя, можно
сказать, что «культ подчиненности» все же более сильно развит у японцев, тогда как, и
русские, и американцы, и немцы скорее попадают в одну группу, для представителей
которой это качество выражено умеренно. Если же считать более правдоподобным
значение по Хофстеду, то «равным» россиянам не оказывается никого.
Значение «90» — это практически стопроцентная подчиненность жизни социума
власти. С одной стороны, цифра кажется неправдоподобной. Однако при ближайшем
рассмотрении оказывается, что для этой цифры уже есть объяснение, предложенное Ю.С.
Пивоваровым и А.И. Фурсовым в рамках их концепции русской истории, которую мы
комментировали выше, в предыдущем разделе. Здесь добавим следующее примечательное
суждение этих авторов: «В обществе, где нет частной собственности, и где власть — все,
даже паспортистка или участковый, не говоря уже о начальнике ЖЭКа или школьном
директоре, выступают как представители властной группы. Порядка 40—50 % населения
СССР были так или иначе, прямо или косвенно, постоянно или ситуационно вовлечены во
власть...
С коммунизмом Власть оказалась как бы размазанной по России. Во власть впервые
была включена Популяция — население, народ, продемонстрировавший невиданную
жестокость по отношению к самому себе» [Пивоваров, Фурсов 2001, с. 47].
Некоторые данные о качествах русских в сравнении с представителями ряда других
народов представлены в исследованиях, проведенных на основе еще одной известной
методики — психологического теста MMPI (миннесотского многофакторного личностного
опросника). В данном случае мы по-прежнему остановимся на двух наиболее изученных и
полярных по этическим нормам, поведенческим стандартам, религиозным установкам и т.
д. национальных культурах — американской и японской.
Вот как выглядят выводы, сделанные автором русского адаптированного варианта
MMPI Л.Н. Собчик. Японцы в большинстве своем отличаются высоким уровнем
самосознания, выраженным чувством коллективизма и ответственности, конформностью
установок и, в целом, представляют конформную и социально податливую группу. Они
рассудочны и пессимистичны. Сложный баланс между эгоцентрическими побуждениями и
социальными требованиями у них реализуется в пользу социума, с проявлением
выраженной готовности к отказу от самореализации, что, естественно, повышает уровень
тревожности и склонности к пониженному настроению [Собчик 1997, с. 88, 385].
Сравнительный анализ психологического «профиля» американской и русской наций
свидетельствует о том, что американцы более рациональны и менее эмоциональны, менее
фрустрированы, более прагматичны. Они, как правило, не склонны к идеализации, в меру
общительны, формальны в контактах, не отличаются излишней сентиментальностью.
Русские же гиперэмоциональны, иррациональны, значительно в своей массе
фрустрированы, склонны к идеализации, сентиментальны, расточительны, в общении
проявляют полярные тенденции от любви до ненависти.
«Средний русский» самобытен, интуитивен, богат творческой выдумкой, отличается
некоторой безалаберностью, вспыльчив, но не злобив, испытывает склонность к
обсуждению разных проблем без серьезных попыток на практике реализовать свои
фантазии, не доволен жизнью, но как истинный фаталист ничего менять не намерен; он
готов бунтовать на уровне застолья или кухонных разговоров, но всерьез что-либо
предпринимать ленится или опасается. Он растрачивает себя больше эмоциями, чем
поступками, больше переживаниями, песнями, танцами, пьянками, чем хорошо
спланированным предпринимательством, хозяйствованием, политической
организованностью» [Собчик 1997, с. 386—387].
Следует обратить внимание и на другие качества русских, выявленные в
психологических исследованиях. К их числу можно отнести склонность к ценностно-
рациональным или даже иррациональным критериям в формировании круга общения,
мотивации и оценках деятельности; прочность традиций и ритуальность поведения;
выраженную склонность следовать за неформальным лидером (авторитетом). Однако
наиболее интересным представляется подробно рассмотренное в книге К. Касьяновой «О
русском национальном характере» (1994) свойство русского психологического типа
совмещать в себе полярные качества — высокую способность к самоконтролю
(завышенные показатели по шкале «репрессия» в методике MMPI) и ее противоположность
— эмоциональную незрелость (одноименная шкала в той же методике).
Для русских, с одной стороны, характерна высокая способность к самоконтролю,
вплоть до самоподавления (расхождение значений по шкале, идентифицирующей это
качество по российской и американской выборкам, составляет 20 % всей величины шкалы,
причем для русских имеют место более высокие значения этого показателя). С другой
стороны, например, можно выделить такое качество как «эмоциональная
невоспитанность», когда не человек владеет эмоциями, а они им. Придя в состояние гнева
или веселости, он становится совершенно «безудержным», и всякие попытки остановить
его вызывают только новые всплески разбушевавшихся чувств. Показатель
«эмоциональной невоспитанности» у русских заметно выше, чем у американцев, и это
превышение составляет примерно 13,5 % всей соответствующей шкалы [Касьянова 1994].
Одинаково яркая выраженность двух полярных качеств подтверждает выводы, сделанные
Собчик на основе данных 1973 г., что свидетельствует об устойчивости этой особенности
архетипа.
Образ русского человека как делового партнера выглядит достаточно своеобразным,
если сравнивать с образами представителей не только неевропейского, но и
западноевропейского ареала. В этом контексте рассматривает русских как деловых
партнеров крупный специалист по сравнительному менеджменту Р.Д. Льюис. Факторами
основных черт русского характера он называет многие столетия «безжалостного
авторитарного режима», «необъятные просторы» и «неизменную суровость климата
России». Каждый из этих факторов, по мнению Льюиса, по-своему сказался на характере
поведение в труде. Так, суровый климат привел к привычности неравномерных темпов
работы и в то же время к упорству в труде. Он подчеркивает, что «и царскому, и
советскому режиму легко было управлять людьми благодаря тому, что они были склонны к
коллективизму, покорности, самопожертвованию, терпению» [Льюис 1999, с. 317]. Свои
аналитические конструкты Льюис свел в единую схему, в которой сопоставил черты
русских и американцев как деловых партнеров (схема 1).

Схема 1. Горизонты США / России
Японская
вежливость, французская Власть
Власть Г
"протокольность", азиатская распределяется
распределяется
О
Г Нельзя
двусмысленность сверху вниз
снизу вверх
Р
добиваться
О Коллективизм
Индивидуализм
Этика успеха за счет И
Консенсус
Несходство взглядов
Р успеха других Европейские и
Западноевропейские З
И Грубоватость речи, азиатские корни
корни
О
экспансионисты, гостеприимны,
З
любовь к технологии, неприятие Н
О аристократов, великодержавны,
Т
Н полиэтничны, мессианство, дух
"раздвижения границ", мышление
Т Осторожны
Готовность
Р
"с размахом" Контроль
рисковать
О
государства над
Прагматики Эмоциональность -
Экономика основана
С С
экономикой
это достоинство
на частном секторе
Ш Централизованная
Граждане имеют С
Язык дипломатов, власть
свободу действий
А И
европейский формализм Пессимисты
Оптимисты
И


Источник: [Льюис 1999].

Итак, как показывает итоговая схема, русские и американцы имеют много общего.
«Оба народа с подозрением относятся к аристократам и неудобно чувствуют себя (даже
сегодня), когда слышат изысканную речь некоторых европейских народов. Простота
завоевывает друзей и в Уичито, и в Екатеринбурге. Обе нации, как и французы, мыслят
масштабно и считают, что на их долю выпала важная мессианская роль в международных
делах» [Льюис 1999, с. 320].
Вместе с тем, есть существенные различия, связанные с историческими корнями
культур. Видение Льюисом русских нельзя назвать ни негативным, ни позитивным.
Итоговый вывод автора состоит в утверждении, что американцам с русскими вполне
можно иметь дело, нужно только уметь подобрать ключ к их характеру: «Российские
ценности глубоко человечны, их герои универсально аутентичны, их внешние проявления
и символы полны артистизма и эстетики. Для того чтобы преуспеть в отношениях с
россиянами, нужно четко держать в своем сознании эти качества, вместо того чтобы
уделять слишком много внимания загадочным и парадоксальным аспектам их поведения и
их современным установкам» [Льюис 1999, с. 326].
Кэтрин Дж. Бейкер восполняет суждения Льюиса своими наблюдениями —
результатом собственного длительного опыта. По ее мнению, «имеется ряд ключевых
различий в том, как многие американцы и русские подходят к взаимоотношениям.
Американцы склонны к значительной открытости и доверию в новых отношениях — до
тех пор, пока другой человек не сделает нечто, что разочарует их или предаст их доверие.
Русские же склонны к большей осторожности и оценивают каждый шаг, прежде чем
убедятся, что на другого человека можно полностью положиться. Американцы склонны
основывать свои рабочие отношения на целесообразности: что является наиболее удобным,
кто имеет необходимые навыки, контакты и ресурсы, кто может участвовать в проекте.
Русские склонны заводить дружбу на основе совместно разделяемых принципов,
ценностей и взглядов, равно как и межличностного комфорта. При советской системе
умение достичь согласия с властями и найти подход к ним значили больше в рабочих
отношениях, чем компетентность. Сейчас, конечно, российское общество находится в
состоянии непрерывного изменения, являя множество вариаций в качестве рабочих
взаимоотношений» [Бейкер 1996, с. 8—10].
Опыт национального самоанализа
Одним из наименее изученных и, вместе с тем, наиболее информативным источником
знаний о национальной экономической культуре является народный фольклор. Попробуем
реконструировать экономический контекст этого специфического пласта русской народной
культуры.
Представления об успехе были проанализированы В. Иваницким [Иваницкий 1997]. Он
пишет, что «успех и удача этимологически не равны. Удача либо есть, либо нет (в корне —
«дать», сравни — «само далось»). Успех же в поле языка связан со сроком (сравни
«поспеть», «спелый»), что указывает либо на зрелость, то есть возраст, в котором общество
«разрешает» успех, либо ... на умение быть расторопным, первым при раздаче благ.
Мгновенные действия при предоставляющейся возможности — очень по-нашему. “Во всем
упреждать!” (Петр I, Суворов). “Промедление смерти подобно!” (Ленин). “Удача нахрап
любит” (народное) — пока другие раскачиваются, отчаянная голова снимает пенки. ... Так
что, если есть вакансия или «маза» — лети со всех ног, а то все разберут...» [Иваницкий
1997, с. 127]. В качестве иллюстрации здесь интересно привести одно издревле
распространенное в народе убеждение, заключающееся в том, что якобы, верхний слой
святой воды — более сильный: «...Всякий спешит зачерпнуть воды прежде других,
вследствие чего нарушается церковное благочиние криками и перебранкой, невообразимой
суетней и толкотней, как на любом базаре» [Иваницкий 1997, с. 127]. Так вырисовывается
один из двух основных акцентированных в русской культуре каналов достижения успеха
— «маза», которую надо успеть «урвать», оказавшись в нужное время в нужном месте.
Но можно и никуда не бежать, поскольку существует второй вариант — «удача». Это
пассивный способ достижения результата — обычно посредством везения или чуда. Он
также глубоко укоренен в сказках и пословицах. Его суть емко выражается в двух
следующих пословицах: «Дурак спит, а счастье в головах лежит» или «На тихого Бог
нанесет, резвенький сам набежит». Например, когда герой сказки хочет сделать деньги из
воздуха, ему на помощь приходит «неразменный пятак». В народном фольклоре
«экономический агент» второго типа персонифицирован в образе Емели или Ивана-дурака.
Автор другого, не менее интересного исследования экономического контекста русского
народного фольклора, В.И. Верховин, акцентирует особое внимание на тех моделях
экономического поведения, которые отражают преломление в русской культуре основных
механизмов и институтов рыночного обмена [Верховин 2001, с. 106—124]. В своем
исследовании он обращается к поиску и интерпретации рационального содержания
пословиц и поговорок, собранных В. Далем в середине XIX в.
Отметим некоторые, наиболее интересные, с нашей точки зрения, выводы этой работы.
Так, например, весьма сложную структуру имеет в народном фольклоре идея
собственности. Но наиболее ярко в этой структуре представлены два компонента: 1)
недостаточность традиционных и институциональных механизмов защиты прав
собственности («Запор да замок — святое дело») и 2) дуализм в отношении к чужому
имуществу — пренебрежение, с одной стороны, и ответственность, с другой (сравни: «На
чужие деньги запоем пьем» и «Чужое добро страхом обгорожено») [Верховин 2001, с. 109].
Четкое выражение в фольклоре находят элементы маржинализма, которые, как
оказывается, воплотились в пословицах и поговорках намного раньше, чем вошли в
научный оборот и стали краеугольным камнем современных экономический теорий и
концепций. [Верховин 2001, с.116] Например, действия и решения по оценке стоимости
благ в народном фольклоре крайне наглядны и ярки: «Чего нет, то дорого, чего много — то
дешево», «Нужда цены не ждет», «Товар полюбится, ум расступится».
Значительный интерес представляет отражение в фольклоре принципов
перераспределения (обмена) и, в особенности, нелегальные каналы редистрибуции.
Нелегальная редистрибуция богата множеством технологий и способов изъятия
экономических ценностей у их владельцев. В основе их лежит (кроме известных силовых
методов) использование некомпетентности одной из сторон социально-экономического
обмена: «В душу вьется, а в карман лезет», «Лясы точит, да людей морочит» и т. д. В
народном фольклоре предается осмеянию и санкциям не только активная сторона
редистрибутивных отношений, но и пассивная: «Кто украл — у того один грех; у кого
украли – десять».
Таким образом, в отличие от православной этики, которая, как мы помним, не дает
никаких рекомендаций по поводу решения мирских проблем, сказки и пословицы,
напротив, дают прямое руководство к действию. Верховин подчеркивает, что в народном
фольклоре «…заложены тонкие нюансы товарного обмена, такие наблюдения и смысловые
обобщения, которые в большей степени свойственны мышлению и опыту людей, занятых в
этой области профессионально». [Верховин 2001, с. 111]
Итак, как показывает анализ, русскую культуру нельзя обвинить в экономической
непрактичности или непродуктивности. Народный фольклор демонстрирует способность
культуры компенсировать недостаточность предписаний православной этики в области
хозяйственной практики посредством выработки иных, иногда авантюристических
рецептов действий, но, тем не менее, базирующихся на четком понимании экономических
принципов.
Мы полагаем, что проблема русской экономической культуры состоит не в
«порочности» каких-либо конкретных ее качеств, и не в слабой выраженности в ней тех
или иных свойств, которые принципиально важны в современной капиталистической
экономике. Проблема в значительной степени связана с тем, что весь этот культурный
арсенал не может быть использован одинаково эффективно в различных направлениях
экономического строительства — можно предположить, что русская национальная
культура сформировала экономико-культурное пространство, не обладающее свойством
«изотропности». Действительно, «сверхрезультат» обычно достигался в некоторых
избранных направлениях, которые объявлялись приоритетными, при этом другие
направления стагнировали на протяжении жизни поколений. В этом контексте совершенно
справедливым можно считать следующее замечание Светланы Лурье: «Принято считать,
что немцы любят порядок, а русские — нет. Думаю, что это утверждение нельзя доказать.
Опрос покажет, что в одинаковых социальных слоях и у немцев, и у русских любовь к
порядку примерно одинаковая. Вопрос в том, какие сферы жизни народ упорядочивает, а
какие нет» [Лурье 1994, с. 53]. И суть в данном случае состоит не столько в том, какие
сферы деятельности финансируются, а какие нет, сколько в том, какие из них
артикулируются культурой, а какие оставляют людей равнодушными. В социально-
экономическом развитии России может быть выделено достаточно устойчиво
сохраняющееся направление, в котором русская экономическая культура работает
наименее эффективно.
Впервые эта мысль была сформулирована Н.О. Лосским, отметившим характерное для
русских явление, которое было им названо «безразличием к средней области культуры».
Вот что он понимал под этим явлением: «...материальная культура стоит в России на
низком уровне развития. Русский народ до сих пор не овладел грандиозной территорией
своего государства ... даже ... в местах, благоприятных для жизни, очень мало позаботился
русский народ об удобствах для удовлетворения повседневных нужд. ... Бедность,
угнетающая русский народ, ... есть следствие многих условий, длительного крепостного
права, общинного строя крестьян, малого плодородия почвы во многих губерниях,
большой затраты сил государства на защиту от внешних врагов и т. д. Но, кроме
перечисленных условий, бедность в значительной степени есть следствие малого интереса
народа к материальной культуре. Беспечность русского человека выражается в нередко
слышимых “авось”, “небось”, “ничего”» [Лосский 1991, с. 56].
«Средняя область культуры» — это та часть жизненного пространства, которая
начинается за порогом собственного дома и заканчивается там, где начинает проявляться
«государево» дело, задачи национального значения, сфера осуществления мессианских
идей. Это все то, что уже не имеет личного значения, но еще не приобрело значения
национального. Это область «малых дел», элементарных бытовых запросов, отвечая на
которые, Запад и достиг своей современной благоустроенности.
Специфика русского менталитета состоит как раз в том, что ценность успеха в этой
«средней» области для «среднего» русского минимальна. Одно дело — когда надо спасать
нацию, и совсем иное дело — когда надо добротно ремонтировать дороги или обслуживать
покупателя. Именно к такого рода деятельности относится знакомая всем народная фраза:
«работа начинается с большого перекура». Вот как комментирует подобные «провалы»
русской цивилизации известный писатель Анатолий Рыбаков: «Русский человек по своему
менталитету трудолюбив. Все разговоры, что он не умеет работать, — чепуха! Мне
восемьдесят шесть лет, я всю жизнь прожил в России и видел: еще как умеет! И воевать
умеет. Я прошел всю войну. Но русский человек не хочет жить в роскоши» [Интервью
2001]. Желание «жить в роскоши», по крайней мере, никогда не эксплуатировалось в
России с экономической точки зрения, никогда не становилось культурно
акцентированной целью рядовых граждан.
Сам тип мышления был иным. Чтобы разобраться в этом, попробуем проанализировать
высказывание выдающегося русского ученого Д.И. Менделеева. В программной записке
«О первейшей надобности русской промышленности» Д.И. Менделеев писал Александру
III: «Предприимчивости, в промышленных делах неизбежной, довольно у народа, если он
произвел колонизацию беспримерного размера» [Менделеев 1960, с. 69]. Здесь показателен
стиль аргументации — «колонизация беспримерного размера». Может быть, этот аргумент
был использован в письме к царю для наибольшей яркости, а, возможно, просто потому,
что кроме «колонизации» аргументов больше не находилось? Успех в «колонизации»,
успех в «собирании земель» — не единственный ли это вид успеха, достигнутый с опорой
на русский комплекс ценностей?
Действительно, на протяжении русской истории в обществе не существовало
социальных институтов, которые могли бы сформировать экономическую культуру
«срединной» области. Одним из них потенциально могла бы стать религия. Но православие
не интересовалось хозяйственной практикой и не стремилось ее упорядочить посредством
выработки соответствующих норм. Другим институтом, который мог бы сыграть эту роль,
являлось государство. Но оно было занято решением преимущественно макрозадач и
культивировало престижность и важность только областей национального значения.
Область национального экономического быта не представляла для него интереса. Как
следствие, «срединная» область оставалась, с одной стороны, «вне поля действия морали»
и, с другой стороны, вне сферы общественных приоритетов.
В самом деле, ведь и в последующем, в советское время, энтузиазм вызывало лишь
решение крупных державных задач (освоение космоса, создание ракетно-ядерного оружия
и т. д., а не, скажем, строительство пекарен или парикмахерских). Ведь не случайно, что
крупнейшей национально-сплачивающей задачей на огромных отрезках отечественной
истории, особенно после Второй мировой войны, когда Россия стала одной из двух
сверхдержав мира, явилось построение грандиозного научно-производственного
комплекса, доминировавшего в экономике страны, — военно-промышленного комплекса
(ВПК). Задача развития технического образования, построения промышленности, главным
образом — оборонной, доминировала над всеми прочими областями государственного
строительства. Один из ветеранов ВПК, академик Б.Е. Черток вспоминает: «За
десятилетний период — с 1930-го по 1940-й гг., — Советский Союз действительно был
превращен из отсталой аграрной страны в мощную индустриальную державу. ... В почете
были уже не «лирики», а «физики» и «хотя «лирики» ... были весьма известны, но и они
работали на эту же самую задачу…» [Черток 2000, с. 4].
ВПК стал наиболее «упорядоченной» сферой цивилизационного строительства в
индустриальной России. Не удивительно, что, оценивая качества русских работников, мы
вынуждены акцентировать внимание именно на персонале ВПК — средоточии творческих
сил нации на протяжении поколений.
При дальнейшей разработке этой темы мы попытаемся сравнить новые, лишь
развивающиеся на Западе формы труда и организации производства, вызванные
внедрением высоких технологий, с базовыми характеристиками русских работников. При
этом мы будем ориентироваться на те черты, которые едины для всех работников русской
национальности, помня, что внутри этой этнической группы существуют значимые
региональные различия.
Эта задача предполагает предварительный повторный анализ ранее проведенных
одним из нас исследований. Данные о русских рабочих были получены в результате
собственных многолетних изысканий, которые хотя и не полностью корреспондируют с
логикой описания современного производства, но все же дают определенный «портрет»
русских как работников.
Изучение русского рабочего проводилось в рамках двух исследований под
руководством О.И. Шкаратана. Первое из них было проведено по программе «Труд и быт
русского рабочего», реализованной в 1987—1990 гг. Данное исследование имело форму
углубленного интервью (экспертного опроса по формализованной программе) с рабочими
на машиностроительных предприятиях Таллинна, Вологды, Москвы, Обнинска, Курска,
Ташкента, Омска, причем в Таллинне и Ташкенте опрашивались также, соответственно,
эстонцы и узбеки, что давало возможность межэтнического сравнения. В целом «русский
блок» опроса составил 375 человек. Если учесть «точечный» характер проведенного
опроса, то его результаты представительны для всех русских рабочих. Следует отметить,
что опрашивались «перспективные» категории работников: молодые мужчины (до 35 лет),
имеющие среднее и выше образование (что вообще характерно для тех предприятий, на
которых проводилось исследование); работники двух типов профессий: индустриального
(например, токари) и научно-индустриального (например, наладчики станков с ЧПУ)
труда. При выборе рабочих-экспертов учитывался и стаж работы на предприятии: не менее
одного года. Конечно, подобное формирование экспертной группы могло «улучшить»
полученные результаты. Следует, однако, отметить, что они представительны для
достаточно большой категории не люмпенизированного рабочего класса России.
Второе исследование — проведенный в 1990—1991 гг. экспертный опрос управленцев
высокого ранга (Госплан СССР; одно из оборонных министерств) по проблеме «Культура
труда и культура управления в СССР». Выбор экспертов (30 человек) определялся их
квалификацией. Предполагалось, что эксперты, во-первых, должны хорошо знать рабочую
силу нескольких регионов, а во-вторых, занимать такое положение, которое позволяет
абстрагироваться от деталей и мыслить «образами». Основными экспертами, поэтому,
были работники управлений и отделов кадров. Экспертное интервью было строго
формализованным: в заранее подготовленном бланке были помещены списки качеств,
которые эксперты должны были выбрать при характеристике рабочей силы отдельных
регионов. Специально подчеркнем, что наша методика имплицитно базировалась на
принципе сравнения, иными словами, эксперты вынуждены были выбирать такие
характеристики рабочей силы, которые больше развиты у данной этнической
(региональной) группы работников по сравнению с другими. Мы использовали лишь
обобщенные характеристики русской рабочей силы, т. е. те качества культуры труда и
управления, которые присутствуют у всех региональных групп русского народа.
Несколько предварительных замечаний. Со страниц научных и публицистических
изданий на протяжении 1990-х годов прозвучало немало слов о неготовности России
принять технологический вызов современной эпохи, о невосприимчивости экономики
страны к достижениям информационной экономики Запада и, в конечном итоге, об
обреченности России на незавидную роль вечного догоняющего лидеров мировой
цивилизации. Со многими из приводимых в пользу этого положения аргументов нельзя не
согласиться, принимая во внимание семь десятилетий тоталитарного режима и
значительные в своем влиянии «азиатские» черты русской ментальности. Вместе с тем, на
наш взгляд, необходимо проверить гипотезу о наличии в российском обществе
«критической массы» для перехода к современной экономике, основанной на социальном
рыночном хозяйстве и информационных технологиях.
Начиная с 1988—1989 гг., одному из авторов на различных международных встречах
приходилось оппонировать предложениям взять для России в качестве модели развития те
или иные страны, достигшие в последние десятилетия серьезных успехов в экономическом
развитии. В том числе чаще всего назывались страны, принадлежащие к буддийско-
конфуцианскому культурному ареалу. Однако Россия по особенностям культуры,
менталитету большинства населения относится к восточно-христианскому славянскому
ареалу.
Проблема сбора эмпирических данных, раскрывающих творческий, инновационный
потенциал русских работников, заключается в резких разрывах в качестве человеческих
ресурсов между регионами страны и отраслями экономики. В этой связи мы сочли
оправданным сосредоточить свои усилия на исследовании работников военно-
промышленного комплекса (ВПК). И по численности, и по этническому составу (в
подавляющем большинстве — русские) это был тот людской массив, который в
действительности отражал сущностные черты трудовой этики, производственного
поведения и относительно качественного, во всяком случае, адекватного особенностям
объектов управления, менеджмента. Ниже приведены оценки характерных особенностей
русских, работавших на начало 1990-х годов в оборонной промышленности (их трудовое
поведение и установки), полученные на основе анализа материалов опросов экспертов.
Нами эти оценки сведены в трехкомпонентную шкалу: широко распространенные качества
— умеренно распространенные качества — мало распространенные качества (табл. 3).

Таблица 3 Характеристики русского персонала оборонной промышленности (1990—91
гг.)
Широко распространенные Умеренно распространенные Мало распространенные
качества качества качества
Способность к Исполнительность Способность к
интенсивному труду монотонному,
Дисциплинированность,
стереотипному труду
Стремление к совместной, собранность,
коллективной работе организованность
Предпочтение технологий
Чувство причастности к Ответственность за результаты с заданным ритмом
общему делу своего труда
Приверженность
Профессиональная Стремление сделать
индивидуальным формам
универсальность, должностную карьеру,
труда
стремление к совмещению высокая престижность
профессий иерархического роста
Высокий уровень личных
Склонность к Стремление к достижению притязаний, честолюбие
оригинальным решениям, вершин мастерства в
новаторству, профессии
рационализаторской и
Стремление к независимости,
изобретательской
самобытности
деятельности
Способность действовать по
Готовность бескорыстно
обстоятельствам
оказать помощь
Способность к тонкой ручной
Быстрая реакция на смену
работе
обстоятельств
Умение надолго
Склонность к риску
концентрировать внимание,
Готовность подчиниться энергию
неформальному лидеру
Способность к самоконтролю
Предпочтение свободного и контролю над эмоциями в
индивидуального ритма трудных ситуациях
работы
Приверженность
Престижность традиционному, знакомому,
индустриального труда привычному
Неприязнь к «выскочкам», Лояльность к администрации
быстрому карьерному
Чувство гордости за
продвижению
организацию, преданность ей
Склонность надеяться на
вышестоящих и подчиняться
контролю со стороны
начальства

Таким образом, есть серьезные основания предположить, что работники ВПК в своей
массе отличались склонностью к новаторству, оригинальным решениям и
рационализаторству, профессиональной универсальностью, склонностью к риску, быстрой
реакцией на смену обстоятельств и способностью к интенсивному труду, т. е. теми
качествами, которые характеризуют работников-«новаторов» и необходимы для
прорывного экономического развития. Это обстоятельство может внушать наибольший
оптимизм в сложившейся ситуации.
С другой стороны, следует отметить и те качества, которые в меньшей степени
соотносятся с требованиями современной экономики. Например, в число «широко
распространенных качеств» русского работника попадает «неприязнь к “выскочкам”,
быстрому карьерному продвижению». Это еще раз демонстрирует, что достижительно-
индивидуалистические ценности играют в жизни и работе русского человека
незначительную роль. Более того, последние данные исследований ВЦИОМ позволяют
рассматривать эту черту русского характера, во-первых, как постепенно усиливающуюся в
современных условиях и, во-вторых, как имеющую, в некоторой степени, даже негативный
оттенок. Так, за 1994—2000 гг. с 57 до 70 % увеличилась доля тех, кто считает, что «делать
следует все сообща и не терпеть (!) тех, кто ставит себя выше коллектива»[7] [Гудков,
Дубин 2001, с. 15].
Однако, применительно к русским на достижительно-индивидуалистические ценности
расчет, в общем-то, никогда не строили ни исследователи, ни управленцы. Ставку обычно
делали на другой блок качеств. Как отметила в одном из интервью К. Касьянова, хотя
«...наши ценностные системы не мотивируют нас к индивидуальному
предпринимательству, ... коллективными предпринимателями мы всегда были неплохими.
Вспомните русские артели, которые уже в застойный период возродились в виде широко
распространившихся “шабашек”, “рабочих отрядов”» [Еще раз к вопросу 1992, с. 23].
В этой связи полезно обратить внимание на специфическую группу качеств, имеющих,
как показало наше исследование, широкое распространение в массе русских работников.
Такие качества, как «стремление к совместной, коллективной работе», «чувство
причастности к общему делу», «готовность бескорыстно оказать помощь» в соединении со
склонностью «подчиниться неформальному лидеру» образуют, на наш взгляд, достаточно
компактную, обладающую «стилистическим единством» систему традиционных установок
русского работника.
Важные «штрихи» к портрету русского работника добавляют результаты другого
исследования, проведенного среди персонала предприятий ВПК трех городов (табл. 4).

Таблица 4 Оценка рабочими-экспертами различных сторон трудовой деятельности
(1990 г.)
№ Вопрос интервью Москва Курск (%) Обнинск
(%) (%)
1 В работе очень важен определенный 16.9 12.2 28.1
режим работы
2 Отдают предпочтение: 31.1 42.0 17.5
исполнительности творчеству 27.6 26.0 36.8
3 Удовлетворяет вас степень уважения 33.9 37.7 17.2
на работе? («вполне»)
4 Считают неважным степень 16.9 22.0 10.3
собственного участия в управлении
5 Достаточно сильно удовлетворены 22.4 21.6 10.3
работой
6 Готовы взяться за более сложную 27.1 27.5 19.0
работу
7 Считают важным в работе 34.5 28.0 24.1
использовать свои идеи
8 Считают важным в работе развивать 62.7 64.0 39.6
свои способности
9 Считают важным в работе общаться с 55.9 49.0 34.4
другими
10 Имеют значительные контакты в 62.7 52.9 45.6
работе
Примечание. Сводная таблица составлена по результатам опроса экспертов в рамках
проекта «Труд и быт русского рабочего» (См. выше).

Результаты, в частности, показывают, что русские низко ценят строго определенный
режим работы: доля экспертов, считающих, что режим в работе важен, составляет в
среднем по трем городам 19 % (см. п. 1). Группы «новаторов» и «исполнителей» в среде
русских рабочих оказались сравнимы по числу представителей (в каждую группу попало
примерно по 1/3 опрошенных). Столько же экспертов считают необходимым использовать
в работе свои идеи (см. пп. 2 и 7). Следовательно, на российских предприятиях ВПК на
момент опроса существовала достаточно многочисленная группа работников, склонных к
инновационному труду. Таким образом, этот результат подтверждает предположения,
сделанные представителями управленческого звена промышленности, которые отнесли
склонность к новаторству к числу широко распространенных качеств среди русских
рабочих (табл. 3).
Весьма велика (в среднем около 50 %) оказалась доля тех, кто считает важным в работе
общаться с другими, и в действительности имеет значительные контакты внутри
предприятия (см. пп. 9 и 10). Значимость и функциональность этих качеств отмечаются и в
других исследованиях. Так, В.И. Кабалина пишет, что на советских предприятиях
«характерной чертой была многопрофильность умений работника: умение не только
управлять станком, но и его ремонтировать, что в условиях дефицита подчас означало
умение доставать запасные части. Последнее определялось социальными связями
работника на данном предприятии». Кроме того, «важным было умение работать в группе
и налаживать контакты за ее пределами, способность заменить на время отсутствующих
членов группы, так называемая взаимозаменяемость» [Кабалина 1999, с. 25—26].
Очевидно, что работникам «оборонки», прежде всего, присущи качества,
свидетельствующие об их готовности к трудовой деятельности в новых экономических и
технологических условиях. Это касается и квалификационных требований к работнику со
стороны высокотехнологичных, в том числе информационных, производств, и
необходимых личностных качеств рабочей силы, включая способность и «вкус» к работе в
малых фирмах, к каковым относятся так называемые «венчурные», специализирующиеся
на нововведениях, предприятия.
Из приведенных выше данных очевидно, что русский работник вполне может
соответствовать требованиям, предъявляемым к рабочей силе в информационной
экономике. Мы имеем в виду такие требования как: необходимость постоянно овладевать
новыми профессиональными знаниями и навыками; надобность расширения профиля и
профессиональных функций за счет овладения смежными специальностями; коллективная
ответственность персонала за соблюдение технологического процесса и сохранность
оборудования. Однако столь же очевидно, что в ключевых для современной экономики
отраслях, предопределяющих успех наций в конкуренции на мировом рынке
(микроэлектроника, телекоммуникации, биотехнология), Россия существенно отстала.
Сильные позиции она сохраняет в аэрокосмической и ядерной отраслях, а также в ряде
других производств, не столь значимых в информационную эпоху. Поэтому без
активнейшего взаимодействия с корпорациями других стран, естественно, на
взаимовыгодных началах, потенции человеческих ресурсов России не смогут быть
реализованы.
Мы учитываем как многообещающий момент для русского работника тенденцию
мировой экономики к персонификации потребительских свойств изделий, означающую,
что обычные продукты приобретают черты интеллектуальных, сближаются с ними. Этот
уход от модели массового производства к разнообразию изделий, удовлетворяющих
специализированный спрос, который является важнейшей чертой инновационного
развития экономики, находит адекватного себе работника и исполнителя на российском
рынке рабочей силы. К тому же возрастающая роль выпуска производства
интеллектуальных продуктов может расцениваться как благоприятное обстоятельство для
российских «белых воротничков».
О качествах русских как профессионалов можно также судить и по широкому
привлечению специалистов к работе в западных университетах и фирмах. Еще в 1989 г. из
страны выехали 70 тыс. научных работников. По оценке академика А. Андреева, уже к
началу 1993 г. из бывшего СССР на время или навсегда уехало около 40 % физиков-
теоретиков высокого уровня и примерно 12 % физиков-экспериментаторов. На конец 1999
г. приводились данные, что с 1990-го года страну покинули 80 % математиков и 50 %
физиков мирового уровня. Опросы ученых-физиков ведущих научно-исследовательских
центров России показали, что фактически четверо из пяти молодых ученых в возрасте до
30 лет ориентированы на отъезд. Как и предсказывали эксперты, среди эмигрантов
преобладали представители уникальных профессий, люди высокой и очень высокой
квалификации. По данным паспортно-визового управления МВД РФ, в 1992—1996 гг.
выезд за рубеж специалистов в сфере науки и высшего образования составил в среднем
около 5 тыс. человек, как правило, самых квалифицированных и перспективных научных
работников в возрасте 30—40 лет. Ресурс эмиграции этих категорий специалистов во
многом исчерпан. Тем не менее, по прогнозам, в ближайшие годы ежегодные потери
составят 200—300 ученых, имеющих передовые разработки в таких ключевых областях,
как программное обеспечение ЭВМ, прикладная математика, производство композитных
материалов, создание новых медикаментов.
Можно оценить отъезд из страны специалистов в подобном масштабе как
национальную катастрофу. По методике ООН, затраты и упущенная выгода от эмиграции
одного специалиста с высшим образованием, ученой степенью составляет 300 тыс. долл.
Не сложно представить, что потери России составляют десятки млрд. долл. Речь идет и о
военно-стратегических потерях. По оценке экспертов, около 8 тыс. российских ученых
задействованы (на 1999 г.) в 40 с лишним программах, выполняемых в интересах
оборонного ведомства США; при этом исключительное право на результаты исследований
принадлежит американскому правительству [Вишневский, Зайончковская 1992б, с. 18;
Вишневский, Зайончковская 1992а, с. 13; Долгих 1993, с. 11; Павлюткин 1999; Ахиезер
1999].
В 1970-е годы академик А.Д. Сахаров справедливо доказывал, что право на эмиграцию
является одним из главных демократических прав граждан. Но нельзя при этом забывать,
что Россия в результате миграции такой направленности теряет не только важные и
нужные для нее кадры, свой инновационный потенциал, надежды войти в число стран с
информационной (сетевой) экономикой, но и демократический потенциал, свои шансы
сформировать гражданское общество.
Следует при этом принять во внимание изменение качественных характеристик той
основной массы человеческих ресурсов России, по отношению к которой мигранты
выступают как утраченные стимуляторы развития. Среди критических особенностей
человеческих ресурсов, пожалуй, первой по значимости является существенное
расхождение между готовностью и желанием значительной части работников народного
хозяйства трудиться в условиях рынка, с одной стороны, и их слабой реальной
подготовленностью к функционированию в рыночных механизмах (привычка к
патернализму и уравнительным формам распределения, функциональная неграмотность,
отсутствие навыков к жизни в условиях негарантированной занятости, неготовность к
смене форм активности, профессии, места жительства и т. д.).
Сформировались две оппонирующих версии в оценке адаптационных возможностей
русских как акторов рыночной экономики. Первая без серьезных доказательств
утверждает, что русские совершенно не могут приспособиться к рыночной ситуации, идет
деквалификация рабочей силы, расхищается трудовой потенциал. Вторая версия, кстати
говоря, также не обоснованная, утверждает обратное, что в России наконец-то создается
развитая инфраструктура, в которую затребованы образованные люди, что инициативные и
одаренные работники получили теперь возможности для самореализации. Установление
истины имеет принципиальное значение для выбора управленческих стратегий по
развитию экономики.
Следует также принять во внимание, что современная русская управленческая
культура, формировавшаяся в условиях «классического» индустриально-конвейерного
производства (организованного по принципам системы Тейлора), существенно отстает от
требований «прорывной» модернизации экономики страны, приобретающих критическое
значение в наши дни.
В рамках проекта «Национальные культуры и современное производство» (под
руководством О.И. Шкаратана) в начале 1990-х гг., помимо исследования культуры труда
персонала, была также изучена культура управления в промышленности. К характерным
чертам позднесоветской русской управленческой культуры относятся:
• преобладание «запретительной» направленности норм и правил;
• четкое описание функций работников, формализованные отношения;
• стремление к созданию условий для сотрудничества между работниками на всех
уровнях в производстве и управлении;
• преимущественно иерархическая структура управления;
• распространенность демонстрации власти, подчеркивания властных функций на
каждом уровне управленческой иерархии;
• ориентация на наказание за ошибки, жесткий контроль за выполнением должностных
обязанностей и инструкций;
• поощрение универсализма, совмещения профессий и обязанностей;
• централизация и персонализация принятия решений и ответственности;
• актуализация, в первую очередь, стратегических задач развития организации, акцент на
долгосрочном планировании;
• ориентация на решение общегосударственных (общенародных) задач;
• ориентация на массовое производство;
• стремление к сохранению опеки со стороны министерств, ведомств, правительственных
органов.
Отечественный менеджмент и в начале нового века по-прежнему делает ставку на
авторитаризм и административные методы, что не соответствует уже ни технологическим
условиям производства, ни принципам рыночной регуляции хозяйственной деятельности,
ни, что, быть может, самое главное, самоощущениям и потенциям русского работника. По
сути дела, до сих пор отсутствует национальная модель менеджмента, учитывающая в
полной мере этнокультурную специфику отечественной рабочей силы, ее сильные и
слабые стороны.
Наряду с преобладающим на практике господством старых (советских) приемов
организации и управления, в сфере подготовки руководящих кадров все чаще наблюдается
неоправданное калькирование западных, главным образом американских менеджеральных
схем (часто с подачи «консультантов», только что заучивших то или иное зарубежное
пособие или второсортный учебник), польза от которых в нашей ситуации сомнительна.
Это отмечали многие из проинтервьюированных нами в ходе экспертных опросов 1997,
2001 гг. руководителей.
С нашей точки зрения, гораздо плодотворнее было бы продумать способы «включения»
специфических компонент менталитета русских в программу вывода нашего общества и
экономики из системного кризиса, нежели стремиться к «беспощадному» искоренению
(что все равно явно недостижимо) ядра национальной центральной (по Т. Парсонсу)
ценностной системы, что чревато непредсказуемыми и явно разрушительными
результатами.
Может быть, методологически более плодотворно было бы обратиться к
дальневосточному опыту (Япония, Китай, Южная Корея и т. д.), дающему образец
некатастрофичной модернизации, позволяющей смягчить естественное напряжение между
«традиционным» и «современным», совместить поток экономических и социальных
нововведений с сохранением национальных культурных традиций. Ведь, по большому
счету, в зависимости от того, будет ли выработана искомая макросоциальная технология,
стратегия прорывной системной модернизации России (так сказать «национальный
проект»), мы можем рассчитывать на реализацию тех прогрессивных идей, которые были
провозглашены при приходе реформаторов к власти.
Что же касается готовности нынешних и бывших работников отечественного ВПК, до
сих пор являющихся трудовой элитой нации, к подобному историческому повороту, то,
исходя из приведенных выше данных, мы ее оцениваем пока достаточно высоко. Важно не
упустить время.
Таким образом, присущие основной массе россиян их качества и как работников, и как
субъектов и объектов управления, явились результатом всех исторических напластований,
всех обстоятельств драматической судьбы русского народа. И именно эти особенности
трудовой и управленческой культуры, сложившиеся у русского населения России, будут
определять (и ограничивать) возможности трансплантации высоких технологий и формы
участия России в новейшем международном разделении труда, в глобальной экономике.


Заключение
Опыт последних лет отчетливо показывает, что экономический рост невозможен без
разработки собственных, российских моделей менеджмента. Это предполагает выполнение
двух основных условий:
• проведение тщательного анализа особенностей национальной культуры и диахронных
механизмов трансляции стереотипов поведения в сфере труда, устойчивых форм его
организации и управления, а также анализ эволюции терминальных и
инструментальных ценностей российского социума в современный
трансформационный период;
• использование богатого арсенала зарубежных разработок в области менеджмента,
адекватных русской национальной специфике.
В мировой практике на протяжении второй половины ХХ в. наибольшую известность
получили две целостные системы менеджмента — американская и японская, — каждая из
которых четко строится на альтернативных системах ценностей. В одном случае —
достижительно-индивидуалистической, в другом случае — достижительно-
коллективистской. Отечественный опыт русской управленческой культуры, арсенал
эффективных технологий отечественного менеджмента не получил системной, культурно-
антропологической интерпретации. Проходившие в дореформенный период дискуссии
выявили его большую близость к японской модели.
Вопрос о разработке адекватных национальной специфике и эффективных в условиях
модернизирующейся экономики моделей менеджмента, конечно, необходимо
рассматривать в контексте основных гипотетически возможных сценариев развития
России в ближайшей перспективе.
Влияние национальной культуры на эффективность труда и менеджмента исследуется
нами, исходя из ориентации на развитие в России информационной экономики. Это
предполагает учет параллельного и, по-видимому, длительного сосуществования в стране
глобальных/информационных и национальных/локальных секторов экономики. Для
эффективного развития каждого из них требуется разные качества рабочей силы и
несовпадающие модели менеджмента. Нам представляется особенно важным выявить
накопленные в национальной культуре свойства, качества работников и адекватные модели
менеджмента, которые могут оказаться востребованными именно информационным
сектором экономики.
Известно, что национальная специфика проявляется как в индивидуальных
характеристиках работников, так и в устойчивых для данной культуры формах
организационного взаимодействия. Поэтому решение проблемы эффективности
управления не может быть вполне корректным вне рассмотрения вопроса о типах
организационных структур. При этом следует учесть то обстоятельство, что эти
характеристики и работников, и управления можно познать только при сопоставлении:
а) с теоретически сконструированной моделью «идеальных» работника и управления,
адекватной требованиям информационной/глобальной экономики;
б) с реально действующими моделями работников и менеджмента в странах, наиболее
продвинувшихся в экономическом развитии и контрастных по этнокультурным
характеристикам.
Именно в этой связи целесообразно соотнесение черт японской, американской и
русской этнокультурных моделей.
Таким образом, определяется комплексная проблема, включающая несколько базовых
элементов:
• реинтерпретация накопленного культурно-антропологического и этносоциологического
материала применительно к проблемам менеджмента;
• обобщение имеющегося знания относительно проблем российского менедж-мента,
включая анализ материалов государственной статистики, в которых отражена
динамика состава менеджеров различного уровня, а также — вторичный анализ
имеющихся социологических опросов по анализируемому проблемному полю;
• выработка специфических моделей менеджмента, опирающихся на результаты
культурно-антропологического и этносоциологического анализа;
• апробация выработанных моделей.
Создание своеобразных, максимально эффективных в условиях России методов
менеджмента, учитывающих специфику русской национальной трудовой и деловой
культуры, возможно лишь на основе глубокого анализа применимости зарубежных
моделей управления и конструктивном обобщении позитивного отечественного опыта.
Именно в этом контексте, именно с такой перспективой и была написана эта статья,
которую мы рассматриваем как этап конструктивного изучения этнокультурных факторов
повышения эффективности труда и менеджмента в нашей экономике.
Литература
Афанасьев Э. О некоторых православных принципах формирования рыночной
экономики // Вопросы экономики. 1993. № 8.
Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т. I—III. М: Философское общество
СССР, 1991.
Ахиезер А.С. Эмиграция как индикатор состояния российского общества // Мир России.
1999. № 4.
Бейкер К.Дж. Как устроить работающие взаимоотношения // Знание — сила. 1996. № 1.
Бердяев Н. Философия неравенства. М.: ИМА-ПРЕСС, 1990.
Березной А.В., Панкин С.М., Славинский В.А. и др. Производство выходит за национальные
границы. М., 1991.
Биллингтон Дж. Икона и топор. Опыт истолкования истории русской культуры. М.:
Рудомино, 2001.
Васильев Л.С. История Востока. М.: Высшая школа, 1994.
Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма / М. Вебер. Избранные произведения.
М.: Прогресс, 1990.
Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий. Попытка сравнительного исследования в
области социологии религий / Макс Вебер. Избранное. Образ общества. М.: Юрист,
1994.
Верховин В.И. Модели экономического поведения и их вербализация в русском народном
фольклоре // Мир России. 2001. № 1.
Верховин В.И. Опыт интерпретации монетарных стереотипов в русском фольклоре //
Общественные науки и современность. 1997. № 4.
Вишневский А., Зайончковская Ж. Волны миграции. Новая ситуация // Свободная мысль.
1992а. № 12.
Вишневский А., Зайончковская Ж. Четвертый вал эмиграции // Московские новости. 1992а.
9 февраля.
Гайдар Е.Т. Государство и эволюция. М.: Евразия, 1995.
Гаськов В.М. Социальные аспекты международного обмена производственным опытом.
М.: МНИИПУ, 1988.
Гаськов В.М. Социальные проблемы обмена производственным опытом в странах —
членов СЭВ. Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора
экономических наук. М., 1989.
Гловели Г. Цивилизационный опыт России: необходимость уточнения // Вопросы
экономики. 1993. № 8.
Горичева Л. Экономические проблемы и национальное самосознание // Вопросы
экономики. 1993. № 8.
Гудков Л., Дубин Б. Все едино. Российскому обществу жить стало хуже, жить стало
скучнее // Итоги. 2001. 23 января.
Гумилев Л.Н. От Руси к России. Очерки этнической истории. М.: Экопрос, 1994а.
Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. М.: Танаис ДИ-ДИК, 1994б.
Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения
Славянского мира к Германо-Романскому. 6-е изд. Спб: Изд-во СпбГУ Глаголъ, 1995.
Долгих Е. Почему уезжают ученые // Московские новости. 1993, 4 апреля.
Емельянов Ю.В. Рождение и гибель цивилизаций. М.: Изд-во «Вече», 1999.
Жижко Е.В. Российская трудовая этика в социально-психологическом контексте
экономической реформы // Российское общество на рубеже веков: штрихи к портрету /
Отв. ред. Бутенко И.А. М.: МОНФ, 2000.
Жунин М.М. Просвещенный купец — украшение старой веры // Мир России. 1998. № 3.
Зарубина Н.Н. Модернизационный вызов современности и российские альтернативы.
Материалы круглого стола // Мир России. 2001а. № 4.
Зарубина Н.Н. Православный предприниматель в зеркале русской культуры //
Общественные науки и современность. 2001б, № 5.
Иваницкий В. Архетипы успеха и русская сказка // Знание –сила. 1997. № 8—10.
Ильин В.В., Ахиезер А.С. Российская цивилизация: содержание, границы, возможности. М.:
Изд-во МГУ, 2000.
Интервью с Анатолием Рыбаковым // Известия. 2001. 13 января.
Интервью с К. Касьяновой // Знание — сила. 1992. № 1.
Кабалина В. И. Трудовая мобильность: организационные, институциональные и
социально-структурные факторы // Социологический журнал. 1999. № 3—4.
Карамзин Н. М. Предания веков. М.: Изд-во «Правда», 1988.
Карсавин Л. П. Монашество в средние века. М.: Высшая школа, 1992.
Кастельс М. Глобализация и глобальная экономика // Экономические стратегии. 2000а.
Май-июнь, июль-август.
Кастельс M. Информационная эпоха. Экономика, общество и культура. Пер. с англ. под
ред. О.И. Шкаратана. М.: ГУ-ВШЭ, 2000б.
Кастельс М., Киселева Э. Россия и сетевое общество // Мир России. 2000. № 1.
Касьянова К. О русском национальном характере. М.: Институт национальной модели
экономики, 1994.
Кива А.В. «Экономика — язык — культура» через призму виртуальной реальности //
Общественные науки и современность. 2001. № 4.
Китахара А. Реальность и идеальный образ общины (Япония и Таиланд) // Философские
науки. 1996. № 1—6.
Ключевский В.О. Сочинения в 8-ми томах. Т. 1. М.: Госполитиздат, 1956.
Клямкин И.М., Лапкин В.В. Русский вопрос в России // Полис. 1995. № 5.
Коваль Т.Б. «Духовные христиане»: религиозное своеобразие и этика труда // Мир России.
1993. № 1.
Коваль Т.Б. Православная этика труда // Мир России. 1994а, № 2.
Коваль Т.Б.. «Тяжкое благо». Христианская этика труда. Православие. Католицизм.
Протестантизм. М.: Институт этнологии и антропологии РАН, 1994б.
Колесникова Л., Перекрестов В. Организационные структуры и культура
предпринимательства // Вопросы экономики. 2000. № 8.
Лапин Н.И. Социокультурный подход и социетально-функциональные структуры //
СОЦИС. 2000. № 7.
Латов Н.В., .Латова Ю.В. Российская экономическая ментальность на мировом фоне //
Общественные науки и современность. 2001. № 4.
Лосский Н. О. Условия абсолютного добра. М.: Республика, 1991.
Лотман Ю. Труды по знаковым системам. Тарту, 1972. Вып.15.
Лурье С. Антропологи ищут // Знание — сила. 1994. № 3.
Льюис Р. Деловые культуры в международном бизнесе. От столкновения к
взаимопониманию. Пер. с англ. М.: Изд-во «Дело», 1999.
Лэйн Д. Преобразование государственного социализма в России: от «хаотической»
экономики к кооперативному капитализму, координируемому государством? // Мир
России. 2000. № 1.
Люк М. Чего не хватает российскому менеджменту? // Проблемы теории и практики
управления. 2000. № 4.
Материалы круглого стола «Экономика — язык — культура» // Общественные науки и
современность. 2000. № 6.
Межуев В. Традиция самовластия в современной России // Свободная мысль. 2000. № 4.
Межуев В.М. Российская цивилизация — утопия или реальность / Постиндустриальный
мир и Россия. Отв. ред.: Хорос В.Г., Красильщиков В.А. М.: Эдиториал УРСС, 2001.
Мельников-Печерский П.И. В лесах. Кн.1. Горький, 1956.
Менделеев Д. Проблемы экономического развития России. М.: Соцэкгиз, 1960.
Мир России — Евразия. Антология. М.: Высшая школа, 1995.
Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи. XVIII — начало XX в.:
Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества правового
государства. Т.1—2. 2-е изд. Спб.: Дмитрий Булавин, 2000.
Миронов Б.Н. Отношение к труду в дореволюционной России // СОЦИС. 2001. № 10.
Моисеев Н.Н. Судьба цивилизации. Путь Разума. М.: МНЭПУ, 1998.
Моритани М. Современная технология и экономическое развитие Японии. М.: Экономика,
1986.
Мясникова Л. Российский менталитет и управление // Вопросы экономики. 2000. № 8.
Наумов А. Хофстидово измерение России: влияние национальной культуры на управление
бизнесом // Менеджмент. 1996. № 3.
НТР и национальные процессы / Под ред. О.И. Шкаратана. М.: Наука, 1987.
Нуреев Р.М. Экономический строй докапиталистических формаций. Душанбе: «Дониш»,
1989.
Орлова И.Б. Современные цивилизации и Россия. М., 2000.
Павленко Ю.В. Раннеклассовые общества: генезис и пути развития. Киев: Наукова думка,
1989.
Павлов И. О русском уме // Литературная газета. 1991. № 30.
Павлюткин В. «Мышеловка» для академиков // Мир за неделю. № 12. 1999. 13—20 ноября.
Пайпс Р. Собственность и свобода. М.: Московская школа политических исследований,
2000.
Паршев А.П. Почему Россия не Америка. Книга для тех, кто остается здесь. М.: Форум,
2001.
Пастухов В.Б. Посткоммунизм как логическая фаза развития евразийской цивилизации //
Полис. 1992. № 5—6.
Перепелкин Л.С. Русский рабочий и современное производство // Мир России. 1994, № 2.
Перепелкин Л.С., Шкаратан О.И. Экономический рост и национальное развитие //
Экономика и организация промышленного производства. 1988. № 10.
Першин П.Н. Аграрная революция в России. Историко-экономическое исследование. М.:
Наука, 1961.
Пивоваров Ю., Фурсов А. Русская власть, русская система, русская история / Красные
холмы. Альманах. М.: Издательский дом «Городская собственность», 1999а.
Пивоваров Ю., Фурсов А. Русская Система и реформы // Pro et Contra. Т.4, 1999б, № 4.
Пивоваров Ю.С. Николай Данилевский: в русской культуре и в мировой науке // Мир
России. 1992. № 1.
Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. «Русская система2 как попытка понимания русской
истории // ПОЛИС. 2001. № 4.
Пименов А.В. Дряхлый Восток и светлое будущее // Мир России. 1999. № 1—2.
Платонов О.А. Русская цивилизация. М.: «Рада», 1992.
Пронников В.А.,.Ладанов И.Д. Японцы. М.: Наука, 1983.
Рих А. Хозяйственная этика. Пер. с нем. М.: Посев, 1996.
Русские. Этнографические очерки / Отв. ред. Александров В.А., Власова И.В., Полищук Н.С.
М.: Наука, 1999.
Русский узел евразийства: Восток в русской мысли. Сб. трудов евразийцев. М.: Беловодье,
1997.
Сакаия Т. Что такое Япония? М.: Партнер Ко Лтд, 1992.
Санто Б. Инновация как средство экономического развития. М.: Прогресс, 1990.
Собчик Л.Н. Введение в психологию индивидуальности. М.: Институт прикладной
психологии, 1997.
Супян В.Б. Эволюция рабочей силы: качественные характеристики // США: экономика,
политика, идеология. 1990. № 5.
Сусоколов А.А. Русский этнос в ХХ веке: этапы кризиса экстенсивной культуры // Мир
России. 1994. № 2.
Тойнби А. Постижение истории. М.: Прогресс, 1991.
Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. Сборник. Спб: ЮВЕНТА, 1995.
Урманов И. Синергические связи как новая модель организации производства // Мировая
экономика и международные отношения. 2000. № 3.
Фальцман В. Российское предпринимательство с позиций христианской морали // Вопросы
экономики. 2000. № 8.
Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. 1990. № 3.
Хакамада С. Самоорганизация и стихийность: опыт сравнительного социально-
психологического анализа Японии и России // СОЦИС. 1999. № 4.
Хантингтон С. Столкновение цивилизаций? // ПОЛИС. 1994. № 1.
Хантингтон С. Столкновение цивилизаций и Россия // Московские новости. 1995. № 5.
22—29 января.
Цивилизационные иследования. М., 1996.
Черток Б. Перспективы российской космонавтики и наукоемких технологий // Экономист.
2000. № 8.
Чубайс И. Россия в поисках себя. Как мы преодолеем идейный кризис. М.: Изд-во НОК
«Музей бумаги», 1998.
Чубайс И.Б. Как преодолеть идентификационный кризис. Россия в XXI веке // Мир России.
2000. № 2.
Шкаратан О.И. Тип общества, тип социальных отношений // Мир России. 2001. № 2.
Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т.1.Гештальт и
действительность. М.: Мысль, 1993.
Яковенко И. В чем ошибся Хантингтон? Монолог культуролога // Знание — сила. 2002. №
1.
Campbell R.W. Soviet and Post-Soviet Telecommunications: an Industry Under Reform. Boulder,
Colorado, 1995.
Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. II. The Power of Identity.
Oxford: Blackwell Publishers, 1997.
Castells M. Тhе Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. III. End of Millennium.
Oxford: Blackwell Publishers, 1998.
Fukuyama F. The End of History and the Last Man. L.—N.Y., 1992.
Fukuyama F. Trust. The Social Virtues and the Creation of Prosperity. N.Y.: Free Press, 1996.
Hofstede G. Culture’s Consequences: Intern Differences in Work-Related Values. L.: Sage,
Beverly Hills, 1980.
Huntington S. The clash of civilizations? // Foreign Affairs. Summer 1993.
Inkeles A. National Differences in Individual Modernity // Comparative Studies in Sociology. Vol.
1. JAI Press, Inc., 1978.
Inkeles A., Diamond L. Personal Development and National Development: A Cross-National
Perspectives // Quality of Life: Comparative Studies / Ed. by Szalai A. & Andrews F.M. L.:
Sage Publications, 1980.
Inkeles A., Smith D.M. Becomming Modern: Individual Change in Six Developing Countries. 3rd
ed. Cambridge, MA.: Harvard University Press, 1982.
Laura J., Spence L.J. Multinational Interview Decisions: Integrity Capacity and Competing
Values // Human Resource Management Journal. L., 2000. Vol. 10.
McClelland D.C., Winter D.G. Motivaiting Economic Achievement. Accelerating Economic
Development Through Psychological Training. N.Y., 1960.
Merritt A. Culture in the Cockpit: Do Hofstede’s Dimensions Replicate? // Journal of Cross-
Cultural Psychology. Thousand Oaks; May 2000; Vol. 31.
Murphy W.H. Hofstede’s National Culture as a Guide for Sales Practices Across Countries: The
Case of a MNC’s Sales Practices in Australia and New Zealand // Australian Journal of
Management. Sydney; June 1999. Vol. 24.
Porter M.E. The Competitive Advantage of Nations. N.Y.: Free Press, 1990.
Post-Fordism. Reader / Ed. by Ash Amin. Oxford: Blackwell Publishers, 1994.
Salk J.E. National Culture, Networks, and Individual Influence in a Multinational Management
Team // Academy of Management Journal. Mississippi State. April 2000; Vol. 43.
Shaiken H., Herzenberg S. Automation and Global Production. Automobile Engine Production in
Mexico, the United States and Canada. San Diego, 1987.
Sorokin P. Social Philosophies of an Age Crisis. Boston: Porter Sargent Publisher, 1951.
The Political Economy of Japan: The Domestic Transformation / Ed. by Yamamura Kozo, Jasuba
Yasukichi. Stanford, 1987. Vol. 1.
Ulijn J. Innovation, Corporate Strategy, and Cultural Context: What is the Mission for
International Business Communication? // The Journal of Business Communication. Urbana.
July 2000; Vol. 37.
Veiga J. Measuring Organizational Culture Clashes: A Two-Nation Post-Hoc Analysis of a
Cultural Compatibility Index // Human Relations. New York. April 2000, Vol. 53.

[1] Работа выполнена в рамках проекта «Исследование и создание модели трудовой и управленческой
культуры рабочей силы в России в период внедрения высоких технологий». НИР № 1.1.01 по заданию
Министерства образования РФ.
[2] Пожалуй, самым удачным и общепризнанным опытом измерения национально-культурных параметров
рабочей силы является исследование Хофштеда [Hofstede 1980]; cм. также [Merritt 2000; Murphy 1999; Ulijn
2000; Veiga 2000] и др. публикации.
[3] См. [НТР 1987; Перепелкин, Шкаратан 1988]. К сожалению позднее эти исследования были прерваны.
[4] Перевод см.: [Хантингтон 1994, c. 33—57]; глубокий разбор этой ситуации и начавшейся борьбы
массовых движений против «нового глобального порядка» см. в работе М. Кастельса, к сожалению, не
переведенной на русский язык [Castells 1997].
[5] Более полную характеристику этакратизма см. [Шкаратан 2000, c. 63—108].
[6] Данные по США, Германии и Японии взяты из исследования Хофcтеда [Hofstede 1980]; данные по России,
полученные Хофстедом и Наумовым, воспроизводятся нами по работам [Латов, Латова 2001; Наумов 1996].
[7] Формулировка вопроса приведена здесь дословно, без изменений. О массовых ценностных предпочтениях
см. также [Клямкин, Лапкин 1995].

<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ