<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ














{266}

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Ленин и марксизм-ленинизм

"Наша ленинская партия стояла и стоит на позициях творческого марксизма-ленинизма. Она исходит при этом из основных, незыблемых положений марксизма-ленинизма, проверенных и подтвержденных громадным опытом революционной борьбы, полувековым опытом коммунистического строительства". ("Коммунист" № 17, Москва, ноябрь 1967 г.)

Так называемый "марксизм-ленинизм" выдумал Сталин в своей борьбе против Троцкого: Ленин в действительности не создал никакой выдержанной теории. В одно время он говорил одно, в другое время другое и очень часто себе противоречил. Как увидим ниже, Ленин ни одной новой мысли и в марксистскую теорию не внес.
Знаменитый русский ученый экономист, профессор Михаил Иванович Туган-Барановский, автор многочисленных книг и брошюр, вышедших до революции в России и переведенных на многие языки, в конце 19 и в начале 20 столетия был одним из самых выдающихся легальных марксистов в России. Потом он отошел от марксизма, но остался до конца дней своих демократом и умеренным социалистом.
В 1903 году он говорил Н. В. Валентинову, автору книги "Мои встречи с Лениным", о Ленине, с которым вместе сотрудничал в разных марксистских журналах и которого хорошо знал:
"Я не буду касаться Ленина, как политика и организатора партии. Возможно, что здесь он весьма на своем {267} месте, но экономист, теоретик, исследователь - он ничтожный. Он вызубрил Маркса и хорошо знает только земские переписи. Больше ничего. Он прочитал Сисмонди и об этом писал, но, уверяю вас, он не читал как следует ни Прудона, ни Сен-Симона, ни Фурье, ни остальных французских утопистов. История развития экономической науки ему почти неизвестна. Он не знает ни Кенэ, ни даже Листа. Он не прочитал ни Менгера, ни Бем-Баверка, ни одной книги, критиковавшей теорию трудовой стоимости Маркса... Он сознательно отвертывается от них, боясь, что они просверлят дыру в теории Маркса. Говорят о его книге "Развитие капитализма в России", но ведь она слаба, лишена настоящего исторического фона, полна грубых промахов и пробелов".
Другой выдающийся экономист и философ П. Б. Струве, один из первых русских легальных марксистов, тоже в течение ряда лет сотрудничал с Лениным в марксистских журналах и сборниках и хорошо знал его. Как и Туган-Барановский, Струве в начале столетия постепенно отошел от марксизма. В 1907 году он назвал ленинский большевизм "черносотенным социализмом".
Знаменитый русский философ Н. А. Бердяев - тоже бывший видный марксист и не менее, чем Туган-Барановский и Струве понимавший толк в марксизме, - писал о ленинском марксизме:
"Маркс и Энгельс говорили о буржуазном характере грядущей русской революции, были за народовольцев, которые сосредоточились исключительно на свержении самодержавной монархии и в этом отношении были гораздо менее предшественниками Ленина, чем Ткачев...
Очень решительно и резко уже в 80-е годы полемизировал против Ткачева основатель русского марксизма и социал-демократии Г. В. Плеханов. Это один из основных мотивов его книги "Наши разногласия". Полемика Плеханова с Ткачевым представляет большой интерес, потому что она звучит совсем так, как будто Плеханов полемизирует с Лениным и большевиками, в то время, как их {268} еще не существовало. Плеханов восстает, главным образом, против идеи захвата власти революционной социалистической партией. Он считает такой захват власти величайшим несчастьем, чреватым грядущей реакцией". (Бердяев. "Истоки и смысл русского коммунизма". Париж, 1955 г., стр. 60).
В своей последней книге Бердяев писал:
"Ленин философски и культурно был реакционер, человек страшно отсталый, он не был даже на высоте диалектики Маркса, прошедшей через германский идеализм". (Бердяев. "Самопознание". Париж, стр. 161).
Не только бывшие марксисты, но и основоположник русского марксизма Г. В. Плеханов, которого сам Ленин считал крупнейшим теоретиком марксизма во всем мире, в 1906 году, когда они еще были в одной партии, писал:
"Ленин с самого начала был скорее бланкистом, чем марксистом. Свою бланкистскую контрабанду он проносил под флагом самой строгой марксистской ортодоксии". (Г. Плеханов. Заметки публициста "Современная жизнь". Москва, декабрь 1906.).
В большевистской партии с первого дня ее существования не было даже намека на какую-либо демократию. С самого начала Ленин представлял себе партию не иначе, как тайную, строго конспиративную организацию, построенную по военному образцу. Центральный комитет должен руководить всей работой и постоянно стоять на страже, чтобы не допускать в партии никаких оппозиций или "уклонов" от марксистского учения в ленинской формулировке. Об этом еще после второго съезда Российской социал-демократической рабочей партии в 1903 году, когда произошел раскол на большевиков и меньшевиков, Троцкий, бывший делегатом на этом съезде, писал:
"Товарищ Ленин проявляет явную волю к власти. Осадное положение в партии, на котором так настаивает Ленин, требует твердой власти, железной руки...
И товарищ Ленин пришел к заключению, что этой железной рукой является он сам и только он сам... Для Ленина {269} хорошие члены партии - это те, которые принимают его "план". Плохие те, которые не согласны с теми или иными деталями его "плана". Их нужно воспитать? Нет, - подавить, ослабить, уничтожить, устранить...
Ленин пришел к энергичному выводу, что для того, чтобы сделать работу успешной, необходимо устранить все мешающие элементы и поставить их в такое положение, где они не могли бы вредить партии. Другими словами, для благополучия партии необходимо установить в ней режим, "осадного положения" с диктатором во главе". (Троцкий. "Наши политические задачи". Женева, 1904 г. стр. 95, 96, 97).
В том же году Г. В. Плеханов в № 70 "Искры" писал о Ленине:
"Ленин объявил социалистическую интеллигенцию демиургом (верховным разумом) социалистической революции, а самого себя и своих верных беспрекословных последователей - социалистической интеллигенцией по преимуществу, так сказать, сверхинтеллигенцией. Всех "несогласно-мыслящих" он обвиняет в анархическом индивидуализме и в борьбе с ними апеллирует к той самой массе, которая в его теории играет роль пассивной материи. У Ленина народная масса служит, главным образом, для того, чтобы пугать и "покорять под нози" всякого - внутреннего и внешнего врага и супостата... Но предположим, что Ленин повременит с объявлением вне закона меньшевиков. Он оставит право на жизнь меньшевистской оппозиции. Но его терпимость не пойдет дальше Щедринского принципа: "Оппозиция не вредна, если она не вредит!""
При Ленине никогда никакой демократии и свободы мнений в партии большевиков не было. Ленин сам решал, кто должен быть в ЦК и в Политбюро, и те коммунисты, которые резко критиковали его политику и требовали реформ, не только устранялись от партийного руководства, но и снимались с ответственных должностей, которые они занимали в партии или в {270} правительстве. При такой системе только и мог появиться Сталин.
Далее приводятся некоторые из многочисленных высказываний Ленина в разные периоды его деятельности, - из них легко можно увидеть, что проповедовал Ленин до захвата власти в России и как он противоречил своим проповедям после того, как стал диктатором. Эти высказывания позволяют видеть, чему в действительности служила работа Ленина и что можно было бы называть "ленинизмом".

ЧТО ПРОПОВЕДОВАЛ ЛЕНИН ДО РЕВОЛЮЦИИ

"В России нет выборного правления. Правят те, кто искуснее подставляет ножку, кто лжет и клевещет, льстит и заискивает. Правят тайком, народ не знает, какие законы готовятся, какие войны собираются вести, какие новые налоги вводятся, каких чиновников и за что награждают, каких смещают.
Вот почему рабочие и неимущие крестьяне должны, не боясь преследований, не страшась никаких угроз и насилий врага, не смущаясь первыми неудачами, выступить на решительную борьбу за свободу всего русского народа и потребовать прежде всего созыва народных представителей. Пусть народ сам выберет по всей России своих депутатов. Пусть эти депутаты составят верховное собрание, которое учредит выборное правление на Руси, освободит народ от крепостной зависимости перед чиновниками и полицией, обеспечит народу право свободных сходок, свободной речи и свободной печати". ("К деревенской бедноте", Сочинения, т. 6, стр. 334-345).
"Всякий согласится, вероятно, что "широкий демократический принцип" включает в себя два следующих необходимых условия: во-первых, полную гласность и, во-вторых, выборность всех функций. Без гласности смешно было бы говорить о демократизме, и притом такой гласности, которая не ограничилась бы членами организации... Никто не назовет демократической организацией {271} такую, которая закрыта от всех не членов покровом тайны". (Сочинения, т. 5, стр. 445).
"Свобода народа обеспечена лишь тогда, когда народ действительно устраивает без всякой помехи союзы, собрания, ведет газеты, выбирает и сменяет сам всех должностных лиц государства, которым поручается проведение законов в жизнь и управление на основании законов. Следовательно, свобода народа обеспечена лишь тогда полностью и на самом деле, когда вся власть в государстве полностью и на самом деле принадлежит народу. Это совершенно очевидно" (Сочинения, т. 10, стр. 52).
"Во-первых, мы требуем немедленного и безусловного признания законом свободы сходок, свободы печати, амнистии всех "политиков" и всех сектантов. Пока этого не сделано, всякие слова о терпимости, о свободе вероисповедания останутся жалкой игрой и недостойной ложью. Пока не объявлена свобода сходок, слова и печати - до тех пор не исчезнет позорная русская инквизиция, травящая исповедание неказенной веры, неказенных мнений, неказенных учений.
Во-вторых, мы требуем созыва Всенародного Учредительного Собрания, которое должно быть выбрано всеми гражданами без изъятий и которое должно установить в России выборную форму правления... Пока не созвано всенародное собрание депутатов - до тех пор ложью и ложью будут всякие слова о доверии обществу. До тех пор не ослабнет революционная борьба русского рабочего класса с русским самодержавием". (Сочинения, т. 6, стр. 312-317).
"Представителем рабочих может быть только свободный рабочий союз, охватывающий много фабрик и много городов. Фабричное представительство, представительство рабочих на каждой отдельной фабрике не может удовлетворять рабочих даже на Западе, даже в свободных государствах... А свободные рабочие союзы мыслимы только при политической свободе, при условии неприкосновенности личности, свободы сходок и {272} собраний, свободы выборов депутатов в народное собрание.
Без политической свободы всякие формы рабочего представительства останутся жалким обманом, пролетариат останется по-прежнему в тюрьме без света, воздуха и простора, необходимых ему для борьбы за свое полное освобождение". (Сочинения, том 6-й, стр. 470).
"Миллионы рабочих не могут объединиться вместе, если правительство запрещает всякие сходки, всякие рабочие газеты, всякие выборы рабочих депутатов. Чтобы объединиться, надо иметь право устраивать всякие союзы, надо иметь свободу союзов, надо иметь политическую свободу. Политическая свобода не избавит рабочий народ сразу от нищеты, но она даст рабочим оружие для борьбы с нищетой. Нет другого средства для борьбы с нищетой, кроме соединения самих рабочих. Нет возможности соединиться миллионам народа, если нет политической свободы". (Сочинения, т. 6, стр. 335).
Партийные историки утверждают, что уже в 1905-07 годы Ленин "держал курс на развязывание народной революции и превращение буржуазно-демократической революции в социалистическую революцию". Это явная неправда. В брошюре "Две тактики" Ленин в 1905 году писал:
"Как непосредственные интересы пролетариата, так и интересы его борьбы за конечные цели социализма требуют возможно более полной политической свободы... Осуществление демократической республики в России возможно лишь в результате победоносного восстания, органом которого явится Временное революционное правительство, единственно способное обеспечить полную свободу предвыборной агитации и созвать, на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права с тайной подачей голосов, Учредительное Собрание, действительно выражающее волю народа...
Марксизм давно порвал с бреднями народников и анархистов, будто можно, например, России миновать капиталистическое развитие, выскочить из капитализма {273} или перескочить через него каким-нибудь путем, кроме пути классовой борьбы на почве и в пределах этого самого капитализма... Реакционна мысль искать спасения рабочему классу в чем бы то ни было, кроме дальнейшего развития капитализма. В таких странах, как Россия, рабочий класс страдает не столько от капитализма, сколько от недостатка развития капитализма. Рабочий класс безусловно заинтересован поэтому в самом широком, самом свободном, самом быстром развитии капитализма.... Буржуазная революция в высшей степени выгодна пролетариату. В известном смысле буржуазная революция более выгодна пролетариату, чем буржуазии. Мы, марксисты, должны знать, что нет и не может быть другого пути к настоящей свободе пролетариата и крестьянства, как путь буржуазной свободы и буржуазного прогресса...
Тот, кто хочет идти другим путем, минуя политическую демократию, должен неминуемо прийти к реакционным выводам как в экономическом, так и в политическом смысле" (Сочинения, т. 9, 4 изд., стр. 33, 34, 93).
Не только в 1905-1907 гг., но даже в апреле 1917 года. уже после падения самодержавия, Ленин все еще не считал возможным немедленное введение социализма в России. В своем "прощальном письме" к цюрихским социалистам Ленин, накануне своего отъезда в Россию, писал:
"Россия - крестьянская страна, одна из самых отсталых европейских стран. В России не может непосредственно и немедленно победить социализм" (Сочинения, т. 20, 2 изд. стр. 69).

В ЭПОХУ ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

"Россия теперь самая свободная страна в мире", - сказал Ленин на совещании большевиков, членов Всероссийской конференции советов 17 (4) апреля 1917 года (Сочинения, т. 24, стр. 4).
"Такой свободы, как в России, сейчас нигде нет", - сказал Ленин 27 апреля 1917 года на петроградской {274} общегородской конференции большевиков (напечатано в "Правде" 8 мая (25 апреля ст. ст.) 1917 г. Сочинения, т. 24, стр. 119).
"В России теперь демократическая республика, управляемая свободным соглашением политических партий, свободно агитирующих в народе", - писал Ленин 10 июля [27 июня] 1917 года в "Правде" (Сочинения, т. 25, стр. 112).
6 сентября 1917 года Ленин писал:
"После свержения царской власти государственная власть перешла в руки первого Временного правительства... Пользуясь свободой, народ начал организовываться самостоятельно. Главной организацией рабочих и крестьян, которые составляют подавляющее большинство населения России, были Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Эти Советы стали образовываться уже во время Февральской революции и через несколько недель после нее в большинстве крупных городов России и во многих уездах все сознательные люди рабочего класса и крестьянства были объединены Советами. Советы выбирались вполне свободно. Советы были настоящими организациями громадного большинства народа... В Советах меньшая часть депутатов была на стороне революционных рабочих партии большевиков, которые требовали передачи всей государственной власти в руки Советов. Большая же часть депутатов в Советах была на стороне партии социал-демократов-меньшевиков и эсеров, которые были против передачи власти Советам. (Сочинения, т. 25, стр. 209).
"В свободной стране управляют народом только те, кто им самим выбран для этого. При выборах народ делится на партии, и обыкновенно каждый класс населения составляет свою отдельную партию, напр., помещики, капиталисты, крестьяне, рабочие составляют отдельные партии. Поэтому управление народом в свободных странах происходит посредством открытой борьбы партий и свободного соглашения их между собой" {275} (Сентябрь 1917 г., статья "Уроки революции". Сочинения т. 20, 3 изд., стр. 69).
"Полная выборность, сменяемость в любое время всех без изъятия должностных лиц, сведение их жалования к обычной заработной плате рабочего, эти простые и "само собой понятные" демократические предприятия, объединяя вполне интересы рабочих и большинства крестьян, служат в то же время мостиком, ведущим от капитализма к социализму".
Так писал Ленин в августе-сентябре 1917 года в книге "Государство и революция", (т. 21, 3 изд. Сочинений, стр. 399). Это восхваление им свободы, которой "нигде нет" кроме России, и "свободного соглашения политических партий" со стороны Ленина было только "данью времени". На самом деле он уже тогда думал о захвате власти большевиками, подавлении свободы и о полнейшей ликвидации всех других партий, кроме своей собственной.

ПРОТИВ МИРА - ЗА ГРАЖДАНСКУЮ ВОЙНУ

Партийные историки говорят, что гражданская война в России была навязана советской власти контрреволюционерами и иностранными империалистами, но это опять-таки явная неправда. Еще в 1914 году Ленин писал:
"Лозунг наш - гражданская война. Все это чистейшие софизмы, будто сей лозунг неподходящий и так далее. Мы не можем ее сделать, но мы ее проповедуем и в этом направлении работаем" (Сочинения, т. 35, 4 изд., стр. 129).
"Превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственный правильный пролетарский лозунг... Долой поповски-сентиментальные взгляды о мире во что бы то ни стало. Поднимем знамя гражданской войны!" (Сочинения, т. 21, 4 изд., стр. 24).
"Лозунг мира, по-моему, неправилен в данный момент. Это - обывательский лозунг. Пролетарский {276} лозунг должен быть: гражданская война... Мы не можем ни "обещать" гражданской войны, ни декретировать ее, но вести работу - при надобности и очень долгую - в этом направлении мы обязаны" (Сочинения, т. 35, 4 изд., стр. 122).
21 января 1918 года Ленин в своей речи на третьем Всероссийском съезде советов сказал:
"На все обвинения нас в гражданской войне мы говорим: да, мы открыто провозгласили то, чего ни одно правительство провозгласить не могло. Первое правительство в мире, которое о гражданской войне говорит открыто, - есть правительство рабочих, крестьянских и солдатских масс. Да, мы начали и ведем войну против эксплуататоров" (Сочинения, т. 26, 4 изд., стр. 419).
4 июня 1918 года Ленин писал:
"Не сошедший с ума социалист или анархист, как угодно называйте, не может решиться сказать перед любым собранием, что можно прийти к социализму без гражданской войны... Социализм не может наступить иначе, как через гражданскую войну... А здесь на большевиков обрушиваются за гражданскую войну. Это значит переходить на сторону контрреволюционной буржуазии, какими бы лозунгами при этом ни прикрывались" (Сочинения, т. 27, 4 изд., стр. 405).

ПОСЛЕ ОКТЯБРЯ

ДЕМОКРАТИЯ И СВОБОДА

"Мы всегда говорили, что Учредительное собрание является лозунгом помещиков, монархистов, всей русской буржуазии во главе с Милюковым, который продает Россию направо и налево - кто даст подороже. Американская "республика" душит рабочий класс. Теперь все узнали, что такое демократическая республика. Теперь ясно для всех, что может существовать либо победивший империализм, либо советская власть - середины нет" ("Правда", 22 ноября 1918 г.).
{277} "Господа оппортунисты, в том числе и каутскианцы, учат народ: пролетарии должны сначала завоевать большинство посредством всеобщего избирательного права, потом получить, на основании такого голосования большинства, государственную власть и затем уже на этой основе "последовательной" (ныне говорят "чистой") демократии, организовать социализм. А мы говорим: пролетариат должен сначала низвергнуть буржуазию и завоевать себе государственную власть, а потом эту государственную власть, то есть диктатуру пролетариата, использовать, как орудие своего класса, в целях приобретения сочувствия большинства трудящихся" (Сочинения, т. 24, 3 изд., стр. 539).
"Всякая свобода, если она не подчиняется интересам освобождения труда от гнета капитала, есть обман... Свобода собраний для капиталистов - это величайшее преступление против трудящихся, это есть свобода собраний для контрреволюционеров... Свобода собраний, по конституции Англии и Северо-Американских Соединенных Штатов, есть обман, потому что связывает руки у трудящихся масс на все время перехода к социализму" (Речь 19 мая 1921 г., Сочинения, т. 24, 2 изд., стр. 290, 292).
7 апреля 1920 года Ленин в своей речи на III Всероссийском съезде профсоюзов в Москве сказал:
"Речи о равенстве, свободе и демократии в нынешней обстановке - чепуха... Я уже в 1918 году указывал на необходимость единоличия, необходимости признания диктаторских полномочий одного лица с точки зрения проведения советской идеи. Все фразы о равноправии - вздор" (Сочинения, т. 30, 4 изд., стр. 472-476).

Советскую власть Ленин назвал диктатурой пролетариата или диктатурой рабочих и крестьян. На самом же деле с самого начала это была диктатура даже не компартии, а центрального комитета, которая быстро превратилась в диктатуру Политбюро и над партией, и над пролетариатом, и над всем народом.
{278} В статье "Удержат ли большевики власть?" Ленин накануне октябрьского переворота писал:
"Россией после революции 1905 г. правили 130 тысяч помещиков. Почему не смогут править Россией 240 тысяч большевиков?"
Но, во-первых, не верно, что Россией после 1905 года правили 130 тысяч помещиков, а во-вторых, Ленин тем самым признал, что он с самого начала представлял себе "диктатуру пролетариата", как господство его партии над народом.

ДИКТАТУРА ПРОЛЕТАРИАТА И
ДИКТАТУРА ОДНОГО ЛИЦА

"Чтобы уничтожить классы, нужен период диктатуры одного класса, именно того из угнетенных классов, который способен не только свергнуть эксплуататоров, не только подавить беспощадно их сопротивление, но и порвать идейно со всей буржуазно-демократической идеологией, со всем мещанским фразерством насчет свободы и равенства вообще" (Соч. т. 24, 2 изд., стр. 315).
"Что такое диктатура пролетариата? Это есть война, и гораздо более жестокая, более продолжительная и упорная, чем любая из бывших когда бы то ни было войн". (Сочинения, т. 27, стр. 70).
"Диктатура пролетариата означает свержение буржуазии одним классом, пролетариатом, и притом именно его революционным авангардом. Требовать, чтобы предварительно этот авангард приобрел себе большинство народа путем голосования в буржуазные парламенты, буржуазные Учредилки (Учредительное Собрание) и прочее, т.е. путем голосования при существовании наемного рабства, при существовании эксплуататоров, под их гнетом, при существовании частной собственности на средства производства, требовать этого или предполагать это - значит на деле совершенно покидать точку {279} зрения диктатуры пролетариата и переходить фактически на точку зрения буржуазной диктатуры...
Диктатура пролетариата означает сознание необходимости подавить насилием сопротивление эксплуататоров, готовность, уменье, решимость сделать это...
Диктатура пролетариата и советская власть означает ясное сознание необходимости разбить, сломать вдребезги, буржуазный (хотя бы и республиканский-демократический) государственный аппарат, суды, бюрократию, гражданскую и военную, и так далее.
Без соединения легальной работы с нелегальной, легальных организаций с нелегальными не может быть и речи о действительно революционной партии пролетариата ни в Германии, ни в Швейцарии, ни в Италии, ни во Франции, ни в Америке" (Сочинения, т. 20, часть 2, изд. 1926 г., стр. 391, 393, 394).
"Диктатура пролетариата в России повлекла за собой такие жертвы, такую нужду и такие лишения для господствующего класса, для пролетариата, каких никогда не знала история и весьма вероятно, что и во всякой иной стране дело пойдет точно так же" (Сочинения, т. 24, 2 изд., стр. 458).
"Нигде в мире середины нет и быть не может. Либо диктатура буржуазии (прикрытая пышными эсеровскими и меньшевистскими фразами о народовластии, Учредилке, свободах и прочее), либо диктатура пролетариата. Кто не научился этому из истории всего 19-го века, тот безнадежный идиот" (Сочинения, т. 24, 2 изд., стр. 436).

СОВЕТСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ

Это, однако, не мешало Ленину называть свою диктатуру пролетариата "самой совершенной демократией в мире". Он писал:
"Пролетарская демократия в миллион раз демократичнее всякой буржуазной демократии. Советская власть в миллион раз демократичнее всякой буржуазной {280} республики. Не заметить этого мог только либо сознательный прислужник буржуазии, либо человек совершенно политически мертвый, не видящий живой жизни из-за пыльных бумажных книг, пропитанный насквозь буржуазно-демократическими предрассудками и тем превращающий себя, объективно, в лакея буржуазии" (Сочинения, т. 23, 2 изд., стр. 350).
"Мы говорим буржуазии: "Вы эксплуататоры и лицемеры, говорите о демократии, и в то же время ставя на каждом шагу тысячи препон участию угнетенных масс в политике. Мы ловим вас на слове и требуем, в интересах этих масс, расширения вашей буржуазной демократии, дабы подготовить массы к революции для свержения вас, эксплуататоров. И если вы, эксплуататоры, попытаетесь оказать сопротивление нашей пролетарской революции, мы вас подавим беспощадно, мы вас сделаем бесправными; мало того: мы не дадим вам хлеба, ибо в нашей пролетарской республике эксплуататоры будут лишены огня и воды" (Сочинения, т. 23, 2 изд., стр. 375-376).

ПАРЛАМЕНТАРИЗМ

"В настоящий момент парламент ни в коем случае не может явиться для коммунистов ареной борьбы за реформы, за улучшение положения рабочего класса, как это бывало в известные моменты прошлой эпохи. Центр тяжести политической жизни полностью и окончательно перенесен за пределы парламента... Непосредственная историческая задача рабочего класса состоит в том, чтобы вырвать эти аппараты из рук господствующих классов, сломать их, уничтожить и создать на их месте новые органы пролетарской власти. На смену старому приспособленческому парламентаризму приходит новый парламентаризм, который является одним из орудий уничтожения парламентаризма вообще.
Буржуазные парламенты, которые составляют один из важных аппаратов государственной машины {281} буржуазии, не могут быть завоеваны, как не могут быть завоеваны пролетариатом буржуазные государства вообще. Задачи пролетариата состоят u том, чтобы взорвать государственную машину буржуазии, разрушить ее, а вместе с нею - парламентские учреждения, будь то республиканские или конституционно-монархические.
Коммунизм отрицает возможность длительного завоевания парламентов: он ставит своей целью разрушение парламентаризма. Поэтому речь может идти лишь об использовании буржуазных государственных учреждений с целью их разрушения. В этом и только в этом смысле можно ставить вопрос" (Сочинения, т. 25, 2 изд., стр. 580-581).
"В тех странах, где у власти стоит еще буржуазия, или контрреволюционная социал-демократия, коммунистические партии должны научиться планомерно сочетать легальную работу с нелегальной, при этом легальная работа должна всегда находиться под фактическим контролем нелегальной партии" (Сочинения, т. 25, 2 изд., стр. 571).
"Что диктатура отдельных лиц очень часто была в истории революционных движений выразителем, носителем, проводником диктатуры революционных классов, об этом говорит непререкаемый опыт истории... Решительно никакого противоречия между советским (т.е. социалистическим) демократизмом и применением диктаторской власти отдельных лиц нет... Как может быть обеспечено строжайшее единство воли? Подчинением воли тысяч воле одного" (Сочинения, т. 27, 4 изд., стр. 238-239).
"Советский социалистический демократизм единоличию и диктатуре нисколько не противоречит. Волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим" (Сочинения, т. 17, 2 изд., стр. 89).
Все эти идеи Сталин взял у Ленина. При Ленине и в соответствии с его учением стало возможным, чтобы один человек сосредоточил в своих руках всю власть над {282} аппаратом и полный контроль над государственной машиной. Сталин только развил на свой манер эту диктатуру, продолжая ленинскую традицию. Его диктатура приняла только более жестокие формы.

МАССОВЫЙ ТЕРРОР, ЗАЛОЖНИЧЕСТВО И
КОНЦЕНТРАЦИОННЫЕ ЛАГЕРЯ

В своей брошюре "О продовольственном налоге", написанной в апреле 1921 года, Ленин писал:
"Пускай Мартовы, Черновы и беспартийные мещане, подобные им, бьют себя в грудь и восклицают: "Хвалю Тебя, Господи, за то, что я не похож на них", что "я не признавал и не признаю террора"". Эти дурачки не признают террора, ибо они выбрали себе роль лакействующих пособников белогвардейщины по части одурачения рабочих и крестьян. Эсеры и меньшевики не признают террора, ибо они исполняют свою роль подведения масс под флагом социализма под белогвардейский террор... Пускай лакействующие пособники белогвардейского террора восхваляют себя за отрицание ими всякого террора. А мы будем говорить тяжелую, но несомненную правду: в странах, переживающих неслыханный кризис, распад старых связей, обострение классовой борьбы после империалистической войны 1914-1918 годов - таковы все страны мира, - без террора обойтись нельзя - вопреки лицемерам и фразерам" (Сочинения, т. 32, стр. 335).
"На днях я прочел в 20-й книжке "Коммунистического Интернационала" статью товарища Ракоши о новой книжке Отто Бауэра, у которого мы все когда-то учились, но который после войны, как и Каутский, стал жалким мещанином.
Он теперь пишет:
"Вот они (большевики) отступают к капитализму: мы всегда говорили: - революция буржуазная". Меньшевики и эсеры, которые все такие вещи проповедуют, удивляются, когда мы говорим, что мы за такие вещи будем расстреливать. Они изумляются, а ведь вопрос ясен: {283} когда армия отступает, то тут нужна дисциплина во сто раз большая, чем при наступлении... И когда меньшевик говорит: "Вы теперь отступаете, а я всегда был за отступление, я с вами согласен, я ваш человек, давайте отступать вместе", то мы ему на это говорим: "За публичное оказательство меньшевизма наши революционные суды должны расстреливать, а иначе это не наши суды, а Бог знает, что такое". Они никак не могут понять и говорят:
"Какие у этих людей диктаторские замашки". Действительно, такая проповедь, которую изрекают и Отто Бауэр, и эсеры, составляет их собственную натуру: "Революция зашла далеко. Мы всегда говорили то, что ты сейчас говоришь. Позволь нам еще раз это повторить". А мы на это отвечаем: "Позвольте поставить вас за это к стенке"" (Сочинения, т. 22, стр. 239-240).
"Суд должен не устранить террор, обещать это было бы самообманом или обманом, а обеспечить и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас" (Сочинения, т. 27, 2 изд., стр. 296).
Телеграмма Ленина Е. Б. Бош (9 августа 1918 года):
"Получил Вашу телеграмму. Необходимо организовать усиленную охрану из отборно надежных людей, провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города. Экспедицию пустите в ход. Телеграфируйте об исполнении" (Сочинения, т. 29, 2 изд., стр. 489).
Письмо Зиновьеву от 26 июня 1918 года:
"Только сегодня мы услыхали в ЦК., что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не вы лично, а питерские цекисты и пекисты) удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-воз-можно!" (Сочинения, т. 35, 4 изд., стр. 275).
{284} Телеграмма Нижегородскому Совету от 9 августа 1918 года:
"В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание. Надо тотчас повести массовый террор, расстрелять и вывести сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п. Ни минуты промедления. Надо действовать во всю; массовые обыски. Расстрелы за хранение оружия. Массовый вывоз меньшевиков и ненадежных" (Сочинения, т. 35, 4 изд., стр. 286).
Надо ли добавлять, что для Ленина "кулаки", "белогвардейцы", "попы", "меньшевики" - это вообще все, сопротивлявшиеся большевизму, в том числе и рабочие, и крестьяне, и даже некоторые коммунисты? Ленин ввел действительно всенародный террор, против всего народа, который и был унаследован и усовершенствован Сталиным.

СОСУЩЕСТВОВАНИЕ

"Мы никогда не скрывали, что наша революция только начало, что она приведет к победоносному концу только тогда, когда мы весь свет зажжем таким же огнем революции" (Сочинения, т. 25, 2 изд., стр. 49). "Теперь ясно для всех, что может существовать либо победивший империализм, либо советская власть - середины нет" (Сочинения, т. 23, 2 изд., стр. 228).
"Мы живем не только в государстве, но и в системе государств, и существование Советской республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо. В конце концов, либо одно, либо другое победит. А пока это наступит, ряд самых ужасных столкновений между Советской республикой и буржуазными государствами неизбежен" (Сочинения, т. 16, 1 изд., стр. 102).
"Пока остаются капитализм и социализм, мы мирно жить не можем: либо тот, либо другой в конце концов победит: либо по Советской республике будут петь {285} панихиды, либо по мировому капитализму" (Сочинения, т. 25, 2 изд., стр. 412).
"Практическая коммунистическая политика - есть использование вражды между капиталистическими странами, натравливая их друг с другом" (Сочинения, т. 25, изд., 1926 г. стр. 502).
"Мы все время знали и не забудем, что наше дело есть международное дело, и пока во всех государствах - и в том числе в самых богатых и цивилизованных - не совершится переворота, до тех пор наша победа есть только половина победы или, может быть, меньше" (Речь 16 ноября 1920 г., Сочинения, т. 20, часть 2, изд. 1926 г., стр. 431).

КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ТАКТИКА

На публичных собраниях и в партийной печати Ленин выступал как правоверный марксист и противник индивидуального террора и всяких "вспышкопускательств", но в частных разговорах и в тесном кругу близких ему людей он говорил совсем другое. Известный социолог проф. К. М. Тахтарев, принимавший в 90 годах активное участие в социал-демократическом движении и друживший с Лениным, после смерти Ленина рассказал о разговоре с последним, еще в эпоху "Искры". Говорили о П. Б. Струве. Ленин в "Искре" называл тогда Струве "изменником" и "ренегатом".
"Я не считал это название подходящим для определения Струве, - пишет Тахтарев. - ...Я обратил внимание Владимира Ильича на возможные последствия подобного клеймения Струве. Я сказал ему: - А что, если кто-либо из рабочих, фанатически преданных делу, под влиянием травли Струве на страницах "Искры", вдруг решится расправиться с ним или даже убьет его, как изменника и ренегата? - "Его надо убить", - ответил мне Владимир Ильич" (Тахтарев, Ленин и социал-демократическое движение. "Былое", Ленинград, № 24, стр. 22).
{286} Позже Ленин, на партийном суде над ним в апреле 1907 года, сказал:
"Нельзя писать про товарищей по партии таким языком, который систематически сеет в рабочих массах ненависть, отвращение, презрение и т. п. к несогласно мыслящим. Можно и должно писать именно таким языком про отколовшуюся организацию... Я умышленно и рассчитано вносил смуту в ряды той части петербургского пролетариата, которая шла за отколовшимися накануне выборов меньшевиками, и я всегда буду поступать таким образом при расколе" (Сочинения, т. 12, 4 изд., стр. 382-383).
В конспиративном письме от 3(16) октября 1905 года Ленин писал из Женевы членам Боевого комитета большевиков в Петербурге:
"Я с ужасом, ей-Богу, с ужасом вижу, что о бомбах говорят полгода и ни одной не сделали!... Идите к молодежи и основывайте дружины везде и повсюду и у студентов, и у рабочих особенно и т. д. Пусть они сами, кто как может, кто револьвером, кто ножом, кто тряпкой с керосином для поджога и т. д. Не требуйте никаких формальностей, наплюйте вы, Бога ради, все "функции права" и привилегии ко всем чертям... Отряды должны тотчас же начать военное обучение на немедленных операциях тотчас же. Одни сейчас же предпримут убийство шпика, взрыв полицейского участка, другие нападение на банк для конфискации средств для восстания... Пусть каждый отряд сам учится, хотя бы на избиении городовых: десятки жертв окупятся с лихвой тем, что дадут сотни опытных борцов, которые завтра поведут за собой сотни тысяч" (Сочинения, т. 8, 3 изд., стр. 326).
В книжке "Детская болезнь коммунизма" Ленин в 1920 году писал:
"Надо уметь приносить всякие жертвы, преодолевать величайшие препятствия, чтобы систематически, упорно, настойчиво, терпеливо пропагандировать и агитировать как раз в тех учреждениях, обществах, союзах, хотя бы {287} самых что ни на есть реакционных, где только есть пролетарская или полупролетарская масса...
Надо уметь пойти на все и всякие жертвы, даже - в случае надобности - пойти на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умолчания, сокрытие правды, лишь бы проникнуть в профсоюзы, остаться в них, вести в них во что бы то ни стало коммунистическую работу" (Сочинения, т. 17, 2 изд., стр. 144-145).
В своей речи на совещании членов немецкой, польской, чехословацкой, венгерской и итальянской делегации 3-го конгресса Коминтерна 11 июля 1921 года Ленин сказал:
"Сейчас же должен сказать, что чем ближе генеральное наступление, тем "опортунистичнее" мы должны действовать. Теперь вы все вернетесь домой и скажите рабочим, что мы стали благоразумнее, чем были перед 3-тьим конгрессом. Вы не должны смущаться, вы скажите, что мы допустили ошибки и хотим теперь действовать осторожнее; тем самым мы привлечем на свою сторону массы от Социал-демократической и Независимой Социал-демократической партий, массы, которые объективно всем ходом вещей подталкиваются к нам, но которые боятся нас. На нашем примере я хочу показать, что нужно действовать осторожнее...
"Наша единственная стратегия теперь это стать сильнее, а потому умнее, благоразумнее, "оппортунистичнее" и это мы должны сказать массам. Но после того, как мы завоюем массы, благодаря нашему благоразумию, мы затем применим тактику наступления и именно в самом строгом смысле".
(Впервые напечатано в 1958 году в 5-ом № Московского журнала "Вопросы истории партии".)
В 1908 году в статье "Аграрный вопрос и социал-демократия" Ленин презрительно издевался над программой социалистов-революционеров за то, что в ней говорилось о социализации земли. Ленин назвал эту программу "авантюристической" и "ненаучной". А в {288} ноябре 1917 года Ленин, как известно, выбросил свою марксистскую аграрную программу и без всяких церемоний взял аграрную программу у социалистов-революционеров, над которой он более десяти лет издевался, называя ее "авантюристической" и "ненаучной". В этом Ленин сам признался. Он писал:
"В самый момент октябрьского переворота мы заключили не формальный, но очень важный (и очень успешный) политический блок с мелкобуржуазным крестьянством, приняв целиком, без единого изменения, эсеровскую аграрную программу, т.е. заключили несомненный компромисс, чтобы доказать крестьянам, что мы не хотим майоризирования их, а соглашения с ними" (Сочинения, т. 17, 2 изд., стр. 160-161).
"Девять десятых крестьянской массы в течение нескольких недель перешли на нашу сторону, потому что мы приняли не нашу, а эсеровскую программу и осуществили ее на практике" (Сочинения, т. 32, 4 изд., стр. 451).
Таким образом Ленин признавал, что он победил не с помощью марксизма, но потому, что отказался от него.

СОЦИАЛИЗМ В ГОРОДЕ - СОЦИАЛИЗМ
В ДЕРЕВНЕ

Тотчас же после захвата большевиками власти, Ленин начал свои "социалистические" эксперименты, хотя до этого уверял, что Россия не может сразу "перескочить в социализм". Троцкий в книге "О Ленине" рассказывает, как Ленин в первый период в Смольном на заседаниях Совнаркома неизменно повторял, что "через полгода у нас будет социализм и мы станем могущественным государством". "Левые эсеры, - пишет Троцкий, - и не только они одни, поднимали недоумеваючи головы, переглядывались вопросительно, но молчали. Это была, со стороны Ленина, система внушения и Ленин верил в то, что говорил", - добавляет Троцкий. (Л. Троцкий. "О Ленине", Госиздат, Москва, 1924, стр. 112).
Действительно, в письме к петроградским {289} рабочим, напечатанном 24 мая 1918 года в "Правде", Ленин писал:
"Наша революция подошла вплотную, конкретно, практически к задачам осуществления социализма".
В декабре 1918 года на чрезвычайном съезде Советов, выступая по вопросу о деревенских "комитетах бедноты", Ленин сказал: стр. 112).
"Мы сделали этим гигантский всемирно-исторический шаг, который не сделан еще ни в одном из самых демократических республиканских государств. Деревенская беднота, сплачиваясь со своими вождями, с городскими рабочими, дает только теперь окончательный и прочный фундамент действительного социалистического строительства. Это величайший переворот, который в такое короткое время привел нас к социализму в деревне".
Итак, социализм есть уже и в городе, и в деревне.
Но уже в марте 1919 года на восьмом съезде партии Ленин говорил:
"Насилие по отношению к среднему крестьянству представляет из себя величайший вред. Это - слой многочисленный, многомиллионный. Даже в Европе, где нигде он не достигает такой силы, где гигантски развита техника и культура, городская жизнь, железные дороги, где всего легче было бы думать об этом - никто, ни один из самых революционных социалистов не предлагал насильственных мер по отношению к среднему крестьянству" (Сочинения, т. 29, 4 изд., стр. 187).
Через два года, в речи на десятом съезде компартии, в 1921 году, Ленин сказал, противореча прежним своим утверждениям:
"В материальном, экономическом и производственном смысле мы еще в преддверии социализма не находимся".
А еще через год, в 1922 году, в статье "Заметки публициста", Ленин писал:
"Мы не доделали даже фундамента социалистической экономики... Надо это отчетливо сознать и открыто признать, ибо нет ничего опаснее иллюзий и {290} головокружения, особенно на больших высотах" (Сочинения, т. 27, 2 изд., стр. 201).
Захватив власть в 1917 году, Ленин только надеялся, что ему удастся удержать власть в России до того момента, когда произойдет мировая революция. Он был уверен, что она произойдет очень скоро. Но этого не случилось. И в речи на III конгрессе Коминтерна, 5 июля 1921 года, Ленин признал:
"Когда мы начинали в свое время международную революцию, мы делали это не из убеждения, что мы можем предварить ее развитие, но потому, что целый ряд обстоятельств побуждал нас начать эту революцию. Мы думали: либо международная революция придет нам на помощь и тогда наши победы вполне обеспечены, либо мы будем делать нашу скромную революционную работу в сознании, что в случае поражения, мы все же послужим делу революции и что наш опыт пойдет на пользу другим революциям. Нам было ясно, что без поддержки международной мировой революции победа пролетарской революции в России невозможна... Но в действительности, движение шло не так прямолинейно, как мы этого ожидали. В других крупных, капиталистически наиболее развитых странах революция еще до сих пор не наступила" (Сочинения, т. 26, 2 изд. стр. 451).
В 1921 году Ленин признал что советская власть была чудом. Чудом был октябрьский переворот, чудом был исход войны с Польшей, чудом было то, что русский крестьянин и рабочий могли эти три года все перенести. Причем же тогда здесь марксизм?
Когда Ленин увидел, что мировая коммунистическая революция не приходит, что русские крестьяне, солдаты и матросы недовольны коммунистическим режимом и бунтуют, он объявил НЭП.
В речи на десятом съезде партии в марте 1921 года Ленин сказал:
"Мы должны постараться удовлетворить требования крестьян, которые неудовлетворены, которые недовольны {291} и законно недовольны и не могут быть довольны. Мы должны им сказать: "Да, такое положение не может держаться дальше"...
Мы не должны стараться прятать что-либо, а должны говорить прямиком, что крестьянство формой отношений, которая у нас с ним установилась, недовольно, что оно этой формы отношений не хочет и дальше так существовать не будет. Это бесспорно. Эта воля его выразилась определенно. Это воля громадных масс трудящегося населения. Мы должны с этим считаться, и мы достаточно трезвые политики, чтобы говорить прямо: давайте нашу политику по отношению к крестьянству пересматривать" (Сочинения, т. 26, 2 изд., стр. 238, 239, 240, 241).
Через год, в 1922 году, Ленин писал:
"С колхозами много наглупили... Надо опираться на единоличного крестьянина... Крестьяне социалистами не являются и строить социалистические планы так, как если бы они были социалистами, значит строить на песке... Наши средства насилия по отношению к крестьянству делу не помогут... Старательный крестьянин должен быть центральной фигурой нашего хозяйственного подъема".
А за год до своей смерти, 4 января 1923 года, Ленин писал:
"Никоим образом нельзя понимать это так, будто мы должны нести сразу чисто и узко коммунистические идеи в деревню. До тех пор, пока у нас в деревне нет материальной основы для коммунизма, до тех пор это будет, можно сказать, вредно, это будет, можно сказать, гибельно для коммунизма".
В последней статье, написанной Лениным в марте 1923 года, за девять месяцев до своей смерти он признавал:
"У нас, можно сказать, хорошее в социальном устройстве до последней степени не продумано, не понято, не прочувствовано, схвачено наспех, не проверено, не испытано, не подтверждено опытом, не закреплено и т. д. ...
{292} Надо вовремя взяться за ум. Надо проникнуться спасительным недоверием и т. д. Надо задуматься над проверкой тех шагов вперед, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непрочность, несолидность и непонятность. Вреднее всего было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем, или на то, что у нас сколько-нибудь значительное количество элементов для построения действительного нового аппарата, действительно заслуживающего названия социалистического, советского и тому подобное" (Сочинения, т. 27, 2 изд., стр. 406-407).

***

Мы видели, что Ленин отказывался от своего марксизма, когда это ему было выгодно или нужно было оправдать свою политику и тактику. В этом смысле Сталин был учеником Ленина, несмотря на то, что сталинская эпоха во многом отличалась от ленинской. При Ленине, например, не расстреливали руководителей и активных деятелей партии, которые с Лениным не соглашались. При Сталине несогласных со Сталиным расстреливали. Ленин не объявлял предателями и фашистскими агентами вождей Красной армии, - Сталин объявлял. Ленин никого не заставлял боготворить его и поклоняться ему, как это делал Сталин.


Ленин строго осуждал всякое проявление антисемитизма, - Сталин в последние годы открыто вел антисемитскую политику. Ленин ввел НЭП, частичную свободу торговли и этим дал возможность крестьянству и всему населению свободнее вздохнуть. Сталин отменил НЭП и насильно загнал крестьян в колхозы.
Но то, что именно Сталин стал наследником Ленина и что именно из ленинизма вышел сталинизм, не было случайностью. Главной идеей Ленина и ленинизма была идея диктатуры, то есть правительственной власти, неограниченной никакими законами и не контролируемой народом. К этой идее, в зависимости от обстоятельств, {293} подгонялось все "учение марксизма-ленинизма" и соответственно "построение социализма", как теперь подгоняется и "построение коммунизма".
Диктатура длительное время без террора не может удержаться. И это Ленин научил коммунистов (и не только коммунистов, но и фашистов, а позже и нацистов), как незначительное меньшинство путем военного заговора может захватить власть в стране и удержать ее при помощи обмана, террора и подавления всех гражданских свобод.
К чему привела бы ленинская новая экономическая политика, если бы Ленина через год после введения НЭП'а не разбил паралич, конечно, нельзя знать. Сталин отменил НЭП и, несмотря на предостережения Ленина, загнал крестьян в колхозы. Наследники Сталина фактически продолжают политику Сталина по отношению к крестьянству, как и его внешнюю политику. В 1930 году правый коммунист С. Сырцов в своей брошюре "О наших успехах, недостатках и задачах" писал, что то, что коммунисты называют опытом, на самом деле представляет собой проявление самоуверенности людей, не знающих, что они творят:
"Они действуют по правилу: попробуем, что из этого выйдет и если жизнь ударит нас по лбу, то убедимся, что надо было делать иначе". (С. Сырцов, "О наших успехах, недостатках и задачах", Москва, 1930 г., стр. 36).
Так было в 20-х годах при Ленине, в 30-х и 40-х годах при Сталине и так происходит теперь при его наследниках.
А международная коммунистическая революция, которую Ленин предсказывал в 1917 году, надеясь, что она окончательно обеспечит все победы советской власти, не пришла и через пятьдесят лет. И нет никаких оснований думать, что она наступит еще через 50 лет, ибо развитие современного общества идет совершенно по другим путям. Не по тем, которые предсказывал Ленин. Марксизм-ленинизм уже потому не может претендовать на научность {294} и служить "путеводной звездой", что из идейного наследства Ленина можно черпать самые противоположные выводы. А сама идея ленинского коммунизма - вредная иллюзия, которая уже давно изжита рабочим классом всех наиболее развитых промышленных стран.
Высшей целью социализма все выдающиеся социалистические мыслители всего мира, включая Маркса и Энгельса, всегда считали гуманитарный идеал полного духовного развития личности всех граждан и полное удовлетворение их материальных нужд.
Коммунистические вожди утверждают, что они тоже социалисты и демократы и стремятся к победе свободы, равенства и братства. Но коммунистические теоретики до сих пор не объяснили нам, каким образом можно прийти к торжеству демократии при помощи диктатуры и деспотизма, к действительной свободе при помощи закрепощения человеческой личности и всего народа, и к братству при помощи уничтожения инакомыслящих.



{295}


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Кропоткин и Ленин

I

В 1899 г. в Лондоне вышла книга П. А. Кропоткина "Записки революционера". В предисловии к ней знаменитый скандинавский критик, историк и публицист Георг Брандес писал:
"В настоящее время есть только два великих русских, которые думают для русского народа и мысль которых принадлежит человечеству: Лев Толстой и Петр Кропоткин... Хотя эти два человека радикально отличаются друг от друга, можно наметить параллель в их жизни и в их понимании жизни. Толстой - художник, Кропоткин - ученый... Оба любят человечество и оба сурово осуждают индифферентизм, недостаток мысли, грубость и жестокость высших классов. Обоих одинаково тянет к униженным и оскорбленным...
Жизнь Кропоткина в одно и то же время велика и интересна... Он вел жизнь аристократа и работника: он был камер-пажом императора и был очень бедным писателем. Он был офицером, студентом, ученым, исследователем неизвестных стран, администратором и революционером. В изгнании ему приходилось часто питаться, как русскому крестьянину, чаем и хлебом, за ним шпионили и пытались его убить... Кропоткин называет себя революционером и совершенно справедливо. Но редко бывают такие гуманные и мягкие революционеры... Он никогда не был мстителем, но всегда мучеником...
{296} Никто не был больше бескорыстен и больше его никто не любил человечество".
Так писал о Кропоткине Георг Брандес. А Лев Николаевич Толстой в письме к В. Черткову в январе 1903 года писал:
"Во время болезни хорошо думается... Особенно занимали меня в эту болезнь (этому содействовало чтение прекрасных Записок Кропоткина) воспоминания".
Позднее, в феврале того же года, он опять писал Черткову, который тогда жил в Лондоне:
"Передайте мой больше чем привет Кропоткину. Я недавно читал его мемуары и очень сблизился с ним".
Петр Алексеевич Кропоткин родился в 1842 году в Москве, в княжеской семье. Воспитание получил в Пажеском корпусе, в котором воспитывались дети великих князей. По окончании курса, в 1861 году, он отправился в Сибирь для геологических исследований. По возвращении из Сибири был избран членом, а потом и секретарем Императорского Геологического Общества. Написал несколько сочинений по геологии и начал большую работу о финляндских ледниках, которую закончил много лет позже. Прослужив некоторое время при царском дворе в качестве камер-пажа императрицы, Кропоткин отправился за границу.
Там, в Бельгии и в Швейцарии, познакомился с революционным и социалистическим движением и примкнул к анархистской фракции Интернационала.
Вернувшись на родину, Кропоткин вошел в знаменитый кружок "чайковцев", в котором ему поручили выработать программу и план организации. Написанная им в 1872 году программа под названием "Должны ли мы заниматься рассмотрением идеала будущего строя?" - была напечатана через полстолетия в петроградском журнале "Былое" за 1921 год. В качестве члена кружка "чайковцев", Кропоткин вел революционную и социалистическую пропаганду среди петербургских рабочих. В конце 1873 года Кропоткин был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Через два года он бежал из {297} тюремной больницы за границу, где участвовал в европейском социалистическом движении как анархист и несколько лет сидел во французских тюрьмах. В 1886 году он окончательно переехал в Англию, где главную часть своего времени посвятил науке.

II

Кропоткин был не только революционером и социалистом, но и большим ученым. Он - географ, геолог, биолог и историк. Во всех этих областях научного знания труды Кропоткина были значительным вкладом, в некоторых он проложил новые пути. Его научные заслуги были признаны ученым миром, даже и теми, кто не разделял его социальных теорий. Будучи эмигрантом, Кропоткин, однако, никогда не порывал связи со своей родиной. Он всю жизнь оставался революционером, горячим русским патриотом в лучшем смысле слова и одновременно настоящим интернационалистом. Не разделяя взгляда народовольцев 80-х годов на террор, как на средство, при помощи которого можно свергнуть самодержавие или добиться от него уступок, Кропоткин, тем не менее, преклонялся перед героизмом и самопожертвованием народовольцев. Кропоткин не верил в возможность совершения революции для народа, но без народа. Он был убежден, что осчастливить народ без его участия нельзя, что народной деятельности не может заменить ничто.
Еще в начале 90-х годов П. А. Кропоткин в очерке "Революционная идея в революции", напечатанном во французском журнале, писал:
"Каждый революционер мечтает о диктатуре, будет ли это "диктатура пролетариата", т. е. вождей, как говорил Маркс, или диктатура революционного штаба, как утверждают бланкисты; в общем это одно и то же. Все мечтают о революции, как о возможности легального уничтожения своих врагов при помощи революционных {298} трибуналов, общественного прокурора, гильотины и ее слуг - палача и тюремщика.
Все мечтают о завоевании власти, о создании всесильного, всемогущего и всесведущего государства, обращающегося с народом, как с подданным и подвластным, управляя при помощи тысяч и миллионов разного рода чиновников, состоящих на содержании государства...
Все революционеры проповедуют абсолютное подчинение закону, изданному диктаторской властью. Все революционеры мечтают о "Комитете Общественного Спасения", целью которого является устранение всякого, кто осмелится думать не так, как думают лица, стоящие во главе власти. Революционер, осмелившийся думать и действовать вопреки революционной власти, должен погибнуть...

Думать, говорят многие революционеры, - это искусство и наука, созданные не для простого народа. И если позднее, на другой день революции, народным массам и будет дана возможность высказать свою волю, то это делается лишь для того, чтобы народ избрал своих вождей, которые и будут думать за народ и составлять законы от его имени".
"Социальная революция, - писал Кропоткин в книге "Речи бунтовщика", - не может быть руководима одним лицом или совокупностью нескольких лиц... Только свободный почин, инициатива народа может создать нечто хорошее и долговечное". (Цитировано по статье Волина "Вожди и массы по П. А. Кропоткину" в международном сборнике "П. А. Кропоткин и его учение". Под редакцией и с примечаниями Г. П. Максимова, Чикаго, 1931 г.).
Позднее, в 1904 году, когда многие анархисты в России в своем отрицании "буржуазного парламентаризма" считали нужным относиться враждебно к политической агитации русских либералов за замену самодержавия конституционным строем, Кропоткин выступил против такой точки зрения:
"Пусть либералы, - говорил он, - ведут свою работу, мы не можем быть против нее; наше дело - не {299} бороться с ними, а вносить в существующее революционное брожение свою идею".
Особенно резко Кропоткин выступил против "экспроприации" (вооруженных налетов), которые тогда практиковали революционеры в России. Кропоткин "заклинал молодежь отказаться от этого опасного пути", - пишет близко стоявшая к Кропоткину известная анархистка М. Корн в том же сборнике "П. А. Кропоткин и его учение".
"Только труд, - говорил Кропоткин, - должен быть источником как личной жизни, так и жизни партии. Наша пропаганда должна поддерживаться только сочувствующими рабочими, читателями наших газет".
В противоположность многим другим изгнанникам, которые вянут и блекнут, оторвавшись от родной почвы, Кропоткин, попав в Европу, стал быстро превращаться в величину международного значения. Кропоткин завязал близкие отношения с европейскими анархистами, - особенно с человеком родственного ему типа, крупным французским географом и анархистом Элизе Реклю, редактировал анархистскую газету "Le Revolte", писал и публиковал много статей, памфлетов, листовок, брошюр и т. д. Три года Кропоткин провел во французских тюрьмах. В 1886 г. он попал, наконец, в Лондон и здесь окончательно бросил якорь. В Англии он прожил свыше 30 лет, вплоть до революции 1917 г.
Именно в этот период появилась большая часть важнейших произведений Кропоткина: "Речи бунтовщика", "Записки революционера", "В русских и французских тюрьмах", "Государство и его роль в истории", "Великая французская революция", "Взаимопомощь у людей и животных" и другие. И именно в этот период он превратился в общепризнанного лидера мирового анархизма, а вместе с тем - приобрел большую популярность и в кругах либеральной Англии.
В годы после первой русской революции Кропоткин находился в расцвете своей славы. Влияние его в Англии было очень велико. К словам Кропоткина {300} прислушивались даже "министры Его Величества". Жил он постоянно за городом, в Брайтоне, на берегу моря, и держался несколько особняком от русской эмигрантской колонии, лишь изредка появляясь на собраниях Герценовского кружка. Авторитет Кропоткина был громаден.
Конечно, "принципиальное" отношение к нему у разных групп и лиц было различно: оно естественно вытекало из их партийно-политических воззрений. Однако все единодушно признавали, что Кропоткин большой человек и большой революционер.
Будущий советский посол в Англии Иван Майский, который до 1918 г. был меньшевиком и с 1912 г. жил в Англии, вскоре после своего приезда в Лондон познакомился с Кропоткиным и несколько раз бывал у него в Брайтоне. Кропоткин занимал довольно большой дом английского типа и усердно работал в своем заваленном книгами кабинете.
"Меня сразу поразила, писал Майский, внешность Кропоткина: огромный голый череп с пучками вьющихся волос, острые глаза под резко очерченными бровями; блестящие очки, пышные седые усы и огромная, торчащая во все стороны белая борода, закрывающая верхнюю часть груди. Все вместе производило впечатление какой-то странной смеси. Дом Кропоткина в Брайтоне походил на настоящий Ноев ковчег: кого, кого тут только не бывало?! Революционер-эмигрант из России, испанский анархист из Южной Америки, английский фермер из Австралии, радикальный депутат из палаты общин, пресвитерианский священник из Шотландии, знаменитый ученый из Германии, либеральный член Государственной Думы из Петербурга, даже бравый генерал царской службы - все сходились в доме Кропоткина по воскресеньям для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение хозяину и обменяться с ним мнениями по различным вопросам".
"С одной стороны, пишет Майский, Кропоткин мне очень нравился. Мне импонировали его огромные знания, его многообразные таланты, его мировая слава, его {301} мужество, его благородный характер, вся великолепная история его жизни. Особенно я любил смотреть на Кропоткина, когда он говорил...
Он обладал особым искусством так изложить вопрос, так предвосхитить возможные возражения аудитории, так затронуть какие-то глубокие струны в душе слушателя, что сопротивляться силе его мысли и чувства было чрезвычайно трудно - не только для сочувствующего, но даже и для инакомыслящего. Слушая Кропоткина в Брайтоне, я хорошо понимал, почему лекции его в Петербурге за Невской заставой в 70-ых годах пользовались таким огромным успехом среди рабочих".
С другой стороны, пишет Майский, я никогда не мог преодолеть чувства какого-то смутного недоверия к Кропоткину, чувства, которое питалось двумя главными источниками. Прежде всего, между мной и Кропоткиным лежало основное противоречие анархизма - марксизма. Это противоречие, как известно, с чрезвычайной остротой обнаруживалось еще в годы Первого Интернационала. И, хотя на протяжении последующих десятилетий Кропоткин, Реклю и некоторые другие идеологи анархизма постарались в известной мере перекрасить свое старое знамя, тем не менее в годы моей эмиграции острота принципиального конфликта между обоими лагерями нисколько не ослабела.
Помню, как однажды, придя вместе с Ароном Зунделевичем к Кропоткину, я застал его излагающим сущность своего "кредо" небольшой компании русских и английских гостей. Кропоткин сидел в кресле перед камином и, точно пророк, поучающий непросвещенных, яркими, сильными мазками рисовал основные контуры своей идеологической концепции. Я присел в сторонке и прислушался.

Ход мыслей Кропоткина был типично анархический, и все изложение было пропитано резко отрицательным отношением к марксизму. Мне показалось даже, что полемический задор Кропоткина значительно усилился, когда в числе своих слушателей он {302} заметил меня. Закончив свою речь, Кропоткина, обращаясь в мою сторону, с усмешкой бросил:
- Ну, конечно, вы сейчас станете атаковать меня. Я не заставил себя долго просить и с слегка бьющимся сердцем - ведь приходилось выступать против мировой знаменитости! - начал возражать Кропоткину. Несколько минут он слушал меня молча, с видом Юпитера, взирающего на лающего щенка, но потом мои слова, видимо, стали раздражать громовержца. По лицу Кропоткина прошла какая-то тень, и, несколько невежливо прервав меня, он громко воскликнул:
- Ну, давайте, выпьем по чашке чая!
Во время русско-японской войны 1904-1905 гг. Кропоткин был ярым "русским патриотом", хотя в те дни не только социалисты всех направлений, но даже многие либералы были противниками этой войны и вели борьбу против царского правительства. А во время войны 1914-1918 гг.?

III

С первого же дня вступления германских войск на территорию нейтральной Бельгии и нападения их на Францию П. А. Кропоткин, как и основоположник русского марксизма Г. В. Плеханов, выступил на защиту Бельгии, Франции и ее союзников. 10 сентября 1914 года Кропоткин писал своему другу, редактору еврейской анархической газеты "Фрае Арбайтер Штиме" в Нью-Йорке, С. Яновскому:
"Тяжелые мы переживаем времена. Каждый шаг, завоеванный этой ордой гуннов, которая пошла на Францию и Бельгию, каждый город, каждая деревушка, сожженные и разграбленные ими, каждая семья, пущенная ими по миру, жестокой болью отзывается в сердце. Каждая опустошенная ими деревушка и каждая обесчещенная ими женщина взывают к мести! Если бы не годы, да не гнилые легкие, не сидели бы мы здесь. Как в 1870-71 году Бакунин, Гарибальди, Либкнехт-отец и Бебель и все {303} думающие люди понимали, что разгром Франции даст Европе полстолетия застоя, военщины, торжества алчущей наживы буржуазии и регресса во всей умственной жизни Европы, - так и теперь мы должны стать глашатаями тех же истин и звать всех на защиту Франции и Бельгии".
Кропоткин провозгласил право каждой нации свободно развиваться, как ей угодно, ее право восставать против тех, кто ей в этом праве отказывает, и долг всех трудящихся объединиться и сопротивляться всякой попытке одной национальности угнетать другую. 17 февраля 1915 года в письме к упомянутой выше М. Корн он жаловался:
"Все они - прежде всего националисты. Итальянцы думают об Италии и наплевать на Францию, ерунда, мол, считать ее во главе движения; поляки видят Польшу; евреи - еврейский вопрос, русские хотят "сокрушения" России ради "освободительной революции" - и у всех них никакого нет представления о каком-то европейском международном прогрессе".

Как-то летом 1916 г. Майский вместе с Георгием Чичериным, будущим большевистским Комиссаром Иностранных дел, был у Кропоткина по делам комитета помощи политическим каторжанам в России. Комитет хотел привлечь в свои ряды нескольких видных англичан и просил Кропоткина обратиться к ним с письмами по этому поводу. Кропоткин охотно согласился исполнить их просьбу, и они уже было поднялись, чтобы откланяться, но как раз в этот момент Кропоткину принесли вечернюю газету. Он взглянул на нее и вдруг громко выругался.
- В чем дело? - невольно спросил Майский.
- Да вот опять на русском фронте неудачи!
Это послужило искрой. Сразу вспыхнул острый разговор. Чичерин не без ехидства заметил:
- Неужели вы хотите победы русскому царизму?
- Что значит русскому царизму? - с раздражением воскликнул Кропоткин. - Речь идет не о судьбах {304} русского царизма, а о судьбах человечества... Я прекрасно сознаю все язвы капиталистического общества и, кажется, сделал в своей жизни достаточно для их разоблачения...
Но... если германский империализм победит, путь к освобождению человечества от капиталистической скверны сильно удлинится... Поэтому я за победу Англии и Франции, несмотря на то, что их союзником сейчас является царизм".
Чичерин в то время еще не был большевиком. Он еще не порвал формально с меньшевизмом. Но он был решительным противником войны, ибо считал ее "империалистической". Чичерин стал возражать Кропоткину, доказывая, что истинный социалист и революционер должен вести борьбу как против германского, так и против англо-французского империализма. Спор с минуты на минуту делался все острее. Лица Кропоткина и Чичерина покраснели, голоса повысились, глаза загорелись враждебными огоньками. Майский вмешался и в духе его тогдашних настроений сказал:
- Пролетариат не заинтересован ни в германской, ни в англо-французской победе, пролетариат заинтересован в своей собственной победе... Вот из чего надо исходить при определении нашей стратегии и тактики!
Кропоткин страшно вскипел и, повернувшись к нему, резко ответил:
- Все вы больны марксистским догматизмом... Пролетариат, конечно, заинтересован в своей победе, но для этого сначала нужна победа Англии и Франции над Германией... Это необходимая и неизбежная ступень... Поэтому я за войну до конца!.. До конца германского милитаризма!"
Майский и Чичерин встали и холодно простились... Как только, в марте 1917 года, в России вспыхнула революция, Кропоткин всей душой стал рваться в Россию. 31 марта (18-го по старому стилю) 1917 года Кропоткин послал следующую телеграмму в петербургскую либеральную газету "Речь":
{305} "Так как в настоящее время мне невозможно приехать в Россию вследствие военных событий, то я прошу дать место в вашей газете этим строкам. Я прочитал, что Россия находится в опасности. Германский император сосредоточивает войска, чтобы пойти на Петроград и восстановить господство абсолютизма.
Абсурдно говорить о миролюбивых намерениях Германии, пока она находится под самодержавным управлением Гогенцоллернов. Мужчины, женщины, дети России, спасите нашу страну и цивилизацию от черных сотен центральных империй! (Германии и Автро-Венгрии).
Нельзя терять ни одного часа. Противопоставьте им крепкий объединенный фронт. Теперь, когда все так доблестно справились с внутренними врагами, каждое усилие, которое вы сделаете для изгнания вторгшихся врагов, послужит к утверждению и дальнейшему развитию нашей свободы и к прочному миру.
П. Кропоткин".

Путешествие от Лондона до Петрограда было тогда трудно и опасно и невозможно без содействия официальных властей. Кропоткин, однако, не захотел воспользоваться помощью русского посольства в Лондоне и обратился прямо к британскому правительству. Его просьба была немедленно удовлетворена. Английские министры предоставили Кропоткину все возможности для проезда в Россию.

IV

12 июня 1917 года Кропоткин, наконец, прибыл в Петербург. На вокзале его встретили министры Временного правительства, почетный караул одного из гвардейских полков, масса народа с цветами и знаменами, представители социалистических партий и различных общественных и политических групп (см. Н. Авдеев. Революция 1917 г. - хроника событий, апрель-май, том II, Москва, 1923 г.).
Кропоткин всей душой защищал Временное правительство, хотя войти в него он отказался. Он был за {306} продолжение войны до разгрома германского милитаризма и решительно осуждал пораженческую пропаганду большевиков и других левых групп. Он охотно принял участие во Всероссийском Государственном совещании, которое было созвано Временным правительством в августе семнадцатого года в Москве, и произнес там речь. Когда в октябре в Москве раздались первые выстрелы большевиков против защитников Временного правительства, Кропоткин воскликнул: "Это хоронят русскую революцию".
Б. Лебедев, близко стоявший к Кропоткину в течение многих лет, после его смерти писал о нем:
"Кипучая натура Петра Алексеевича не знала отдыха, для него отдыхом служил переход от одной работы на другую. Он работал сразу по нескольким направлениям - это было его обыкновением. Он превосходно изучил переплетное ремесло, которое очень любил. Он прекрасно обращался и со столярными инструментами, и в его квартире в Лондоне большинство вещей были сделаны им самим.
Исключительно одаренный человек, он проявлял себя всюду и везде - анархист-революционер, оратор, географ, биолог, историк, философ, изящный литератор, литературный критик, музыкант, художник - он на всех поприщах выказывал себя тем же необычайным человеком. После его смерти на столе среди других бумаг у него сказался, очевидно недавно написанный им, романс с аккомпанементом для рояля.
Он хорошо владел карандашом, и в его альбомах имеется много интересных рисунков. Тонкий знаток музыки, он очень любил оперу и симфоническую музыку.
Со Скрябиным он познакомился уже по приезде в Россию, и он произвел на него громадное впечатление, несмотря на новизну". ("К 80-летию со дня рождения П. А. Кропоткина". Сборник, издание Всероссийского Общественного Комитета по увековечению памяти П. А. Кропоткина". Москва, 1922 г.).
Кропоткин автор многих книг. Его "Записки революционера", "Взаимопомощь животных и людей", "Идеалы и действительность в русской литературе", {307} "Земледелие, промышленность и ремесла" и другие переведены на многие европейские и азиатские языки.

V

Вскоре после большевистского переворота Кропоткин переехал из Москвы в город Дмитров.
"Последние годы Кропоткина, - пишет его близкий друг и последовательница Эмма Гольдман, часто посещавшая его в Дмитрове, - были полны горечи не из-за нужды и не из-за духовного голода, но потому, что он душевно сокрушался и духовно болел за трагическую судьбу русской революции, и причиной этому был террор, бесчувственный, жестокий террор и страдания народа, и это подорвало силы Кропоткина и свело его в могилу".
9-го мая 1919 года на квартире у В. Д. Бонч-Бруевича, бывшего управляющего делами советского правительства, старого друга Ленина, состоялась встреча Ленина с Кропоткиным. По словам Бонч-Бруевича, Ленин встретил Кропоткина "очень внимательно и очень учтиво".
Разговор коснулся кооперации, хода и развития русской революции, государственных методов большевиков, развития чиновничества и бюрократизма в советском государстве. Кропоткин развивал идею необходимости творчества органов рабоче-крестьянского самоуправления - профсоюзов, кооперации. Ленин с жаром развивал свой план революции, а Кропоткин внимательно его слушал. "Мы с вами стоим на разных точках зрения" - говорил Кропоткин. "По целому ряду вопросов и способы действия и организацию мы признаем разные, но цели наши одинаковые... Ни я, ни кто другой не откажется помогать вам и вашим товарищам всем, чем только возможно, но наша помощь будет более всего заключаться в том, что будем сообщать вам о всех неправильностях, которые происходят везде и всюду и от которых во многих местах стон стоит".
Ленин ухватился за предложение Кропоткина и просил его давать необходимые указания, которые всегда {308} будут приниматься во внимание. Первое письмо Кропоткина к Ленину было от 4 марта 1920 года. В этом письме он, между прочим, писал:
"Не могу не сказать Вам в заключение несколько слов об общем положении дел. Живя в большом центре - в Москве, нельзя знать истинного положения страны. Нужно жить в провинции, в близком соприкосновении с повседневной жизнью, с ее нуждами и бедствиями, с голодающими - взрослыми и детьми, с беготней по канцеляриям, чтобы получить разрешение на покупку грошовой керосиновой лампочки и т. д., чтобы узнать правду о теперешних переживаниях.
"Вывод же из переживаемого нами теперь - один. Нужно торопиться с переходом к более нормальным условиям жизни. Долго так продолжаться не будет, и мы идем к кровавой катастрофе.

Никакие паровозы союзников, никакие вывозы русского хлеба, пеньки, льна, кож, и пр., что нам самим необходимо, - не помогут населению.
"Несомненно одно. Если бы даже диктатура партии была бы подходящим средством, чтобы нанести удар капиталистическому строю (в чем сильно сомневаюсь), то для создания нового социалистического строя она безусловно вредна. Нужно, необходимо местное строительство, местными силами, а его нет. Нет ни в чем. Вместо этого, на каждом шагу людьми, никогда не знавшими действительной жизни, совершаются самые грубые ошибки, за которые приходится расплачиваться тысячами жизней и разорением целых округов.
"Без участия местных сил, без строительства снизу, самих крестьян и рабочих - постройка новой жизни невозможна.
"Казалось бы, что именно такое строительство снизу должны были бы выполнять Советы. Но Россия уже стала Советской Республикой лишь по имени. Наплыв и верховодство людей "партии", т. е. преимущественно новорожденных коммунистов (идейные - больше в {309} центрах) уже уничтожили влияние и построительную силу этого многообещавшего учреждения, - Советов. Теперь правят в России не Советы, а партийные комитеты. И их строительство страдает недостатками чиновничьего строительства.
"Чтобы выйти из теперешней разрухи, Россия вынуждена обратиться к творчеству местных сил, которые, я вижу это - могут стать фактором для создания новой жизни. И чем скорей будет понята необходимость этого исхода - тем лучше. Тем более будут склонны люди принять социальные формы жизни.
"Если же теперешнее положение продлится, то самое слово "социализм" обратится в проклятие. Как оно случилось во Франции с понятием равенства на сорок лет после правления якобинцев".
Второе письмо Кропоткина к Ленину касалось постановления советской власти о заложниках из контрреволюционного лагеря. Кропоткин писал:
"Уважаемый Владимир Ильич.
"В "Известиях" и в "Правде" помещено заявление, извещающее, что советскою властью решено взять в заложники эсеров из группы Савинкова и Чернова, белогвардейцев Национального и Тактического Центра и офицеров-врангелевцев и что, в случае покушения на вождей Советов - решено "беспощадно истреблять" этих заложников.
"Неужели среди Вас не нашлось никого, чтобы напомнить своим товарищам и убедить их, что такие меры представляют возврат к худшим временам средневековья и религиозных войн и что они не достойны людей, взявшихся созидать будущее общество на коммунистических началах; что на такие меры не может идти тот, кому дорого будущее коммунизма.
"Неужели никто не объяснит, что такое заложник?
"Заложник посажен в тюрьму - не как наказанный за какое-нибудь преступление. Его держат, чтобы угрожать его смертью своим противникам: - "Убьете одного из {310} наших, а мы убьем столько то ваших." - Но разве это не все равно, что выводить человека каждое утро на казнь и отводить назад в тюрьму, говоря: - "Погодите... не сегодня"...
"И неужели ваши товарищи не понимают, что это равносильно восстановлению пытки для заложников и их родных?

"Надеюсь, никто не скажет мне, что людям, стоящим у власти, тоже не весело жить на свете... Нынче даже среди королей есть такие, что смотрят на покушение на их жизнь, как на "особенность их ремесла."
"А революционеры - так поступила Луиза Мишель - берут на себя защиту перед судом покушавшегося на их жизнь. Или же отказываются преследовать его, как это сделали Малатеста и Вольтерина ДэКлэр.
"Даже короли и попы отказались от таких варварских способов самозащиты, как заложничество. Как же могут проповедники новой жизни и строители новой общественности прибегать к такому орудию для защиты от врагов?
"Не будет ли это сочтено признаком; что вы считаете свой коммунистический опыт неудавшимся и спасаете - уже не дорогое вам строительство жизни, а лишь самих себя.
"Неужели ваши товарищи не сознают, что вы, коммунисты, - какие бы вы ни наделали ошибки, - работаете для будущего? и что потому вы, ни в каком случае, не должны запятнать свое дело актами, так близкими к животному страху? - что именно подобные акты, совершенные революционерами в прошлом, делают так трудными новые коммунистические попытки.
"Я верю, что лучшим из вас будущее коммунизма дороже собственной жизни. И помыслы об этом будущем должны заставить вас отвергнуть такие меры.
"Со всеми своими крупными недостатками - а я, как вы знаете, хорошо вижу их - Октябрьская революция произвела громадный сдвиг. Она доказала, что {311} социальная революция не невозможна, как это начинали думать в Западной Европе. И, при всех своих недостатках, она производит сдвиг в сторону равенства, которого не вытравят попытки возврата к прежнему.
"Зачем же толкать революцию на путь, который поведет ее к гибели, главным образом, от недостатков, которые вовсе не свойственны Социализму и Коммунизму, а представляют пережиток старого строя и старых безобразий, неограниченной всепожирающей власти".
П. Кропоткин.

Дмитров, Московской губ.
21-го декабря 1920 г.

А в письме к западноевропейским рабочим, в апреле 1919 года, Кропоткин писал:
"Я должен сказать вам откровенно, что, согласно моему взгляду, попытка построить коммунистическую республику на основе строго централизованного государственного коммунизма под железным законом партийной диктатуры в конце концов потерпит банкротство-Совет рабочих перестает быть свободным и полезным, раз свобода печати больше не существует... Рабочие и крестьянские Советы теряют свое значение, поскольку выборы не сопровождаются свободной предвыборной кампанией и проходят под давлением партийной диктатуры".
В этом же письме к западноевропейским рабочим Кропоткин далее писал:
"Методы подавления врагов уже разложили правительство. Но когда необходимо творить новые формы жизни, когда правительство берет на себя обязанность снабжать каждого гражданина лампой и даже спичками, чтобы зажечь лампу, то тогда это не может быть сделано даже с бесчисленным множеством чиновников - такое правительство становится язвой...
Вот что мы наблюдаем в России и вот что вы, рабочие Запада, должны избегать всеми средствами... Широкая конструктивная работа не {312} может быть совершена центральным правительством...
Она нуждается в знании, в мозгах, в добровольном сотрудничестве множества местных и специальных сил, которые одни могут атаковать разнообразие экономических проблем в их местном аспекте. Отвергать это сотрудничество и все возлагать на гений партийных диктаторов значит разрушать независимые центры нашей жизни, профессиональные союзы и местные кооперативные организации, превращая их в бюрократические органы партии, как это имеет место теперь. Это путь не совершать революцию, а делать ее осуществление невозможным".
Так писал в 1919 г. великий русский революционер, ученый и гуманист Петр Алексеевич Кропоткин. В ночь с 7 на 8 февраля 1921 года он скончался в Дмитрове. Вместе с Львом Толстым и Владимиром Короленко Кропоткин был великой совестью русского народа, глашатаем народных стремлений и надежд. В своем последнем труде об этике он писал: "Без равенства нет справедливости, без справедливости нет нравственности", - и в этом, как правильно писала его дочь Александра, "были суть его жизни, синтез его души и ума".


{313}

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Владимир Короленко и Советская власть

I

Знаменитый русский писатель-гуманист Владимир Галактионович Короленко в молодости был революционером, сидел в тюрьмах, много лет провел в сибирской ссылке, пережил годы мрачной реакции, и тяжелые годы гражданской войны. Но все тяжелые переживания не поколебали в нем веры в то, что ночь не вечна и что свет в конце концов восторжествует над мраком.
Еще в 1887 г. Антон Чехов, после первого знакомства с Короленко, писал своему брату Александру:
"Короленко талантливый и прекраснейший человек... На мой взгляд, от него можно ожидать очень много".
А самому Короленко Чехов писал:
"Я чрезвычайно рад, что познакомился с Вами. Во-первых, я глубоко ценю и люблю Ваш талант. Во вторых, мне кажется, что если я и Вы проживем на этом свете еще лет 10-15, то нам с Вами в будущем не обойтись без точек общего схода".
"Этих точек схода", - замечает по этому поводу сестра Чехова Мария Павловна, у них действительно было много. Вместе они были в 1900 году избраны почетными академиками по разряду изящной словесности. Вместе они - и только они - вышли в 1902 году из {314} состава академиков в знак протеста против отмены по распоряжению царя выборов в академики Максима Горького. В день пятидесятилетия В. Г. Короленко Антон Павлович (Чехов) в телеграмме к нему назвал его "дорогим любимым товарищем, превосходным человеком, которому я обязан многим". (М. П. Чехова. "Из далекого прошлого", Москва, 1960 г., стр. 57).
В своих воспоминаниях Максим Горький так пишет о Короленко:
"Среди русских культурных людей я не встречал другого человека, который с такой жаждой правды-справедливости, человека, который так проникновенно чувствовал бы необходимость воплощения этой правды в жизнь... В ущерб таланту художника, он отдал энергию свою непрерывной, неустанной борьбе против стоглавого чудовища, откормленного русской жизнью".
Горький называл Короленко "честнейшим русским писателем, человеком с большим и сильным сердцем", "редким человеком по красоте и стойкости духа". И действительно, Короленко отдал и силу своего большого таланта и силу огромной воли борьбе за правду-истину и правду-справедливость и за свободу и достоинство человека.
28 февраля 1893 года Короленко в своем Дневнике приводит слова Микеланджело о том, что "художник не может оставаться спокойным, пока позор и зло царят в стране своей". И Короленко прибавляет:
"Вот как умели мыслить и чувствовать великие художники. А нам говорят, что художник должен быть нейтрален и что его не должны трогать позор и зло, которые продолжают царить в родной стране".
Короленко с ранних лет и до конца дней своих боролся против позора и зла, царивших в нашей стране.
По поводу статей Короленко "Бытовое явление" (о массовых смертных казнях) Л. Н. Толстой в марте 1910 года писал Короленко:
"Владимир Галактионович, сейчас прослушал вашу {315} статью о смертной казни и всячески во время чтения старался, но не мог удержать не слезы, а рыдания. Не нахожу слов, чтобы выразить вам мою благодарность и любовь за эту, и по выражению, и по мыслям, и, главное, по чувству - превосходную статью. Ее надо перепечатать и распространять в миллионах экземпляров. Никакие думские речи, никакие трактаты, никакие драмы, романы не произведут одной тысячной того благотворного действия, какое должна произвести эта статья".
А через месяц, в апреле 1910 года Толстой опять пишет ему:
"Прочел и вторую часть Вашей статьи, уважаемый Владимир Галактионович. Она произвела на меня такое же, если не еще большее впечатление, чем первая. Еще раз, в числе, вероятно многих, благодарю Вас за нее. Она сделает свое благое дело".
Когда в июле 1913 года праздновали шестидесятилетний юбилей Короленко, газета "Киевская Мысль", одна из лучших тогда газет в России, писала, что Короленко "страж нравственного самосознания и чистой совести своего народа; страж культуры и человечности в родной стране; страж равноправия и справедливости, закона и свободы в государстве; страж правды отношений и любви человека к человеку в человечестве.
Так - в четыре угла построилась на Руси вышка века, имя которой Короленко и ярок пылающий на вершине ее путеводный маяк".
Таково было отношение к Короленко всех мыслящих честных людей в России.
В первые дни революции 1917 года Короленко в письме к толстовцу Журину писал:
"Любовь к справедливости приветствует сопротивление явному насилию. Этому своему взгляду я не изменил ни разу, ни в беллетристических, ни в публицистических статьях. Я думаю, верю, убежден что в идеальном образе человека, по которому должна отливаться совершенствующаяся человеческая порода - негодование и {316} гнев насилия и всегдашняя готовность отдать жизнь на защиту своего достоинства, независимости и свободы - должны занимать нормальное место. И когда я мечтаю, что со временем насилие всякого рода исчезнет и народы, как и отдельные люди, станут братьями, то я жду этого от усовершенствования общественных отношений, которые устранят прежде всего насилие".

II

Московское книгоиздательство "Молодая гвардия" выпустило в 1962 г. в серии "Жизнь замечательных людей" биографию Короленко. Автор ее, Георгий Миронов, внимательно прочитал не только все беллетристические и публицистические произведения самого Короленко, но и все воспоминания о нем лиц, знавших его лично и встречавшихся с ним в разные периоды его жизни. Он также читал почти все, что написано было о Короленко при его жизни и после его смерти.
В жизнеописании Короленко автор широко использовал не только автобиографию и воспоминания самого Короленко, но также материалы обширнейшего архива писателя и личные свидетельства о нем современников. В результате Миронов дал интересную, хорошо написанную биографию Короленко и более или менее объективную характеристику его как художника, как боевого публициста и гуманиста, который, по словам автора, "никогда не уставал говорить правду в глаза мракобесам и палачам, бюрократам и народоненавистникам".

Миронов рассказывает о выступлениях Короленко в 90-х годах против разнузданной травли националистами и антисемитами французского еврея, капитана Альфреда Дрейфуса. Еще в начале 90-х годов Короленко несколько раз выступал в защиту преследуемых царским правительством евреев. "После еврейского погрома в 1903 году в Кишиневе, - пишет Миронов, - Короленко целыми днями бродил по кишиневским улицам, а потом написал очерк "Дом № 13" об ужасах погрома".
{317} Миронов не скрывает, что Короленко был народником и противником марксизма. Он приводит слова, сказанные Короленко в 1893-м году в Лондоне писателю-революционеру Сергею Кравчинскому-Степняку в разговоре о марксизме: "Непонятен мне социализм без идеализма. Я не думаю, чтобы на сознании общности материальных интересов можно было построить этику, а без этики мы не обойдемся".
Несколько позже, в 1897-м году, Короленко в статье в своем петербургском журнале "Русское Богатство", "О сложности жизни. - Из полемики с марксизмом" писал:
"Дорог человек, дорога ему свобода, его возможное на земле счастье, развитие, усложнение и удовлетворение человеческих потребностей. Нельзя забывать о человеке".

В 1895-м году Короленко выступил в качестве защитника невинно осужденных крестьян-удмуртов Вятской губернии, которые были обвинены в человеческом жертвоприношении и приговорены к каторжным работам на разные сроки. Только благодаря энергичным выступлениям Короленко в печати, дело осужденных было пересмотрено, и после защиты их Короленко на суде, они все были оправданы.
В 1904 г. Короленко писал в нелегальном либерально-демократическом журнале "Освобождение":
"Самодержавие несовместимо с жизнью; русская жизнь давно переросла те до нелепого узкие политические рамки, в которые омертвевшим бюрократическим строем она насильно вгоняется. Бессмысленны мечтания остановить или задержать развитие великой страны".
В октябре 1905 года, Короленко буквально рискуя собственной жизнью, спас полтавских евреев от грозившего им погрома. Короленко целые дни проводил на улицах Полтавы, среди толпы, призывая темных людей, готовых броситься громить еврейское население, одуматься, не брать на себя ответственность за страшное кровавое дело. И его призывы возымели свое действие.
Миронов подробно описывает борьбу, которую {318} Короленко вел против смертных казней, ставших после роспуска первых двух Государственных Дум "бытовым явлением".

В 1911 году, когда в Киеве был арестован еврейский приказчик Мендель Бейлис по обвинению его в убийстве христианского мальчика с ритуальной целью, Короленко написал "Обращение к русскому обществу" (по поводу кровавого навета на евреев). Оно было напечатано в петербургской газете "Речь" 30-го ноября 1911 года. Вторым (после академика К. К. Арсеньева) подписал его Короленко, третьим Максим Горький. За ними следовали подписи Леонида Андреева, Алексея Толстого, Сергеева-Ценского, Дмитрия Мережковского, Зинаиды Гиппиус, А. Серафимовича, Федора Сологуба, Александра Блока, Сергея Елпатьевского, Петра Струве, Михаила Туган-Барановского и многих других.
"Воззвание это, - пишет Миронов, - было перепечатано почти всеми газетами, за исключением монархических и черносотенных... Несмотря на плохое здоровье, устраниться от участия в предстоящем процессе Бейлиса Короленко не желал. Он решил стать защитником Бейлиса вне зала суда. Почти два года тянулось следствие по этому делу и Короленко выступал в печати против вдохновителей гнусного процесса, разоблачал его черносотенный погромный характер".
Несмотря на болезнь, Короленко в 1913 году поехал в Киев, чтобы лично присутствовать на разборе дела Бейлиса. Он все время сидел в тесной ложе журналистов и приставив к уху ладонь, внимательно слушал.
Почти каждый день писал корреспонденции и статьи о процессе в "Киевской мысли", в петербургской "Речи" и в московских "Русских ведомостях". 28-го октября, несмотря на то, что пятеро из двенадцати присяжных, в том числе и старшина присяжных, были членами черносотенных организаций, они вынесли Бейлису оправдательный приговор. "По предварительному подсчету, - пишет Миронов, - семеро из присяжных высказались за {319} осуждение. Но когда торжествующий старшина присяжных Мельников приступил к окончательному голосованию, один из крестьян поднялся, повернулся к иконе, широко перекрестился и сказал: "Нет, я не хочу брать греха на душу: не виновен!"
На улицах толпы радостных киевлян - русские, украинцы, евреи - все поздравляли друг друга. Короленко узнавали и устраивали ему бурные овации.
Не скрыл от читателя Миронов и то, что Короленко во время войны был "оборонцем" и за победу в войне России и ее союзников, что он горячо приветствовал революцию в феврале 1917-го года и призывал к единению всех живых сил страны.
"Все эти дни и месяцы, - пишет Миронов, - много времени Короленко проводил на митингах, собраниях, сходах, где его неизменно выбирали почетным председателем".

III

Миронов, однако, умалчал о том, что Короленко за весь период февральской революции защищал Временное правительство, боролся против большевицкой агитации и окябрьский переворот считал величайшим несчастьем для России. Об этом Короленко писал в первые же дни после переворота в пертроградской эсэровской газете "Дело народа". Короленко крайне враждебно относился к большевицкой диктатуре. Он болезненно переживал гражданскую войну и выступал против погромов и бесчинств как "белых", так и "красных". Ленин в разговоре с Бонч-Бруевичем, говоря о позиции Короленко, по словам Миронова, сказал:
- "Вот они все так: называют себя революционерами, социалистами, да еще народными, а что нужно для народа, даже и не представляют себе. Они готовы оставить помещика и фабриканта и попа - всех на старых своих постах, лишь бы была возможность поболтать о тех или иных свободах в какой угодно говорильне. А {320} осуществить революцию на деле - на это у них не хватает пороха и никогда не хватит. Мало надежды, что Короленко поймет, что сейчас делается в России, а, впрочем, надо попытаться рассказать ему все поподробней... По крайней мере пусть знает мотивы всего того, что совершается, может быть, перестанет осуждать и поможет нам в деле утверждения советской власти на местах".
Так говорил Ленин Бонч-Бруевичу и в июне 1920 года послал к Короленко в Полтаву наркома просвещения Луначарского. Миронов пишет:
"Луначарский приехал к Владимиру Галактионовичу, и они долго беседовали - спорили и соглашались, делились мыслями и снова спорили. После беседы Луначарский, дружески попрощавшись, уехал на митинг в городской театр.
Вскоре к Короленко приехали искать заступничества родственники приговоренных к расстрелу по обвинению в злостной спекуляции хлебом. Короленко сразу отправился на митинг, где говорил Луначарский. Увидев в зале Короленко, Луначарский подумал, что Владимир Галактионович пришел послушать его речь. "Луначарский, пишет Миронов, - уже шел навстречу, радуясь, что старый писатель оказался на большевицком митинге. Волнуясь, Короленко рассказал ему о цели своего приезда. "Докажите в самом деле, - сказал ему Короленко, - что вы чувствуете себя сильными, пусть ваш приезд ознаменуется не актом жестокости, а актом милосердия".
Луначарский обещал сделать все, что в его силах, чтобы удовлетворить его просьбу. Но на следующий день Короленко получил от Луначарского записку, что смертный приговор уже приведен в исполнение "еще до моего приезда". Через несколько дней Луначарский и Короленко снова встретились, и они условились, что Короленко изложит свои взгляды о революции и политике советской власти в ряде писем к нему, которые Луначарский обещал напечатать в "Известиях" со своим ответом на них.
{321} "В письмах к Луначарскому, - пишет Миронов, - Владимир Галактионович Короленко высказался с присущей ему прямотой и откровенностью. Ленин оказался прав. Писем Короленко к Луначарскому Миронов не приводит, но он многозначительно замечает, что "он, Короленко, не верил ни в утопию прошлого, ни в утопию будущего".
На этом Миронов, собственно говоря, мог бы закончить и поставить точку. Писать явную ложь, что Короленко к концу жизни примирился с коммунистической диктатурой, Миронов не мог, поэтому он или скорее всего редакторы его книги придумали следующий трюк.
В конце книги сказано, что ученый К. Тимирязев, бывший товарищ Короленко в старые студенческие годы, благословлял коммунистов, преклонялся перед Лениным и "восхищался его гениальным разрешением мировых вопросов в теории и в деле". И за всем этим следует: "Короленко был убежден, что Тимирязев был человек глубоко честный и искренний".
А между тем в своих Письмах к Луначарскому, написанных им в 1920-ом году, за год до своей смерти и напечатанных в 1922-ом году в парижском журнале "Современные записки" Короленко писал:
"Европейские пролетарии за вами не пошли. Они думают, что капитализм даже в Европе не завершил своего дела и что его работа еще может быть полезной для будущего... Такие вещи, как свобода мысли, собраний, слова и печати для европейских пролетариев не простые "буржуазные предрассудки", а необходимые орудия, которые человечество добыло путем долгой и не бесплодной борьбы и прогресса. Только вы, никогда не знавшие вполне этих свобод и не научившиеся пользоваться ими совместно с народом, объявляете их "буржуазным предрассудком", лишь тормозящим дело справедливости.
Это огромная ошибка, еще и еще раз напоминающая славянофильский миф о нашем "народе-богоносце" и еще более - нашу национальную сказку об Иванушке, который {322} без науки все науки превзошел и которому все удастся без труда, по щучьему велению".
Далее Короленко говорит о свободе и социализме:
"Социальная справедливость дело очень важное и вы справедливо указываете, что без нее нет и полной свободы. Но и без свободы невозможно достигнуть справедливости"...
"Что представляет собой ваш фантастический коммунизм? Известно, что еще в прошлом столетии являлись попытки перевести коммунистическую мечту в действительность. Вы знаете, чем они кончились. Роберт Оуэн, фурьеристы, сен-симонисты, кабетисты - таков длинный ряд коммунистических опытов в Европе и в Америке. Все они кончились печальной неудачей... И все эти благородные мечтатели кончили сознанием, что человечество должно переродиться прежде чем уничтожить собственность и переходить к коммунальным формам жизни (если вообще коммуна осуществима).

Социалист-историк Ренар говорит, что Кабе и коммунисты его пошиба прибегали к слишком упрощенному решению вопроса. "Среди предметов, окружающих нас, - писал он, - есть такие, которые могут и должны остаться в индивидуальном владении, и другие, которые должны перейти в коллективную собственность". Вообще процесс этого распределения, за который вы взялись с таким легким сердцем, представляет собой процесс долгой и трудной подготовки объективных и субъективных условий, для которого необходимо все напряжение общей самодеятельности, и главное, свободы. Только такая самодеятельность, только свобода всяких опытов могут указать, что выдержит критику практической жизни и что обречено на гибель".
"...Вы допускаете, вероятно, что я... люблю наш народ: допустите и то, что я доказал это всей моей приходящей к концу жизнью... Но я люблю его не слепо, как среду, удобную для тех или других экспериментов, а таким, каков он есть в действительности... По натуре, по {323} природным задаткам наш народ не уступает лучшим народам мира и это заставляет любить его. Но он далеко отстал в нравственной культуре. Вы говорите о коммунизме. Не говоря о том, что коммунизм есть еще нечто неоформленное и неопределенное, вы до сих пор не выяснили, что вы под ним разумеете. Для социального переворота в этом направлении нужны другие нравы...".
"Души должны переродиться, а для этого нужно, чтобы сначала переродились учреждения, а это в свою очередь требует свободы мысли и начинания для творчества новых форм жизни. Силой задержать самодеятельность в обществе и в народе - это преступление, которое совершало наше старое павшее правительство. Но есть и другое, пожалуй, не меньшее зло - это силой навязывать новые формы жизни, которых народ еще не осознал, и с которыми не мог еще ознакомиться на творческом опыте. И вы в нем виноваты. Инстинкт вы заменили приказом и ждете, что по вашему приказу изменится природа человека. За это посягательство на свободу самоопределения народа вас ждет расплата".
Уже 5-го декабря 1917 года, то есть через месяц после захвата власти большевиками, Короленко писал в петроградской газете "Дело Народа", обращаясь к большевистским лидерам:
"Вы торжествуете победу, но эта победа гибельная для победившей с вами части народа, гибельная, быть может, и для всего русского народа в целом. У Якубовича-Мельшина, искреннего революционера и пламенного поэта каторги, есть два стиха, которые должны звучать набатным предостережением всякому торжествующему насилию. Из глубины своего каземата он говорил самодержавию: "Да, вы нас подавили, заковали, заперли в тюрьмы, но физическая победа - не всегда окончательная победа..."
Порой не тот, кто повержен в прах, побежден.
Не тот, кто разит - победитель!
Теперь это приходится повторять и по вашему {324} адресу. Вы задавили на время свободу; но вы не победили ее. Это не победа, пока мысль народа, его литература, все против вас. Ваше торжество зловеще и страшно... Власть, основанная на ложной идее, обречена на гибель от собственного произвола".
А через три года, 9 июня 1920 года Короленко в письме к своему приятелю в Петрограде, писателю Сергею Протопопову, писал:
"Для меня большой вопрос - есть ли коммунизм та форма, через которую должно пройти человечество.
Форм осуществления социальной справедливости много и еще нигде ни разу (за исключением разве религиозных общин и то не надолго) мы не видели удачной коммуны. Социалист историк Ренар говорит, что... коммунисты... уделяли слишком много места власти и единству. Государство-община, о которой они мечтали, напоминает пансион, где молодым людям обеспечивают здоровую умеренную пищу, приучают их работать, есть, вставать по звонку...
Однообразие этой суровой дисциплины порождает скуку и отвращение. Этот монастырский интернат слишком тесен, чтобы человечество могло в нем двигаться, не разбив его. Я думаю то же".
Короленко дальше продолжал:
"Вообще форма будущего общества еще не готова, и она будет результатом долгой органической работы и свободной человеческой борьбы, причем, разные формы будут рождаться, бороться за существование, исчезать, заменяясь новыми, и так далее. И только в результате такой свободной борьбы человечество будет менять формы своей жизни. Что значит: нужно переродиться?
Нужно не переродиться, а постоянно перерождаться, так как процесс этого перерождения бесконечен, по крайней мере так же, как и сама жизнь".
В заключение Короленко писал:
"Социальный переворот может быть результатом только всестороннего и органического назревания новых {325} специальных учреждений и свободного, не бюрократического творчества".
Так писал Владимир Короленко в 20-м году в письме к литератору Протопопову, и письмо это было напечатано в 20-м номере петроградского исторического журнала "Былое" за 1922 год. В том же 1920 году Короленко в одном из писем к Луначарскому писал:
"Вы, большевики, ввели свой коммунизм в казарму... По обыкновению, недолго раздумывая, вы нарушили неприкосновенность и свободу частной жизни... Вы являете первый опыт введения социализма посредством подавления свободы. Что из этого может выйти?... Не желал бы быть пророком, но сердце у меня сжимается предчувствием, что мы только у порога таких бедствий, перед которыми померкнет то, что мы до сих пор пережили".
Слова Короленко, как мы теперь знаем, оказались пророческими: с тех пор Россия под властью диктатуры пережила два страшных голода, от которых умерли миллионы людей, и вторую мировую войну, в результате которой погибли новые десятки миллионов людей.
В другом письме к Луначарскому Короленко тогда же писал:
"Как вы узнаете и как вы выражаете волю пролетариата? Свободной печати у нас нет, свободы голосования также. Свободная печать, по вашему, только буржуазный предрассудок. Между тем, отсутствие свободной печати делает вас глухими и слепыми на явления жизни;
В ваших официозах господствует внутреннее благополучие... Вы заботитесь только о фальсификации мнения пролетариата... Чуть где-нибудь начинает проявляться самостоятельная мысль среди рабочих, не вполне согласная с направлением вашей политики, коммунисты сейчас принимают меры...".
Письмо это к Луначарскому Короленко закончил словами:
"Творчество новых форм требует свободы мысли и начинания... Правительства погибают от лжи...
Время {326} вернуться к правде! Народ, с радостью просыпающегося сознания, пойдет по пути возвращения к свободе".
Так Короленко писал за год до своей смерти в своих письмах к Луначарскому, которые в 1922 году были напечатаны в парижском журнале "Современные Записки" и потом изданы отдельной книжкой в Париже.
За полгода до своей смерти, в конце июля 1921 года, Короленко в письме к С. Д. Протопопову писал:
"Порой свожу итоги, оглядываюсь назад. Пересматриваю старые записные книжки и нахожу в них много "фрагментов", задуманных когда-то работ... Вижу, что мог бы сделать много больше, если бы не разбрасывался между чистой беллетристикой, публицистикой и практическими предприятиями, вроде возвратанского дела или помощи голодающим.
"Но ничуть об этом не жалею. Во-первых иначе не мог. Какое- нибудь дело Бейлиса совершенно выбивало меня из колеи. Да и нужно было, чтобы литература в наше время не оставалась безучастной к жизни. Вообще я не раскаиваюсь ни в чем, как это теперь встречаешь среди многих людей нашего возраста: дескать, стремились к одному, а что вышло? Стремились к тому, к чему нельзя было не стремиться при наших условиях.
А вышло то, к чему привел "исторический ход вещей". И, может быть, без наших "стремлений" было бы много хуже".
Короленко умер в Полтаве 25-го декабря 1921 года.



{327}

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Максим Горький и коммунистическая диктатура

Максим Горький был большим писателем и замечательным человеком. Он до сих пор является одним из самых популярных писателей в Советском Союзе. Тираж книг Горького, выпущенных за годы советской власти, составляет больше 90 миллионов экземпляров. Они издавались 2377 раз на семидесяти шести языках, согласно отчету "Литературной газеты" от 20 марта 1958 г. Его пьесы до сих пор ставят в советских театрах. Его произведения продолжают переиздавать также и за границей.
К 90-летнему юбилею со дня рождения Горького "Литературная газета" писал:
"Горький неутомимо отстаивал принципы боевой, высоко-идейной партийной литературы со всей страстью и убежденностью художника, связавшего свою судьбу с коммунистической партией, поставившего свой огромный талант на службу советскому народу, советскому государству".
Что Горький неутомимо отстаивал принципы высоко-идейной литературы - несомненный факт. Но также несомненно, что Горький был ярым противником всякой партийности в художественной литературе и диктатуры партийных чиновников над литературой. Еще в своем {328} раннем творчестве Горький выразил в художественной форме ту мечту о раскрепощении человека, ту волю к борьбе за права свободной личности, которая вдохновляла все русское освободительное движение. 30-го марта 1901 года в газете "Нижегородский Листок" Горький писал:
"Много ли среди вас настоящих людей? Может быть, человек 5 на 1000 найдется таких, которые страстно верят, что человек есть творец и владыка жизни, а право его свободно думать, говорить - святое право. Может быть, 5 из 1000 способны бороться за это право и без страха погибнуть в борьбе за него. Большинство же из вас рабы жизни или наглые хозяева ее - и вы, и вы, - кроткие мещане, временно заменяющие настоящих людей".
Статья эта перепечатана в книге "Горький. Материалы и исследования", том III, изд. Академии Наук СССР (стр. 250).
Так писал Горький в 1901 г., так он думал и на склоне дней, как мы увидим.
Вот что рассказывает в своих воспоминаниях о Горьком известная русская общественная деятельница и публицистка Екатерина Дмитриевна Кускова. (Воспоминания ее были напечатаны в нью-йоркском русском трехмесячнике "Новый журнал".) Кускова познакомилась с Горьким в 1893-ем году, когда он был еще не Максимом Горьким, а Алексеем Пешковым. Оба они жили тогда в Нижнем Новгороде, где находилось много политических ссыльных, видных общественных деятелей и писателей. Многие, и в том числе Кускова, жили в общежитиях. В Нижнем тогда часто устраивались нелегальные собрания революционеров. Об этих собраниях Кускова пишет:
"Недалеко от знаменитого по красоте нижегородского "вала" и при впадении Оки в Волгу, где чудесно пели соловьи, столь чудесно происходили по ночам наши "дискуссионные собрания". Однажды ко мне подошел высокий человек, с такой милой застенчивой улыбкой и, не представляясь, сказал:
{329} - Пожалуйста, я слышал, у вас собрания... Можно мне прийти?...
- Простите, кто вы такой?
- Не всё ли равно? Ну, я Пешков. Что из этого?
- Конечно, ничего. Но хорошо всё-таки, что вы себя назвали: я уже о вас много слышала".
В воспоминаниях о молодом Горьком Кускова дальше пишет:
"С тех пор Горький стал часто бывать на наших собраниях, а потом часто и много бывал у меня. Однажды он сказал мне:
- Ну, и скучища же, доложу вам, у вас на собраниях... "Пролетариат", "крестьянство"... А человек где? Человека у вас нет... Кто кого перещеголяет. Да бросьте вы Маркса сосать! Слушайте соловьев, больше душе говорит...
Часто говорил потом: "Я ненавижу политику, я люблю быт, жизнь". Но сам он вечно пребывал в этом политическом окружении и в значительной мере брал из него свои сюжеты... Потом пришла слава огромная, международная. Сам он жил и в надполье и в подполье. В надполье сплачивал прогрессивных писателей, доставал деньги на такие предприятия, как сборники "Знание", участвовал в общественном движении всё в том же своем звании "Буревестника", "гордого сокола", ненавидящего ужей. В подполье - помогал нелегальной литературе - значительно. Тогда же он сблизился с Лениным, потом он то расходился с Лениным, то опять сходился. К Октябрьскому перевороту отнесся крайне отрицательно".
Так писала о Горьком хорошо его знавшая Е. Д. Кускова.
Став писателем, Максим Горький примкнул к революционерам. Непосредственно революционной работы, правда, он не вел, и его участие в этой работе выражалось прежде всего в организации денежной помощи.
Сам Горький в Открытом письме сотрудникам {330} "Правды" и "Северной коммуны" 2-го мая 18-го года, в своей газете "Новая жизнь" писал:
"К сведению вашему скажу, что за время с 1901-го по 17-ый год через мои руки прошли сотни тысяч рублей на дело Российской социал-демократической партии. Из них мой личный взнос исчисляется десятками тысяч рублей, а всё остальное черпалось из карманов "буржуазии". "Искра" издавалась на деньги Саввы Морозова, который, конечно, не в долг давал, а жертвовал. Я мог бы назвать добрый десяток почтенных людей - "буржуев", которые материально помогали росту социал-демократической партии. Это прекрасно знает Ленин и другие старые работники партии".
В 1904-м году, после раскола РСДРП, Горький примкнул к большевикам и оказывал денежную помощь их нелегальным газетам "Вперед" и "Пролетарий". В октябре 1905-го года Горький основал в Петербурге большую ежедневную социал-демократическую газету большевистского направления, под названием "Новая жизнь"; Ленин, после своего приезда из Женевы в Петербург, стал ее главным редактором. Тогда же, в редакции "Новой жизни", Горький лично познакомился с Лениным.
В 1906-ом году Горький, по поручению лидеров большевистской фракции, ездил в Соединенные Штаты, чтобы ознакомить американскую общественность с положением в России, а заодно и чтобы собрать там средства для РСДРП.
В 1907-ом году Горький присутствовал, в качестве почетного гостя, на Лондонском съезде Российской Социал-демократической Рабочей партии. Там он был на стороне Ленина.
Все это, однако, не означало, что Горький не сохранял своего, независимого мнения по многим вопросам. Например, много лет спустя Горький рассказывал известному социал-демократу Николаю Валентинову-Вольскому (см. на нашей стр. - ldn-knigi), как Ленин пришел к нему в Лондоне в отель и, после рукопожатия и нескольких приветственных слов, быстро {331} подошел к кровати и начал молча шарить руками под одеялом и под подушкой. Горький говорил:
"Я стоял чурбаном, абсолютно не понимая, что он делает и для чего это делает Ленин. В моей голове даже пронеслась дикая мысль: не с ума ли он сошел? Слава Аллаху, мое смущение и недоумение быстро окончились потому, что Ленин, подойдя ко мне, объяснил: в Лондоне климат сырой и нужно тщательно следить, чтобы постельное белье не было бы влажным. Это очень вредно и опасно для людей, как я, с больными легкими. А мне, де, нужно особенно беречься, потому что я только что написал роман "Мать", вещь будто полезную для русского рабочего и призывающую его на борьбу с самодержавием. За такой комплимент я, конечно, поблагодарил Ленина, только сознаюсь, несколько досадно стало. Хорош или худ этот роман, не мне судить. Но сводить мою работу к чему-то вроде большевистской прокламации на штурм самодержавия, как это сделал Ленин, все-таки не годится. Я ведь пытался в моей вещи подойти к несколько большим, очень большим проблемам".
В 1908-ом году Горький порвал с Лениным и стал членом большевистской антиленинской группы "Вперед", во главе которой стояли Григорий Алексинский, бывший лидер большевиков во второй Государственной Думе, Александр Александрович Богданов, известный экономист и философ, Анатолий Луначарский и другие. Горький тогда жил в Италии. Потом Горький помирился с Лениным и иногда писал в легальных большевистских изданиях.
В 1912 году Горький сотрудничал в либеральном журнале "Вестник Европы", и в письме к его литературному редактору Н. Д. Овсянико-Куликовскому характеризовал журнал, как "старейший, наиболее глубоко понимающий значение культуры, наименее партийный" (M. Горький "Материалы и исследования", том III, Москва. 1941, стр. 143.) В другом {332} письме об известной книге Овсянико-Куликовского "История русской интеллигенции", он писал: "С большим волнением прочитал вашу "Историю интеллигенции" и теперь рекомендую эту книгу разным начинающим писателям". В письмах к начинающим писателям 1912-13 г.г. Горький неоднократно отмечал в числе лучших книг - книгу Овсянико-Куликовского (Там же. Стр. 145.).
Когда вспыхнула Февральская революция, Горькому было 49 лет. Теоретически он оставался революционным социал-демократом до самого октябрьского переворота. Его газета "Новая Жизнь" часто брала под свою защиту Ленина. Но Горький до последней минуты не верил, что большевики готовят вооруженное восстание против Временного Правительства с тем, чтобы самим захватить власть и учредить диктатуру своей партии.
И после октябрьского переворота никто так не бичевал большевиков, в частности - Ленина, как Горький. 7 ноября (20-го) 1917 г. он писал в своей газете "Новая Жизнь":
"Ленин, Троцкий и сопутствующие им уже отравились гнилым ядом власти, о чем свидетельствует их позорное отношение к свободе слова, личности и ко всей сумме тех прав, за торжество которых боролась демократия. Слепые фанатики и бессовестные авантюристы сломя голову мчатся якобы по пути к "социальной революции" - на самом деле это путь к анархии, к гибели пролетариата и революции. Рабочий класс не может не понять, что Ленин на его шкуре, на его крови производит только некий опыт, стремится довести революционное настроение пролетариата до последней крайности и посмотреть, что из этого выйдет? Рабочие не должны позволять авантюристам и безумцам взваливать на голову пролетариата позорные, бессмысленные и кровавые преступления, за которые расплачиваться будет не Ленин, а сам же пролетариат".
10-го (23-го) декабря того же года Горький писал:
{333} "Народные комиссары относятся к России, как к материалу для опыта, русский народ для них - та лошадь, которой ученые бактериологи прививают тиф для того, чтобы лошадь выработала в своей крови противотифозную сыворотку. Вот именно такой жестокий и заранее обреченный на неудачу опыт производят комиссары над русским народом, не думая о том, что измученная, полуголодная лошадь может издохнуть. Реформаторам из Смольного нет дела до России, они хладнокровно обрекают ее в жертву своей грезе о всемирной или европейской революции".
В той же статье Горький писал о Ленине:
"Сам Ленин, конечно, человек исключительной силы; 25 лет он стоял в первых рядах борцов за торжество социализма, он является одною из наиболее крупных и ярких фигур международной соц.-демократии; человек талантливый, он обладает всеми свойствами "вождя", а также и необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс. Ленин "вождь" и - русский барин, не чуждый некоторых душевных свойств этого ушедшего в небытие сословия, а потому он считает себя вправе проделать с русским народом жестокий опыт, заранее обреченный на неудачу. Измученный и разоренный войною народ уже заплатил за этот опыт тысячами жизней и принужден будет заплатить десятками тысяч, что надолго обезглавит его".
Далее Горький писал:
"В современных условиях русской жизни нет места для социальной революции, ибо нельзя же, по щучьему веленью, сделать социалистами 85 процентов крестьянского населения страны, среди которого несколько десятков миллионов - инородцев-кочевников. От этого безумнейшего опыта прежде всего пострадает рабочий класс... Мне безразлично, как меня назовут за это мнение о "правительстве" экспериментаторов и фантазеров, но судьбы {334} рабочего класса и России - не безразличны для меня. И пока я могу, я буду твердить русскому пролетарию:
Тебя ведут на гибель, тобою пользуются как материалом для бесчеловечного опыта, в глазах твоих вождей ты все еще не человек!"
9-го (22-го) января 1918 года в день похорон в Петрограде погибших от расстрела большевиками участников демонстрации в защиту Учредительного Собрания, Горький писал в "Новой Жизни":
"Лучшие русские люди почти сто лет жили идеей Учредительного Собрания, - политического органа, который дал бы всей демократии русской возможность свободно выразить свою волю. В борьбе за эту идею погибли в тюрьмах, в ссылке и каторге, на виселицах и под пулями солдат тысячи интеллигентов, десятки тысяч рабочих и крестьян. На жертвенник этой священной идеи пролиты реки крови - и вот "народные комиссары" приказали расстрелять демократию, которая манифестировала в честь этой идеи. Напомню, что многие из "народных комиссаров" сами же, на протяжении всей политической деятельности своей, внушали рабочим массам необходимость борьбы за созыв Учредительного Собрания. "Правда" лжет, когда пишет, что манифестация 5-го января была сорганизована буржуями, банкирами и т. д. и что к Таврическому дворцу шли именно "буржуи", "калединцы". "Правда" лжет, - она прекрасно знает, что "буржуям" нечему радоваться по поводу открытия Учредительного Собрания, им нечего делать в среде 246 социалистов одной партии и 140 - большевиков. "Правда" знает, что в манифестации принимали участие рабочие Обуховского, Патронного и других заводов, что под красными знаменами Российской С.-Д. Рабочей партии к Таврическому дворцу шли рабочие Василеостровского, Выборгского и других районов. Именно этих рабочих и расстреливали, и сколько бы ни лгала "Правда", она не скроет этого позорного факта".
Пока выходила его газета "Новая Жизнь", Горький {335} не переставал бичевать коммунистическую власть. Потом большевики закрыли газету. Горький помирился лично с Лениным, но пессимизм его рос: "Пролетариат не готов к роли, которую навязала ему история", - говорил он в 1919 г. E Д. Кусковой, а писателю Б. К. Зайцеву он однажды сказал: "Дело, знаете ли, простое. Коммунистов горсточка. А крестьян миллионы... миллионы!.. Все предрешено. Это непременно так будет. В мире не жить. Кого больше, те и вырежут. Предрешено. Коммунистов вырежут".
Позже, под влиянием, главным образом, вестей о белом движении, Горький решил сотрудничать с советской властью и воздействовать на нее.
"Довольно отсиживаться, - говорил он тогда своим друзьям. - Социалистическая демократия должна войти в ряды большевиков и незаметно их окружить. Надо постараться на них влиять, иначе они непоправимых глупостей наделают. Они уже сейчас черт знает, что творят".
Так, по словам Т. И. Манухиной, жены доктора И. И. Манухина, которые тогда были в большой дружбе с Горьким, у Горького возник план "окружения большевиков".
"В реальности, - пишет Т. И. Манухина, - это означало посадить на плечи советской власти социалистическую интеллигенцию всех толков и этим спасти страну от гибели, а революцию от контрреволюции" (См. статью Г. Таманина (Т. И. Манухиной) о Горьком в парижских "Русских записках", ноябрь 1938 г.).
Свою деятельность Горький начал ролью заступника за гонимую "буржуазию", ходатая в стане большевиков. Он поднимает на ноги Смольный, настаивает, стыдит кого нужно. Если что не помогало, он ездил в Москву к Ленину. Не щадя слабого здоровья, ездил зимой в неотопленных вагонах, простуживался и болел. Когда начался массовый террор, - рассказывает Манухина, - Горький был возмущен до глубины души. Он мужественно заступался не только за либералов и демократов, но и за великих князей и кое-кого из них он спас от {336} расстрела (См. об этом воспоминания вел. кн. Гавриила Константиновича "В мраморном дворце", изд. имении Чехова, Нью-Йорк., ldn-knigi).
Великие князья Павел Александрович, Георгий Михайлович и Николай Михайлович были спешно расстреляны петроградской ЧеКа, осведомленной из Москвы, что Горький уговорил Ленина их освободить.
"Я примчался на вокзал с бумагой, подписанной Лениным, - рассказывал Горький тогда Манухиным. - Очень торопился, чтобы попасть на петербургский вечерний поезд. Случайно на платформе мне попалась в руки вечерняя газета. Я развернул ее... Расстрел Романовых!.. Я обомлел. Вскочил в вагон. Дальше ничего не помню. Очнулся глубокой ночью в Клину, один в пустом вагоне на запасном пути".
По приезде домой Горький слег и не скоро оправился от нервного потрясения.
"Поначалу, - пишет Манухина, - Горький большевикам безусловно предан не был. Он спорил, многими декретами возмущался, террор ненавидел, за потерпевших заступался. Но потом начал путаться в противоречиях. В 1920-1921 годах его уже окружают писатели, художники, командиры, советские сановники. Он появляется в театрах, окруженный новыми людьми". Он создает в Петрограде "Дом ученых". Он задает тон петроградской общественности. Ему отпущены советским правительством большие суммы на его культурно-просветительные планы. Он принялся издавать в образцовых переводах произведения больших иностранных писателей.
"Новая жизнь, кипучая, полная преобразований, грандиозных целей, фактических возможностей была именно той жизнью, о которой он грезил и которую своей магически-революционной поэзией заклинал, - пишет Манухина. - Стоило Горькому "присягнуть" Кремлю, и перед ним открывалась беспредельность. Самые заветные желания его могли осуществляться, как в волшебном сновидении... Облагодетельствовать миллионы темного русского народа! Приобщить их к просвещению, к {337} материальной культуре. Воспитать новое гражданское социалистическое сознание! Поднять своих младших братьев! Этот просветительный педагогический пафос был ему свойствен и всегда одушевлял его общественную деятельность. Соблазн - пренебречь нравственной оценкой власти и воспользоваться ее силой был для Горького велик... К чему привело намерение Горького окружить большевиков? Ни к чему: окруженным оказался он сам".
Но до роли восторженного поклонника советской власти он дошел не сразу, а гораздо позже.
В 1921 году Горький выехал за границу. В это время Горький не только не был слугой коммунистического режима, но был, по его словам, "настроен мизантропически".
В эмиграции Горький, совместно с писателем-эмигрантом В. Ф. Ходасевичем, издавал журнал "Беседа". 8-го ноября 1923 г. Горький писал из Сорренто В. Ходасевичу по поводу циркуляра Крупской об изъятии из советских библиотек, обслуживающих массового читателя, религиозно-философских произведений Платона, Канта, Шопенгауэра, Владимира Соловьева, Л. Толстого и других: "Первое впечатление, мною испытанное, было таково, что я начал писать заявление в Москву о выходе моем из русского подданства. Что еще могу сделать я в том случае, если это зверство окажется правдой?
Знали бы Вы, дорогой В. Ф., как мне отчаянно трудно и тяжко" (В. Ходасевич "Горький", "Современные записки" (Париж), кн. 63, 1937.).
В 1925 г. Горький писал о Короленко: "Он, ведь, для меня был и остается самым законченным человеком из сотен мною встреченных, и он для меня идеальный образ русского писателя". А, ведь, известно, как резко отрицательно В. Г. Короленко относился к советской власти.
В 1927 г. Горький писал С. Н. Сергееву-Ценскому:
"Жалуетесь, что проповедники хватают за горло художников? Дорогой Сергей Николаевич, это ведь всегда было. Мир этот - не для художников, им всегда было тесно {338} и неловко в нем - тем почтеннее и героичней их роль... Мечтателей, чудаков, беспризорных одиночек особенно люблю". - Человек, настроенный коммунистически - так писать не мог.
В 1929 году Горький, после двухлетней переписки и настоятельных приглашений со стороны Сталина, вернулся в Россию.
Привез его в Россию П. Крючков, агент ГПУ, расстрелянный потом. Приезд Горького был событием.
Вот что в 1954 году рассказал на страницах "Социалистического вестника" о встрече Горького в Москве и об отношении его к кремлевской власти П. Мороз, бывший начальник и военный комиссар броневых сил на Юго-западном фронте в 1920 году, и в 1930 году руководитель "Севгресстроя" под Севастополем (в 1929 году Мороз сопровождал Горького при его объезде строительств, производившихся на Северном Кавказе, и совхозов, а потом встречался с Горьким в Крыму и много с ним беседовал) :
"Когда вечернее радио Москвы сообщило о предстоящем приезде Горького, призывая население столицы к достойной встрече великого писателя, призыв был поддержан населением с таким энтузиазмом, с каким оно не поддерживало ни одного мероприятия "партии и правительства". "У очень многих граждан страны, - пишет Мороз, - помимо сердечного, любовного отношения к Горькому, теплилась надежда найти в нем, наконец, спасителя. Каждый думал: Горький - буревестник свободы, боровшийся столько лет с такой силой, с такой страстью против насилия и несправедливости - молчать не будет. Многие хотели даже думать, что приезд Горького - не просто визит туриста, а связан с какой-то политической миссией".
В июле 1929-го года, во время посещения Горьким Северного Кавказа, он высказал сопровождавшему его Морозу свое мнение об этой московской встрече в следующих словах: "Такие грандиозные встречи могут быть {339} только при двух положениях: либо, когда народ живет в материальном, политическом и духовном довольстве, либо когда народ находится в абсолютной материальной, политической и духовной нищете и рабстве".
О какой именно жизни в Советском Союзе шла речь, Горькому стало ясно из первой же сотни писем, доставленных ему почтой в течение первого дня его пребывания в Москве.
Писали ему все. Писали и люди с именами, и начинающие писатели, обыватели, коммунисты и комсомольцы, директора московских заводов, инженеры и рабочие. Писали служащие всех рангов, от народных комиссаров до машинисток, артисты и артистки, отцы и матери, жены и дети, - умоляя в своих письмах о спасении арестованных детей, мужей, отцов и матерей. И на Северный Кавказ и в Ростов на Дону Горький приехал с полным пониманием "счастливой и веселой жизни" советских людей.
"В середине июля на устроенном в честь писателя ужине, - пишет Мороз, - на котором присутствовал и "хозяин" края - секретарь краевого комитета коммунистической партии - А. А. Андреев (позже член Политбюро), произошло мое первое знакомство с Горьким. После ужина, закончившегося довольно рано, Горький спросил меня, есть ли у меня свободное время, и пригласил поехать к нему, как он сказал: "для уточнения программы и плана экскурсии". Начали говорить о плане нашей поездки, как вдруг Горький меня спросил: "Вы бывший анархист?" - "Нет, - отвечал я, - откуда вы это берете?" - "Мне почему-то так показалось, - сказал Горький, - исходя из ваших дружеских отношений с Евдокимовым". В процессе нашей дальнейшей беседы Горький опять совершенно неожиданно задал мне второй вопрос: "А молчать вы умеете, когда надо?" Улыбаясь, я ответил: "Научили... молчу вот уже седьмой год". Горький заметил: "Это замечательно. Если не секрет, где вас научили молчать?" - "Пожалуйста, никакого секрета в {340} этом нет. Первые уроки преподали на Лубянке, но они не дали желаемых результатов. Тогда был дан более длительный курс наук, - в читинской каторжной под начальством Губельмана, брата Ярославского".
- "И что же?", - спросил Горький.
- "Как видите, - ответил я, - слава Богу, молчу-молчу даже тогда, когда не надо молчать".
- "Мне хотелось бы задать вам еще один вопрос", - сказал Горький. "Скажите, пожалуйста, - только, если можете, откровенно, - как вы думаете, много в Союзе молчальников?"
Прежде, чем ответить на этот вопрос, я спросил Горького: "А вы соблюдаете неписанное правило этики, по которому откровенность одной стороны налагает определенные обязательства на другую сторону?"
Горький посмотрел на меня и спросил: "Обязательство хранить тайну откровенности?" - "Да".
- "Ну, кончено, - сказал Горький, - я иначе и не мыслю нашей беседы".
- "В таком случае, пожалуйста. Я думаю, и почти уверен, что с 1927 г. число молчальников в Советском Союзе на сегодня доходит до 80 процентов населения. Но завтра... безмолвствовать будут все, кроме пропагандистов - аллилуйщиков".
Горький с грустью посмотрел мне в глаза, помолчал, как бы раздумывая, и сказал: "Да, пожалуй, вы правы. Но почему же это так?"
На следующий день утром они отправились в совхоз "Гигант", на строительство Сальского элеватора и электрической станции. Горький во время посещения этих предприятий был сдержан, не вступал в беседы ни с администрацией, ни со служащими, ни с рабочими. Но при посещении колхозов Горький был весьма любознателен и внимателен. Знакомясь с колхозами, расположенными по направлению Ростов на Дону - станица Старо-Щербинская, Горький осматривал, вернее, знакомился с колхозами во всех деталях. При этом он особенно {341} интересовался единоличными хозяйствами, не вошедшими в колхоз. Он знакомился с каждым двором и его хозяином. Вел длительные беседы, но о чем он говорил, никто не мог ничего сказать. Такие же методы применил Горький и при осмотре колхозов в районе станицы Екатерининская - Ростов на Дону.
Последним объектом посещения был "Россельмаш", к которому, несмотря на его грандиозность, Горький проявил полное равнодушие.

В гостинице Горький начал беседу следующими словами: "Если вы думаете, что я что-нибудь понял из того, что делается в станицах, то вы глубоко ошибаетесь. И как я ни стараюсь, как ни напрягаю свой мозг, чтобы понять все эти дела, творящиеся и с крестьянами, и с рабочими, и с городским людом, я ничего понять не могу. Я прежде всего не вижу целесообразности. По-видимому, стар я стал. Но людей, сопротивляющихся этому, я понимаю. Единственное, что мне представляется отчетливо, это то, что все это, вместе взятое, возвращает нас к пятидесятым годам прошлого столетия, но в более свирепой форме. Да, формы проведения в жизнь мероприятий такого социализма будут безусловно очень свирепыми".
"В свое время, - продолжал Горький, - главная задача передовой литературы прошлого заключалась в том, чтобы показать подневольный характер труда и раскрыть противоречия между огромной созидательной силой труда и угнетенным положением трудящегося человека.
Тогда были люди, которые, несмотря на ограниченные возможности, создали прочную традицию уважения к труду и свободе трудящегося человека, посвятив немало красивых страниц воспеванию труда. Конечно, такие люди есть и будут, но будут ли у них в будущем хотя бы те ограниченные возможности прошлого, я очень и очень сомневаюсь. Будут ли у литератора будущего хотя бы ограниченные возможности, изображая труд в нашем "социализме", поставить в центр своего внимания {342} человека - радующегося труженика? Думаю - нет. В тумане всех событий представляются только или почти только страдания".
На следующий день Горький должен был уехать из Ростова. Вечером был устроен, по распоряжению А. А. Андреева, прощальный ужин, на котором Горький вел оживленную беседу, но, главным образом, он делился своими воспоминаниями о прошлом, не сказав ни слова о своих впечатлениях от виденного на Северном Кавказе.
Андреев, по-видимому, недовольный этим направлением беседы, задал Горькому прямой вопрос о его впечатлениях от посещения организованных коллективных хозяйств.
Горький, отвечая, сказал: "Все дело коллективизации, по моему глубокому убеждению, должно быть построено исключительно на добровольных началах, никакого принуждения не должно быть. При соблюдении этого условия, коллективизация может дать весьма положительные результаты".
Прощаясь, Горький с грустью сказал: "Не унывайте, поживем - увидим. Я думаю, все образуется. При случае не забывайте меня. Я всегда буду рад потолковать с вами о нашей так не удавшейся жизни".
"Последующие мои встречи с Горьким, - писал Мороз, - относятся к 1934 и 1935 годам, когда Горький большую часть времени проводил в Крыму на даче ЦИКа СССР, в двадцати километрах от Севастополя. Первая встреча с Горьким после пятилетнего перерыва произвела на меня гнетущее впечатление. Поразил меня внешний вид Горького. Когда-то высокий и худой, он превратился в совершенно сгорбленного, усталого человека, как ни старался он держать себя бодро. Горький внимательно слушал меня и, видя мое волнение и слезы, проступившие на моих глазах, успокаивающе сказал: "Вы очень болезненно и близко все принимаете к сердцу. Относитесь ко всему с некоторым холодком и поберегите ваши нервы и здоровье.
Они вам еще пригодятся в жизни. Я {343} вас, да и не только вас, а всех, тяжело переживающих события, понимаю. Трудно и очень даже бывает тяжело на душе, но вы в таких случаях должны прежде всего помнить, что остановить колесо, делающее историю России, внутренними силами невозможно. Слишком уж далеко зашли. Слишком велики силы, подпирающие и охраняющие реакцию штыком. В этом я уже убедился и особенно после посещения Соловецких островов".
Это упоминание Горьким о его посещении концлагеря на Соловецких островах и высказанное им ясное понимание действительного положения в стране, дало Морозу решимость задать ему два вопроса: "Я, Алексей Максимович, - сказал Мороз, - часто задавал себе вопрос и сейчас задаю его вам, зачем вы приехали в Союз, после посещения 29-го года?" И второй вопрос: "Как вы могли допустить появление в таком виде в печати вашей статьи о Соловецких островах?"
"Видите ли, - начал Горький, - вы не первый задаете мне эти вопросы. Но я был поставлен в такие условия, при которых я не мог не приехать. К этому необходимо добавить, что статьи Сталина "Головокружение от успехов" и "Ответ товарищам колхозникам", опубликованные в печати, явились результатом моих настояний о добровольности коллективизации. Это мне дало повод более оптимистически рассматривать значение моего приезда в Союз, хотя, повторяю, что не приехать я все равно не мог. Что же касается статьи с моими впечатлениями о Соловецких островах, опубликованной в печати, то там карандаш редактора не коснулся только моей подписи - все остальное совершенно противоположно тому, что я написал, и неузнаваемо".
Все последующие беседы с Горьким носили тот же характер огорчений. И ни разу Горький, кроме как по вопросу о народном просвещении, не сказал ни одного слова, одобряющего внутреннюю или внешнюю политику советской власти.
Даже в вопросах индустриализации, отзываясь с {344} восхищением о растущих гигантах индустрии, Горький говорил: "Но сделать все это можно было бы со значительно меньшим напряжением сил".
Летом 1935 года Горький, ссылаясь на состояние своего здоровья, просил отпустить его в Италию. Сталин ответил отказом, но утешал его тем, что климат в Крыму не хуже, чем в Италии.
Известный французский литератор, русский по происхождению, Виктор Сэрж, который пробыл в России до 1936 года, в своем дневнике, напечатанном в 1949 году в парижском журнале "Ле Тан Модерн", рассказывал о своих последних встречах с Горьким:
"Я однажды встретил его на улице, - пишет Сэрж, - и был потрясен его видом. Он был неузнаваем - это был скелет. Он писал официальные статьи, в самом деле отвратительные, оправдывая процессы большевиков. Но в интимной обстановке ворчал. С горечью и презрением говорил о настоящем, вступал или почти вступал в конфликты со Сталиным". Сэрж также рассказывал, что по ночам Горький плакал.
В последние годы жизни Горький стал для советского правительства опасной обузой. Ему запрещено было выезжать из Москвы, Горок и Крыма, когда он ездил на юг. Об этом рассказывает Илья Шкапа в своей книге - "Семь лет с Горьким. Воспоминания" (Советский писатель. Москва 1964 стр. 311-312). "Устал я очень" говорил он несколько раз, - "хотел бы побывать в деревне и даже пожить как в былые времена"... Не удается... Словно забором окружили - не перешагнуть!..."
Вдруг я услышал:
"Окружен... Обложили... ни взад, ни вперед!... Непривычно сие!"
Мне показалось, пишет Шкапа, что я ослышался, необычен был голос Горького и смысл его слов. Глаза тоже были другие, не те, которые я хорошо помнил. Сейчас в них проступали надлом и горечь. В ушах звучало! "Непривычно сие"...
{345} В юбилейной заметке "Литературная газета" от 29-го марта 1958 года назвала Горького "основоположником советской литературы". А еще гораздо раньше - Горький был объявлен "основоположником пролетарской литературы и отцом социалистического реализма". И то и другое неверно. За все свое пребывание в Советском Союзе Горький не написал ни одной повести, даже ни одного рассказа, в котором он описывал бы окружавшую его советскую действительность. В 1930 году он писал В. Вересаеву:
"Романа из современной жизни я не пишу, а затеял роман от 80-х годов до 1918 г. Кажется, это будет нечто подобное хронике, а не роман. Очень хочется мне научиться писать хорошо. Огорчаюсь. Написал большую повесть, взяв три поколения семьи фабриканта. Не знаю, что вышло. Вообще я не в себе как-то. Горький мне надоел, требования мои к нему растут, а он, видимо, бессилен удовлетворить их. Должно быть, уже поздно. Пятьдесят шесть лет."
Описывал он в своих повестях только жизнь в дореволюционной России и в последующие годы.
Горький, хотя и говорил и писал о социалистическом реализме, но придавал ему совершенно не тот смысл, который ему придали потом казенные критики. Известно, что Горькому не нравились произведения Фадеева, Гладкова, Панферова и других признанных столпов "социалистического реализма". Хвалил он, наоборот, произведения таких писателей, как Тынянов, "Серапионовы братья", Олеша, Федин и другие, которых никоим образом нельзя назвать образцами "социалистического реализма". А о советских поэтах он в 1934 году писал Ольге Бергольц:
"Современных поэтов я плохо понимаю, мне кажется, что стихи у них холодно шумят и вызывает этот шумок - как будто- чужой поэтам ветер. Читаешь и думается: через силу написано, от ума".
Как на образец "социалистического реализма", казенные критики обыкновенно указывают на повесть {346} Горького "Мать", написанную им в 1906 году. Но сам Горький в 1933 году заявил своему старому другу и биографу В. А. Десницкому, что "Мать" - "длинно, скучно и небрежно написана". А в письме к Федору Гладкову он писал: "Мать" - книга, действительно только плохая, написана в состоянии запальчивости и раздражения".
В 1936 году Горький умер. В предисловии к третьему тому книги "Горький. Материалы и исследования", вышедшей в Москве в 1941 году под редакцией В. А. Десницкого, говорится, что "Горький был чудовищно умерщвлен бандой фашистских предателей и шпионов". На процессе Бухарина, Рыкова, Ягоды и др. в 1938 г. в Москве, кремлевские врачи Левин и Плетнев показали, что они умертвили Горького по приказу Ягоды. Но, как известно, Ягода был только исполнителем воли Сталина. Горького убил Сталин, потому что знал, что Горький внутренне не примирился с его диктатурой и рвется за границу.

В своей вышедшей по-английски книге "Тайная история сталинских преступлений", Александр Орлов, бывший помощник верховного прокурора Советского Союза, заместитель начальника Экономического Управления ГПУ, начальник экономического сектора Иностранного Отдела НКВД, а во время гражданской войны в Испании - особоуполномоченный Политбюро по организации контрразведки при республиканском правительстве, рассказывает о том, что Сталин до последних дней жизни Горького надеялся, что Горький напишет о нем книгу, как в свое время написал о Ленине. Когда надежд на это оставалось все меньше, он стал надеяться хотя бы на статью Горького о нем. Горький, если и обещал это сделать, то все оттягивал. Ягода, сообщает Орлов, прямо требовал у Горького написания книги, очерка или статьи о Сталине, но ничего не добился. Когда Сталин и Ягода увидели, что надежд на это нет, то круто переменили свое отношение к писателю. В своей книге Орлов пишет:
"После смерти Горького, служащие НКВД нашли в {347} его бумагах тщательно спрятанные заметки. Когда Ягода кончил чтение этих заметок, он выругался и сказал: "Как волка ни корми, он все в лес смотрит".
О нахождении этих, тщательно спрятанных дневников Горького, рассказал также на страницах "Соц. вестника" писатель Глеб Глинка. Глинка был тогда одним из ближайших сотрудников московского журнала "Наши Достижения", основанного Горьким. Немедленно после получения известия о смерти Горького, рассказывает Глинка, по распоряжению ЦК партии были созданы специальные комиссии для разбора и приведения в порядок архива Горького.
"В особняк на Поварской улице в Москве назначили группу из нескольких литераторов, под председательством редактора журнала "Наши Достижения" - Василия Тихоновича Бобрышева. Здесь рукописей оказалось много. Работали всю ночь. И уже под утро, когда все сотрудники едва держались на ногах, с нижней полки заваленной книгами и старыми газетами этажерки была извлечена еще одна объемистая папка, с какими-то старыми черновиками, и среди них оказалась толстая тетрадь в клеенчатой обертке.
К тетради сразу потянулось несколько рук. Кто-то раскрыл ее, в начале, в середине, еще раз в середине и в конце. Через его плечи смотрели остальные. Все молчали, но чувствовалось, как комната заливается туманом страха.
- Без паники! Ни один из сотрудников не сойдет с места! - И, тяжело опустив ладонь на закрытую тетрадь, Бобрышев прибавил: - Немедленно вызываю уполномоченного НКВД! Понятно, товарищи?
На Лубянке в кабинет следователя вызывали по одному. Каждый дал подписку о неразглашении. Каждого предупредили, что если, хоть одним словом проговорится, хотя бы собственной жене, - будет немедленно ликвидирован вместе со всем своим семейством.
Тетрадь, обнаруженная в особняке на Поварской улице, была дневником М. Горького. Полный текст этого {348} дневника был прочитан разве только самым ответственным работником НКВД, кое-кем из Политбюро и уж, конечно, Сталиным."
Не прошло и двух недель после разбора архива Горького, как журнал "Наши Достижения" и другие журналы были закрыты, и обслуживающие их редакционные работники, включая машинисток, арестованы.
"Затем, пишет Глинка, начались повальные аресты всего горьковского окружения. Даже писателя Зазубрина, который, по стариковской дружбе, приходил вечерком к Горькому чайку попить, отправили в концлагерь. Письма Горького, находившиеся в руках у сов. граждан, предложено было сдать в государственный архив. Тех, кто не торопился с этим делом, вызвали на Лубянку. Тогда же были арестованы врачи, которые лечили Алексея Максимовича в последние годы его жизни".
После процесса Бухарина, Рыкова, Ягоды и других и показаний врачей, Лев Троцкий, который прекрасно разбирался в сталинском климате, воцарившемся в Москве, писал:
"Горький не был ни конспиратором, ни политиком. Он был добрым и чувствительным стариком, защищающим слабых, чувствительным протестантом. Во время голода и двух первых пятилеток, когда всеобщее возмущение угрожало власти, репрессии превзошли все пределы... Горький, пользовавшийся влиянием внутри страны и за границей, не смог бы вытерпеть ликвидации старых большевиков, подготовлявшейся Сталиным. Горький немедленно запротестовал бы, его голос был бы услышан, и сталинские процессы так называемых "заговорщиков" оказались бы неосуществленными. Была бы также абсурдной попытка предписать Горькому молчание. Его арест, высылка или открытая ликвидация являлись еще более немыслимыми. Оставалась одна возможность: ускорить его смерть при помощи яда, без пролития крови. Кремлевский диктатор не видел иного выхода".
В сороковых годах профессор Дмитрий Дмитриевич {349} Плетнев, который лечил Горького, полностью подтвердил версию Троцкого о том, что Сталин ускорил смерть Горького при помощи яда. Профессор Плетнев, в 1938-м году, вместе с другими врачами обвинялся в отравлении Горького, был приговорен к смерти, но потом был помилован и приговорен к 25-ти годам лагеря, которые после были сокращены до 10-ти, но его все-таки не освободили. Отбывал он наказание на Воркуте.
Там тогда находилась, в качестве заключенной, бывшая немецкая коммунистка Бригита Герланд. Имя профессора Дмитрия Плетнева было хорошо знакомо ей. После смерти Сталина Бригита Герланд была освобождена из лагеря и вернулась на родину, в Западную Германию. Вскоре после своего прибытия в Германию она напечатала в "Социалистическом Вестнике" статью под заглавием: "Кто отравил Горького?". В этой статье она писала:
"Имя профессора Дмитрия Дмитриевича Плетнева и его историю я слышала, конечно, до того как попала в советский лагерь. Можно, поэтому, себе представить, с каким вниманием я разглядывала этого человека, когда впервые встретилась с ним и узнала от других заключенных, что это "тот самый". А через некоторое время я попала в амбулаторию в качестве "сестры" под его начальство и там с ним сдружилась. Очень часто он оставался после приемных часов, расспрашивал меня о загранице и сам много рассказывал. В течение одной из таких долгих бесед, уже после месяцев нашего знакомства, он мне рассказал следующую историю:
"Мы лечили Горького от болезни сердца, но он страдал не столько физически, сколько морально: он не переставал терзать себя самоупреками. Ему в Советском Союзе уже нечем было дышать, он упорно стремился назад в Италию.
На самом деле Горький старался убежать от самого себя, сил для большого протеста у него уже не было. Но недоверчивый деспот в Кремле больше всего боялся открытого выступления знаменитого писателя против его режима. И как всегда, он в нужный ему {350} момент, придумал наиболее действительное средство. На этот раз этим средством явилась бомбоньерка, да, красная, светло-розовая бомбоньерка, убранная яркой шелковой лентой. Одним словом, красота, а не бомбоньерка. Я и сейчас ее хорошо помню. Она стояла на ночном столике у кровати Горького, который любил угощать своих посетителей. На этот раз он щедро одарил конфетами двух санитаров, которые при нем работали, и сам съел несколько конфет. Через час у всех трех начались мучительные желудочные боли: еще через час наступила смерть. Было немедленно произведено вскрытие. Результат? Он соответствовал нашим самым худшим опасениям. Все трое умерли от яда.
"Мы, врачи, молчали. Даже тогда, когда из Кремля была продиктована совершенно лживая официальная версия о смерти Горького, мы не противоречили. Но наше молчание нас не спасло. По Москве поползли слухи, "шепотки" о том, что Горького убили: Сталин его отравил. Эти слухи были очень неприятны Сталину. Нужно было отвлечь внимание народа, отвести его в другую сторону, найдя других виновников. Проще всего было, конечно, обвинить в этом преступлении врачей. Врачей бросили в тюрьму по обвинению в отравлении Горького. С какой целью? Глупый вопрос. Ну, конечно, по поручению фашистов и капиталистических монополий. Конец? "Конец вам известен".
Так закончил свой рассказ профессор Дмитрий Дмитриевич Плетнев. А Бригита Герланд, очутившись снова на свободе после смерти Сталина, напечатала свою статью - "Кто отравил Горького?" в июньском номере 1954-го года "Социалистического Вестника", в органе русских социал-демократов-меньшевиков, выходившем тогда в Нью-Йорке под редакцией Рафаила Абрамовича, Бориса Николаевского и Соломона Шварца.
В 1964-ом году известный американский журналист Дон Левин ездил в Советский Союз. Он хотел, между прочим, узнать правду об обстоятельствах смерти Горького. Во время своей {351} поездки, описанной в его книге на английском языке "Я вновь открываю Россию", он дважды посетил в Москве вдову Горького, Екатерину Павловну Пешкову. Екатерина Павловна хорошо знала Дон Левина. Она знала о его встречах с Горьким в России и за границей и о том, что в свое время он перевел на английский язык несколько произведений Горького. Пешкова хорошо приняла Левина и его жену. Они много говорили о Горьком. Дон Левин рассказал ей, что, как он слышал от хорошо осведомленных людей, Максим Горький не умер естественной смертью. "Что вы думаете?" спросил Левин Пешкову. Она вдруг сильно заволновалась и воскликнула:
"Это не совсем так, как говорят, но не требуйте от меня, чтобы я рассказывала вам об этом. Я потом три дня и три ночи не смогу спать, если расскажу вам..."
Дон Левин больше не говорил с ней о смерти ее мужа. По мнению Дон Левина, эти слова Пешковой подтвердили слух о том, что Сталин "помог" Горькому умереть. Книга Левина вышла в Нью-Йорке, когда Екатерина Павловна Пешкова еще была жива и проживала в Москве и Левин послал ей свою книгу.


***

Если при жизни писателя партийные редакторы не особенно церемонились с его статьями, то теперь, когда Горького больше нет в живых, они самым бесцеремонным образом фальсифицируют его писания, вычеркивая из его статей все, что они находят нужным, приписывая к ним целые фразы, совершенно извращая смысл его высказываний по тому или другому вопросу. Вот один из примеров.
В своей книжке "Владимир Ленин", вышедшей в Ленинграде в 1924 году, на стр. 23, Горький писал о Ленине:
"Я часто слышал его похвалы товарищам. И даже о тех, кто, по слухам, будто бы не пользовался его личными симпатиями. Удивленный его оценкой одного из {352} таких товарищей, я заметил, что для многих эта оценка показалась бы неожиданной. "Да, да, я знаю, - сказал Ленин. - Там что-то врут о моих отношениях к нему. Врут много и даже особенно много обо мне и Троцком". Ударив рукой по столу, Ленин сказал: "А вот указали бы другого человека, который способен в год организовать почти образцовую армию да еще завоевать уважение военных специалистов. У нас такой человек есть!"
Все это редакторы посмертного издания собрания сочинений Горького выбросили, и взамен этого вставили следующую отсебятину: "А все-таки не наш! С нами, а не наш! Честолюбив. И есть в нем что-то нехорошее, от Лассаля." Этого не было в книжке, написанной Горьким в 1924 году, вскоре после смерти Ленина, и изданной в том же году в Ленинграде.
Книга Горького о Ленине заканчивалась (в 1924 г.) такими словами:
"В конце концов побеждает все-таки честное и правдивое, созданное человеком, побеждает то, без чего нет человека".
В собрании сочинений Горького эти его слова выброшены, а вместо них партийные редакторы вписали такую отсебятину: "Владимир Ленин умер. Наследники разума и воли его - живы. Живы и работают так успешно, как никто никогда нигде в мире не работал".
Это только один из примеров, как казенные редакторы в угоду власти фальсифицируют произведения М. Горького.


















OCR - Nina & Leon Dotan ldn-knigi.narod.ru ldn-knigi.russiantext.com (06.2002) ldnleon@yandex.ru
также отдельно в *.htm



Из книги

Д. ШУБ "ПОЛИТИЧЕСКИЕ ДЕЯТЕЛИ РОССИИ"
(1850-ых-1920-ых гг.)
СБОРНИК СТАТЕЙ
ИЗДАНИЕ "НОВОГО ЖУРНАЛА"
Нью-Йорк 1969



{353}
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Евреи в русской революции
I

Известный американский журналист и писатель, Вильям Генри Чемберлин, проживший в Советской России 12 лет и прославившийся затем своими серьезными статьями и книгами о России, несколько лет тому назад как-то рассказал, что после появления его книги "Железный Век России" ("Russia's Iron Age"), он стал получать с разных концов Америки запросы о роли евреев в Русской Революции.
Один из этих корреспондентов писал Чемберлину: "Я хотел бы знать, что делают евреи в России? Они, конечно, правят страной, но пытаются ли они вывезти в другие страны то, что они накопили для себя, и как они, будучи сами религиозным народом, относятся к антирелигиозной политике советского правительства?". Это только один из тех многочисленных запросов, которые Чемберлин получил от американцев. Из этих запросов, также из бесед, которые Чемберлин имел с людьми разных слоев населения и в разных частях Америки, Чемберлин вынес такое впечатление: очень многие американцы еще в 40-ых годах были убеждены в том, что русская революция была совершена, главным образом, евреями и что евреи, с первого дня революции играли и играют доминирующую роль как в большевистской партии, так и в советском правительстве.

{354} Легенда о том, что евреи подготовили и совершили революцию в России, пущена русскими черносотенцами и впоследствии, главным образом, русскими же антисемитами была распространена в других странах. С приходом Гитлера к власти в Германии эта выдумка неустанно повторялась в газетах, журналах и книгах на всех языках, которые немецкое министерство пропаганды в миллионах экземплярах распространяло по всему миру. Гитлер и Геббельс в своих речах и статьях постоянно говорили об "иудейском большевизме". Отождествляя постоянно евреев с большевиками, нацистские вожди тем самым вызывали у не-евреев представление, что еврей и большевик - синонимы. "Большевистская опасность", таким образом, в их глазах превращается в "еврейскую опасность".

В том, что русские антисемиты и нацистские вожди Германии создали и пустили по свету легенду о еврейском происхождении русской революции, и о доминирующей роли, которую евреи, будто бы, играли и играют в большевистской партии и в советском правительстве, нет ничего удивительного.
Странно лишь то, что этой легенде поверили многие западноевропейские и американские евреи. Даже среди образованных западно-европейских и американских евреев широко распространено совершенно ложное представление о той роли, какую евреи играли, как в русском революционном движении и в подготовке революции, так и в самой революции. Эта роль сильно преувеличена не только антисемитами, но и евреями, недостаточно знакомыми с историей русского революционного движения. В действительности, не только еврейские массы, но даже и отдельные евреи не играли руководящей роли ни в русском революционном движении, ни в свержении царского режима.

Как правильно отметил покойный историк русского революционного движения, В. Л. Бурцев, евреи в первые пятьдесят лет освободительного движения в России не принимали в нем никакого участия. Среди участников восстания 1825 года не было ни одного еврея. Вождями {355} движения, получившего впоследствии название "декабристского", были исключительно офицеры, в большинстве своем выходцы из верхних слоев русского дворянства. К делу декабристов, правда, привлечен был и некий Григорий Перец, внук галицийского раввина, которого отец крестил еще в юности, но он никакой роли не играл ни в самом восстании, ни в кружках, из которых вышли впоследствии руководители восстания.

В радикальных московских и петербургских кружках тридцатых и сороковых годов 19-го столетия, оказавших сильное влияние на развитие революционной мысли в России, не было ни одного еврея. Руководителями этих кружков были: А. И. Герцен, В. Г. Белинский, профессор Н. Грановский, Н. В. Станкевич и другие русские дворяне.

Среди "петрашевцев", по делу которых был в 1849 году среди других присужден к смертной казни (а затем помилован с заменой смертной казни каторжными работами) и Достоевский, не было ни одного еврея, как не было ни одного еврея и среди судившихся по т. н. "каракозовскому делу" в 1866 году (о первом покушении на Александра II).

В первой революционной организации "Земля и Воля", основанной в 1862 году в Петербурге и имевшей отделы в других городах, в которые входили Л. Ф. Пантелеев, Н. Серно-Соловьевич, А. Слепцов и другие и с которой были связаны Н. Г. Чернышевский, П. Л. Лавров и А. Н. Плещеев, мы встречаем Николая Утина, еврея по происхождению, однако, кроме своего происхождения, он ничего общего не имел с еврейством, он действительно играл видную роль в этой организации, но прославился он как революционер, главным образом, впоследствии, за границей, когда подружился с Карлом Марксом и помогал ему в борьбе против Михаила Бакунина в Интернационале. Вскоре, однако, Утин раскаялся в своих революционных грехах, подал царю прошение о помиловании и вернулся на родину, где закончил свои дни богатым, купцом.
{356} В революционных кружках, которые были основаны в начале 70-х годов молодым революционером Сергеем Нечаевым, опять таки не было ни одного еврея. Властителями дум русской революционной интеллигенции в 60-х и 70-х годах были - Герцен, Чернышевский, Добролюбов, Писарев, а позднее П. Лавров, Михаил Бакунин и другие великороссы - дворяне и разночинцы. Лишь в 70-х годах отдельные евреи из учащейся молодежи начали примыкать к революционному движению, но число их сначала было незначительно.
Из них лишь один Марк Натансон, будучи студентом Военно-Медицинской Академии в Петербурге в 1869 году, вместе с Н. В. Чайковским, основал знаменитый кружок, получивший название "кружок чайковцев", и в продолжение двух лет играл в нем выдающуюся роль. Благодаря исключительной энергии и организаторским способностям Натансона, руководителям кружка удалось создать значительные организации не только в Петербурге, но и в Москве и в ряде других городов. Но Натансон уже в 1872 году был арестован, сослан на долгие годы и выбыл из строя. Из кружка "чайковцев" вышел впоследствии ряд выдающихся революционеров - П. А. Кропоткин, Софья Перовская, Дмитрий Клеменц, Сергей Кравчинский-Степняк, сестры Корниловы,
С. Синегуб, Леонид Шишко и др. Между прочим, к кружку "чайковцев" принадлежала и Анна Эпштейн, родом из Вильны - первая еврейка, поступившая на Высшие Курсы в Петербурге. Она же была потом первой пропагандисткой революционных идей в Вильне и способствовала возникновению там в 1874 году первого революционного кружка, во главе которого были Арон Либерман и Арон Зунделевич. От этого виленского кружка и от первого "Еврейского Социалистического Ферейна", основанного в 1876 году тем же Либерманом в Лондоне, и ведет свою родословную всемирное еврейское социалистическое рабочее движение.

В кружках, примыкавших к Обществу "Земля и Воля" которое было основано в 1876 году, было несколько {357} десятков евреев, и некоторые из них играли значительную роль, особенно в южно-русских кружках. Но духовными учителями "землевольцев" были Бакунин, Лавров, Петр Ткачев и отчасти Н. К. Михайловский, а возглавляли организацию тоже не-евреи. Среди участников знаменитого "Процесса Пятидесяти" революционеров в 1876 году (Ольга Любатович, Софья Бардина, Петр Алексеев и др.) были две еврейки - Геся Гельфман и Бетя Каминская. В более знаменитом "Процессе 193-х" 1877-79 г.г., где на скамье подсудимых оказались почти все выдающиеся деятели революционного движения того времени, среди обвиняемых было лишь восемь евреев (Соломон Аронзон, М. Кац, И. Павловский, Моисей Рабинович, Лейзер Тетельман, Соломон Чудновский, М. Эдельштейн и Э. Пумпянская). Из них только Чудновский играл видную роль в одесском революционном кружке, остальные ничем себя не проявили - ни в революционных организациях, ни на суде.
II

С ростом революционного движения усилился и приток в его ряды евреев, главным образом учащейся молодежи.
Героическая борьба "Народной Воли" не могла не вызвать глубокой симпатии в сердцах идеалистически настроенной интеллигентской молодежи преследуемого царским правительством еврейского народа. В "народовольческих" кружках, особенно в провинциальных городах, было немало евреев. Отдельные евреи играли видную роль и в центральных "народовольческих" организациях.
Первый активный еврей-террорист, Соломон Витенберг, сын еврейского ремесленника из Николаева, был казнен в 1879 году. Еще до Витенберга погиб на виселице еврей Арон Гобет, виленский уроженец, участник организации "Земля и Воля". Но в общем роль евреев в террористическом движении была довольно незначительна. Евреи дали "Народной Воле" выдающихся организаторов, техников и пропагандистов, но среди руководителей {358} "Народной Воли" не было почти ни одного еврея. Имен М. Натансона, О. Аптекмана, А. Зунделевича, Вл. Иохельсона, Геси Гельфман, П. Б. Аксельрода, Л. Г. Дейча, Григория Гольденберга, Г. Фриденсона, Савелия и Григория Златопольских, Лазаря Цукермана, Фани Морейнис и Айзика Арончика, конечно, нельзя вычеркнуть из истории "Земли и Воли" и "Народной Воли". [лдн-книги3]
Но политику партии определяли не они. Вождями "Земли и Воли", а потом "Народной Воли" были великороссы - Клеменц, Плеханов, Каблиц, Морозов, Александр Михайлов, Александр Квятковский, Валерьян Осинский, Лев Тихомиров и Андрей Желябов.
Организаторами всех покушений на Александра II были опять таки великороссы: Александр Михайлов, Андрей Желябов, Мих. Фроленко, Софья Перовская, Вера Фигнер, Николай Суханов, Михаил Грачевский, Николай Колодкевич, Александр Баранников, Юрий Богданович и Анна Якимова.
Среди 28 человек бывших основоположников "Народной Воли" и членов ее Исполнительного Комитета, до 1-го марта, т. е. до убийства Александра II, было только два еврея - Арон Зунделевич и Савелий Златопольский. Владимир Иохельсон и Геся Гельфман были только "агентами" Исполнительного Комитета. Среди редакторов и постоянных сотрудников журнала "Народная Воля", до окончательного разгрома партии, не было ни одного еврея. Редакторами и ответственными сотрудниками всех народовольческих органов до августа 1881 года были: Лев Тихомиров, А. И. Иванчин-Писарев, Н. К. Михайловский, Н. Морозов, Анна Корба, Н. И. Кибальчич и М. Ф. Ланганс.
К осени 1881 года из двадцати восьми членов И. К. на свободе остались восемь человек. Остальные, среди которых были все вожди и влиятельные члены, либо уже были казнены, либо осуждены на каторгу, или сидели в Петропавловской крепости в ожидании суда. Среди находившихся в то время на свободе был и Савелий Златопольский, но он, по словам всех бывших деятелей "Народной Воли", "не был импонирующим и влиятельным человеком". {359} После 1-го марта в Исполнительный Комитет были приняты шесть новых членов - все не-евреи, и в редакцию "Народной Воли" вошли В. С. Лебедев и., Г. Г. Романенко.

В 1881-1882 годах, в связи с еврейскими погромами, прокатившимися по всему югу России после убийства Александра II, и с отношением к ним официальных органов "Народной Воли", произошел резкий перелом в настроении еврейской радикальной молодежи, сочувствовавшей революционному движению.
Как известно, от имени Исполнительного Комитета "Народной Воли" осенью 1881 года была выпущена антисемитская прокламация. Автором этой прокламации, как это теперь точно установлено, был Романенко, впоследствии редактировавший антисемитскую газету Крушевана "Бессарабец". Перу Романенко также принадлежит статья "Внутреннее Обозрение" в шестом номере "Народной Воли", в которой он откровенно оправдывал антиеврейские погромы. "Все внимание обороняющегося народа, - писал он, - сосредоточено теперь на купцах, шинкарях, ростовщиках, словом на евреях, этой местной "буржуазии", поспешно и страстно, как нигде, обирающей рабочий люд".
Эта статья, как указано выше, появилась в октябре 1881 года, когда все основатели и почти все выдающиеся деятели "Народной Воли" либо уже погибли, либо томились в каторжных казематах или же, как Вера Фигнер, Анна Корба и другие скрывались в подполье, вдали от столиц. Авторство антисемитской прокламации долгое время почему то приписывалось Златопольскому. Уже после революции 1917 года Анна Корба в своих воспоминаниях об этом печальном эпизоде рассказала следующее:
В январе 1882 года она была вместе с Савелием Златопольским в Петербурге и встречалась с ним каждый день. Златопольский много беседовал с ней об этой прокламации и всегда говорил о ней с глубоким возмущением и болью в сердце. Эта прокламация, повторял он, легла черным пятном на Исполнительный Комитет и он никогда не простит ему этого. Когда прокламация была {360} выпущена, Златопольский находился в Петербурге и всецело был поглощен своей работой, но, узнав о том, что в Москве появилась такая прокламация, тотчас же помчался туда, и там немедленно было решено эту прокламацию уничтожить. Через некоторое время Корба, которая жила тогда в Тифлисе, получила от Тихомирова шифрованное письмо, в котором он ей писал: "Вы знаете, что мы приняли и И. К. Романенко, и он уже успел натворить нам много вреда и неприятностей. Он настаивал на том, чтобы Комитет выпустил прокламацию по поводу антиеврейских беспорядков и выклянчил у нас согласие на это. Если Вы хотите знать мое личное мнение об этой прокламации, то я скажу Вам, что я сильно против нее. Но дело уже сделано".
"Каким образом Романенко получил полномочие, - пишет Корба, - в письме не было сказано. Позднее мне рассказали, как это случилось, но я теперь не помню подробностей. Поэтому я не берусь рассказывать.
В конце 1881 года Романенко был арестован".
Через два года, однако, в "Приложении" к "Листку Народной Воли", вышедшем в июле 1883 года, когда ни одного из 28 основателей "Народной Воли" и членов первого Исполнительного Комитета уже не было на свободе в России, появилась новая статья "По поводу еврейских беспорядков", в которой погромы истолковывались, как начало всенародного движения, "но не против евреев, как евреев, а против "жидив", т. е. народных эксплуататоров. "Народ, - читаем мы в этой статье, - отлично понимает, что и начальство поддерживает их вовсе не как евреев, не как угнетенный народ и тем более не как интеллектуальную силу, которую оно жестоко преследует, а только как жидов, т. е. людей, помогающих держать народ в кабале, и как людей, делящихся с ним, дающих ему взятки и т. п.
Рабочая фракция "Народной Воли", выпустив по поводу екатеринославского погрома в 1883 году прокламацию, разумела в ней, конечно, не евреев, а именно жидов. Против первых она, как и весь русский народ, {361} ничего не имеет, против вторых - имеет много со своей рабочей точки зрения".
К концу статьи автор счел нужным напомнить, что и Великая Французская Революция и началась с избиения евреев и сослался на Карла Маркса, "который когда то прекрасно объяснил, что евреи воспроизводят, как зеркало (и даже не в обыкновенном, а удлиненном виде), все пороки окружающей среды, все язвы общественного строя, так что, когда начинаются анти-еврейские движения, то можно быть уверенным, что в них таится протест против всего порядка и начинается движение гораздо более глубокое".
Кто был автором этой статьи, до сих пор не установлено. Некоторые полагают, что В. С. Лебедев, но не исключена возможность, что к ней приложил руку Сергей Дегаев, стоявший в то время во главе народовольческих организаций в России и бывший одновременно агентом-провокатором главы петербургской Охраны, подполковника Судейкина. По словам Якова Стефановича, бывшего в 1881 году после 1-го марта членом Исполнительного Комитета, горячим сторонником той точки зрения, что еврейские погромы являются "чисто народным движением" и "что относиться не только отрицательно, но даже индифферентно к чисто народному движению мы не вправе", был и Лев Тихомиров. А Г. В. Плеханов подтверждает, что даже осенью 1882 года Тихомиров за границей продолжал отстаивать ту же точку зрения против нападков самого Плеханова, Веры Засулич, Н. Жуковского и Эльсница.
Десятый номер "Народной Воли", вышедший в сентябре 1884 года, после ликвидации дегаевского дела, был весь проредактирован Г. А. Лопатиным. В редакционной статье, написанной им же, он резко отмежевался от взглядов на еврейские погромы, которые развивали Романенко и компания. "Революционер, - писал Лопатин, - должен принимать участие лишь в таком протесте, который по своему сознанию и совести он может РЕКОМЕНДОВАТЬ, как нечто целесообразное, действительно {362} выводящее народ на путь возрождения. Только такой протест есть протест революционный и только в нем революционер обязан принимать участие, как член партии... Точно такое же положение должен занять революционер в тех случаях, где народ, пытаясь обобщить свой протест, приходит к ошибочной формуле, как это происходит, например, в антиеврейских беспорядках. У нас в этих случаях нередко замечается полное помутнение собственного рассуждения. Говорят, что анти-еврейское движение вызывается экономическими причинами, что оно имеет серьезную подкладку. Но разве в этом дело? На свете все имеет серьезную подкладку, но не все целесообразно. Вопрос в том, правильный ли путь народ выбирает для улучшения своего положения".

На основании всего имеющегося материала по истории "Народной Воли" я позволю себе категорически утверждать, что никто из основателей, общепризнанных вождей и выдающихся деятелей "Народной Воли" ее героического периода, за исключением одного, быть может, Тихомирова, впоследствии ставшего ярым монархистом и редактором реакционных "Московских Ведомостей", не был причастен к тому зигзагу, который сделала народовольческая журналистика в 1881-1883 годах в вопросе об отношении к еврейским погромам тех лет. Знаменитый русский критик, социолог и публицист, Н. К. Михайловский, бывший одним из идейных вдохновителей "Народной Воли", считал тогда же анти-еврейское движение реакционным движением, на котором не могли быть основаны никакие попытки социального возрождения страны. "Сознание и воля, - писал Михайловский в 1882 году, - являются высшими пунктами человеческого существования, поднимающими его над своей природой... Прочно только то, что на них построено. Стадное же чувство ничего не гарантирует".
А отношение к еврейскому вопросу "Отечественных Записок", журнала, во главе которого тогда стоял Михайловский, выразил его идейный соратник и товарищ по редакции, знаменитый {363} сатирик
M. E. Салтыков-Щедрин, который в статье "Июльские веяния", появившейся в августовском номере "Отечественных Записок" 1882 года, писал:
"Когда я думаю о предании, поразившем отчуждением еврейское племя, о легенде, преследующей еврея из века в век на всяком месте - право, мне кажется, что я с ума схожу. История никогда не начертала на своих страницах вопроса более тягостного, более чуждого человечности, более мучительного, чем вопрос еврейский. История человечества вообще есть бесконечный мартиролог, но в то же время она есть и перспектива бесконечного просветления. В сфере мартиролога еврейское племя занимает первое место, в сфере же просветления оно оставлено в стороне, как будто лучезарные перспективы истории совсем до него не относятся. Нет более надрывающей сердце повести, чем повесть этого бесконечного истязания и издевательства человека над человеком. Нельзя представить себе мучительства более безумного, более бесчеловечного. Кажется, что за противо-еврейской легендой зияет бездонная пропасть, наполненная кипящей смолой, и в этой пропасти безнадежно агонизирует целая масса людей, у которых отнято все, даже право на смерть. Вряд ли возможно даже вообразить себя в состоянии этой неумирающей агонии, а еврей родится В НЕЙ И ДЛЯ НЕЕ.
"Те, которые хотят знать, сколько симпатичного таит в себе замученное еврейство и какая неистовая трагедия тяготеет над его существованием, пусть обратятся к прекрасному рассказу госпожи Оржешко "Могучий Самсон", каждое слово которого дышит мучительной правдой. Наверное это чтение пробудит в них добрые, здоровые мысли и заставит их задуматься в лучшем человеческом значении этого слова. Знать, вот что нужно прежде всего, а знание несомненно приведет за собой и чувство человечности. В этом чувстве, как в гармонически целом, сливаются те качества, благодаря которым отношения между людьми являются прочными и {364} доброкачественными. А именно, справедливость, сознание братства и любовь".

Нельзя, однако, отрицать, что большинство русских революционеров начала 80-х годов избегали открыто и резко отмежевываться от точки зрения по еврейскому вопросу, выраженной в шестом номере "Народной Воли". Даже такой несомненный друг еврейского народа, как П. Л. Лавров, в письме к П. Б. Аксельроду от 14 апреля 1882 года писал. "Я должен Вам сознаться, что признаю еврейский вопрос крайне сложным, а практически для партии, имеющей в виду сблизиться с народом и поднять его против правительства, и в высшей степени трудным. Теоретически его разрешить на бумаге очень легко, но в виду наличной народной страсти и необходимости иметь народ, где возможно, НА СВОЕЙ СТОРОНЕ, это совсем другое дело".
С мыслями, высказанными П. Л. Лавровым, были вполне согласны и некоторые евреи-революционеры. Так например, Л. Г. Дейч по поводу этого письма писал тому же П. Б. Аксельроду: "Еврейский вопрос теперь действительно, на практике почти неразрешим для революционера. Ну что им, например, теперь делать в Балте, где бьют евреев? Заступиться за них, это значит, как говорит Реклю, "вызвать ненависть против революционеров, которые не только убили царя, но и жидов поддерживают". И приходится им быть между двумя противоречиями. Это просто безвыходное противоречие, как для евреев, так и для революционеров, на практике и в действии.
Конечно, обязательно последним добиваться для первых уравнения их прав, дозволения им селиться повсюду, но это, так сказать, деятельность в высших сферах, а среди народа вести примирительную агитацию очень, очень трудно теперь партии. Не думай, чтоб меня это не огорчало, не смущало, но все же я остаюсь всегда членом РУССКОЙ революционной партии и ни на один день не стану удаляться от нее, ибо это противоречие, как и некоторые другие, созданы конечно не ею, партией".
{365} Не все, однако, евреи-революционеры рассуждали, как Дейч. Погромы и отношение к погромам русских кругов вызвали в кругах еврейской радикальной и революционно-настроенной интеллигентской молодежи сильное обострение национального чувства. Возникло движение переселения евреев в Палестину или в Америку. П. Б. Аксельрод в своей неопубликованной статье "О задачах еврейско-социалистической интеллигенции", написанной им в 1882 году, писал: "Погромы, а еще в большей степени проявившееся затем "общественное мнение" русских образованных классов явились для евреев-социалистов в России как бы откровением, смысл которого они решились откровенно формулировать перед собой и другими только постепенно, после тяжелой внутренней борьбы.
Сжившись с мыслью, что евреев, как особой нации, в действительности нет, что, составляя ныне часть русских подданных, а впоследствии русских граждан, евреи считаются, смотря по своим сословным и культурным подразделениям, неразрывной частью соответствующих элементов "коренного" населения, еврейская социалистическая интеллигенция вдруг увидела, что громадное большинство "русского общества" и народа считает евреев именно особой нацией, все элементы которой - длиннополый ли еврей-пролетарий, мелкий буржуа, ростовщик, обрусевший адвокат и готовящийся к каторге или ссылке социалист - все безразлично "жиды", безусловно вредные для России, которая должна избавиться от них во что бы то ни стало и какими бы то ни было средствами".
Но если часть еврейской радикальной и революционно-настроенной интеллигенции после погромов разочаровалась в социализме и отошла от революционного движения, то другую часть еврейской интеллигентной молодежи именно погромы, новые ограничительные законы против евреев, введенные правительством Александра III, и свирепый поход, предпринятый им против всех свободомыслящих и мало-мальски либеральных элементов {366} страны, толкнули в ряды революционеров, и многие из них принимали деятельное участие во всех попытках восстановления разгромленной "Народной Воли". (Абрам Бах, Раиса Кранцфельд, Борис Оржих, Л. М. Залкинд, Софья Гинзбург, Михаил Гоц, М. Фундаминский, Осип Минор, Генриэтта Добрускина, Исаак Дембо, Моисей Кроль, Л. Штернберг, В. Богораз-Тан, П. Богораз и др. (Штернберг и Богораз, между прочим, редактировали последний, 11-12 номер "Народной Воли" в октябре 1885 года. Но, как известно, партия "Народная Воля" была окончательно ликвидирована с арестом Г. А. Лопатина в октябре 1884 года).

Большинство жертв знаменитой "Якутской бойни" 1889 года (см. книгу Минора на нашей странице - LDN) были политические ссыльные-евреи, бывшие участники народовольческих кружков (Л. М. Коган-Бернштейн, Соломон Пик, Григорий Шур, Яков Ноткин, Софья Гуревич, Альберт Гаусман). Значительное число евреев среди политических ссыльных в Якутской области в конце 80-х и начале 90-х годов объяснялось тем, что по распоряжению Департамента Полиции в 1886 году евреев-революционеров приказано было ссылать в отдаленнейшие и самые гиблые места Сибири!.
III

В общем евреи и в конце 80-х годов составляли незначительное меньшинство среди участников народовольческого движения. Только в 90-х годах, с возникновением социал-демократического движения в России, широкие слои учащейся еврейской молодежи и еврейской рабочей массы начали примыкать к революционному движению. Но и среди теоретиков русского марксизма почти не было евреев.
Первым последователем Маркса в России был не-еврей, профессор Николай Иванович Зибер, автор книг "Давид Рикардо и Карл Маркс", "Очерки первобытной экономической культуры" и других работ, вышедших еще в 70-х и начале 80-х годов.
Основоположником {367} же русского марксизма был Г. В. Плеханов, выпустивший в начале 80-х годов целый ряд книг и брошюр ("Социализм и политическая борьба", "Наши разногласия" и др.), сыгравших огромную роль в развитии русской социалистической и революционной мысли.
В кругах русской интеллигенции учение Карла Маркса было популяризировано не-евреями - Г. В. Плехановым, В. И. Засулич, М. И. Туган-Барановским, П. Б. Струве, В. И. Лениным, С. Н. Булгаковым, Н. А. Бердяевым, А. Н. Потресовым и др. Еврей П. Б. Аксельрод, бывший вместе с Плехановым, Засулич и Дейчем основателем первой социал-демократической организации "Группы Освобождения Труда" и много писавший по вопросам социалистической политики и тактики, не был теоретиком в настоящем смысле этого слова. Но в числе первых пионеров социал-демократического движения в России было много евреев. Назовем имена хотя бы наиболее выдающихся из них:
Д. Кольцов-Гинзбург, Эмиль Абрамович, Ю. Мартов-Цедербаум, Аркадий Кремер, Ф. Дан-Гурвич, М. Ляховский, Борис Эйдельман, Ю. М. Стеклов-Нахамкес (см. книгу "Бакунин" ldn-knigi), Д. Рязанов-Гольдендах, Моисей Винокур, Люба Аксельрод-Ортодокс, Ф. Годлевский, Александра Соколовская, Евгения Гурвич, Д. Розенблюм, Ц. Копельзон, Л. Иогихес-Тышко, Люба Айзенштадт-Левинсон, И. Айзенштадт-Юдин, Поля Гордон, С. Гожанский-Лону, Н. Вигдорчик.
Все они были в числе пионеров социал-демократического движения в России еще до основания Бунда, как самостоятельной еврейской социал-демократической организации. Первые чисто еврейские рабочие кружки появились в Минске еще в 1883 году. Основателем их был Хаим Хургин, впоследствии выдающийся сионист.
Несколькими годами позже пропаганду среди еврейских рабочих начал вести студент Эмиль Абрамович. Он был одним из первых марксистов в России и первый еврейский марксист, который вел пропаганду среди еврейских рабочих. К концу 80-х годов движение в Минске ослабело в результате арестов и преследований. Но в 1892 году оно вновь ожило. В Вильне {368} революционные кружки еврейской интеллигенции существовали еще в середине 70-х годов. Через Вильну шли обыкновенно все транспорты революционной литературы из заграницы в Петербург и Москву. В Вильне поэтому всегда можно было получить нелегальный журнал или брошюру гораздо легче, чем в любом другом городе. Вследствие этого виленская интеллигенция была сравнительно хорошо знакома с социалистической и революционной литературой.
Вильна всегда имела значительную еврейскую интеллигенцию, и эта интеллигенция была гораздо более связана с еврейской массой, чем ассимилированная еврейская интеллигенция Польши или юга России.
Поэтому Вильна впоследствии и сыграла центральную роль при возникновении чисто еврейского рабочего движения. В начале 90-х годов революционной пропагандой среди еврейских рабочих в Вильне руководила центральная группа, во главе которой стояли: И. Айзенштадт-Юдин, Александр Кремер, П. Средницкая, Люба Айзенштадт-Левинсон, Джон Миль, С. Гожанский, Вл. Кассовский, Ц. Копельзон и др.

Они были известны под именем "Группа Еврейских Социал-Демократов". Эта группа впоследствии распространила свою деятельность в целом ряде других городов Польши, Литвы и России и в 1897 году положила основание Бунду, который сыграл большую роль не только в истории русского еврейства, но и в истории общерусского социал-демократического движения и немало способствовал революционизированию нееврейских масс в "черте оседлости". Но уже к концу 90-х годов в русло социал-демократического движения в России были втянуты широкие рабочие массы обеих столиц и других промышленных центров России, где евреев было очень мало. Основные кадры социал-демократической интеллигенции и рабочих во всех городах вне "черты оседлости" состояли из не-евреев. Главными теоретиками социал-демократического движения в начале 20-го столетия были не-евреи, но среди практиков движения по прежнему было значительное число евреев.
{369} В партии Социалистов-Революционеров, основанной в начале 20-го столетия, евреи только в первые годы ее существования играли выдающуюся роль. Евреи Михаил Гоц и Григорий Гершуни были в числе основателей партии. В числе пионеров и активных деятелей партии с.-р. были и другие евреи, как С. Ан-ский-Раппопорт, X. Житловский, Осип Минор, И. Рубанович и Марк Натансон. Боевую Организацию партии с.-р. после ареста Гершуни возглавлял в течение целого ряда лет печальной памяти еврей Евно Азеф. В Боевой Организации были и другие евреи: Абрам Гоц, Дора Бриллиант, Л. Зильберберг и др.
Среди рядовых членов партии с.-р. также было немало евреев, но они всегда составляли в ней незначительное меньшинство.
Главными теоретиками и сотрудниками почти всех эсеровских изданий уже до революции 1905 года были не-евреи.
Михаил Гоц, кажется, был единственным исключением. Да и огромное большинство всех участников террористических актов, организованных Боевой Организацией партии с.-р., были не-евреи. Партия с.-р. всегда была наиболее почвенная, наиболее РУССКАЯ из всех русских политических партий. Не случайно она при первом же дуновении ветра свободы в России стала самой могущественной партией в стране. Евреи были в партии с.-р. и еще больше евреев было в социал-демократической партии, но застрельщиками революции 1905 года были петербургские и московские рабочие, среди которых почти не было евреев.

Николая II заставили объявить конституцию не виленские или минские еврейские ремесленники, а петербургский и московский пролетариат и железнодорожники всей России, которые своей всеобщей забастовкой парализовали всю страну и вынудили царя пойти на уступки народу. Среди железнодорожных рабочих и служащих, как известно, при царском режиме не было ни одного еврея.

Во всех четырех Государственных Думах, которые сыграли такую огромную роль в расшатывании устоев царского абсолютизма и в подготовке умов широких {370} народных масс для революции, евреи играли очень скромную роль. Лишь в первой и второй Думах было несколько евреев (М. М. Винавер, М. Герценштейн, Острогорский, Иоллос, И. и В. Гессены), которые пользовались большим влиянием в Конституционно-Демократической (кадетской) партии. Л. М. Брамсон был единственным евреем в "Трудовой Группе" первой Государственной Думы, насчитывавшей больше ста членов.
Среди полутора десятков депутатов социал-демократической фракции первой Думы не было ни одного еврея. Большинство русских социалистических партий, как известно, бойкотировали выборы в первую Думу. В выборах же во вторую Думу участвовали все социалистические партии и они послали в Думу около двухсот депутатов с.-д и с.-р. Среди них был только один еврей - доктор В. Мандельберг, но и он был избран депутатом от Иркутска, где евреев тогда было очень мало. Среди 18-ти социал-демократических депутатов третьей Думы, как и среди 14-ти соц.-дем. депутатов четвертой Думы не было ни единого еврея. (Партия с.-р. выборы в последние две Думы бойкотировала).
IV

Революция 1917 года была произведена русским народом. Польша и Литва, где проживало большинство еврейского населения России, еще задолго до революции были оккупированы германской армией.
Среди петроградских рабочих и солдат, поднявших восстание против царя, было очень мало евреев, а среди членов Временного Комитета Государственной Думы и руководителей армии и флота, способствовавших превращению бунта петроградских и московских рабочих и части солдат и матросов в национальную революцию, не было ни одного еврея.
Евреи, несомненно, внесли свою лепту в освободительное движение России. Как народ по преимуществу городской, почти поголовно грамотный и наиболее {371} бесправный, евреи естественно выдвинули из своих рядов значительно больший процент активных борцов против старого режима, чем остальные народы России, но они далеко не играли той роли в подготовке русской революции, которую им приписывают русские антисемиты и некоторые плохо осведомленные иностранцы.
Значительно преувеличена также роль евреев и в большевистской революции. Отцом большевизма был нееврей Владимир Ульянов-Ленин, и хотя сам Ленин себя считал чуть ли не самым правоверным учеником Карла Маркса, большинство русских теоретиков марксизма, с Г. В. Плехановым во главе, еще за многие годы до революции 1917 года указывали, что ленинский большевизм является смесью чисто-русского анархизма с французским якобинством, покрытой марксистским лаком.
Да и сам Карл Маркс, хотя и был внуком раввина, был очень далек от еврейства, и марксизм не имеет ничего общего с иудаизмом. Редакторами и виднейшими сотрудниками всех большевистских изданий за весь период со дня основания большевистской фракции в 1903 году и до 1908 года были: сам Ленин, А. А. Богданов-Малиновский, А. В. Луначарский, В. Базаров-Руднев, И. Скворцов-Степанов, П. Орловский-Воровский, М. Ольминский-Галерка-Александров, Г. Алексинский, проф. М. Покровский, проф. Н. Рожков, В. Десницкий-Строев, Вл. Бонч-Бруевич, Ст. Вольский-Соколов, П. Румянцев - все не-евреи.
Среди первых большевистских "практиков" были и евреи: М. Валах-Литвинов, И. Гольденберг-Мешковский, Р. Залкинд-Землячка, М. Мандельштам-Лядов, Драбкин-Гусев, Иосиф Дубровинский. Но ни один из них не вошел в первый Ц. К., избранный в мае 1905 г. на учредительном съезде большевистской партии (т. наз. III-ьем съезде РСДРП). Членами Ц. К. были В. Ленин, А. А. Богданов, С. Постоловский, Л. Б. Красин и Алексей Рыков.
А главными руководителями большевистской партии в России были Богданов, Красин, Рыков, В. Носков-Глебов и В. П. Ногин. Лишь впоследствии, в 1909-1910 годах, {372} когда большинство вышеупомянутых литераторов и руководителей партийной работы в России порвали с Лениным, в большевистской партии выдвинулись в первые ряды евреи: Зиновьев-Радомысльский, полу-еврей Ю. Каменев (Л. Б. Розенфельд), В. Таратута (Виктор) и некоторые другие евреи, до этого сидевшие в задних рядах партии.
Число евреев в большевистской партии всегда было незначительным. Огромное большинство социалистически настроенных еврейских рабочих и интеллигентов находились под влиянием меньшевиков и Бунда, который с начала 1906 года идейно был связан с меньшевизмом. До октябрьской революции Ленин среди евреев, как и среди грузин, имел очень мало сторонников.
Из 24 членов Ц. К. большевистской партии, избранных на съезде в августе 1917 года и потом подготовивших октябрьский переворот, было 7 евреев (Троцкий, Зиновьев, Каменев, Свердлов, Урицкий, Иоффе и Сокольников). Эти семь евреев, как и не-евреи Сталин, Дзержинский, Подвойский, Антонов-Овсеенко, Крыленко, Бухарин, Раскольников, Дыбенко, Смилга, Смидович, Рыков, Пятаков, Луначарский, Томский, Коллонтай, Преображенский, Стучка, Крестинский, Калинин, Меньжинский, Красин и Раковский, действительно, играли выдающуюся роль в большевистской революции. Троцкий действительно, был главным организатором большевистского восстания в Петербурге в октябре 1917 г. но за ним стоял Ленин. Без Ленина большевики не могли бы захватить власть, а потом удержать ее.

Троцкий, как и остальные видные большевики еврейского происхождения, никогда не были связаны с еврейскими массами и никогда не примыкали к какой-либо еврейской организации. Они всегда были ярыми противниками еврейского национального и культурного движения, и каждый из них постоянно подчеркивал, что он не еврей, а "интернационалист". Точно так же Ярославский, Литвинов, Радек, Ганецкий, Рязанов, Стеклов, Ягода и некоторые другие евреи, игравшие видную роль {373} в большевистской партии или в советском правительстве в первые годы большевистской революции или позже, всегда считали себя русскими или же "интернационалистами" и с еврейским народом не имели ничего общего, кроме своего происхождения.
Еврейский народ в массе своей глубоко сочувствовал освободительному движению в России, но на выборах во все четыре Думы отдавал свои голоса кандидатам конституционно-демократической партии. Даже революционно-социалистические элементы русского еврейства отдавали предпочтение меньшевизму перед большевизмом. Лишь летом 1917 года большевикам, благодаря их энергичной пропаганде за немедленный мир с Германией, удалось завоевать значительное число сторонников и среди евреев, как и среди остальных национальностей России. Однако, процент евреев в коммунистической партии в 1917-1918 годах был крайне незначителен. Число евреев, игравших видную роль в антибольшевистских партиях, был гораздо больше числа еврейских "интернационалистов", активных деятелей большевистской партии.
Лишь после того, как большевики подавили все социалистические и либеральные партии и особенно после того, как на территориях, которые были заняты "белыми", произошли ужаснейшие погромы против евреев, значительные кадры еврейской молодежи потянулись в коммунистическую партию.
Окончательная победа большевиков над всеми их противниками справа и слева и революционные события в Германии, Австрии и Венгрии у многих социалистов, как в России, так и во всем мире, вызвали иллюзию, что вся Европа находится на пороге социальной революции и что большевистская идея всюду торжествует. Вследствие этого и многие еврейские социалисты России, которые раньше были ярыми противниками большевизма, в 1919-1920 годах перешли к большевикам.
Но лишь отдельные лица из этих новых коммунистов занимали потом более или менее видное положение в коммунистической партии, {374} и никто из них не имел влияния на политику советской власти. Даже такие бывш. столпы меньшевизма, как Мартынов-Пикер, А. Ерманский-Коган, Семковский-Бронштейн или бывшие вожди Бунда, М. Рафес, Р. Вайнштейн, Эстер Фрумкина и Лону-Гожанский, никакой самостоятельной роли не играли ни в ВКП, ни в советском правительстве. Они все стали либо чиновниками советского аппарата, либо оставались на положении "сведущих людей" Коминтерна, Пролеткульта и Агитпропа. Ни в Ц. К. партии, ни в Центральную Контрольную Комиссию партии, ни в Совет Народных Комиссаров, ни в Исполком Коминтерна ни одного из вышеупомянутых бывших лидеров меньшевиков и Бунда не пустили.
В ВКП процент евреев всегда был незначительным. Среди огромной массы еврейского населения России евреи-коммунисты представляли собой ничтожное меньшинство.
Однако, в сов. аппарате число служащих-евреев с самого начала октябрьской революции было велико. Причиной этого было то исключительное положение, в которое русское еврейство было поставлено после большевистского переворота.

До октябрьской революции целых 42 % еврейского населения России занимались торговлей. В сельском хозяйстве было занято всего лишь несколько десятков тысяч евреев, так как евреям было запрещено селиться в деревнях. Все еврейское население России проживало в городах и местечках.
Большевистская власть своими экспроприациями и национализациями лишила всех средств к существованию не только еврейских (как и нееврейских) промышленников и торговцев, но также большинство самостоятельных еврейских ремесленников и лиц свободных профессий. Чтобы не умереть с голоду, они вынуждены были пойти на службу к правительству, часто не брезгуя никакой работой. Советское правительство, со своей стороны, охотно принимало на службу евреев, потому что после большевистского переворота огромное большинство собственников и управляющих фабриками, торговыми и {375} промышленными предприятиями, как и большинство старых чиновников правительственного аппарата, либо сбежали, либо были устранены советским правительством, как "контрреволюционный элемент".
Большая часть русской интеллигенции в первое время после переворота бойкотировала советскую власть.
Сами большевики и русский пролетариат, именем которого они правили страной, не имели никакого опыта ни в управлении государством, ни в деле руководства торговлею и промышленностью. Поэтому советское правительство охотно назначало на различные государственные и хозяйственные должности бывших купцов, промышленников, ремесленников и лиц свободных профессий из евреев.
Процент грамотных евреев в любом местечке был значительно выше процента грамотных великороссов, украинцев или белорусов. Поэтому было вполне естественно, что в первые годы большевистской революции советское чиновничество в значительной степени состояло из евреев, особенно в городах и местечках бывшей "черты оседлости". Лишь незначительная часть образованного и культурного еврейства в первые годы сочувствовала большевизму, но когда большевики окончательно вышли победителями из гражданской войны, евреи вследствие своего исключительного экономического положения вынуждены были раньше других национальностей примениться к вновь создавшимся условиям.
Тот факт, что антибольшевистские армии почти всюду устраивали анти-еврейские погромы, в то время как советское правительство не только не преследовало евреев, но железной рукой подавляло всякое открытое проявление антисемитизма, заставило многих евреев, даже таких, которые никогда не были причастны к революционному движению и никогда не были рабочими, верой и правдой служить советской власти. Еврейские же погромы, устроенные антибольшевистскими армиями на юге России и в Белоруссии, явились главной причиной того, что многие молодые евреи в годы гражданской войны были втянуты в Красную армию и в аппарат Чека.


{376} В конце 20-х и начале 30-х годов почти все евреи, игравшие значительную роль в большевистской партии до революции и в первые годы после революции, были устранены.
В Политбюро был еще один еврей - Лазарь Каганович, но он всегда был лишь смиренным слугой Сталина, а потом и он был исключен. В советском правительстве, как и в Ц.К. КПСС уже давно нет ни одного еврея. В высшей коллегии бывшего ГПУ, переименованного в НКВД, в настоящее время нет ни одного еврея. В Верховном Совете до войны было лишь 2-3 еврея. В целом ряде советских министерств в настоящее время нет евреев. Лишь в министерствах торговли, промышленности и продовольствия они до сих пор значительно представлены. Немало евреев есть также в министерстве народного просвещения.
В общем, евреям в Советском Союзе живется не лучше если не хуже, чем всем остальным народностям России. В Советской России нет ограничительных законов против евреев. Еврей обладает теми же гражданскими правами, как и всякий не-еврей, но язык пророков запрещен в России, и национальная еврейская культура не имеет никакой возможности развиваться.

Покойный П. Н. Милюков как то в 1921 году заметил, что евреи - наиболее государственно-мыслящий народ в России. Он мог бы еще прибавить - и наиболее СВОБОДОЛЮБИВЫЙ народ.
Евреи всегда чувствовали себя обойденными судьбою и потому всегда жаждали более совершенного мира. Идеи свободы, человечности и социальной справедливости всегда были близки сердцу народа, давшего миру пророков. Евреи глубоко сочувствовали освободительному движению в России, помогали ему и многие из них деятельно участвовали во всех демократических и социалистических партиях России, потому что эти партии боролись за восстановление в России режима равенства, свободы, права, политической и социальной демократии.

1944 г.
{377}

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

О социализме наших дней

I

В сентябре 1963 года в Амстердаме состоялся восьмой конгресс Социалистического Интернационала, в котором участвовали делегаты партий демократического социализма сорока семи стран. Это был второй конгресс Интернационала, происходивший в Амстердаме. Первый международный социалистический конгресс в Амстердаме состоялся летом 1904 г. На конгрессе 1904 года были представлены все европейские социалистические партии, а также обе социалистические партии, существовавшие тогда в Соединенных Штатах Америки (Социалистическая партия и Социалистическая Рабочая партия) и молодая в то время социалистическая партия Японии.
Конгресс 1904 г. привлек к себе внимание всего мира. О нем много писали в европейской и американской печати, хотя социалистические партии во всех странах, за исключением Германии и Австро-Венгрии, были тогда еще сравнительно слабы. Но на Амстердамском конгрессе 1904 г. присутствовали в качестве делегатов все тогдашние лидеры международного социализма, видные теоретики, известные писатели и публицисты, выдающиеся политические деятели, члены парламентов. Многие из участников Амстердамского конгресса 1904 г. в последующие годы играли большую роль не только в своих {378} собственных странах, но и в международной жизни. Французскую делегацию тогда возглавляли Жан Жорес, Жюль Гэд и Жак Алеман.
Германскую делегацию - Август Бебель, Эдуард Бернштейн, Карл Каутский и Клара Цеткина; австро-венгерскую - Виктор Адлер и Пернерсторфер. Во главе бельгийской делегации были Эмиль Вандервельде и Эдуард Анселе. Из итальянцев на конгрессе присутствовали Филиппе Турати и Энрико Фери. Российских делегаций было две: социал-демократическая и делегация партии социалистов-революционеров.
Представителями РСДРП были основатели первой марксистской "Группы Освобождения Труда" - Г. В. Плеханов, П. Б. Аксельрод, Вера Засулич и Лев Дейч. Делегатами же партии социалистов-революционеров были Екатерина Брешковская, Леонид Шишко, Виктор Чернов. Две английские делегации (Независимой рабочей партии и Социал-демократической федерации) возглавляли Джеме Кейр-Гарди, Генри Гайндман и Квельч. Делегатами Польши были: Игнаций Дашинский и Иосиф Пилсудский (от польской социалистической партии - ППС) и Мархлевский, Варский и Роза Люксембург (от социал-демократии Польши и Литвы). Во главе шведской делегации был Брантинг. Датскую делегацию возглавлял Торвальд Стаунинг. Голландскую - Трульстра и Ван-Коль. Главой швейцарской делегации был Грейлих. Испанскую делегацию возглавлял Иглезиос. Представителем японской социалистической партии был Катаямо.
Почти вся работа конгресса 1904 г. была посвящена обсуждению вопроса об основных политических и тактических положениях международного социализма. За шесть-семь лет до этого, видный теоретик немецких социал-демократов, Эдуард Бернштейн выступил в печати с критикой учения Маркса, получившей название "ревизионизма". Его выступление свидетельствовало о новых реформистских течениях в международной социал-демократии. Перед западноевропейскими социалистическими партиями стоял вопрос: бескомпромиссная классовая {379} борьба или сотрудничество с либеральным и радикальным крылом буржуазии для достижения определенных целей? Иначе говоря, социально-политические реформы, как конечная цель, или же только как средство к конечной цели - социальной революции? За год до Амстердамского конгресса, в 1903 году, съезд германской социал-демократической партии, происходивший в Дрездене, посвятил большую часть своей работы обсуждению именно этого вопроса.
Противники Бернштейна увидели в "ревизионизме" и "реформизме" большую опасность для "освободительного движения пролетариата" и мобилизовали все силы для решительной борьбы. На съезде в Дрездене "ревизионисты" потерпели поражение.
В принятой в Дрездене резолюции, между прочим, было сказано, что "съезд осуждает всякое стремление затушевать существующие классовые противоречия с целью опираться на буржуазные партии... Конгресс, в противоположность существующим ревизионистским стремлениям, выражает убеждение, что классовые противоречия не ослабляются, но постоянно обостряются... Что социал-демократия не может стремиться к участию в правительственной власти внутри буржуазного общества...".
В связи с обсуждением т. наз. "Дрезденской резолюции", предложенной немцами для одобрения ее Социалистическим Интернационалом, на конгрессе 1904 года произошла знаменитая словесная дуэль между вождем германской социал-демократии Августом Бебелем и самым выдающимся представителем французского социализма Жаном Жоресом по вопросу о том, могут ли социалисты участвовать в несоциалистическом правительстве. В дебатах по этому вопросу участвовали Каутский, Плеханов, Виктор Адлер, Вандервельде и другие видные социалисты.
В Дрездене, как уже было указано, победил ортодоксальный марксизм, представленный Каутским и Бебелем. Во Франции же, наоборот, ортодоксальный марксизм {380} наиболее видными представителями которого были Жюль Гед и Поль Лафарг не пользовался большим влиянием. Их партия была самая слабая из всех трех социалистических партий, существовавших тогда во Франции. Там вопрос об участии социалистов в несоциалистических правительствах имел практическое значение. Он уже несколько лет стоял на очереди. Поэтому было естественно, что вопрос об участии социалистов в буржуазных правительствах и о классовой политике рабочего класса был поставлен первым в порядке дня Амстердамского конгресса.
Жорес в своей речи сказал: "Дрезденская резолюция носит сектантский характер. Нельзя этой резолюцией создать бумажное интернациональное единство и связать деятельность пролетариата. Что лежит в основе этой резолюции? Род недоверия к пролетариату, боязнь того, что он сможет потеряться в компромиссах, что он испортится от сотрудничества с демократией. С одной стороны, пролетариату приписывают величайшие цели, ему говорят, что он завоюет мир, образует новое общество, а с другой, - его считают таким несовершеннолетним и незрелым, что боятся, как бы он не поддался всякому обману... Чем более зрел пролетариат страны, чем он сильнее, тем решительнее он присоединяется к нашей (т. е. Жореса - Д. Ш.) тактике. Где есть полная свобода действия и движения, там встают новые проблемы... В Англии социалистическое движение не потому слабо, как думает Бебель, что английская буржуазия прекрасно поняла, как маленькими реформами отвести рабочих от собственной организации, но потому, что английские социалисты, загипнотизированные теорией катастрофы, не сумели войти в тесное соприкосновение с рабочим классом через практическую повседневную работу. Но теперь замечается приближение социалистической мысли к профессиональному движению...".
Закончил Жорес следующими словами: "Чем больше демократии, чем большей свободой обладает страна, чем более может пролетариат проявить решительной {381} политической энергии в своем парламенте, тем больше он будет смущен вашим предложением, которое является препятствием к развитию всеобщей политической свободы и вместе с тем интернациональному социализму" (Две речи. Книгоиздательство "Вперед". Петербург, 1905 г., стр. 6-11.).
Тогда огромным большинством все-таки была принята т. наз. "Дрезденская резолюция". Но не прошло и двух десятков лет, как "ревизионистские" и "реформистские" идеи Бернштейна и Жореса восторжествовали во всех крупных европейских социалистических партиях.

II

В 1904 г. большинство социалистов всех стран думали, что Социалистический Интернационал в состоянии определять политику и тактику социалистической партии каждой страны. Но уже через десять лет после Амстердамского конгресса для огромнейшего большинства социалистов во всем мире стало ясно, что это была иллюзия. Каждая массовая социалистическая партия вынуждена в своей политике и тактике считаться прежде всего и по преимуществу с интересами своего собственного народа и с существующими условиями в данной стране. Никакая интернациональная организация не может выработать для всех социалистических партий единую политику и единую тактику. Но есть целый ряд вопросов, особенно в области международной политики, о которых партии демократического социализма могут договориться и занять общую позицию.
Это и пытается делать современный Социалистический Интернационал, к которому сейчас примыкают партии демократического социализма, сорока семи стран, насчитывающих вместе 11 миллионов 800 тысяч членов. В тех странах, где есть свободные выборы, на последних выборах за кандидатов партий демократического социализма голосовало больше 70 миллионов избирателей.
{382} Известный французский публицист проф. Реймон Арон еще лет десять тому назад заметил, что "социализм в западных странах перестал быть мифом потому, что он стал частью действительности".
В ряде стран демократические социалисты стояли или стоят у власти, в других странах где демократические социалисты не участвуют в правительстве, социалистические партии по своей величине и по числу голосов, полученных на парламентских выборах, являются вторыми партиями в стране (например - Рабочая партия в Англии, социал-демократическая партия в Западной Германии, Рабочая партия в Австралии, социалистические партии в Японии и другие). Благодаря, главным образом, борьбе, которую социалистические партии в течение ряда лет вели в промышленно-развитых странах, вся структура капитализма теперь сильно изменилась и жизненный уровень народных масс высоко поднялся. Современный капитализм глубоко отличается от капитализма времен Маркса.
И столь же сильно отличается современный социализм от социализма 19-го века. Последовательных, так сказать, выдержанных марксистских партий в настоящее время в Европе нет. Даже до второй мировой войны только социал-демократические партии Германии и Австрии да русские социал-демократы-меньшевики и еврейский "Бунд" в Польше, считали себя марксистскими партиями. Во всех остальных социалистических партиях Европы либо совсем не было марксистов, либо число их было очень невелико. Английская Рабочая партия, например, никогда марксистской не была, а сейчас даже германская и австрийская социалистические партии уже не марксистские.

В 1963 г. в лондонской еженедельной газете "Обсёрвер" было напечатано интервью с официальным лидером Рабочей партии Гарольдом Вильсоном, который, кстати сказать, возглавлял английскую делегацию на последнем конгрессе Социалистического Интернационала в Амстердаме. На вопрос редактора "Обсёрвер", какое влияние имел на него марксизм, Вильсон {383} ответил: - "Никакого. Я изучал этот предмет в рамках истории. Без него нельзя понять Советский Союз. Но должен сказать откровенно, что из "Капитала" Маркса я прочитал только две первых страницы. Корни английского социализма - религиозные".
Родители Вильсона были радикалами и религиозными людьми. Его дед был глубоко религиозным человеком и считал, что народ должен применять в политике религиозные принципы. Дальше Вильсон сказал: "Моя жена - дочь священника-радикала. Он всегда был проникнут духом религиозно-общественного протеста. Вот на этой почве и выросла английская Рабочая партия. Среди людей моего поколения много радикалов той же традиции. И наш подход к политическим вопросам определен религиозными ценностями, которые мы унаследовали от своих родителей. Понять английскую Рабочую партию нельзя, не принимая во внимание всего этого. То же самое можно сказать и о нашем профсоюзном и кооперативном движении".
Покойный лидер английской рабочей партии Хью Гейтскел был тоже религиозным человеком, и таково большинство активных деятелей английской Рабочей партии. Среди членов германской социал-демократической партии и австрийской социалистической партии в настоящее время не только много верующих рабочих и интеллигентов, но даже есть священники разных исповеданий.
Социализм, который теперь во всем мире проводят в жизнь партии демократического социализма, чрезвычайно отличен от социализма 19-го века, не говоря уже, конечно, о коммунизме.

III

До второй мировой войны многие западные социалисты верили, что в России большевики "строят" социализм. Но в настоящее время таких социалистов больше нет ни в одной западной стране. Теперь для всех социалистов всего мира ясно стало, что то, что большевики {384} создали в России, вовсе не социализм, а карикатура на социализм.
Под социализмом всегда понимали такую систему, при которой все природные богатства, все средства производства и транспорт являются собственностью всего общества, а самое производство и распределение продуктов регулируются, управляются и контролируются обществом, т. е. демократически-избранными представителями государства, местных самоуправлений и автономной рабочей экономической общественности (кооперация, профсоюзы).
В СССР, действительно, нет больше частных капиталистов, но это отнюдь не значит, что там социализм. В СССР все принадлежит государству, но само государство создано не народом, а правящей коммунистической партией. Народ, как совокупность непосредственных производителей и потребителей, не имеет никакого контроля над производством и распределением, он не участвует фактически и в управлении страной.
Как и во всех капиталистических странах, в СССР система наемного труда не отменена, рабочие там работают за заработную плату, неравенство между низко оплачиваемыми рабочими и служащими еще сильнее, чем в странах классического капитализма. Особенность советского строя состоит в том, что в СССР работодателем является не частный капиталист, а превратившая государство в свою вотчину Коммунистическая Партия - эксплуатация же рабочих на советских государственных заводах и фабриках гораздо более жестокая, чем в предприятиях капиталистического мира. Рабы в древнем Египте тоже работали не на частных капиталистов, а на государство, однако ни одному историку не приходило в голову утверждать на этом основании, что в древнем Египте существовал социалистический строй.
Социализм, как это постоянно подчеркивали все видные социалистические мыслители и теоретики, возможен только там, где существует свобода мысли и совести и осуществлено равенство всех граждан и где, кроме того, имеются на лицо объективные условия для создания {385} социалистического общества: высоко развитая промышленность, духовно и технически достаточно развитой народ, который ХОЧЕТ социализма и в состоянии реорганизовать весь общественный строй на социалистических началах. В СССР же нет ни свободы, ни равенства.
Россия является во многих отношениях также отсталой страной, в ней до сих пор отсутствуют необходимые материальные, технические и духовные предпосылки для осуществления социализма. Где нет свободы, там уничтожение капитализма должно неизбежно привести к государственному хозяйству, управляемому бюрократией, которая постепенно закрепощает все население. При таком строе уничтожение духовной свободы неизбежно. Только при демократии и при наличии свободной борьбы между всеми духовными течениями в народе может быть создан такой экономический строй, который стоял бы выше частнокапиталистического - такой строй, который Маркс и Энгельс в "Коммунистическом Манифесте", более ста двадцати лет тому назад, назвали "ассоциацией людей, где свободное развитие каждого является условием развития всех". Это означает, другими словами, что там, где каждый отдельный человек не в состоянии свободно развивать все свои способности и духовные силы, все общество не может прогрессировать, а о социализме и речи быть не может. Социалисты всегда указывали на то, что если они требуют обобществления средств производства, то смотрят на это, как на средство обеспечить полную свободу и права каждого инвидуума, а это возможно только при демократическом строе, где правительство со всеми чиновниками и государственными служащими ответственно перед всем народом. Где нет свободы, там возможен только государственный капитализм, который закабаляет народ, но не может привести к социализму.
Большевикам в России удалось захватить власть и надолго ее удержать, но они не осуществили и никогда не смогут своими методами осуществить социализм. И это потому, что они забыли о живом человеке, подавили {386} свободу и насильно навязали народу диктатуру незначительного меньшинства и такую хозяйственную систему, которая неприспособленна к экономическому, техническому и духовному состоянию страны и русского народа. Важно не то, к чему стремилась и стремится советская власть, а то, что она осуществила и что она осуществляет.
Было время, когда социалисты всех стран считали, что, когда социалистическая партия какой-либо страны приходит к власти, она в первую очередь должна национализировать главнейшие отрасли промышленности. Большинство социалистов второй половины 19-го и первой половины 20-го века верили, что социализм означает обобществление средств производства и что национализация всех отраслей промышленности, всех банков, природных богатств и путей сообщений ведет к социализму. Но после второй мировой войны социалистическое движение во всех странах, где были сильные социалистические партии, приняло совершенно другой характер.
Человечество живет теперь в новом мире, который непрестанно меняется. И характер социалистического движения, и социалистическая идеология, также быстро меняется. Одним из основных положений прежнего социализма было, что только путем превращения главных отраслей промышленности и природных богатств страны в государственную собственность, можно создать лучший и более справедливый общественный строй. Теперь же для всех партий демократического социализма стало ясно, что национализация сама по себе автоматически не меняет общественных отношений в желательном для социалистов направлении.
Неверны утверждения многих консервативных американских и английских журналистов, что национализация якобы всюду и везде ведет к провалу, что национализированные отрасли промышленности и транспорт в Англии, во Франции, в Италии и в других западно-европейских странах приносят только убыток. Но верно то, что национализация ни в одной стране не изменила общественных отношений в направлении к {387} социализму. Когда-то социалисты боролись за усиление власти демократического государства. Теперь же большинство демократических социалистов убеждены, что концентрация экономической и политической власти в одних руках является большой опасностью для свободы и независимости человеческой личности. Поэтому они против полного огосударствления. Они являются сторонниками смешанного хозяйства, где наравне с национализированными отраслями промышленности существовали бы и кооперативные и частные отрасли промышленности и предприятии. Первыми, кто заговорил о смешанном хозяйстве вместо сплошного национализированного или социализированного хозяйства, были некоторые правые социалисты в Англии. Вслед за ними германские социал-демократы ясно формулировали это в своей новой программе. И сейчас это фактически господствующая точка зрения в большинстве партий демократического социализма. На съезде социалистической Рабочей партии Новой Зеландии, происходившем в мае 1961 г., была принята декларация, в которой, между прочим сказано:
"Справедливое распределение национального богатства требует расширения общественной собственности и контроля и других законов для обуздания частных монополий, проведения радикальной системы налогов и защиты интересов потребителей. Но наравне с общественным сектором хозяйства необходимо иметь также частновладельческий сектор".
Еще в 1961 г. известный французский социалист Жюль Мок, член Национального комитета французской социалистической партии, в статье, помещенной в швейцарском социалистическом журнале, поставил вопрос:
"Действительно ли национализация ведет к социализму"? И анализ, который он дал, очень интересен и весьма поучителен. Национализация во Франции была проведена при правительстве Леона Блюма в 1936-1937 гг. и потом - через десять лет, при Временном правительстве после освобождения Франции. Сейчас во Франции государству {388} принадлежат все каменноугольные рудники, почти все станции электрической энергии и газовые заводы, весь транспорт, многие нефтяные предприятия, стоимостью более чем в миллиард швейцарских франков, все железные дороги, которыми пользуется население, три четверти кораблей и две трети пассажирских аэропланов, авиационные фабрики, которые производят две трети всех аэропланов и половину моторов, фабрики Рено, которые производят половину французских автомобилей, большинство арсеналов армии, морского и воздушного флотов, многие химические фабрики, большинство банков страны, почти половина страховых обществ и другие отрасли промышленности - в количестве нескольких сот. В 104 из них все их акции принадлежат государству. В других - правительство владеет только частью акций. В национализированных фабриках заняты миллионы рабочих.
С технической точки зрения, говорит Мок, национализированные предприятия несомненно пользуются значительным успехом. Производство электрической энергии с 1946 г. увеличилось в три с половиной раза. Поезда ходят теперь гораздо быстрее и аккуратней, чем прежде. Производство аэропланов на национализированных фабриках также значительно повысилось. Национализированные отрасли промышленности приносят государству прибыль.
Но с социальной точки зрения, национализации несомненно до сих пор были провалом. Забастовки происходят на национализированных фабриках и предприятиях не меньше, чем на частновладельческих фабриках. Рабочие и служащие частновладельческих фабрик и предприятий, по крайней мере в больших городах, зарабатывают не меньше, а часто даже больше, чем рабочие и служащие национализированных предприятий. Французским железным дорогам теперь с большим трудом удается достать необходимое число рабочих, особенно в восточной и северной Франции, где заработная плата выше, чем в южной.
Участие рабочих в управлении {389} национализированных отраслей промышленности фактически только номинально. Это не только потому, что рабочие делегаты в меньшинстве в советах правлений, но также потому, что они не избраны для этой цели теми людьми, которых они должны там представлять. Это в большинстве случаев должностные лица профсоюзов. Они выбраны рабочими членами профсоюзов, но исключительно для профсоюзных целей, а не для решения проблем, связанных с управлением различными предприятиями. И Мок приходит к заключению, что действительный социалистический строй может быть установлен только тогда, когда народные массы станут более культурны, более идеалистичны и будут учитывать не только интересы отдельного гражданина, но и интересы всего общества. Необходимо, говорит Мок, путем образования и пропаганды, подготовлять человеческие умы для лучшего общества и одновременно проводить необходимые реформы. Одно должно стимулировать другое, и мы не должны быть поражены, - заканчивает Мок, если большие, но преждевременные реформы не приносят ожидаемых результатов. Это потому, что они были проведены быстрее, чем рос духовный прогресс масс, в интересах которых эти реформы были осуществлены.

IV

Еще лучше и яснее те же мысли высказал несколько лет тому назад английский социалист С. А. Крослэнд в двух своих книгах - "Будущее социализма" и "Консервативный враг". В предисловии к книге "Будущее социализма" автор указывает, что для всякой работы, которая хочет дать ответ на вопрос - "что такое социализм?" - нужно прежде всего основательно проанализировать все экономические и социальные изменения, происшедшие в мире с 1939 года. И рассматривать социализм надо в свете этих изменений, указывая практические пути, какими новая социалистическая программа может быть {390} проведена в жизнь. В тридцатых годах английские социалисты были согласны относительно ближайших целей Рабочего социалистического правительства, если оно будет располагать большинством в парламенте. Цели эти были:
ликвидация нищеты и расширение социального обеспечения, более справедливое распределение народного богатства, экономическое планирование с целью предоставить работу всем трудящимся и установление экономического равновесия в стране. Многие социалисты думали, что эти цели недостижимы при существующей экономической системе. Они находились под сильным влиянием марксизма и верили, что капитализм должен быть раньше свергнут насильственным путем. Правда, английское рабочее движение - говорит Крослэнд, - всегда было свободно от догматизма. Марксизм никогда не имел на него большого влияния. Марксистская Социал-демократическая Федерация, основанная в Англии Гери Гайндманом в начале 80-ых годов, еще при жизни Маркса, никогда не пользовалась успехом. Но в начале 30-ых годов этого века, во время большой экономической депрессии, когда революционные политические идеи были сильно распространены по всей западной Европе, значительная часть английской интеллигенции тоже была захвачена марксистским "поветрием". Но те времена уже давно прошли. И сейчас среди английской социалистической интеллигенции, даже крайне-лево настроенной, у марксизма очень мало сторонников.
Крослэнд говорит о Карле Марксе с большим уважением, но весьма убедительно показывает, что теория Маркса о "внутренних противоречиях капитализма", будто бы неминуемо ведущих ко все большему обнищанию масс и в конечном счете к краху всей системы, совершенно ложная теория. На фактах и цифрах Крослэнд доказывает, что жизненный уровень рабочих масс не только в Англии, но и во всех других демократических странах за годы, прошедшие со дня опубликования "Капитала" Маркса, все выше и выше поднимался также, как {391} постоянно увеличивался и национальный доход Англии. Марксистская теория классовой борьбы, на которой были основаны почти все довоенные социалистические программы, тоже совершенно устарела. Неверно, что в демократических странах общество контролируется господствующим классом капиталистов и что правительства там являются орудием в руках капиталистов для эксплуатации трудящихся масс.
Еще в 1937 году английский полу-коммунист, ныне покойный профессор Гарольд Ласки писал, что "при всякой форме государства политическая власть фактически будет в руках тех, в чьих руках - экономическая власть". Это - говорит Крослэнд - было неверно и в 1937 году и в свете фашизма и нацизма, а теперь это сугубо неверно. Капитализм теперь совершенно иной, чем тот, каким он был даже в 30-ых годах.
Весь характер английской экономики и роль различных слоев населения за последние пятьдесят лет сильно изменились. Трудящиеся массы теперь играют огромную роль в политической, экономической и социальной жизни страны и это является одной из причин почему пророчества Маркса о пути дальнейшего развития капитализма не осуществились ни в Англии, ни в какой другой демократической стране. Одна из главных ошибок Маркса была в том, что он недооценил социально-экономические результаты политической демократии.
Современная Англия не социалистическая страна, но Крослэнд показывает, что она также и не капиталистическая страна, какой была во времена Маркса. Социалистической страной еще меньше, чем Англия, может быть назван Советский Союз. Рабочие в Советском Союзе работают на фабриках и заводах за определенную зарплату, так же как и в Англии и в Соединенных Штатах. Неважно, что в Советском Союзе все фабрики и заводы являются собственностью государства. Что в действительности важно, так это то, является ли управление фабриками и заводами автократическим или демократическим? То-есть, насколько рабочие участвуют в установлении размера {392} зарплаты и условий труда и имеют ли они право объявлять забастовки и оставлять место работы? "Во всех этих отношениях, - пишет Крослэнд, - советский рабочий более пролетаризирован, чем английский рабочий. У советского рабочего нет права бастовать и менять работы. Системы арбитража там не существует. У советского рабочего также нет своей политической партии, которая представляла бы его интересы в демократическом парламенте.
У лишенного личных прав советского рабочего, всецело подчиненного автократической власти, есть все основания завидовать английскому рабочему, у которого есть свободные профсоюзы, так же как он может завидовать американскому рабочему, его более коротким рабочим часам и его большой свободе.
Подобно капитализму и социализм за последние несколько десятков лет сильно изменился. Цитируя фразу Раймона Арона - "социализм в западных странах перестал быть мифом потому, что он стал частью действительности", - Крослэнд прибавляет: "не полной действительностью, но уже настолько, чтобы не быть больше мифом". Социалистические рабочие партии стояли у власти в целом ряде стран и на опыте убедились, что ответственность гораздо сложнее и разнообразнее, чем они ожидали. Чтобы быть в состоянии по-новому формулировать социалистическое учение, говорит Крослэнд, нужно прежде всего выяснить, что собственно понимают в настоящее время под словом "социализм". Это Крослэнд сделал отчасти в своей книге "Будущее социализма", но подробнее и более конкретно - в книге "Консервативный враг".

V

В своей первой книге "Будущее социализма" Крослэнд писал, что социалистическое движение возникло как протест против материальной нищеты и эксплуатации масс при капитализме. Этот протест был вдохновлен желанием помочь угнетенным массам добиться своих прав {393} и создать общество, где бы вместо классовой борьбы были бы свобода, равенство и братство. Идеалом всех социалистов до большевистского переворота в России было: справедливое кооперативное общество, в котором нет ни богатых, ни бедных, нет классовых подразделений, а все свободны и равноправны. Но главным стимулом этого социализма была страстная вера в свободу и демократию. "Большинство социалистов всего мира до первой мировой войны никогда, - пишет Крослэнд, - не могли себе даже представить социализм вне свободы личности".
Той нищеты рабочих, о которых социалисты когда-то не переставали говорить, - пишет Крослэнд, - теперь больше нет ни в Англии, и ни в какой другой из промышленно-развитых демократических стран. Жизненный уровень трудящихся масс всюду непрерывно поднимается. Боязнь длительной безработицы все более ослабевает. Современный молодой рабочий надеется на такое свое будущее, которое его отцу даже и не снилось. Социальной несправедливости теперь гораздо меньше. И все-таки это еще не социализм, но это и не капитализм. Это, - говорит Крослэнд, - большой шаг по направлению к социализму. Идеал социализма - достижение равных возможностей для всех членов общества, независимо от их происхождения и социальной среды. Но это может быть достигнуто только в результате органического роста общества и постепенного расширения прав отдельного человека. При этом вопрос о частной или общественной собственности на средства производства и обмена вовсе не так тесно связан с идеалом равенства. Опыт показал, - говорит Крослэнд, - что частная собственность может также существовать вместе с широким равенством в то время, как национализация всех средств производства и обмена может быть использована, как мы это видим в Советском Союзе, для установления системы, основанной на большом неравенстве. Идеалом современного демократического социализма является {394} смешанное хозяйство, где часть индустрии и финансовых учреждений принадлежит государству, а другие являются собственностью кооперативов, профсоюзов, принадлежат пенсионным фондам и миллионам частных семейств. Огосударствление всего промышленного капитала, - пишет Крослэнд, - теперь не является условием создания социалистического общества, установления социального равенства, увеличения общего благосостояния или уничтожения классовых подразделений. Что несправедливо в современной нашей системе - это распределение национального дохода, но эта проблема может быть разрешена скорее и гораздо лучше в смешанном хозяйстве, чем в таком хозяйстве, где все принадлежит государству.
Главные аргументы в пользу всяких национализации, - пишет Крослэнд в книге "Консервативный враг" - были основаны на предположении, что только при национализированном хозяйстве возможно осуществление идеала бесклассового общества и всеобщего равенства. Но после опытов последних десятилетий мало кто из английских социалистов теперь хочет, чтобы все в Англии принадлежало государству и было под контролем правительства. Гарантировать свободу каждого человека и предотвратить концентрацию экономической и политической власти в одних руках - может лучше всего смешанное хозяйство, где наравне с национализированными отраслями промышленности, владельцами многих отраслей промышленности, торговли и транспорта являются муниципалитеты, свободные кооперативы, свободные профсоюзы и миллионы частных семейств.
Крослэнд приводит такую цитату из брошюры Ричарда Кроссмэна, известного английского левого социалиста "Социализм и новый деспотизм", написанной в 1957-ом г.: "Социализм не может и не должен быть основан на какой-либо определенной теории. Те, кто обосновывали социализм на, якобы, имманентных "внутренних противоречиях" капиталистической системы, отклонялись от традиций английского радикализма, внося чуждый {395} элемент в философию нашего рабочего движения. Действительным динамизмом английского рабочего движения всегда был моральный протест против социальной несправедливости, а не утверждения, что капитализм неминуемо должен рухнуть".
Те же мысли высказаны в брошюре, опубликованной группой левых английских социалистов: - "Для социалистов былых времен, - говорится в этой брошюре, - вопрос о том, кто владельцы средств производства, распределения и обмена был главным критерием того, - является ли данное общество - капиталистическим или социалистическим. Они отождествляли социализм с общественной собственностью... За последние несколько лет мы стали отличать средства социализма от его целей... Нас теперь мало интересует, кто владелец фабрики?"
Известный английский левый социалист, ныне покойный Энюрин Беван в 1952-ом году по этому поводу писал: "Для всякого человека, серьезно изучающего современную политику ясно, что смешанная экономика это то, что предпочитает сейчас большинство людей на Западе... А вопрос о том, где должна быть установлена граница между общественным сектором хозяйства и частным - должен решаться разно в разных странах". К этим мыслям Бевана Крослэнд от себя прибавляет, что сейчас почти все большие социалистические партии в своих программах принимают смешанное хозяйство.
Крослэнд отмечает факт, что не только в Англии и Соединенных Штатах, но и во всей Западной Европе, люди, которые могут быть классифицированы как "рабочий класс", добились такого высокого уровня жизни, что живут в общем так же, как и люди среднего класса и проникаются психологией средних классов. Рабочие, бывшие активные члены Рабочей партии, если они уходят из нее, то обыкновенно отходят к либералам, а не к коммунистам, как это бывало раньше. Рабочая партия должна учесть это новое положение, - говорит Крослэнд. Эта проблема, - указывает он, - стоит перед каждой {396} социалистической партией в любой из промышленно-развитых стран. И большинство социалистических партий (особенно голландская, шведская, норвежская, датская, западногерманская, австрийская, швейцарская, канадская и новозеландская) самым радикальным образом пересмотрели основы своих программ и из чисто-рабочих партий они стремятся теперь стать народными партиями в полном смысле этого слова. Но меньшинство, а именно французская, японская и австралийская социалистические партии все еще упорно цепляются либо за отжившую марксистскую догму, что особенно нелепо во Франции, или же апеллируют только к одному классу. Первые партии, "ревизионистские", добились больших успехов, значительно укрепив свои позиции, в то время, как упомянутые три партии сильно пострадали от всяких расколов и политическое влияние их заметно упало.
Никакой демократ, - заканчивает Крослэнд свою книгу, - не может ни на минуту поддерживать государственную монополию всех средств производства и всех ресурсов страны. Крослэнд и другие "ревизионисты" западно-европейских партий демократического социализма считают, что свобода личности, равенство доходов, права потребителей, наибольшая децентрализация власти - это те ценности, которые в наши дни составляют суть западного социализма.

VI

Покойный бывший председатель германской социал-демократической партии Эрих Оленхауэр осенью 1963 г. в связи со столетним юбилеем своей партии, в беседе с журналистами на вопрос, не опорочили ли разные тоталитаристы идеи и идеалы социализма, ответил так:
"Конечно, понятием "социализм" злоупотребляли и национал-социалисты и коммунисты. Это многих ввело в заблуждение, дезориентировало. У многих сложилось превратное, искаженное понимание социализма. Однако, я верю, что как принципы демократического социализма, {397} так и конструктивная работа социалистов находят все большее понимание и признание. Общеизвестно, что все наши усилия направлены к тому, чтобы создать жизнь, достойную человека. Это коренным образом отличает нас от тоталитарных движений, от национал-социализма в прошлом и коммунизма в настоящем". И дальше Оленхауэр сказал: "Посторонним наблюдателям кажется, что мы сегодня - консервативная партия. Но это не верно. Нельзя ведь отрицать, что там, где социал-демократы у власти, а также там, где они могут влиять на ход событий, существует демократический строй и непрерывно повышается благосостояние трудящихся. Это - наше достижение. То, что во многих цивилизованных странах рабочие. трудящиеся имеют или решающий или веский голос в обществе, - это вследствие столетней борьбы социалистов за социальный прогресс, справедливость и законность. В нашей стране на очереди задачи такой организации демократического открытого общества, пои котором всем трудящимся было бы гарантировано благополучие. Для этого необходимо обеспечить общую занятость, демократическое планирование и многое другое, предусмотренное нашей программой. Наша цель ясна. Мы боремся за такой общественной порядок, в КОТОРОМ все люди жили бы в условиях демократических свобод, не зная нужды, страха, развивая свои таланты, разумно пользовались бы досугом, и воспитывались бы в духе человеколюбия и международной солидарности".
А секретарь Социалистического Интернационала Карта, накануне открытия Амстердамского Конгресса 1963 года, в беседе с журналистами сказал: - "За последние 25 лет идеи демократического социализма нашли живой массовый отклик в Азии, Африке и Латинской Америке. В каждой стране эти идеи преломлялись по-своему, и это - неизбежное, закономерное явление...
Вся деятельность демократических социалистов направлена на достижение свободы и мира в мире. Мы за мир, в котором не будет эксплуатации человека человеком, {398} человека - государством, одним государством - другого государства и народа. Мы за мир, в котором свободное развитие индивидуальной личности является базой развития человечества... Мы за правовое, демократическое, открытое общество, за благополучие для всех, основанное на свободе выбора деятельности, на владении предметами потребления и личного пользования. Мы за непрерывный естественно-закономерный прогресс человеческой цивилизации свободных людей объединенного мира".
Демократические социалисты во всем мире все более приходят к убеждению, что осуществление социализма не может быть зависимо только от изменений экономической и социальной структуры общества. Должны также произойти и изменения в человеческом поведении и в отношениях людей. Без политической и духовной свободы никакой социализм невозможен и демократия, это не только средство для достижения социализма, как многие социалисты в прошлом думали, демократия, это - цель сама по себе, как наилучшая форма человеческого общежития. Свободное общество может быть создано только свободными людьми. Но общество свободы и равенства не может существовать без морали.
Партии демократического социализма решительно против каких бы то ни было революций в демократических странах. Они стремятся привлекая на свою сторону большинство населения, при всех демократических гарантиях использовать государственную власть в интересах огромнейшего большинства населения. Такова политика социалистов Англии, Швеции, Норвегии, Дании и других демократических стран, где социалисты стояли или стоят у власти. Защита демократии стала первостепенной и главнейшой задачей социалистов во всех странах.


Оглавление

ПРЕДИСЛОВИЕ Р. Г.

ГЛАВА I. Основоположники русского
революционного народничества
1. Александр Герцен ..................................................................... 1
2. Николай Чернышевский ........................................................... 15
3. Петр Лавров ................................................................................ 29
4. Николай Михайловский ............................................................ 41

ГЛАВА II. Русские предтечи Ленина ..................................... 54
1. Петр Заичневский ....................................................................... 54
2. Петр Ткачев ................................................................................. 67
3. Михаил Бакунин и Сергей Нечаев ............................................. 71
4. Бакунин, Нечаев и Ленин ........................................................... 81

ГЛАВА III. Г. В. Плеханов и большевики до 1914 г. ............. 101

ГЛАВА IV. Либерализм в России ............................................. 113
Первая Государственная Дума ........................... 129

ГЛАВА V. Социалисты Запада и России в первой
мировой войне .......................................................... 145

Плеханов и Ленин - Циммервальд .......................... 164

ГЛАВА VI. Парвус, Ленин и Вильгельм II ............................. 180
(Германо-большевистский заговор 1917 г.)

ГЛАВА VII. Г. В. Плеханов в 1917 r.
- Его последние дни ............................................. 244

ГЛАВА VIII. Ленин и марксизм-ленинизм ........................... . 266

ГЛАВА IX. Кропоткин и Ленин ................................................ 295

ГЛАВА X. Владимир Короленко и Советская
власть ........................................................................ 319

ГЛАВА XI. Максим Горький и коммунистическая
диктатура ................................................................... 327

ГЛАВА XII. Евреи в русской революции ................................ 353

ГЛАВА XIII. О социализме наших дней .................................. 377



[лдн-книги1]
[лдн-книги2]
[лдн-книги3]

<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ