<<

стр. 10
(всего 12)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Германию. Однако бывшие валаамцы обид не забывают. Например, рас-
сказывают, как самоустранились монахи, когда за данью приехали банди-
ты, которые связали местного бизнесмена рыболовными сетями – и в во-
ду. Спасло его только чудо – после этого недолго он оставался на острове.
Еще один островитянин не хотел покидать Валаам добровольно. Пока,
как рассказывают его друзья, не появились некие люди с автоматами. Ва-
лаамец переехал в Петербург, затосковал, спился и умер.
Неприятности преследовали и Мускевича. Никакого другого жилья,
кроме скитского, у его семьи не было (квартиру оставили Эстонии). В се-
редине 90-х, когда закрыли музей, он остался и без работы. Филипп Мус-
кевич занялся изготовлением керамических колокольчиков на продажу. В
последние годы Мускевичи в холодное время уезжают в Петербург – сни-
мают квартиру. Говорят, ради дочек-старшеклассниц.
Отношения с монастырем не складываются у Филиппа по всем стать-
ям. В бытность свою еще полноценным служителем культуры угораздило
его связаться с зарубежной русской православной церковью. С нынешних
позиций РПЦ это, мягко говоря, предосудительно.
– То, что происходит сейчас на Валааме, – бесконтрольность и безот-
четность, – считает диакон Александр Мусин. – Ни государственная, ни
церковная власти не могут или не хотят контролировать то, что происхо-

291
Журналистика как поступок

дит на местах. Мирское население оказалось нежелательными соседями,
с которыми приходится считаться. Пока.
Для Филиппа «пока» уже истекло. Спасо-Преображенский ставропи-
гиальный монастырь поставил под сомнение законность проживания его
семьи на Валааме. «Приостанавливаем договор о найме, – сказал иероди-
акон отец Савватий, – а разбираться будем в суде». Мускевич возражает:
говорит, что договор он не с отцом Савватием подписывал.
Суда Филипп не испугался и обратился в прокуратуру города Сортава-
ла с просьбой во всем разобраться. Прокурор ответил: «Как пояснили
представители Спасо-Преображенского монастыря, Вам было отказано в
приеме квартирной платы за год вперед. Это право монастыря». Однако,
утверждает Филипп, в монастыре лукавили: не за год вперед не брали
деньги, а не принимали вообще. И ему пришлось самостоятельно изыс-
кивать счета по квартплате, а сейчас квартира оплачена.
На этом, однако, история не закончилась. Она началась. В июле этого
года архимандрит Панкратий, настоятель монастыря, подал исковое за-
явление о признании Филиппа, его жены и дочерей «утратившими право
на жилую площадь» в связи с длительным непроживанием согласно «ак-
там проверки паспортного режима».
Филипп Мускевич считает, что живет в своей трапезной законно. А уж
если монастырь не желает, чтобы он жил на его территории, то должен
предоставить семье другое жилье. Получила же часть переселенцев с Ва-
лаама квартиры в Сортавале. И пусть строили дом не на церковные день-
ги – освящал его сам патриарх. Выделялись деньги и на второй дом, но,
говорят, их инфляция съела. Говорят, все 200 миллионов.
Так или иначе, Филиппу Мускевичу монастырь на судебном заседа-
нии 9 сентября обещал лишь… бесплатно довезти вещи, куда тот сам ука-
жет. Лишь бы съехал. Хотя, как считает адвокат Татьяна Иванцова, «мона-
стырь на данный момент – это ненадлежащие истцы, и пока не зарегист-
рировано право собственности на объекты, он не вправе даже предъяв-
лять иски о выселении».
Нельзя, оказывается, и поменять комнаты в трапезной, поскольку их
невозможно приватизировать. Хотя сама по себе идея обмена не абсурдна –
кто хочет послушания или пострига и уезжает на Валаам, «сдают» кварти-
ры в особый фонд. Сами монахи говорят, что есть и в Петербурге такой
фонд, в нем около 8 квартир. Филиппа устроила бы любая из них.
Если бы не семья, может, и ушел бы Филипп Мускевич куда-нибудь с
острова. Но как с детьми быть? Старшей дочери в ноябре будет 16, млад-
шей скоро 15. Паспортов нет, где получать – неизвестно. В монастыре вы-
давать запретили. Кто-то из островных сумел обойти монастырскую бю-
рократию и паспорт получил в другом месте. Филипповым дочерям это
пока не удалось.

292
Инга Земзаре

Неясное будущее
Год назад президент Путин обсуждал концепцию развития Валаама с пра-
вительством Карелии. Решили делать ставку не на светский туризм, а на па-
ломничество в святые места. Власти Сортавалы представили проект договора
с одной лондонской фирмой. Но вместо конструктивного его обсуждения на-
чалась обструкция самой Сортавалы: дескать, питейных заведений, проститу-
ток и прочих мирских прелестей здесь больше, чем в самой столице Карелии,
и то же самое будет и на Валааме – шашлыки в хижине отшельника!
В итоге вся критика проекта свелась к призывам: «Очистить остров!
Пусть будет в России хоть одно место без алкашей!» А где их нет, и кто их лю-
бит? И что значит «очистить»? Это же живые люди – хорошие, плохие, раз-
ные. В монастыре поговаривают о приюте для местных стариков. В перспек-
тиве. А остальных – куда? Кому нужны валаамские люди активного возрас-
та в Сортавале, где и своим работы нет? Ответов на эти вопросы нет, трудо-
устройством и судьбой этих людей никто не занимается. Легче выселить.
И до сих пор никаких иных внятных предложений по развитию Валаама
так и не появилось. При этом «Диснейленда» на Валааме никто не хочет. По
словам Светланы Ивановой, директора одной из турфирм, ни ее клиентам, ни
коллегам этого не нужно. А в качестве примера нормального подхода она при-
вела Новый Валаам в Финляндии. Там не гнушаются и евроремонтом, и со-
временной инфраструктурой. Традиции же православной культуры соблюде-
ны. На Новом Валааме туриста хотят повкуснее накормить, в качестве суве-
нира предлагают не только иконки, но и мази по старым монашьим рецептам.
На нашем Валааме все не так. Кухни нет, торгуют матрешками вперемешку с
антиквариатом в бараках, туристы недовольны состоянием причалов.
Между тем, народ на остров едет, но в казну Карелии даже отчислений за
входную плату не поступает. Это, говорят, не туристы, а паломники. Даже
японцы – и те православные паломники. Так наречены те, кто свечи покупа-
ет, а не кормит «чужих» предпринимателей, торгующих сувенирами! Но сто-
ит ли противопоставлять бизнес церкви, тем более, среди бизнесменов мно-
го верующих? Может, к тем, кто жил и хочет жить на Валааме, где вырастил
детей, к тем, кто работал в музее или обслуживал печально известный дом
инвалидов войны, терпение проявить надобно? Для некоторых из «обслуги»
алкоголь был единственным, что помогало забыться от жизненных реалий,
когда по ночам остров наполнялся воем страдающих от боли инвалидов.
Так что же с пожеланиями президента? Оказывается, «сортавальско-
лондонская» концепция развития Валаама обсуждалась и в правительстве
Карелии. Директор НИИ урбанистики Госстроя России Владимир Ще-
тинский обвинения в нацеленности на «грязный туризм» даже не стал
комментировать. Несерьезно! А настоятель монастыря о. Панкратий с
чем-то из концепции согласился, но удовлетворения проектом не выра-
зил. По поводу системы расселения, которая, как предполагается, будет

293
Журналистика как поступок

традиционной – общинная, скитская, хуторская, – настоятель сообщил,
что хуторская система не в традиции Валаама, а мирских форм расселе-
ния до войны не было. Читай – и не будет.

Юридическая справка
Чей ты, остров Валаам?
Судебное разбирательство выявило немало поистине поразительных
подробностей, на которые до сих пор никто не обращал внимания. Поста-
новлением Совета министров Карелии от апреля 1991 года Валаамскому
монастырю передавался ряд объектов – храмы, скиты и прочие построй-
ки. Была в этом постановлении и оговорка – «кроме жилых помещений,
предоставленных гражданам для постоянного проживания в установлен-
ном законом порядке». В 1993 году был подписан акт приема-передачи
названных в постановлении объектов.
Однако акт был подписан не от имени валаамского монастыря как
юридического лица, а представителями духовенства как лицами физиче-
скими, таким образом эти документы – и постановление, и акт – спустя
10 лет так и не реализованы. На момент постановления и акта монастырь
не был зарегистрирован как юридическое лицо. Устав монастыря был ут-
вержден только патриархом в 1991 году. Государственной регистрации ус-
тава не было. Свидетельство о государственной регистрации монастыря
как юридического лица датировано только весной 2000 года. Что было до
этой даты, пока неизвестно.
Таким образом, на сегодняшний день госрегистрации права собст-
венности переданных ему построек у монастыря нет. Кроме постанов-
ления и акта, должен быть еще договор балансодержателя государст-
венной собственности о передаче монастырю как юридического лицу
объектов в собственность. Его нет. Только с момента госрегистрации
договора правообладателем всех помещений, построек, земельных уча-
стков будет монастырь.
Выяснилось, что правообладатель трапезной, скита, да и всего фонда
на Валааме, неизвестен. Как неизвестен и правообладатель самого остро-
ва – то ли он федеральный, то ли карельский. Земли, может, и карельские.
А памятники? Постановление о передаче подписано в 1991, в 1992 вышла
новая конституция, в 93-м акт о передаче на уровне Карелии. Передавала
ли РСФСР остров Карелии, еще предстоит выяснить. Может оказаться,
что он вообще ничей.
«Город», № 20, 2002




294
Инга Земзаре

ИДИТЕ С БОГОМ
Жители Валаама продолжают судиться с монастырем

В пятницу Верховный суд Карелии отменил решение суда города Сорта-
вала о выселении семьи Мускевичей с острова Валаам. Это, впрочем, не озна-
чает, что борьба Валаамского монастыря с островными жителями закончи-
лась в пользу последних.
О тяжбе: Валаамский монастырь против семьи Мускевичей – мы расска-
зывали в материале «Место прописки – валаамская трапезная» («Город»
№ 16). Монастырь добивался выселения жителей Валаама, прописанных в
Красном скиту 14 лет, потому что на зиму они уезжали в Петербург. И добил-
ся – в марте этого года решением суда Мускевичей из скита выселили. Без
предоставления другого жилья.
Напомним, что Филипп Мускевич работал в Валаамском музее-заповед-
нике с 1989 года, здесь родились дети. Свою квартиру он оставил Эстонии и,
кроме валаамского, другого жилья не имел. Когда музей ликвидировали, по-
селковая администрация выдала ордера на занимаемую жилплощадь. Про-
шлым летом настоятель монастыря посчитал, что Мускевичи утратили право
на жилье. Зимой семья снимает квартиру в Петербурге, потому что работы на
Валааме нет, и детей где-то доучивать надо. Но монастырь отлучки с острова
не приветствует, хотя Жилищный кодекс предусматривает непроживание по
уважительным причинам.
– Подошли бы по-человечески, мол, освободите место для нашей жизни,
а мы вам на материке устроиться поможем, – говорит Филипп Мускевич. –
Так нет, судимся. Осенью ждали свидетелей, которые бы подтвердили, что
моя семья на острове проживает с мая по октябрь. Монастырь пригласил и
своего свидетеля. Я решил: верующий человек врать не будет. Он и не солгал.
Но в решении суда его слова были искажены. А юрист монастыря после засе-
дания при мне сказал моему адвокату: «Дело идет к концу. А вы глубоко копа-
ете. Будете копать до конца своих дней».
Ни в Карелии, ни в РФ на тему выселения с Валаама в негативной тонально-
сти говорить не принято. Официально выселение именуется переселением. Но
даже приверженцы переселения в возможность безальтернативного решения, ка-
кой вынес суд г. Сортавалы, не верили: «Этого не может быть». Или: «Они (Мус-
кевичи), наверное, какие-то не такие, раз их выселяют». А многие говорили об
идее «Валаам-Новый Афон», где не действуют «общечеловеческие законы».
– Статус Афона как «монашьей» республики, – поясняет доктор истори-
ческих наук, диакон Александр Мусин, – признан Церковным Синодом,
Конституцией Греческой Республики и международным законодательством
по Севрскому соглашению 1922 г. За ней стоит 1000-летняя история монаше-
ских общин на Афоне, начало ее датируется 950 годом. Российская Конститу-
ция не предусматривает каких-либо экстерриториальных анклавов.

295
Журналистика как поступок

Юридическая справка
Сортавальский суд установил, что выдавшая Мускевичам ордер админист-
рация пос. Валаам – орган ненадлежащий. По мнению адвокатов, этот вывод
противоречит постановлению Верховного Совета Карелии. Когда монастырю
передавался ряд объектов, в нем было четкое ограничение «кроме жилых по-
мещений, предоставленных гражданам для постоянного проживания в уста-
новленном законом порядке». Передача жилых помещений, указано в поста-
новлении, осуществляется «по мере добровольного освобождения их жителя-
ми о. Валаам, которым предоставляется другое благоустроенное жилье».

Прямая речь
Кроме Мускевичей, с монастырем судится еще несколько семей. Вот
что говорят они:
Александр Щербаков, на Валааме 16 лет, всегда ратовал за возвращение
монахов:
– Монастырь принес много хорошего, но мы оказались заложниками.
Ситуация такая, что монастырь сейчас выступает против народа. И даже
отталкивает людей от Бога. Игумен Панкратий от бесед отказывается.
Нас ставят в положение оккупантов.
Вот Патриарх обратился с просьбой передать монастырю зимнюю гости-
ницу – это жилое здание в поселке. Как в старые времена – один барин друго-
му передает деревню с жителями. Получается, мы живем как крепостные кре-
стьяне в феодальное время, и не действуют законы РФ ни о земле, ни о прива-
тизации, ни о возможности наладить свое дело – со всех сторон препятствия.
Карелия пока отказала в передаче гостиницы, но если это случится, мы устро-
им пикет. Мы предлагаем компромисс – строительство посадского поселения.
Наталия Благая:
– Другого жилья, кроме Зимней гостиницы, у нас нет. Мы намерены
его приватизировать. Закон на нашей стороне.
Недошивин Сергей, замдиректора природного парка, на Валааме 14 лет:
– Проводится продуманная тактика выживания. Нам тоже надо вы-
живать, в смысле жить дальше. Вы спрашиваете, неужели на Валааме все
местные жители алкоголики? Наши местные бабушки, которые девчон-
ками приехали работать в интернат инвалидов, никогда не пили. Это чер-
ный пиар – такая аура на фоне святыни.
Дмитрий Бразовский, прописан на острове 10 лет:
– Обстановка угнетающая. Отказывают и в приеме квартплаты, и
справок не дают. Отец Савватий – он уполномочен монастырем разби-
раться по поводу жилья – в разговорах с людьми ведет себя по-хамски. В
приватных беседах заявляет, что у него целый список жителей, которых
он собирается выселить.
«Город», № 16, 2003

296
ПАМЯТЬ
Нонна Комиссарова




Нонна КОМИССАРОВА
(«АиФ в Пензе», Пенза)

МОЛИТВА МОЯ – МОЛЧАНИЕ
62 года назад, 22 июня, началась война. На оккупированных террито-
риях фашисты стали проводить расовые чистки.
В Пензе живут свидетели геноцида. Их судьбы вошли в документаль-
ный фильм Стивена Спилберга, автора знаменитой картины «Список
Шиндлера».
Об антисемитизме сказано много. Но и сейчас слово «жид» использу-
ют как оскорбление. Это делают те, кто не познал безвинного гонения и
отчаяния. Страдание же делает людей разными, но всегда немногослов-
ными. Оно молчаливо, как истинная молитва, когда человек закрывает
глаза и остается наедине с самим собой.

В Пензе и области я нашла только 10 евреев, переживших Холокост. С
семью из них мне удалось встретиться. Заглядывая в их глаза, вслушива-
ясь в негромкую речь, каждый раз я ощущала дергающую боль где-то под
солнечным сплетением. Я искренне благодарю героев этой публикации за
оказанную честь прикоснуться к их судьбам.

Цапли
Анжею 14 лет. Одна его босая нога поджата, другая потонула в ноябрь-
ской слякоти. Его ноги и руки даже не деревянные – он их просто не чув-
ствует. Он не падает, потому что тесно зажат телами других пленных. Их
десять тысяч.
Узники стоят молча, как цапли, на одной ноге, поочередно меняя заду-
бевшую конечность. Третий месяц под открытым небом. Бесконечные
дожди превратили землю в ледяную жижу. С вечера все сильнее подмора-
живает. Холод сбил истощенных людей в плотную серую массу. Они греют-
ся друг о друга и стоя спят. При свете дня и в лучах ночных прожекторов.
Анжей еврей, из тех, в кого тут же стреляют. Впрочем, немцы в выяс-
нении личности уже не усердствуют, не регистрируют и не выдают номе-
ра – предполагается уничтожить всех. Разница в том, чтобы умереть сра-
зу или помучиться еще. Каждый второй падает замертво, наутро трупы от-
дирают от льда и увозят на телегах. Здесь много детей 12-13 лет.
Анжей вспоминает, как в сентябре 39-го его семья пряталась от бом-
бежки в подвалах, как немцы захватили польский город Ломжа и погнали

299
Журналистика как поступок

многотысячную толпу мужчин и мальчиков к железнодорожной станции.
Мама и сестра остались в городе.
Ему запомнилась переправа. Поскольку мост был разрушен, немцы рас-
ставили поперек реки лодки и набросали на них доски. Под весом людской
вереницы шаткий понтон почти полностью ушел под воду. Люди баланси-
ровали в темноте на скользком и раскачивающемся настиле. Упасть означа-
ло умереть. Рядом с Анжеем шел знакомый священник лет сорока. Он по-
скользнулся и забарахтался в воде. Немец ударил его палкой и пристрелил.
Эта ночь для многих стала последней.
Два дня пешком без еды и воды и три – на поезде в сторону Кенигсберга.
Их загнали в лагерь «Цитрон» – огромное голое поле, огороженное колючей
проволокой, и пулеметные вышки. Тут Анжей встретился со старшим братом.
Когда 18-летний Яков видел, что Анжей падает, то вытаскивал припасенный
от своего пайка кусочек хлеба: «Ну что ты, что ты?! Ты пожуй, пожуй...»
В день выдавали граммов по 200 хлеба и полчашки теплого кофе. Его пи-
ли сразу, передавая миску следующему. Очень скоро голодные пленники
стали вырывать хлеб из рук товарищей.
На территории лагеря находилась палатка медперсонала. Однако прийти
туда означало признать свою немощность и быть расстрелянным. Немцы рас-
полагались за ограждением, сменяли друг друга на вышках, уезжая в город.
Через колючую перегородку от стоячих узников находился палаточный
лагерь для пленных польских офицеров. Часто они бросали людям куски
хлеба и одеяла. Был там некий полковник Шурский. Иногда он подзывал к
себе Анжея и протягивал через проволоку кусочек хлеба.
«Шурский увидел, что я босиком, и бросил мне... Он мне бро...» – мой
собеседник резко вздохнул и закрыл ладонью лицо. По щеке побежала сле-
за. Он пытался продолжить речь, но только судорожно втянул воздух...
Полковник Шурский кинул Анжею тряпки и шнурки, которые он по-
мнит по сей день. Они были очень длинными и темно-красными. Анжей
обернул ноги и перевязал. В этих обмотках он переживет всю зиму.
Как-то ночью ударил сильный мороз. Со стороны города ветер принес
звуки музыки, голосов и проезжавших экипажей. Анжей дремал, как и все,
стоя в толпе. Он открыл глаза. Где-то вдалеке мигали огни и даже вспыхива-
ли фейерверки.
Внезапно люди прижались друг к другу совсем плотно, прямо в кучу.
Вдруг справа от Анжея двое упали. Их стали поддерживать стоящие сзади,
но тут же повалились сами. Послышались выкрики и хохот немцев. С вы-
шек полились автоматные очереди. Так встретили Новый год. Охранники и
раньше стреляли сверху. В эти моменты люди вжимали голову в плечи еще
больше и не шевелились, ожидая судьбу. Бывали моменты, когда какой-ни-
будь отчаявшийся узник нарочно поднимал голову и обращал на себя вни-
мание.

300
Нонна Комиссарова

Наутро всех построили и пересчитали. Комендант лагеря, проходя, бил
каждого палкой по голове. Так он делал всегда. Тех, кто падал, тут же прист-
реливали и бросали на телеги. Дня через три, в честь праздника, всем разда-
ли по сушеной рыбе. Естественно, пить не дали. Хотя люди уже привыкли
есть снег и пить из луж.
Так простояли зиму. В марте в лагерь приехали русские и о чем-то долго
переговаривались с немцами. В толпе зашептались: может, выпустят? В этот
день пошел сильный дождь. Воды было столько, что люди оказались как
будто в центре огромной реки. Пленники оживились, заулыбались, решив,
что это знак свыше. Они запрокидывали головы к небу и плакали оттого, что
первый раз за эти девять месяцев появилась надежда.
На следующий день всех, кто ранее проживал на территории Ломжи (по
договору с немцами, она отошла СССР), построили в колонну. В числе этих
600 человек покинули лагерь Анжей и его брат. На советской территории ко-
лонна подверглась жестокому обстрелу и уменьшилась почти наполовину.
Оставшихся же в «Цитроне» больше никто никогда не видел.
После плена Анжея и его брата допрашивали. Помимо того, почему их не
убили как евреев, НКВД интересовало, видели ли они в «Цитроне» Каплана
– брата той самой Фанни Каплан, что стреляла в Ленина. Дело в том, что до
второй мировой войны в Ломже действительно проживал родной брат Ка-
план – рыжий мужчина лет пятидесяти. Анжей частенько встречал его в го-
роде. В лагере Каплана не было. Вероятно, ему удалось куда-то бежать.
Пшестилевский Анжей Шимонович прошел всю войну с 41-го года. Его
мать и сестра были угнаны в лагерь «Бжезинка» под Варшавой и расстреля-
ны. Дядя Анжея погиб в «Освенциме». Брат Яков ушел на фронт и не вер-
нулся. Спустя 50 лет удалось узнать, что Яков умер от ран в 44-м году. Рас-
сказ о судьбе Анжея Пшестилевского вошел в документальный фильм Сти-
вена Спилберга.

«...Пошли мне смерть»
«Господи! Пошли мне смерть. Поскорее. Если нельзя избежать этой
боли и невозможно убежать, сделай так, чтобы я умер. Только скорее!..»
Моисей молился молча, про себя, скрючившись на полу и превратившись
в маленький кровавый комок.
Фельдшер лагеря Федор Ходос, с которым он вместе попал в плен,
указал немцам на его национальность. С тех пор тело Моисея преврати-
лось в сплошную черно-синюю рану. Еще несколько часов назад он копал
себе яму. Но расстрелять его не успели, потому что налетела русская авиа-
ция. Ему было 23 года.
Он служил полковым врачом. Зимой 41-го года в разгар боев за Ростов
разбомбило санитарную машину. Он и еще двое, все раненые, попали в
плен.

301
Журналистика как поступок

Село Платоново Ростовской области немцы превратили в лагерь. Узни-
ки находились в нескольких сараях и сельском клубе. Это здание было бит-
ком набито военнопленными. Сначала к Моисею относились как к русско-
му офицеру. Его поместили вместе с другими в комнате за сценой, в день вы-
давали по куску хлеба, разрешили помогать раненым.
Когда же узнали, что он еврей, бросили в камеру где-то внизу этого же
помещения и перестали давать еду и воду. Стали бить. Бить страшно, с ос-
тервенением, каждый день.
За зданием стоял деревянный туалет. Большой, мест на десять, посколь-
ку был построен с расчетом на клуб. Туда два раза в день выводили пленных.
Моисею и еще одному еврею, с которым он находился вместе в заточении,
выдали по зубной щетке и приказали чистить это насквозь промороженное
сооружение. Не получается щеткой – грызи зубами, облизывай. В общем,
как хочешь. Работаешь медленно – получай пинок! Подходил немец, тыкал
в лицо сапогом: облизывай, вот здесь и здесь!
Если не было никакой работы, заставляли ползать по снегу, перетаски-
вать огромные булыжники – просто так, с места на место, пока не упадешь
без сил. Падаешь – удар палкой, ногами... Немцы выводили пленных и при-
казывали каждому помочиться на упавшего...
Пленные были разные. Одни закладывали соседа, другие тайком протя-
гивали кусок хлеба. И немцы были разные. Однажды, изнемогая от голода,
он попросил хоть какой-то еды. В ответ эсэсовец стукнул палкой по голове.
В этот момент другой немец подозвал Моисея и протянул ему буханку хлеба.
В ночь на 17-й день плена и невыносимых издевательств Моисей молил-
ся о смерти. Тогда ему приснился Сталин. А наутро он проснулся с надеждой.
Моисея вывели наружу и на время о нем забыли. Он увидел, как один не-
мец договаривается с охранниками взять людей для каких-то работ. Ему да-
ли несколько человек. Немец прошел вперед, а те последовали за ним. Мо-
исей воспользовался ситуацией и пристроился к колонне сзади. Кое-кто на
него зашипел: мол, куда лезешь. Но все видели, как сильно издевались над
Моисеем, и потому махнули рукой: «Только молчи! Не вздумай что-нибудь
прокартавить!»
Группа пленных, возглавляемая фрицем, отошла от клуба, прошла охра-
ну и через некоторое время завернула за угол.
Моисей же повернул в другой переулок. Он шел и шел, медленно, глядя
перед собой. Одна его нога была обмотана тряпкой, к другой он привязал ве-
ревкой калошу. Вдруг слышит: «Рус! Рус!» Внутри все застыло от ужаса, а сам
смотрит на немца и пожимает плечами: мол, не понимаю речь. На счастье,
он увидел трех коров, подбиравших с мерзлой земли остатки соломы. Он за-
махал руками в сторону животных, давая понять, что пасет их. Немец уехал.
К вечеру Моисей дошел до огромного стога. Холодно. Силы кончились.
Ткнулся в сено, а там полно беглых пленных прячется, и места нет. Тогда

302
Нонна Комиссарова

Моисей залез на самый верх и задремал. Внезапно на двух мотоциклах подъ-
ехали немцы. «Рус! Рус! Ком!» – и очередями прямо в стог. Никто не выхо-
дит. Тогда подожгли сено. Те, кто был внизу, стали задыхаться от едкого ды-
ма и выскакивать. Их тут же убивали. Немцы постояли еще немного и, ре-
шив, что больше никого нет, уехали. Моисей и еще двое – раненые, но жи-
вые – спустились с горящей соломы и поползли прочь.
На следующий день добрались до реки. Лед на ней разбит, над водой –
трассирующие пули. Льдину влево, льдину вправо – так и переплыли. Мои-
сей помог выплыть мальчишке, который оказался с ними. Только вылезли
из воды, как слышат немецкую речь. Они притаились и так, мокрые и око-
ченевшие, пролежали около часа. Примерзли друг к другу...
Как только Моисей услышал русских, ноги его отнялись, и он упал. На
следующий день его бросили в яму к дезертирам и долго допрашивали, по-
чему его, еврея, не расстреляли.
Беренштейн Моисей Манусович провел полгода в советском спецлагере
№ 240 в станице Абинской Краснодарского края. С 42-го года он воевал в
качестве полкового врача на Кавказе. Его родителей, проживавших в Чер-
нобыле, расстреляли в 41-м году.
Старожилы тех мест рассказали, как евреев согнали, раздели догола и
выстроили перед глубоким рвом. Местное население сбежалось посмотреть
на это зрелище, как на кино. Некоторые срывали с евреев одежду и делили
ее между собой.
Там же был случай, когда мать семейства, еврейка, сумела избежать рас-
стрела. Когда она вернулась домой, два ее взрослых сына и муж донесли на
нее немцам.
Рассказ Моисея Беренштейна также вошел в документальный фильм
Стивена Спилберга.

Ожидание
Они опять в темноте. Раздается детский плач и женские голоса, потом
шепот. Ихилю почему-то страшно. Он хнычет и жмется к матери. Та об-
нимает его и что-то тихо-тихо говорит. Он не помнит, что именно. Он чув-
ствует над ухом ее дыхание и слышит сдавленное сопение соседей. Мама
гладит Ихиля по голове, затем ее ладонь скользит по лицу и крепко зажи-
мает ему рот. Становится тяжело дышать.
Ихилю 4 года, и он привык к этому странному ритуалу, к подвалу и
женщинам с маленькими детьми. Их было человек пятьдесят.
Внезапно наступало молчание. Напряженное и готовое разразиться
детским визгом. Это было ожидание. Ожидание звука, налетавшего поч-
ти сразу после воцарившейся тишины. Громкий и отчетливый топот отку-
да-то сверху, разнобойный и переходящий в шаги – торопливые и замед-
ленные.

303
Журналистика как поступок

Когда шум наконец-то прекращался, мама не отпускала прижатую к
губам Ихиля руку и продолжала сидеть неподвижно. Стук каблуков мог
повториться. Все, кто сидел рядом, будто ждали чего-то еще. Постепенно
это оцепенение перерастало в медленный выдох, шорохи, младенческий
писк и негромкие голоса.
В подвал спускались по деревянной лестнице. Сверху лаз закрывали
половиком. Гетто располагалось в городе Балта Одесской области, по дру-
гую сторону реки Кодыма. Туда согнали все местное еврейское население.
Когда началась война и папа ушел на фронт, мать с Ихилем и 8-лет-
ним Ароном пыталась уйти в сторону Винницы. В числе нескольких со-
тен людей они проделали путь километров в 30. Однако немцы догнали
их и вернули. Попытка остаться в селе у знакомых также не удалась. Ма-
ма не стала подвергать опасности чужую семью. Тех, кто прятал евреев,
расстреливали...
Вошедшие в город итальянцы Ихилю даже понравились. Он с детьми
бегал к ним, поливал из котелка воду для умывания. Потом военные на-
кладывали в котелок кашу. С приходом немцев семья оказалась в гетто.
Мама уходила на земляные работы. Ихиль с братом все время прово-
дили в комнате, на улицу не выходили – нельзя, застрелят. Он не помнит,
как они проводили время. Но они не играли. Вечером приходила мама и
кормила их картошкой или кашей.
Они пробыли в гетто до апреля 1944 года. За это время число жителей
еврейского поселения сократилось в два раза. В живых остались те, кому
удалось удачно спрятаться. В 44-м году облавы стали повальными. Ихиль,
его брат и мама, как и их соседи, сутками не выходили из подвала.
В апреле все кончилось. Уже семилетний Ихиль вышел на улицу и ис-
пугался. Везде, куда он поворачивал голову, лежали мертвые тела. Много-
много трупов.
Горешник Ихиль Давидович стал военным. Служил в Чехословакии и
Афганистане. Вышел в отставку в чине полковника. В настоящее время –
доцент кафедры «Экология и безопасность жизнедеятельности» ПГУ. Его
отец пропал без вести в 43-м году в районе Сталинграда.

Полукровки
Едва начавшись, разговор оборвался. Мой собеседник сорвался со
стула и заходил по комнате. До стены и обратно, снова до стены и снова
обратно. Затем и вовсе вышел – не хотел, чтобы я видела его лицо. Вер-
нувшись, он неуверенно поставил перед собой кружку с водой.
...Четырехлетний Эдик стоял рядом с мамой в толпе. В пятидесяти ме-
трах переминалась с ноги на ногу группа односельчан. В ней были родст-
венники Эдика, его бабушка и дедушка. Немцы выстроились в неболь-
шую шеренгу, закрыв своими спинами дрожащих от страха людей. Про-

304
Нонна Комиссарова

звучали выстрелы. Когда палачи разошлись и жители, согнанные на окра-
ину, вцепились взглядами в ту сторону, они никого не увидели.
К убитым подойти не позволили. Эдик смутно помнит, как они с ма-
терью провели остаток этого жуткого дня у знакомых. Там же всю ночь и
следующий день мать о чем-то тихо разговаривала и плакала.
Они жили в поселке Хиславичи Смоленской области. Вошедшие нем-
цы заняли их дома. Жители переселились в сараи и погреба. Эдик запом-
нил голод и вкус чужого хлеба, кусочки которого иногда протягивали ок-
купанты. Расстрелы же начались, когда в село вошли карательные части.
Мать перепрятывала сына из погреба в погреб и приносила поесть.
В июне 43-го года Эдик оказался в лагере для матерей с полукровка-
ми – его мама была русской.
Он помнит, как мама мыла его. Было лето, и солнце играло бликами
на воде. Затем поезд и другой лагерь. Там было уже холодно – наступи-
ла зима. Мать где-то достала огромную зеленую телогрейку и завернула
его в нее.
Бараки были высокие и длинные, как коровники. Там жило человек
по 500. Матерей уводили на работу. Детям – их было по 150 в бараке – за-
прещалось выходить во двор. Впрочем, они были так ослаблены, что в ос-
новном все время спали. К тому же каждую неделю у них брали кровь. Ве-
роятно, она отправлялась для лечения раненых немцев.
Дни были похожи один на другой. Мама возвращалась вечером и дава-
ла крохотный кусочек хлеба. Она разговаривала с другими женщинами и
все время плакала. Затем подходила к Эдику, обнимала его. И так они си-
дели долго-долго.
Она рассказывала ему сказки, а перед сном брала на руки и тихонько
баюкала. Затем мама укладывала его на нары. Он же сквозь сонную сла-
бость и чувство голода слышал ее долгую молитву. Он знал, что утром он
также увидит, как она молится. И все вокруг тоже будут молиться – каж-
дая женщина около своего дитяти. Это означало, что мама опять уйдет ра-
ботать, а он опять будет лежать и ждать вечера. Эдик думал, что жизнь и
есть этот барак и эти молитвы, и холод, и голод. И так должно быть, и так
будет всегда...
Однажды он услышал крики. Мать схватила его и выбежала на улицу.
Там было пасмурно и холодно. Но она подняла его на руки, поцеловала и
воскликнула: «Все кончено! Все кончено!» И все вокруг кричали, плакали
и махали руками: «Все кончено!»
Агранат Эдуард Абрамович более 40 лет работает на телефонной стан-
ции в НПО «Эра». Сестра его мамы была в том же концлагере и была уг-
нана в Германию. Она выжила и вернулась после войны в Россию. Все
родственники Эдуарда Абрамовича по отцовской линии расстреляны как
евреи.

305
Журналистика как поступок

Побег
Давид бежит. Сердце бьет в груди бешеным молотом, поднимается к ви-
скам и глушит. Надо тише, тише, заметят... Но он дышит все громче и чаще.
Острое жжение в легких. Где же лес? Куда бежать, куда?
Ему 18, и он в числе пятерки беглецов. К утру они добрались до леса и за-
легли. Куда дальше? Они знают, что находятся километрах в 50-ти от гетто.
Но в какой оно стороне? Что это? Собаки! Только не они! Собаки обязатель-
но их найдут.
...Давид, его младшая сестренка и мама снимали крохотную комнатку в
селении Джурин Винницкой области. Жили бедно. За десять дней до войны
сестру, выпускницу 7 класса, отправили к тетке в Херсон. В субботу он по-
слал ей по почте учебники, а в воскресенье – война. Через месяц немцы за-
няли их село. Все произошло так внезапно, что призванных в армию даже не
успели забрать на фронт.
Джурин делился на две части: поселение украинцев и поселение евреев.
На еврейской территории немцы сразу устроили гетто. Дома евреев оцепи-
ли, побег карался расстрелом. Немецкие офицеры набрали полицаев из чис-
ла украинцев и чувствовали себя, как на курорте, – разгуливали по селу в
трусах и ловили поросят.
В сентябре гетто передали в распоряжение румынских частей. Румыны
затребовали контрибуцию. Единственной ценностью Давида было женское
пальтишко со складочкой на спине. Его выдала Давиду школа в качестве по-
мощи бедноте. Вот он и отнес его.
В это же время в гетто потянулись на подселение буковинские и бесса-
рабские евреи. Те, что из Бессарабии, были еще беднее местных. Буковин-
ские евреи казались сельчанам богачами – слишком много они привезли
скарба. Буковинцы сумели договориться с румынами, чтобы им разрешили
иногда устраивать базар. В этот день на территорию гетто заходили украин-
цы и меняли еду на вещи. Евреи выменивали гороховую муку, пекли из нее
лепешки с горьковатым привкусом и каждый день ждали: что дальше, когда
их начнут расстреливать?..
В базарный день некоторые смельчаки, закатав штаны, дабы походить
на крестьянина, выходили за пределы гетто. Бежать оттуда не имело смысла
– всю остальную территорию занимали немцы, а они куда более жестоко
расправлялись с евреями.
Однажды к ним пробрался парень из соседнего гетто. Там он чудом ос-
тался жив и бежал. Он уже стоял голый на краю рва, но его не расстреляли.
Педантичные немцы соблюдали рабочий день – расстрелы вели минута в
минуту только до пяти часов вечера. Таким же образом спаслась и еще одна
женщина с детьми – они тоже оказались у рва в пять часов вечера. Ей с де-
тьми удалось в ночь бежать и тайком проникнуть в гетто Джурина. Здесь бы-
ло очень голодно и тоже страшно, но пока не стреляли.

306
Нонна Комиссарова

Давид переболел сыпным и брюшным тифом. Его выходила мама. В 42-
м его угнали на работу – весь сезон насыпали дорогу. В 43-м Давида увезли в
концлагерь под Тульчин. В этот раз угнанных на работу почему-то вычеркну-
ли из списков гетто. В лагере копали торф – крохотными лопатками, стоя по
колено в воде в глубокой яме. Через месяц Давид и четверо его товарищей бе-
жали из лагеря в свое гетто. Там было больше надежды выжить. Их искали.
Они прятались по подвалам, чердакам и сараям вплоть до марта 44-го года.
После освобождения из гетто Барштейн Давид Лейбович оказался на
фронте. Он прошел Румынию, Венгрию, Чехословакию, Австрию. Награж-
ден орденом Отечественной войны II степени и медалью «За отвагу». В 1949
году женился на Полине Нокоган, которая находилась в том же гетто, что и
он. Ей было тогда 20 лет. Давид больше не встретился со своей младшей се-
стренкой. Ее вместе со всем теткиным семейством расстреляли в Херсоне.

Игорь
Середина октября. Игорь стоит голый. Но холода и боли не чувствует.
От страха. Ветер хлещет посиневшие тела рядом. Их много, очень много –
две с половиной тысячи. Он среди них. Вещи унесли на дезинфекцию. В
его голове бьется только одна мысль: сейчас он подойдет для бритья к эсэ-
совцу и все будет кончено. Сделанное по еврейскому обычаю обрезание
тут же укажет, что никакой он не Игорь, а Израиль, Изя. Ему было 19 лет.
...Он мечтал стать актером. После школы поступил в ГИТИС, блестя-
ще выдержав конкурс – из тысячи человек прошли 30. Но проучился
только четыре дня. Последовал срочный призыв в армию, а с 1941 года –
фронт. Затем окружение полка под Старо-Константиновом, ранение в
обе ноги и плен.
Несколько месяцев его, как и других, перевозили с одного места на
другое: Ямполь, Львов, Перемышль, Ярослав. Затем лагерь Шталаг в ме-
стечке Ламсдорф. Здесь его впервые зарегистрировали и выдали металли-
ческую бирку с номером 4266. Через полмесяца пленных опять погрузили
в товарные вагоны. Они прибыли в концентрационный лагерь «Гросс-Ро-
зен» рядом с городом Вроцлав.
Израиля спасла спрятанная товарищем бритва. Втроем они самостоя-
тельно обрили голову и тело. Толчея позволила незаметно присоединиться
к группе, которая шла уже на мытье. Два километра нагими до бани – на
одном дыхании. Вернувшихся пускали в барак. Одежду выдали обратно
только через пять дней. За это время от голода и холода умерли 170 человек.
Израиль неплохо говорил по-немецки. Однажды надзиратель по бараку
немец Ганс Распотник вызвал его к себе и спросил, кто он по профессии.
Когда же узнал, что тот хотел стать актером, воскликнул: «А я тоже! Я высту-
пал конферансье в американском джаз-оркестре Вайнтрауба Синкопатор-
са!» – «А я этот оркестр слушал в Москве в 36-м году», – ответил Израиль.

307
Журналистика как поступок

Немец, взволнованный разговором, подвинул Израилю тарелку с не-
доеденным супом. «Я вылил его в ведро и вымыл тарелку, – рассказыва-
ет Израиль Исаакович. «Ты что, не голодный?» – «Я голоден, но есть
объедки с барского стола не стану». Немец велел налить Израилю тарел-
ку супа и дать кусок хлеба. Следующие 4 месяца он частенько давал ему
еще одну порцию, что во второй раз спасло ему жизнь. За зиму от при-
ехавших вместе с Израилем 2500 пленных в живых осталось 70 человек.
Люди умирали от голода и непосильного труда в карьере.
В один из вечеров Израиль и его товарищи из окна своего барака уви-
дели страшную картину. Из барака-санчасти, куда селили больных и не-
мощных, охранники вывели голого человека и заставили лечь на снег, за-
тем еще одного, и еще, и еще. Всех... В какой-то момент один из охран-
ников заметил потрясенных зрителей и побежал к их бараку. Они тут же
легли и притворились спящими. К счастью, немец их не обнаружил.
Позже они узнали, что людей травили стрихнином и таким образом ос-
вобождали место для следующей партии. Тела сжигали в крематории.
«Кто владеет немецким?» – переводил Израиль однажды речь эсэсов-
ца только что прибывшей группе пленных. Один из толпы отозвался.
«Кто по национальности?» – «Еврей», – отвечает тот. Израиль подошел
ближе и зашептал: «Ты что, с ума сошел? Молчи!» – «Да они уже знают,
разоблачили меня». Пришлось перевести это немцу. Тот засмеялся: «У
вас что ни еврей, то немецкий знает...» – «Что же, и я, по-вашему, ев-
рей?!» – сострил Изя. «Да какой ты еврей? Ты же тут говорить научился!»
– было ответом. Позже того солдата, естественно, расстреляли.
Еще в самом начале группа пленных пыталась бежать. Ограждение,
по которому шел ток, было прямо за стеной барака. Делали подкоп. Но
не успели. Очень скоро из-за роста концлагеря забор перенесли намно-
го дальше.
Был среди немцев один молодой. Тихий такой, никогда не кричал,
никого не бил. Идет как-то Израиль мимо его вахты и видит, как другой
эсэсовец передает на пост парня для избиения. Несчастный стащил ко-
телок картошки. Израиль поинтересовался: «Пороть будешь?» – «Я не
могу этого не сделать, – отвечает тот, – на меня тут же жалобу настро-
чат». – «А ты дай ему палку, пусть он бьет по топчану и кричит якобы от
боли». Интеллигентный немец так и сделал. Вся округа слышала жуткие
вопли...
Плен закончился в 1945 году. К тому времени от тех 2500 советских
солдат, которые прибыли в «Гросс-Розен» в одном этапе с Израилем, в
живых осталось пятеро.
Артистическая натура не давала Израилю покоя. Он организовал
группу самодеятельности и стал выступать с концертами. На одном из
них ему повстречался узник того же концлагеря. Этот человек уже рабо-

308
Нонна Комиссарова

тал на СМЕРШ (армейское НКВД). Он-то и написал на Израиля обви-
нение в предательстве. У многих пленных был такой выбор: или ты пи-
шешь донос, или его пишут на тебя. Правда, сам Израиль отказался от
подобного предложения.
Состоялся трибунал, по которому Израиль получил 15 лет лишения
свободы. Десять он провел в Воркуте на шахтах. Там же однажды остано-
вил его некий Иван Бобришев: «Игорь?! А ты меня не узнаешь? Я тот са-
мый... Ну, помнишь, котелок с картошкой? Спасибо...»
После войны мама Израиля стала звать его Игорем. Она объясняла
это тем, что именно это русское имя спасло жизнь ее сыну.
Гуревич Израиль Исаакович реабилитирован в 1963 году. Рассказ о его
судьбе вошел в документальный фильм Стивена Спилберга.
После Воркуты Израиль Гуревич женился на Левиной Хае Соломо-
новне. Ее многочисленная еврейская семья, проживавшая на территории
Литвы, погибла. Огромный список убитых родственников Хаи (тогда ей
было 14 лет) высечен на мемориальных плитах Поклонной горы.
«АиФ в Пензе», июнь 2003


ХРОНИКА ОДНОГО УБИЙСТВА
Полдень. 18 октября 1946 года. 14-летняя Майя в легком красном паль-
тишке стоит поодаль толпы. Около здания Пензенского областного суда со-
бралось человек 150. Все обсуждают потрясшее Пензу двойное убийство.
В ночь на Первомай 1946 года было найдено два трупа. Нашли мерт-
вой некую Ирину Г., учащуюся машиностроительного техникума. В сво-
бодное время Ира посещала хоровой кружок и, говорят, очень хорошо со-
лировала. Второй труп – ее молодого человека Сергея Ч., который учил-
ся там же и посещал оркестровый кружок. Официальная версия: Сергей,
убив Ирину на почве ревности, покончил с жизнью.
Согласно сталинской идеологии требовалось найти виновных. Арес-
товано четыре преподавателя и один выпускник.
...Здесь же, в толпе, мама Майи, старшая сестра и тетка. Мама отделя-
ется от круга собеседников, подходит к Майе и поправляет на ней ворот-
ник: «Встань так, чтобы тебя было видно. Скоро подъедет черный «воро-
нок» и из него выйдет папа...»
Майя рассеянно кивает. Пальтишко на ней с плеча двоюродной сест-
ры Киры. Это чтобы папа, увидев ее в якобы новой вещи, понял, что се-
мья ни в чем не нуждается и все хорошо. Проходит час, два, три... Народ
начинает расходиться. Темнеет. Так и не дождавшись машины, Майя с се-
мейством отправляются домой.


309
Журналистика как поступок

Отец
«Ну, дочка, вставай на кувырок!» – с лица отца мгновенно слетела уста-
лость. Он заулыбался, а 8-летняя Майя побежала навстречу, протягивая ру-
ки. Толчок – и она, перевернувшись в воздухе словно настоящая акробатка,
запрыгала от радости: «Еще!» Затем Майя забралась к нему на колени, обня-
ла за шею и, как всегда до прихода матери, приготовилась слушать очеред-
ную историю. Отец, уткнувшись в ее волосы, стал раскачиваться в такт сло-
вам, будто баюкая. Затем, распаляясь, заговорил громче, передавая действо
с выражением, в лицах и красках. Жестикулируя и мгновенно перевоплоща-
ясь то в одного то в другого героя, он вскочил и заметался будто по сцене...
Обычно когда рассказ заканчивался, Майя и ее старшая сестра Леда про-
сили продолжить. Тогда отец брал книгу и читал вслух. Так девочки услыша-
ли не одно произведение классиков литературы.
Дмитрий Тимофеевич не представлял своей жизни без театра. Будучи та-
лантливым актером и неугомонным по складу характера человеком, он легко
собирал вокруг себя театральных единомышленников. В далеком ноябре 1917
года он выступал с труппой актеров Совета солдатских, рабочих и крестьян-
ских депутатов, затем в народном театре и клубе Пензенского трубзавода.
Спустя год, преподавая военную топографию на Пензенских командных
пулеметных курсах, Дмитрий Милов создал драмкружок. Успех был оглу-
шительный! С пьесами «Лес», «Без вины виноватые», «Не все коту маслени-
ца», «Женитьба», «Иван Грозный» актеры объездили всю губернию. В 20-м
Дмитрий Милов познакомился со своей будущей женой. Красивая и неве-
роятно обаятельная Надежда легко влилась в коллектив кружка как актриса.
Родилась Леда, через шесть лет – Маргарита. Увидев вторую дочь, счаст-
ливый отец воскликнул: «Моя дочь! Моя-моя!» В ответ Надежда шутливо
отвечала то же самое. Со временем «моя-моя» переросло в имя Майя. Дми-
трий Тимофеевич души в дочерях не чаял. Летом водил купаться на Суру, зи-
мой катал на салазках. Частенько он и сам был не прочь скатиться с горки,
что иногда и делал под одобрительный смех местных мальчишек.
Семейство жило небогато, но дружно. Однажды какой-то человек пред-
ложил Наде продуктовые карточки в обмен на ценности. Она отдала два зо-
лотых кольца и крестики. Когда же рассмотрела бумаги, в ужасе поняла, что
ее обманули. Встретила мужа с плачем. Тот побледнел: «Что с девочками?»
Узнав суть, почти радостно воскликнул: «Да шут с ним, с этим золотом! Я
подумал, кто-то умер...»
К 1946 году 58-летний Дмитрий Тимофеевич был известным и уважае-
мым в Пензе преподавателем. В январе Президиум Верховного совета
СССР наградил Дмитрия Милова медалью «За доблестный труд в Великой
Отечественной войне». Он преподавал в строительном техникуме и подра-
батывал по совместительству в трех местах. Тяга к театру не остыла, он был
режиссером драмкружка.

310
Нонна Комиссарова

В семейном архиве Миловых до сих пор хранится фото Бориса Иллюст-
рова с надписью: «...дорогому Мите от ученика драматического искусства,
от товарища по работе...» Борис Иллюстров спустя два года станет первым
ректором строительного института. Вдохновленный талантом Дмитрия Ми-
лова, он долгое время будет вести там свой драмкружок.
Надежда Константиновна к тому времени окончила иняз и преподавала
английский. Оставляло желать лучшего только ее здоровье. Врачи признали
рак. Она пыталась держаться и даже играла в спектаклях, тем не менее чах-
ла на глазах и иногда не могла даже подняться на ноги.
Ей прописали хорошее питание. Чтобы выручить средства, она продала
красный в белый горох чайный сервиз и шкаф.
В начале июня 1946 года Майю и ее подружку-сверстницу отправили от-
дыхать в Липовку. Отец перед отъездом в село Арбеково на пасеку посадил
девчонок в вагон. Состав в сторону Арбекова стоял рядом. Дмитрий Тимо-
феевич сел в него, и они увидели друг друга из окон. Махали руками и сме-
ялись, пока поезда не тронулись. В противоположные стороны.

Арест
В последнюю ночь пребывания в Липовке Майе стало плохо. Сердце
сдавило. «Мама умерла», – решила она.
Приехав в Пензу, она понеслась домой со всех ног. На пути встрети-
лась мама Киры. Майя подскочила к ней: «Скажите, тетя Оля, моя мама
жива?» – «Жива», – ответила та. Отлегло. Майя не заметила, что произне-
сено это было мрачно.
Она влетела домой: «Я приехала!» Едва оглядевшись, удивилась нео-
бычайному порядку в комнате: «Ты убралась?!» Надежда Константиновна
выдохнула: «Да... Папу забрали».
Вечером предыдущего дня Дмитрий Тимофеевич приехал из Арбеко-
ва. Усталый и грязный после возни с пчелами. Он сказал, что голоден, и
хотел было помыть руки. В этот момент в незапертую дверь быстро вошли
трое. Щеголеватые молодые люди оттеснили Дмитрия Тимофеевича к
стене. Они произнесли речь, из которой от неожиданности супруги рас-
слышали только слово «подозреваетесь». Начался обыск.
В полном молчании мужчины стали рыться в вещах, сбрасывать с полок
книги. Педантично откладывали кое-что в сторону. К концу обыска верну-
лась 20-летняя Леда. Сообразив, что к чему, она подошла к горке отложен-
ных вещей: «А это-то вам зачем?» Взяла в руки еще один предмет: «Ну а
это?» После недолгого колебания часть «улик» молодые люди выбросили.
(Позже Леду, как дочь врага народа, хотели исключить с последнего курса
индустриального института. Однако за нее вступился комсорг группы.)
Дмитрий Тимофеевич сидел и дрожащими от напряжения пальцами
подписывал вещи: «Изъято при аресте». Здесь были фото его братьев, се-

311
Журналистика как поступок

мьи, друзей, учебник истории, Надина книга на английском языке и про-
изведение Зощенко.
Дмитрия Тимофеевича подняли, надевая наручники. Он вдруг сбивчи-
во попросился в туалет. Его вывели во двор и разрешили помочиться под
яблоней...

Суд
После ареста пришел Иван – товарищ двоюродной сестры Киры. Он за-
крылся с матерью в зале и долго беседовал. Позже его никто никогда не видел.
Он извинялся. Рассказал, как его вызвали в НКВД, дали прочесть обвинение
против Дмитрия Тимофеевича и подписаться. Иван воскликнул: «Это неправ-
да!» Его бросили в карцер. Угрожали расправиться с семьей. Он подписал.
Подписали и другие – коллеги, товарищи и знакомые. Вероятно, им сде-
лали предложение, от которого невозможно отказаться. Сделка с совестью в
обмен на обещание не трогать их близких.
18 октября 1946 года, так и не дождавшись «воронка», семья Миловых
вернулась домой. Около облсуда (теперь здание Арбитражного суда) аресто-
ванного никто не увидел. Тем не менее суд вынес приговор Дмитрию Мило-
ву по статье 58-10 за антисоветскую агитацию. Ему дали 10 лет лишения сво-
боды с пятью годами поражения в правах.
Дело в том, что ранее арестованный выпускник техникума Г.А. Ежов по-
казал на допросе, что «его антисоветские убеждения сформировались под
влиянием Д.Т. Милова». При обыске у Ежова обнаружили пистолет «ТТ».
(После возвращения из заключения Ежова нашли утопленным в реке.)
Вслед за Ежовым, даже в тот же день, добавились еще и «свидетельства»
преподавателя А.И. Болтикова и студента И.К. Мишина: «Милов в течение
долгого времени неоднократно в различных аудиториях допускал антисо-
ветские высказывания». Это и решило его судьбу.
А то, что Дмитрий Милов преподавал в машиностроительном технику-
ме по совместительству и никак не пересекался с Ириной и Сергеем, в свя-
зи со смертью которых начались аресты, уже мало кого интересовало.
Еще двое арестованных – преподаватели Сабанов и Алонзов – получи-
ли по 7 лет лишения свободы. Сабанов отсидел, Алонзова отпустили – кто-
то отхлопотал. Дело пятого человека – преподавателя А.М. Ширшова – бы-
ло выделено в отдельное производство. Он признан психически нездоровым
и отпущен. (Среди народа ходили упорные слухи, что ради него Ирина от-
вергла чувства Сергея.)
Майя уже привыкла носить передачки в тюрьму. Узелок с вареной кар-
тошкой, кашей, хлебом и махоркой. В очереди человек пять-шесть, но сто-
ишь долго. Сумку каждого высыпают, все разворачивают и проверяют.
Несколько месяцев спустя нашлась женщина, работавшая в тюрьме вра-
чом. Она вспомнила, что Дмитрий Тимофеевич лежал в тамошней больни-

312
Нонна Комиссарова

це, не мог даже пошевелиться. Описывая его состояние, женщина задума-
лась, подбирая нужные слова: «Это был полностью сломленный человек».

Жалоба
Через три дня после суда Дмитрий Милов написал жалобу в Верхов-
ный суд РСФСР (текст приводится без изменений. – Прим. авт.):
«18–19 октября областной суд вынес мне приговор. Я находился долгое
время в состоянии невменяемости на следствии и на суду. Предстоит далее
мне выступать на суду Верховном. Не знаю, что будет. Все получилось при
какой-то психической невменяемости с моей стороны. Мания ужаса и
страха и какие-то наркозы и внушения привели меня к полному психозу.
Прошу Верховный суд подойти к разбору моих дел, учесть мой психоз и
сделать снисхождение. А также людей, записанных в дело, я не клеветал, а
также про всех прочих. Какая-то сила внушения со стороны тюремных тя-
готит меня, и я ни разу не сказал то, что есть в желании, и выходило все на-
оборот. Выходит то, чего не было в действительности. 24.10.46 года».

Свидание
Еще издали Надежда услышала стук железных дверей. Совсем рядом
что-то клацнуло, загремели ключи.
Она его не узнала. Абсолютно седые волосы, темное сморщенное ли-
цо. Дмитрий Тимофеевич сделал шага три и сел. Мгновенно скрючился.
Она поежилась от холода, вспомнив о его вечном радикулите: «Ты вещи-
то получил?» – «Нет.» – «Мить, а мне ведь операцию сделали. Сказали,
что у меня не рак, а язва. Я поправлюсь. Я буду жить...»
Дмитрий Тимофеевич что-то тихо ответил. Надя не расслышала. Она
напряженно смотрела на его черный, почему-то совершенно беззубый
рот. Вдруг до нее дошло произнесенное им: «Лучше бы ты умерла!»
Вздрогнув, она отшатнулась. «Мне девчонок жалко. Они мне сказали, что
со мной разделаются и до вас доберутся», – продолжил он. Надсмотрщик
прервал: «Ну, будет вам, Дмитрий Тимофеевич! Бу-удет вам!..»
Несколько позже женщина в окошке швырнула передачку обратно:
«Нет его! В Бутырку увезли!»
Примерно в это же время к матери пришла знакомая и в страшной тай-
не рассказала, что видела, как бесчувственное тело Дмитрия Тимофеевича
вынули из машины и волоком тащили в вагон московского поезда...
Спустя 8 месяцев Надежда Милова получила казенное письмо. В нем
говорилось, что 20 мая 1947 года Д.Т. Милов скончался.

Реабилитация
Спустя 7 лет, 20 марта 1954 года, Верховный суд СССР Дмитрия Ми-
лова реабилитировал.

313
Журналистика как поступок

Попытки выяснить, как он умер и где могила, не увенчались успехом.
Удалось лишь узнать, что по пензенским документам Дмитрий Милов
умер 20 мая 1947 года, а по московским – на шесть дней позже. ГУВД
Москвы написало: «Установить причину смерти и место захоронения не
представилось возможным».
После реабилитации мужа Надежда Константиновна получила его от-
пускные в четырех местах. Дмитрия Тимофеевича забрали накануне отпу-
ска, и тогда деньги, естественно, никто не отдал.
Спустя еще 40 лет, в 1994 году, дочь Дмитрия Милова Маргарита
(Майя) сделала запрос, чтобы посмотреть дело отца. На всех фото, кото-
рые ей отдали, стояла его корявая надпись: «Изъято при обыске». В при-
сутствии наблюдателя разрешили почитать дело. Допросы Милова вели
четыре следователя по 4-5 часов: с 11.00 до 16.30, с 20.00 до 1.20 ночи, с
22.00 до 1.20 ночи. Сделать копии с документов не позволили.
Довольно часто следователи допрашивали Дмитрия Тимофеевича
об отношении к партии эсеров, кем был в белой армии, о его брате Фе-
доре.
Родной брат Федор Тимофеевич умер в 1920 году от тифа. В далеком
1917 году он был начальником Пензенской военной милиции, а в 1918-м
заведовал учебной частью пулеметных курсов. Там вместе с братом два го-
да работал Дмитрий Милов. Они общались и в драмкружке. Как выясни-
лось, Федор расходился во взглядах с председателем губисполкома Кура-
евым, которого назначил Ленин.
Мог ли Дмитрий Милов предположить, что почти тридцать лет спустя
разногласия покойных – его брата и Кураева – так трагически определят
его судьбу.

P.S. По этическим соображениям и личной просьбе родственников Дмит-
рия Милова автор не называет всех лиц, фигурировавших в этом деле.

Досье
Милов Дмитрий Тимофеевич родился 24 октября 1888 года в с. Голо-
винщине Нижнеломовского уезда Пензенской губернии.
В 1910 году окончил Пензенское землемерное училище. В 1914 году
призван в армию и направлен в Петроградское военно-топографическое
училище. В 1918 году назначен преподавателем военной топографии на
Пензенские командные пулеметные курсы.
С 1924 по 1940 год работал в лесном техникуме, с 1940 по 1946-й – в
строительном техникуме. Преподавал топографию, математику, техниче-
скую механику деталей машин, сопромат, геодезию. В разные годы совме-
щал основную работу с преподаванием в Губсовпартшколе, опытной
ударной школе II ступени, курсах комсостава милиции, командных кур-

314
Нонна Комиссарова

сах Пензенского гарнизона, Доме Красной Армии, машиностроительном
техникуме, индустриальном институте...
В 1932 году работал начальником счетно-топографических работ в
Ульяновске. Его карты были изданы большим тиражом. В 1938 году окон-
чил Ленинградскую лесотехническую академию по специальности инже-
нер сухопутного транспорта.
«АиФ в Пензе», октябрь 2003


ПОМНИ ЯЗЫК СВОЕЙ МАТЕРИ
22 июля исполнилось 240 лет Манифесту императрицы Екатерины Ве-
ликой, по которому в Россию стали переселяться иностранцы, в частнос-
ти немцы. Советская власть подвергла их гонениям, выселению с обжи-
тых мест, конфискации имущества и принудительным работам. Многие
немцы были вынуждены слиться с населением СССР, раствориться в нем.
Сейчас их дети не знают родного языка, не помнят своих корней. Ког-
да же к сегодняшним немцам приходят из Пензенского общества немец-
кой культуры, большинство отказывается принимать помощь. Почему?
Характер? Я не нашла на это ответа.

Эйлалия
1950 год.
«Ненавижу! Ненавижу этот лес!» – Ольга накинула телогрейку и опус-
тилась на корточки. Перерыв. Через несколько минут все заново. Они с
напарницей откопают глубокий сугроб от корневища, подпилят ствол
ручной пилой и вырубят горизонтальную ложбину. Потом будут долго пи-
лить дерево с противоположной стороны. Нехитрый инструмент станет
гнуться и застревать в древесине.
Затем длинной опорой они вдвоем упрутся в ствол, налегая, пока он,
треща и щелкая, не упадет. Сваленное дерево надо очистить от боковых
веток так, чтобы оно стало гладким. Потом они распилят бревно на куски
по четыре метра в длину, а ненужные ветки свалят в огромный костер.
«Почему другие заступаются за своих детей и находят им работу полег-
че? – пожаловалась как-то Ольга родителям. – Я хочу учиться и стать вра-
чом, а не пилить лес!» На это ее суровый отец усмехнулся: «А станешь ге-
роем соцтруда!».

1941 год.
...Эйлалия бежит вверх по холму. Мокрая утренняя трава режет ноги.
Туда, к трем крестам. Вот он, самый большой из них! Она раскинула руки
в стороны и запрокинула голову так, что в глазах отразились плывущие

315
Журналистика как поступок

облачка. Сейчас она сама похожа на этот католический крест – тоненькая
и изящная. Эйлалия всплеснула хрупкими запястьями, упала на землю и
блаженно улыбнулась. Ей 13 лет.
Теперь домой, под горку! Вприпрыжку и взмахивая руками, как кры-
лышками. Вот уже виднеются фиолетовые ирисы. Широкой полосой они
густо окаймляют сад и дом из белого ракушечника.
На Пасху Эйлалия с младшими сестрами и братиком устраивали в
ирисах «гнезда». Эйлалия уминала руками небольшой участок ирисов и
устилала это место охапкой полевых фиалок. Наутро в «гнезде» появля-
лись крашеные яйца и конфеты.
Эйлалия подходит огородами к дому. Совсем недавно его стены сияли бе-
лизной, а теперь они совершенно черные. Их вымазали коровьим пометом.
Это чтобы дома не было видно с самолетов. Да и свет теперь тоже нельзя за-
жигать. Если вечером дежурный заметит даже свечу в окне – оштрафуют.
– Во трайбст ду дих, Эйлалия?! Шнэлер! Шнэлер! Цвай штундэн цум
форбэрайтэн! (Ну где ты ходишь, Эйлалия?! Быстрее! Быстрее! Два часа
на сборы!) – мать носится по двору, хватает какие-то вещи. – Вир мюссен
зофорт абфарен! (Нас увозят!) – она убегает в дом и опять выскакивает во
двор. – Розалия! Фэрштейст ду дас?! (Розалия! Я кому сказала?!)
В небольшой сундук уложили папины костюмы и самые ценные ве-
щи. Начали копать яму, чтобы спрятать. Земля не поддавалась... При-
шла машина.
– Ди ку! Ди ку унд швайне мус ман рауслассен! (Корову! Корову и
свиней надо выпустить!) Зи вэрдэн ин дэн штал фэркриппен! (Они же в
хлеву с голоду помрут!) – мама соскочила с грузовика и бросилась об-
ратно во двор...
Эйлалия, Георг, Гильда, совсем кроха Розалия и мама заехали за отцом в со-
седний Фриднталь. Он работал там председателем. Эйлалия не успела опо-
мниться, как все семейство уже теснилось в товарном вагоне. Родное немецкое
село Розенталь осталось далеко позади. Пышные сады, огороды и домики, ко-
ровы и свиньи, куры и связки душистых колбас на их чердаке, пчелы, ирисы,
церковь и те кресты на холме – все осталось где-то там, далеко-далеко.
После войны Эйлалия приедет из спецпоселения в Розенталь на по-
бывку. Вместо их дома она увидит огромную воронку. Татарские старожи-
лы, которые когда-то чудом оказались в их многотысячном немецком се-
ле, расскажут, как было им страшно в мгновенно опустевшем Розентале.
Выпущенные хозяевами сотни свиней, овец, кур и уток метались по ули-
цам. Недоенные коровы мычали и плакали от боли в вымени. Собаки,
сбившись в стаи, выли и скулили беспрестанно и жалобно.
Семью Рисс высадили в Левокумске Ставропольского края. В кро-
хотной комнатке два месяца они спали на вещах из сундука, который
так и не успели закопать. Опомнились, что зря не взяли документы, –

316
Нонна Комиссарова

уезжали-то ненадолго. Затем такой же душный вагон повез их дальше,
в Сибирь. В ноябре они прибыли на место назначения – в Мариинск.
Оттуда семейство переправили в глухую тайгу и поселили у жительни-
цы местного села. Отца сразу же увезли в трудовой лагерь, маму – на ле-
соповал. Эйлалия, как самая старшая, была вынуждена думать, как про-
кормить младших.
Она разваривала две картофелины в большом котелке воды и взбалты-
вала. Это они ели вчетвером утром и вечером. «Лежи! – прикрикивала она
на Розалию. – Так ты дольше не захочешь есть! Лежи!»
Постепенно она поменяла все вещи из того самого сундука на картош-
ку. Эйлалия стала работать наравне со взрослыми в колхозе. Ее тоненькие
руки огрубели на молотьбе и покосах, пальцы растрескались и опухли от
мороза на лесоповале. За работу ей отмечали трудодни. Один трудодень –
100 граммов зерна на руки, и то не всегда.
После войны отец вернется из трудлагеря и срубит маленький дере-
вянный домик. Они заведут скромное хозяйство, чтобы кормиться. Млад-
шие дети станут учиться в школе. Эйлалия, Ляля, как ласково звала ее ма-
ма, станет Ольгой. Она забудет родной язык, на котором говорила вся се-
мья до войны, и будет чисто, без акцента общаться по-русски. Она не осу-
ществит свою мечту стать врачом.
13 декабря 1955 года вышел Указ «О снятии ограничений в правовом по-
ложении с немцев...» Осенью 1956 года семью Рисс отпустили. Отец не до-
жил до этого три года. Эйлалия с мужем и двумя детьми, ее мама, уже взрос-
лые Георг, Гильда и Розалия оставили все нажитое и навсегда уехали из тех
мест. Эйлалия работала колхозницей, машинистом котельной. Позже ей
удалось окончить торгово-кулинарное училище, и она стала поваром.
Семья родного дяди Эйлалии Яковлевны Рисс также жила в спецпосе-
лении, но только в Северном Казахстане. Дядя Иосиф и его жена умерли
там же, связь с их детьми утеряна. Несколько лет назад сестры Эйлалии –
Гильда и Розалия – уехали в Германию. Эйлалии же мысль об отъезде не
понравилась. 15 лет спецпоселения и работ на лесоповале сделали ее
практически русской. Родное село она вспоминает, но его уже нет на кар-
те. Розенталь давно переименован в село Ароматное.

Кайзер
1947 год.
«Ура! Домой! Анечка моя, скоро я увижу тебя! Скоро-скоро-скоро! Как
же ты там с детьми?! Александра, Шурочка, наверное, стала большой.
Когда уходил, ей было 6 лет. Помнишь ли ты еще меня, Аня?..» Сквозь
щель в товарном вагоне Давид смотрел на пролетающие деревья и поля.
Его обменяли. Странно. Впрочем, таких, как он, целый поезд. Значит, так
надо. Не важно. Главное, что скоро он будет дома. Жива ли мама?

317
Журналистика как поступок

В 1941-м, когда Давид уходил на фронт, Аня была беременна. Они ре-
шили, что если будет сын, его обязательно назовут Виктором...
На территории Белоруссии его полк почти сразу попал в плен. Наступ-
ление было столь мощным и быстрым, что никто и опомниться не успел.
В плену его определили по хозяйственной части. Он перевозил на лоша-
дях продукты, строил, копал – в общем, четыре года на правах раба. К
концу войны его увезли в Германию.
Загромыхала открывающаяся дверь. Незнакомое место и холод. Их
построили и повели под конвоем... Нет! Не может быть! А чего он ждал?..
Коми АССР, город Усть-Коломна, спецпоселение под комендатурой...
Навсегда?! «Кайзер Давид Генрихович!» – «Их бин... Я! Я!» – он вдруг по-
нял, что почти забыл русский.
Райнвальд.
Райнвальд расположен в 25 километрах от города Энгельса (ныне Са-
ратовская область). Отец с матерью были лютеранской веры и часто бра-
ли с собой на молитву маленького Давида. В церкви проходили службы,
крестили детей, собирались на Рождество.
У семьи Кайзер был небольшой домик, огород, скотина. Отец постро-
ил дом сам. Поставил столбушки и оплел их лозой. Затем обмазал глиной.
20-е годы выдались для села нелегкими. Гонения, голод. Две младшие се-
стры Давида заболели оспой и умерли одна за другой.
А в 1923 году умер отец. Из-за голода несколько немецких семей ре-
шили уехать на Украину. Однако в дороге их подводы обчистила банда.
Отец же в пути заболел. 9-летний Давид и его мать Амалия Христиановна
были вынуждены остановиться у местного священника. После похорон
отца мать с сыном заболели тифом. Их выходил священник. Он же научил
Давида русской грамоте. Через некоторое время они все-таки вернулись в
Райнвальд, к родственникам.
Родня Кайзеров была многочисленной. Здесь с семьями жили пять ма-
миных сестер и родственники отца. У мамы было еще три брата. Правда,
еще до революции они уехали в Америку. Мать и отец Давида тоже туда со-
бирались, но мама не прошла медкомиссию. Даже будучи молоденькой де-
вушкой, Амалия Христиановна не отличалась особым здоровьем. Заметив
это, ее родитель отправил Амалию работать прислугой в дом побогаче.

1949 год.
До приезда состава с заключенными в Усть-Коломну местное населе-
ние оповестили: в дом не впускать, в разговор не вступать, вызывать на-
ряд милиции, ежели кто постучится. Заключенных немцев было много,
но встречались и украинцы, и казахи. У каждого своя статья.
Всех распределили по спецпоселкам. В каждом по три-четыре барака,
отдельно мужские и женские. В бараке – от 60 до 100 человек. Позже, не-

318
Нонна Комиссарова

смотря на запрет, обитатели бараков смешались – люди женились, отгора-
живая свои двухэтажные нары простынями. Еще через какое-то время не-
которые семейные пары поставили тут же маленькие деревянные срубы.
С 8 утра – лесоповал. Если дерево потоньше, то норма в день – 12 кубов
на человека, если потолще – от 15 до 20-ти. Пеньки – строго, не выше 15-
ти сантиметров от земли. Работали в гимнастерке и рукавицах – в ватнике
тяжело, да и жарко. На морозе вспотевшая спина покрывалась инеем. По-
ка снег от дерева откопаешь, уже весь мокрый – снег-то в лесу по грудь.
Однажды сосна покачнулась не в ту сторону. Здоровенный молодой
парень, валивший дерево, мгновенно умер. От испуга. Ему показалось,
что сосна падает на него. Его молодая жена, местная круглолицая комяч-
ка, поставила у гроба лавку и пролежала рядом с трупом трое суток...
Зимой бараки отапливали печкой. На ней же готовили скудную еду.
Летом печь ставили на улице. Раз в неделю – баня. Детей водили с собой
или же мыли в бараке. Стирали там же. Ближайшая больница – за 30 ки-
лометров, еще одна – в Усть-Коломне – за 60 километров. Рожали – кто
как сможет. Бывало, помогали свои, барачные. Церкви не было, поэтому
крестины устраивала какая-нибудь местная набожная бабушка – просто
читала молитву.
Первое время с едой было совсем туго. Выдавали хлеб, позже – немно-
го сахара. Поселенцы меняли его у местных жителей на картофель. Потом
освоились. Стали заготавливать грибы для супа и собирать ягоды. Чая не
было. Пили кипяток. Тоже вкусно, когда очень хочется есть.
По весне, когда на Вычегде начинался сплав хлыстов (так называли
готовые обработанные бревна), мужикам наливали в стакан по 100 грам-
мов спирта. Весь день в ледяной воде по горло мало кто выдержит. На
эту работу отбирали самых сильных. Чуть что – затор. Разобрать его не-
легко – бревна тяжелые и скользкие. Провалишься в воду под них – мо-
жешь и не выбраться...
Здесь Давид познакомился с Ниной. Она русская. В 23 года Нина за-
вербовалась на Север, чтобы не голодать на своей родине.
Давид и Нина стали жить вместе. Они отгородили его нары просты-
ней – как и все. Под доски вместо матраца – фуфайка, одна ложка на
двоих. Иногда, убирая со стола, Нина, стесняясь своего постоянного
чувства голода, засовывала за пазуху крохотный кусочек хлеба. Прячась
за сараем, она мгновенно его проглатывала.
Нину вызывали в комендатуру, отчитывали и допрашивали, стыдили.
Об официальном браке не могло быть и речи. Даже в свидетельстве о рож-
дении ее дочери Любы в графе «отец» стоит прочерк. Впрочем, как и у
двоих ее последующих сыновей – Рудика и Коли.
В 1951 году вышел Указ, разрешающий немцам воссоединить семьи. По
переписке Давид выяснил, что в 41-м году все село Райнвальд разделили на

319
Журналистика как поступок

две части. Мужчин выслали на Север, женщин с детьми – в Сибирь. Он так-
же узнал, что его мать жива и находится на спецпоселении в Красноярске.
Там же жила и его первая жена. Она вышла замуж. Его сын Виктор умер де-
вяти месяцев отроду, позже скончалась и дочь Шурочка. Давид отправил в
официальные структуры нужные документы на выписку к нему матери.
Амалия Христиановна приехала. Вернее, ее доставили на небольшом
самолете. С трапа сошла маленькая, высохшая старушка и неуверенно
двинулась навстречу. Ослабшая и плохо видящая Амалия Христиановна,
мама, шла к нему... под конвоем.
Давид с Ниной покинули Север в 1958 году. После выхода указа, даю-
щего немцам вольную, они просто не знали, куда им ехать.
В первый же день их пребывания в Алма-Ате они случайно встрети-
лись с товарищем по спецпоселению, тоже по фамилии Кайзер. Увидев их
из кузова грузовика, он заметался, стал долбить в борт машины и кричать:
«Кайзер! Кайзер!» Когда машина остановилась, он бросился к ним, схва-
тил за руки: «Не верю! Может, я сплю?!» Там же, в Алма-Ате, Давид и Ни-
на официально поженились.
Кайзер Давид Генрихович приезжал в Райнвальд. Когда-то очень
большое село опустело и было полностью разрушено. Многими годами
позже, когда появилась возможность уехать в Германию, уже взрослые де-
ти уезжать из России не захотели.

Яша
1941 год.
Яша смеется. Откидывая со лба льняную прядь, он запускает ответный
снежок. Ванька, раздурачившись, кидает слипшийся кусок снега, но тот
летит мимо. Ванька подпрыгивает, бросая еще один снаряд:
– Вот тебе! Ага-а! Вот тебе! Попался, фриц! Вот тебе, немчура!..
Яша останавливается, топчется на месте и растерянно разворачивает-
ся в сторону своего дома.
– Немцев! Ну постой! Я же не нарочно! – кричит Ванька ему в спину.
Яша, не оглядываясь, машет рукой. Он подходит к дому на пригорке,
прислоняется к его бревенчатой стене и долго, не отрываясь, смотрит на
дорогу. Летом по ней ушел в трудовую армию его отец. Тогда Яша стоял на
этом же месте и так же растерянно провожал взглядом удалявшуюся фи-
гуру. Яша не плакал. Ему было 10 лет.
Ком подступил к горлу. Почему-то вспомнились слова отца, которые
он вечно пропускал мимо ушей или же выслушивал с раздражением: «Не
забывай язык своей матери!» Мама... Она умерла вскоре после переезда в
Новодевичье (теперь Самарская область), осенью 37-го. В палате больни-
цы, где она родила младшенькую Лизу, ночью открылось окно. Ее кровать
занесло снегом.

320
Нонна Комиссарова

После смерти мамы из Александерталя приехала младшая сестра отца,
тетя Хильда – тантэ Хильда. Она воспитывала семерых детей, пока ее са-
му вслед за отцом не забрали в трудармию.

Александерталь.
Вообще-то Яшина фамилия не Немцев. Так их окрестил местный люд
Новодевичьего. Семья Маттис переехала сюда из Александерталя, потому
что глава семейства Яков Бернгардович нашел здесь работу учителя не-
мецкого языка.
Александерталь – немецкое село. Оно было основано менонитами в
честь Александра I в 1857 году. К концу XIX века таких земледельческих сел
только на Волге было уже более ста. Современники признавали, что эти по-
селения достигли наивысшего материального благосостояния. Немцы усерд-
но обрабатывали землю. В сезон приглашали даже наемных рабочих. Держа-
ли стада овец, коз, коров, лошадей и птицу. Тем не менее некто А. Велицын
писал в 1890 году, что менониты «оказывают самое зловредное влияние». Это
выражалось в том, что они, хотя и являлись христианами, проповедовали
крещение уже взрослого человека, принимающего религию осознанно. К то-
му же менониты отказывались исполнять воинскую повинность.
У Якова Бернгардовича было пятеро братьев и шесть сестер. Все они
жили в Александертале и к 30-м годам уже имели свои многодетные семьи.
Пришедшие к власти большевики объявили сельчан вредителями, кулака-
ми и увезли их на принудительные работы в архангельские леса. В 30-х го-
дах советская власть отправила в заключение практически всех мужчин
Александерталя. В 31-м мама еще не родившегося Яши Елизавета Гергар-
довна писала мужу в тюрьму, спрашивая разрешения назвать сына его име-
нем. Тогда она думала, что больше никогда не увидит отца своих детей.

1943 год.
Отец вернулся. Осунувшийся и совершенно беспомощный. Его отпу-
стили как безнадежно больного. Трофическая язва голени. Его нога после
работы в угольной шахте Копейска (Челябинская область) превратилась в
сплошную незаживающую рану. Он пролежит в районной больнице не-
сколько лет. Яша с братьями будут носить ему еду и ивовые ветки для пле-
тения корзин. Эти корзины дети будут менять в соседних селах на муку,
крупу или хлеб, крайне редко – на мясо.
Братья сажали картошку и просо на своем участке. До него шли три
километра. Затем, облепленные мошкарой, на солнцепеке до изнемо-
жения обрабатывали землю. Яша работал еще и пастухом. С трех часов
утра до шести вечера он, прихрамывая, ходил за коровами, овцами и
козами. Прихрамывал, потому что в два года переболел полиомиели-
том. Когда ему исполнилось 12, он устроился шить обувь для фронта в

321
Журналистика как поступок

местном промкомбинате за продуктовую карточку. А это целых 500
граммов хлеба.
Вскоре после отца вернулась и тантэ Хильда. Последний год трудар-
мии она провела в тюрьме. Хильда нашла на какой-то помойке метр
брезента. Ей надо было сшить юбку, потому что на тяжелых работах из-
носилась одежда, а другой не давали. Однако кто-то донес, будто она
это украла.
Из заключения ее отпустят по нетрудоспособности – туберкулез кости.
Рука тантэ Хильды прогниет чуть ли не насквозь. Дети будут снимать гипс,
вытаскивать заведшихся в мышцах червей и накладывать гипс обратно.
Осенью умерла Лиза. Ее шестилетний организм не выдержал голода.
Она болела четыре недели. Маленькое худенькое тельце с бледным лицом
и провалившимися глазами лежало в соседней комнате, через стенку от
остальных детей. Яша заглядывал к сестре перед сном. Однажды утром
она просто не открыла глаза.
Десятки родственников Яши, оставшиеся перед войной в Александер-
тале, были выселены в спецпоселения. Дядя Вальтер умер в тюрьме. Его
по приговору тройки посадили на 10 лет якобы за контрреволюционные
речи. Тетя Сусанна также по приговору тройки отсидела 10 лет. Когда ее
выпустили, то сообщили, что она сидела ни за что, по ошибке. Сусанна
рассказывала об этом и от радости плакала. Позже от радости же она со-
шла с ума.
Вернувшись инвалидом после трудармии, тетя Хильда не смогла со-
здать свою семью. Будучи уже пожилой женщиной, она уехала в Герма-
нию. Туда уехали некоторые выжившие тети и дяди Якова, а также его
младший брат.
Яков Яковлевич Маттис окончил с отличием Пензенский индустри-
альный институт. 27 лет преподавал на кафедре информационно-измери-
тельной техники и кафедре электротехники. В далеком же 49-м году не-
кий преподаватель Куйбышевского энергетического института поставил
абитуриенту Маттису «двойку». Не за отсутствие знаний, а за «враждеб-
ную» национальность.
Тогда же все-таки ставший студентом физмата Яша будет писать отцу.
На языке своей матери. Он до сих пор свободно общается на немецком и
читает Гете в оригинале. Недавно он закончил перевод книги немецкого
автора о Ельцине.
Деревянный дом в Новодевичьем, где жило семейство Маттисов, в 60-х
годах разобрали и перенесли на другую сторону села. Там же, где он стоял
ранее, теперь воды Куйбышевского водохранилища. Примерно в это же
время Яков вместе со своим отцом навестили Александерталь. Их семей-
ное гнездо было разрушено, а уже опустевшее село переименовано в
Александровку.

322
Николай Федоров

Из постановлений государственного Комитета обороны:
От 10 января 1942 г.
«Обязать НКВД СССР... установить в рабочих колоннах и отрядах из
мобилизованных немцев... дисциплину, обеспечив высокую производи-
тельность труда... За нарушение дисциплины... с применением... высшей
меры наказания».
От 7 октября 1942 г.
«Дополнительно мобилизовать... немцев-мужчин в возрасте 15–16 лет
и 51–55 лет... женщин-немок в возрасте от 16 до 45 лет... дети передают-
ся... ближайшим родственникам или немецким колхозам... Немцев-муж-
чин направить... на предприятия Наркомугля... Женщин-немок напра-
вить на предприятия Наркомнефти».

Из Указа Президиума Верховного Совета СССР:
От 26 ноября 1948 г.
«В целях укрепления режима поселения для выселенных... немцев, а
также в связи с тем, что во время их переселения не были определены сро-
ки их высылки, установить, что переселение в отдаленные районы СССР...
проведено навечно, без права возврата их к прежним местам жительства.
За самовольный выезд (побег) из мест обязательного поселения этих вы-
селенцев виновные подлежат привлечению к уголовной ответственности.
Определить меру наказания за это преступление в 20 лет каторжных работ...»
«АиФ в Пензе», июль 2003




Николай ФЕДОРОВ
(«Дмитровский вестник», Московская область)

КАНАЛ И СУДЬБЫ
Братья
Харьков выглядел, как обычно. Хмурилось осеннее небо. Сыпал мел-
кий дождь. Шелестели, падая, оборвавшие свою жизнь листья. Да изред-
ка пробивался сквозь серость и сырость солнечный луч.
Год близился к завершению, и вовсе не так уж далеко от бывшей сто-
лицы Украины была вторая мировая война. Но город не замечал этого, он
готовился к 23-й годовщине Октябрьской революции.
Не заметил город и арест командированного из Москвы чиновника
высокого ранга из Наркомата обороны. Да, собственно говоря, чего заме-

323
Журналистика как поступок

чать: «воронки», ночные звонки и широкомасштабные, безрезультатные

<<

стр. 10
(всего 12)

СОДЕРЖАНИЕ

>>