стр. 1
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ СОЦИОЛОГИИ
СОЦИОЛОГИЯ В РОССИИ
ПОД РЕДАКЦИЕЙ В.А.ЯДОВА

ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ, ПЕРЕРАБОТАННОЕ И ДОПОЛНЕННОЕ

Рекомендовано Министерством общего
и профессионального образования Российской Федерации
в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений

Москва
Издательство Института социологии РАН
1998


Ответственный редактор: проф. В.А. Ядов
Составители: проф. З.Т. Голенкова, проф. В.А. Ядов
Рецензенты: проф. Л.Г. Ионин, проф. АТ. Здравомыслов

Авторский коллектив: Г.М. Андреева, В.Н. Амелин, Я.У. Астафьев, Г.С. Батыгин, И.В.Бестужев-Лада, Р.-Л. Винклер, А.А. Возьмитель, В.И. Гараджа, Я.И. Гилинский, З.Т. Голенкова, Л.А. Гордон, Ю.В. Гридчин, Т.А. Гурко, А.А. Дегтярев, Л.М. Дробижева, И.В. Журавлева, О.Д. Захарова, Е.А. Здравомыслова, Е.Д. Игитханян, В.Ж. Келле, А.А.Клецин, Э.В.Клопов, Л.Н. Коган, А.И. Кравченко, В.А. Мансуров, О.М. Маслова, В.Б. Ольшанский, В.Д. Патрушев, Е.С. Петренко, В.В. Радаев, Н.М. Римашевская, Л.Л. Рыбаковский, Р.В. Рывкина, В.В. Семенова, А.Ю. Согомонов, Ю.Н. Толстова, В.Н. Шубкин, В.В. Щербина, В.А. Ядов, О.Н. Яницкий.

Социология в России / Под ред. В.А. Ядова. -2-е изд., перераб. и дополн. С69 - М.: Издательство Института социологии РАН, 1998. - 696 с.

Источник получения электронной версии книги: http://socioworld.nm.ru/
ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие
Раздел первый. Становление и развитие дисциплины
Глава 1. Преемственность российской социологической традиции (Г.Батыгин)
Глава 2. Историко-социологическая проблематика (З.Голенкова,Ю.Гридчин)
Глава 3. Методология и методы (О.Маслова, Ю.Толстова)
Раздел второй. Проблемы социальной дифференциации
Глава 4. Социальная структура и стратификация (З.Голенкова, Е.Игитханян)
Глава 5. Социология молодежи (В.Семенова)
Глава 6. Социология города (О.Яницкий)
Глава 7. Социология села (Р.Рывкина)
Глава 8. Социология пола и тендерных отношений (Т.Гурко)
Глава 9. Этническая социология в СССР и постсоветской России (Л.Дробижева)
Раздел третий. Социальные проблемы экономики, производства, образования и науки
Глава 10. Социология труда и производства (А.Кравченко, В.Щербина)
Глава 11. Социология организаций: школы, направления и тенденции развития (В.Щербина)
Глава 12. Экономическая социология: современное состояние и перспективы развития (В.Радаев)
Глава 13. Социология образования (Я.Астафьев, В.Шубкин)
Глава 14. Социология науки (В.Келле, Р.-Л.Винклер)
Раздел четвертый. Духовная жизнь, культура, личность
Глава 15. Социология религии (В.Гараджа)
Глава 16. Исследования культуры в парадигме культурной коммуникации (Л.Коган)
Глава 17. Социология культуры: теоретический аспект (А.Согомонов)
Глава 18. Личность в российской социологии и психологии (В.Ольшанский)
Глава 19. Социальная психология (Г.Андреева).
Раздел пятый. Исследования населения: демографические процессы, семья, быт, досуг и условия жизни
Глава 20. Исследования демографических процессов и детерминации рождаемости (О.Захарова)
Глава 21. Социология семьи (А.Клецин)
Глава 22. Исследования миграции населения в России (Л.Рыбаковский)
Глава 23. Бюджеты времени различных социальных групп и территориальных общностей (В.Патрушев)
Глава 24. Социология быта, здоровья и образа жизни населения (Л.Гордон, А.Возьмитель, И.Журавлева, Э.Клопов, Н.Римашевская, В.Ядов)
Глава 25. Экологическая социология (О.Яницкий)
Раздел шестой. Социально-политические процессы, общественное мнение, социальный контроль
Глава 26. Социология политики: становление и современное (В.Амелин, А.Дегтярев)
Глава 27. Социология общественных движений - становление нового направления (Е.Здравомыслова)
Глава 28. Изучение общественного мнения (В.Мансуров, Е.Петренко)
Глава 29. Социология девиантного поведения и социального контроля (Я.Гилинский)
Глава 30. Социальное прогнозирование (И.Бестужев-Лада)
Глоссарий
Именной указатель
Предметный указатель
Об авторах

ПРЕДИСЛОВИЕ
Позиция редактора
Предлагаемая работа выполнена в жанре описания положения дисциплины ("State of the art"), что требует рассмотрения предыстории, равно как и формирования нынешнего состояния фактуальных знаний и методологии в данной области. Применительно к российской социологии такого рода повествование очень непросто, что связано с извечной проблемой российской интеллигенции: ее отношением к власти, как и с отношением властных структур ко всяческому инакомыслию.
Особенно нелегко определить некоторую взвешенную позицию в повествовании о советском периоде отечественной социологии. На эту тему имеется множество, в том числе и зарубежных, публикаций (см. литературу к гл. 1). Они позволяют выделить полярные взгляды и оценки1.
По критерию отношений между социологией и властью некоторые авторы склонны абсолютизировать "диссидентскую" роль советских социологов, тогда как другие преувеличивают "сервисные" функции и "тотальную" идеологизацию.
По критерию научной зрелости опять же - альтернативные позиции. Одни (включая и западных авторов) подчеркивают достаточно высокий методологический уровень исследований советского периода, тогда как другие акцентируют внимание на их теоретико-концептуальной слабости, что обесценивает, по их мнению, достижения в области методики и техники эмпирических исследований.
Третий критерий - акцент на мотивационную композицию социологического сообщества: "сервисная" ориентация, диссидентская и академически беспристрастная.
Я думаю, что все идеальные конструкции, как и должно быть, остаются лишь обозначениями полярных "кластеров" в некотором реальном и к тому же многомерном пространстве. Позиция редактора в этом самом деликатном вопросе состоит в следующем:
- надо различать субъективную интенцию исследователя и результат его работы, который подлежит оценке в иных категориях, не связанных с намерениями исследователя;
- не следует смешивать концептуализацию исследования и собственно фактуальное знание, полученное в итоге. Эмпирические данные (если они надежны) могут быть реинтерпретированы;
- в научном сообществе разумно выделять кристаллизующие звенья, т.е. направления, школы, исследователей, чьи работы выступали своего рода эталонами для воспроизводства, независимо от каких-либо внутри- или вненаучных обстоятельств.
Эти три принципа были путеводными в работе редактора. Но все же "совершенно объективную" картину советского периода отечественной социологии, да и настоящего ее состояния, мы гарантировать не можем и не имеем права. Будущие историки российской социологии, наверное, опишут ее более объективно: здесь необходимо уравновешенное отстранение, каковое сейчас невозможно.
Еще одно замечание о советском периоде отечественной социологии. Было бы противоестественным отделять развитие дисциплины в России от развития социологии в других республиках тогдашнего Союза. К тому же сообщество объединялось многочисленными исследовательскими секциями и исследовательскими комитетами Советской социологической ассоциации во всех ее республиканских отделениях.
Вклад социологов из многих республик в процесс становления социологии в России не может быть предан забвению, как, надеюсь, и участие российских коллег в развитии дисциплины в странах, как мы теперь говорим, "ближнего российского зарубежья".

Взаимоотношения между властью и социологией в России

Документированная история отечественной социологии должна быть понята в контексте бурных событий минувшего почти столетнего периода: ломки политических систем, социальных институтов, господствующей идеологии, самих экономических основ общества. Достаточно сказать, что до 1889 г. издание работ Огюста Конта тормозилось царской цензурой ввиду того, что его сочинения "разрушают господствующие верования". После революции 1905 г. наступило цензурное "послабление", хотя социология все еще воспринималась властями как оппозиционная наука. Первая социологическая кафедра была создана в Петербургском психоневрологическом институте незадолго до октябрьской революции 1917г. На фоне разрешенных царскими властями социальных обследований (выдающаяся роль принадлежала здесь земской статистике конца XIX - начала XX в.), поощряемых В.И. Лениным в первые годы советской власти, теоретическая социология начиная с 20-х гг. на долгие годы была втиснута в рамки марксистской идеологии. Советские обществоведы боролись с "буржуазной социологией", утверждая единственно верное понимание социально-исторического процесса. Гласность и разрушение преград для научного общения после 1985 г. привели к открытому противоборству различных теоретических и идеологических позиций в отечественной социологии. Сказалась давняя российская традиция - идейно-политическая ангажированность социальных исследователей.
Еще с 60-х гг. прошлого века дискуссии между западниками и славянофилами породили противостоящие течения в социологии: позитивистски ориентированное, организмическое, неокантианское против национально-религиозного. В наше время мы наблюдаем всплески этого давнего спора в виде стремления вернуть отечественную социологию в русло российской духовной традиции и стремления сомкнуть ее с развитием мировой науки.
Трудность написания объективной истории развития социологического знания в России заключается и в том, что многие авторы этой книги - живые свидетели и участники возрождения (можно сказать - второго рождения) социологии в конце 50-х - начале 60-х гг. Нелегко следовать веберовской позиции отказа от оценочных суждений в рассмотрении социальных феноменов. Единственное, что можно сделать, - предоставить каждому автору возможность выразить свой взгляд на прошлое и видение настоящего.
Из первой главы читатель узнает о том, что российская социологическая традиция не прерывалась, а в ряде других он обнаружит многоточия между 30-ми и 60-ми гг. - периодом, в течение которого какие бы то ни было социальные обследования в Советском Союзе либо не проводились, либо замалчивались.
Созданное усилиями Г.В. Осипова первое после длительного перерыва социологическое подразделение было санкционировано в Институте философии Академии наук СССР под несколько странным названием Отдела новых форм труда и быта. Как писал Б.А. Грушин, социологам предлагалось положение "членов Ученого совета при Чингиз-хане"; а другой основоположник советской социологии 60-х гг. В.Н. Шубкин любил повторять фразу: "Социология - зеркало общества, но советские руководители не желали смотреть в это зеркало".
Парадоксально, но и Г.С. Батыгин, и Б.А. Грушин вместе с В.Н. Шубкиным правы. Преемственность в отечественной социологии сохраняется в том, что касается глубокого общественного интереса к социально-философским проблемам и стремления официальных идеологов партии поддержать и утвердить в противоборстве с "буржуазной социологией" позиции марксизма как социальной теории. Вместе с тем несомненны и разрывы в преемственности научных традиций, нормального познавательного процесса общественной жизни с опорой на фактуальное знание: вследствие репрессий, запретов на публикации, ликвидации целых научных школ. Последующие поколения исследователей начинали свою работу как бы заново. Часто это оборачивалось полной неосведомленностью об истории российской социологии: имена выдающихся русских социологов не подлежали упоминанию из-за их антимарксизма или антибольшевизма. Поэтому социологи - "шестидесятники" в большинстве начинали с самообучения у западных авторов.
Состоялась ли российская социология? Закономерный вопрос. Социология есть в значительной мере осмысление обществом самого себя. Еще более жесткое утверждение: "Социология в той или иной стране возможна лишь при том условии, что - по меньшей мере - там предпринимаются попытки сформировать собственную фундаментальную теорию с учетом своего уникального социального опыта и признанных стандартов философии и методологии" [3, с. 11].
Давайте обратимся к мировой истории нашей дисциплины. Воспользуемся периодизацией, которую предложил Мартин Элброу [7, р. 6-12], совместив при этом этапы развития социологического знания и социологических сообществ. Эти этапы в концепции автора следующие: универсализм - национальные социологии - интернационализм - индигенизация (в приближенном переводе - обращение к исконным основам) - глобализация.
"Универсализм" - начальная фаза становления социологии как объективного знания об обществе и законах его развития (Конт. Спенсер), своеобразное подражание естественным наукам - физике, биологии - натуралистический образ.
Вторая фаза - "национальные социологии" - период формирования классических теорий прежде всего в европейских странах и в США. Совмещение национальных социологии с принципами универсализма, отмечает Элброу, порождает "концептуальный империализм", т.е. противоборство теоретических парадигм, связанных с национальными амбициями германской, французской, других школ, каждая из которых претендовала на безусловность адекватного анализа социальной реальности.
Другие авторы, обобщая дискуссии по проблемам социологической теории на XIII Всемирном социологическом конгрессе в Билефельде и после него, отмечают, что теоретическая социология, разрабатываемая в определенной национальной культуре, не может не испытывать воздействия национальной традиции. А.Гоулднер заметил, что "интеллектуальное культурное наследство накладывает отпечаток на теоретика задолго до того, как он становится теоретиком" [9, р. 34]. Как пишет Жак Коэнен-Хютер [8, р. 502-503], французская социология основательно связана с философской традицией, германская формировалась в дебатах с историками, британская - с экономистами, испытывая и до сих пор тяготение к решению экономико-политических проблем. Американская социология, особенно после Второй мировой войны, оказывала сильнейшее воздействие на мировую социологическую мысль в силу доминирующего экономико-политического положения США, распространения американской науки и культуры по всему западному миру и в других странах, проникая и за "железный занавес". В наше время возник термин "макдоналдизация" американской социологии: концентрация на решении социальных проблем с развитой технологией внедрения социального знания в регулирование социальных процессов.
Третьим этапом - "интернационализмом" - Элброу называет период первой половины нашего века: ответ социологических сообществ на раскол мира в двух мировых войнах. Противоборство политико-экономических систем, особенно после Второй мировой войны, выразилось в противостоянии марксистов и парсонсианцев.
Международная социологическая ассоциация инициировала диалог между сторонниками разных теоретических парадигм. Но в первую очередь - дискуссии между марксистами (и неомарксистами) и парсонсианцами (теорию Парсонса некоторые западные социологи именовали тогда Большой и Единственной). На всех послевоенных конгрессах марксисты (и советские социологи - наиболее активно) вступали в бескомпромиссные дискуссии со структурными функционалистами, упрекая последних в консервативных интенциях, недооценке роли субъективного фактора в социальном развитии. Западные неомарксисты в открытую обвиняли парсонсианцев в лояльности к буржуазному истеблишменту.
"Индигенизацией" Элброу обозначает следующий этап - попытки социологов преимущественно стран третьего мира создать в 70-е гг. собственные социологические концепции применительно к особым культурам этих стран. Анализ социальных проблем "глазами европейцев" оказался непродуктивным. Марксизм представлялся более адекватным, но в национальном облике китайского, африканского, латиноамериканского, северокорейского...
Нынешний период развития социологии Элброу характеризует как "глобализацию" в разных ее проявлениях: осознание перехода человеческой цивилизации в фазу общемирового социального пространства (т.е. расширение его границ за пределы отдельных обществ), заинтересованный дискурс (желание понять позицию представителя иной теоретико-социологической парадигмы) и объединение усилий мирового социологического сообщества в решении проблем всего человечества.
В основных чертах отечественная социология испытала фазы развития, описанные выше. Российские позитивисты, как и французские, исходили из принципа универсальности законов социального развития. Это убеждение разделял и П. Лавров, который к завершению своей научной деятельности стал основателем особой, русской субъективной школы. Наиболее яркие ее представители, наряду с Лавровым - Н. Михайловский и Н. Кареев пытались соотнести объективные закономерности социального бытия с желаемым идеалом справедливого общества Христианская социология и "Философия хозяйства" Сергея Булгакова, выдающееся сочинение Александра Чаянова "Крестьянское хозяйство", опубликованное в начале нашего века, - не что иное, как попытка найти философско-социологическое и экономическое объяснение особого уклада жизни. Если Вебер по праву признан выдающимся представителем немецкой социологии, а его "Протестантская этика и дух капитализма" - своего рода Социологическая Библия современных западноевропейских обществ, то крестьяноведение Чаянова и до сего дня не утратило эвристических потенций в понимании нашего общества и обрело свое второе рождение в постсоветской России (см. гл. 7). Высланный из страны Питирим Сорокин создал фундаментальную теорию социокультурных систем, основой которых полагал различия типов мировоззрения - чувственного, умозрительного и интуитивного.
Достаточно упоминания этих имен, чтобы убедиться в формировании собственно российской социологической школы, с ее стремлением совместить универсализм социального с национальной культурой.
Отечественная социология в советское время претерпела фазу "концептуального империализма" (непримиримого противоборства с "буржуазной социологией") и не избежала своеобразной "индигенизации", т.е. привязки теории Маркса к советскому обществу. Маркс был заменен марксизмом-ленинизмом. Деятельный социальный субъект представлялся исполнителем единой воли авангарда - рабочего класса, а точнее - его партии в лице центрального руководства. Для социологов, как и других обществоведов, в 60-е и первую половину 80-х гг. прямым указанием к разработке научных планов выступали теоретические новации, содержавшиеся в докладах к съездам коммунистической партии. Например, о вступлении СССР в стадию "развитого" и позже - "зрелого" социализма, о движении к социальной однородности общества, в начале перестройки - о "человеческом факторе".
Очень важным событием явилось выдвижение концепции трехуровневой структуры социологического знания: социально-философская общая теория (исторический материализм) - частные социологические теории - эмпирический базис. Опубликованная в центральном партийном журнале "Коммунист" (1972) Г. Глезерманом, В. Келле и Н. Пилипенко, эта концепция была активно поддержана многими ведущими социологами, а позднее данная формула была включена в преамбулу Устава Советской социологической ассоциации. Открывался путь к эмпирическим исследованиям в рамках частных теорий, опосредующих осмысление данных на общетеоретическом уровне. Вместе с тем в частных, "отраслевых" социологиях марксизм примечательным образом "совмещался" со структурным функционализмом, следовало лишь перевести на русский некоторые ключевые термины. Социальные страты и социальная мобильность конституировались в литературе под именем социальных слоев и социальных перемещений (см. гл. 4); идеология, духовная жизнь общества постепенно концептуализировались в исследованиях иерархии ценностей; воспитание советского человека мало-помалу становилось одним из факторов социализации личности.
В период брежневской стагнации структурный функционализм с его пафосом гомеостазиса представлялся, по-видимому, даже более приемлемым в качестве исследовательской парадигмы для социального планирования, управления организациями и вообще упреждения всяких дисфункциональностей, нежелательных (неконтролируемых) изменений. Работы Парсонса публикуются, выходит обширная книга "Современная социологическая теория" под редакцией Г. Беккера и А. Бескова - приверженцев структурного функционализма. В послесловии Д. Чеснокова к этой книге характерны заголовки разделов: "Бессилие буржуазной социологии решить вопрос о предмете социологии", "Отказ от законов общественного развития", "Идеалистический характер и связь с буржуазной политикой", "Фальсификация марксизма". "Буржуазные социологи, - писал Д. Чесноков, - по преимуществу занимаются "структурой", "организацией" и "конфигурацией"" [4, с. 838]. Эта критика, по существу, имела символический смысл, призванный дать идеологическую оценку. На деле же названная книга превратилась в учебное пособие по теоретической социологии для целого поколения советских социологов.
Следующий прорыв, открывающий путь к изучению социальной реальности - привлечение в социологическую литературу деидеологизированного концептуального аппарата системного анализа (тем более, что его, наряду с Берталанфи, освящал нобелевский авторитет Ильи Пригожина). Под эгидой этого нового "универсализма" Парсонс оказался уже вполне приемлем.
В годы застоя власти проводили политику удержания социологического сообщества в определенных рамках: в партийных верхах был принят термин "управляемый" и "неуправляемый" интеллигент. Открытое выступление Ю. Левады в 1969 г., в котором он достаточно прямолинейно ставил вопрос о двух парадигмах социологической теории - марксистской и структурно-функционалистской, привело к его остракизму, что, впрочем, сыграло свою положительную роль в просвещении диссидентствующей интеллигенции: изъятые цензурой лекции Левады распространялись "самиздатом".
Более осторожная (или более рациональная?) тактика других исследователей иногда приводила к результатам социально-практического свойства. Командно-административная система имела то преимущество, что ученый-социолог мог выступать прямым инициатором организованного социального действия. Рекомендации социологов партийному руководству по итогам исследований в 70-80-х гг. находили отражение в области социальной политики движения рабочей силы (исследования текучести рабочих кадров), в государственных новациях относительно высшего образования (отмена ценза для не имеющих производственного стажа), градостроительного планирования и целого ряда других социальных проблем: культуры, положения семьи, женщины, но особенно - в социальном осмыслении положения деревни.
Как только социолог попадал в категорию "неуправляемых", его исследования табуировались и сам он становился персоной, подлежащей внимательному наблюдению властей2. Помимо Ю.Левады, этой участи не избежали И. Кон (ученый с мировым именем, осмелившийся изучать сексуальное поведение и вообще принципиально "неуправляемый"); другой ленинградец - А. Алексеев, который ушел из академического института, чтобы выяснить в рабочей среде, ожидают ли люди перемен в общественно-политической жизни (он неоднократно подвергался приводам в КГБ); эмигрировавшие из страны В. Шляпентох (исследователь массовых коммуникаций и методологических проблем эмпирической социологии), Н. Новиков (серьезный исследователь Т. Парсонса) и др.
Последний спазм советского политико-идеологического контроля над социологическим свободомыслием пришелся на Т. Заславскую. В 1983 г. вместе с А.Аганбегяном она выступила на семинаре в Новосибирском академгородке с докладом "О совершенствовании производственных отношений социализма и задачах экономической социологии", главная идея которого состояла в утверждении необходимости радикальных социально-экономических перемен. Доклад попал на Запад, вызвал бурный интерес интеллигенции в стране. Это событие, по существу, ставило точку в истории советского периода отечественной социологии, за которым следует фаза ее развития в годы перестройки и гласности. Российская социология входит в глобальное научное сообщество и начинает осмысливать проблемы страны, освобождаясь от давления "единственно правильной и всеобъемлющей" теоретической парадигмы.
Отечественная социология, теперь институционализированная в системе академических социальных наук, находится в поисках ответа на извечные наши вопросы: Куда идет Россия? В чем состоит гражданская роль социолога?
Теоретический дискурс в социологии на пороге третьего тысячелетия сконцентрирован на проблеме взаимосвязей, противоречивого единства онтологического (= объектного) и субъектного в понимании социальных процессов. Именно в этой точке противополагается структурно-системная парадигма общества феноменологическому и культурологическому подходам. Именно эту проблему должна разрешить теоретическая социология на пороге будущего тысячелетия. В современной России мы являемся свидетелями и участниками дискуссий по тем же проблемам, каковыми сегодня озабочено мировое социологическое сообщество: Возможна ли универсальная социологическая теория? Как соотносятся многообразные теоретические парадигмы? Не является ли социологическое знание полипарадигмальным вследствие самой его природы - влияния социальных теорий на социальную жизнь [6]?
И вновь мы сталкиваемся с российской проблемой: власть и интеллигенция, власть и социология. Должна ли социология быть оппонентом любой власти и тем служить обществу или она призвана просвещать власть и этим отвечать на социальный вызов? Альтернатива чисто российская, ибо диктуется она ролью государства в общественной жизни. Дальнейшее развитие России в сторону демократии и гражданских структур лишает смысла эту дилемму.

Композиция книги и рефлексии редактора

Предлагаемая коллективная работа - далеко не полный обзор становления и развития российской - советской - постсоветской социологии, предпринятый в нескольких ракурсах.
Первый раздел посвящен общим проблемам предыстории и истории отечественной социологии, ее становлению как научной дисциплины.
Глава I вводит читателя в интеллектуальную атмосферу российской социальной мысли конца XIX - начала XX вв. Это особая интеллектуально-нравственная среда, в которой формировалась российская интеллигенция, убежденная в своей миссии служения обществу, верности идеям истины и справедливости. Социология в России не могла формироваться иначе как область социального знания, долженствующего указать "верный путь" обществу. Ее институционализация в рамках марксизма, что является центральной темой главы Г.Батыгина, была противоречивой. Социология признавалась в качестве инобытия социальной философии марксизма - исторического материализма, но долго не признавалась как академическая (т.е. допускающая альтернативные подходы) область социального знания.
Глава 2, написанная З.Голенковой и Ю.Гридчиным, посвящена историко-социологическим исследованиям в России, обращенным, прежде всего, к анализу различных теоретических направлений и школ в конце XIX - начале XX вв.; далее - историко-социологическим работам в русле марксизма и вплоть до нашего времени, когда наблюдается стремление осмыслить историю отечественной социологии в контексте мировой науки. Один из центральных вопросов, обсуждаемых в этой главе - дискуссии о предмете социологии, ее месте в системе социального знания, границах предметной области, ее связи с философией, идеологией и политикой.
Не менее заинтересованно обсуждался и в дореволюционные годы, и в дальнейшем вопрос о взаимоотношениях отечественной теоретической социологии с западными социологическими школами. И сегодня авторы историко-социологических исследований (в том числе и авторы данной главы) возвращаются к этой проблеме, анализируя вклад российских социологов в развитие социологического знания.
В 3-й главе авторы рассматривают развитие методологии и методов исследований во взаимосвязи с соответствующими теоретическими ориентациями. О.Маслова подчеркивает, что интерес к методологии активизируется в определенные периоды, а именно: при обострении потребности научного сообщества в самоидентификации, в случае неадекватных исследовательских результатов и в периоды глубоких социальных кризисов. Если в первой главе речь идет о том, как социология инкорпорируется в систему социального знания, то здесь мы имеем дело преимущественно с саморефлексией научного сообщества на разных стадиях того же процесса.
В специальном параграфе, посвященном развитию математических методов, отмечается, что до революции 1917 г. русские статистики (например, Чупров) работали на вполне мировом уровне, тогда как с конца 50-х гг. советским социологам пришлось усиленно осваивать зарубежную литературу, ибо тридцатилетний отрыв не мог не сказаться на состоянии этого направления в методологии анализа данных. Помимо этого, длительная борьба с "буржуазной" кибернетикой затормозила развитие компьютерной инженерии, и только теперь мы можем говорить о более или менее приемлемом оснащении исследователей современными компьютерами и программами. Многие из описываемых Ю.Толстовой достижений отечественных авторов в области математических методов были их собственными изобретениями, включая и программное обеспечение для советских ЭВМ, и разработки детерминационного анализа, математического моделирования и др.
Раздел второй, посвященный социальной дифференциации, включает проблематику, имеющую давнюю отечественную традицию, и новую. Последняя относится к становлению этнической и особенно - тендерной социологии.
В главе 4 (З. Голенкова и Е. Игитханян), посвященной изучению социальной структуры, читатель обнаружит сведения о том, как происходила трансформация марксистского классового подхода в проблематике социального расслоения к стратификационной парадигме, а в последние годы - к исследованиям социального неравенства в концептуальных рамках феноменологических подходов (в особенности - Бурдье и его идеи противоборства групп, обладающих различным символическим капиталом).
Здесь особенно важны разделы, посвященные изучению современного российского общества с несложившейся, достаточно неустойчивой, аморфной социальной структурой, в которой лишь обозначаются реальные стратообразующие критерии. Было бы сильным упрощением сводить критериальный фактор исключительно к имущественному положению или отношению к собственности. Немалую роль играют и такие социальные ресурсы, как вхождение во властные структуры, неформальные взаимосвязи, компетентность в современных, необходимых в постсоветском обществе знаниях, традиционные связи с деревней и сельским хозяйством, региональные различия, даже этнонациональный статус лиц, не принадлежащих к так называемой титульной нации в данной республике.
Глава 5, написанная В.Семеновой, посвящена социологии молодежи, каковая хотя и приобрела самостоятельный статус, но оставалась пограничной областью социологических исследований, тесно связанной с социологией образования (гл. 13) и исследованиями социальной структуры. В.Н. Шубкин, работавший в проблематике социологии молодежи и образования, по существу, изучал процессы социальной стратификации и социальной мобильности.
Главы 6 и 7 - о социологии города и социологии села, - которые отсутствовали в пробном издании этой книги (1996 г.), описывают принципиально разные подходы советской идеологической доктрины к селу и сельскому крестьянскому хозяйству, каковое следовало преобразовать в коллективно-колхозное, а образ жизни селян "подтянуть" к условиям индустриального города. Город представлялся символом социально-экономического и культурно-политического прогресса; отсталое русское село выступало тормозом в развитии "зрелого социализма".
Как отмечает Р.Рывкина, именно исследования села обнаруживала реальные социально-групповые ("внутриклассовые") различия в большей мере, чем изучение городского населения. Они существенно подрывали официальный тезис о сближении города и деревни. По сути, работы новосибирской социологической школы Т.Заславской и экономистов во главе с А.Аганбегяном подготовили аналитическую почву для реформ периода "перестройки".
В социологии города наблюдалась резкая трансформация коммунистических проектов в сторону рационального анализа реальных социальных проблем урбанистики, о чем пишет лидер этого направления 60-70-х гг. О.Яницкий.
Глава 8 - о социологии пола и тендерной социологии (Т.Гурко) - повествует о том, что исследование социального положения женщины в Советском Союзе было одним из ведущих в рамках общей идеи достижения социального равенства полов. Что же касается тендерной парадигмы, возникшей в послевоенные годы в западной социологии, то это направление в современной России только еще разворачивается в полную силу, сохраняя немало традиционных связей с предшествующим периодом и акцент на собственно женскую проблематику.
Глава 9 - об этносоциологии, - написанная одним из видных представителей этого направления Л. Дробижевой, повествует о социальной дифференциации этносов в советской и постсоветской России, хотя официальная советская идеология утверждала полное социальное равенство народов и наций. В этнонациональной проблематике социологи содействовали переосмыслению общей теоретической парадигмы этой предметной области. В основном их работы привели к тому, что этнология выделилась в особую область, отпочковавшись от историко-культурного "древа" этнографии. Усилиями социологов Ю Арутюняна, автора главы и этнолога В.Тишкова этнология как область изучения современных (не только "примитивных") этносов и народов утверждается как крайне важное направление. Социологам предстоит отвечать на нелегкий вопрос: какова же роль социокультурных традиций в реформирующемся обществе?
Третий раздел, посвященный исследованиям в области труда, производства, институтов образования и науки, описывает одну из наиболее развитых предметных областей отечественной социологии. В дореволюционный период эта проблематика была сосредоточена вокруг дискуссий о русской сельской общине и "рабочем вопросе". Решающую роль сыграла работа В.Ленина "О развитии капитализма в России". Ленин эмпирически обосновал (опираясь на данные земской статистики) вывод о становлении капиталистического уклада и пришел к заключению о неизбежности пролетарской революции.
Поскольку базисные (социально-экономические) отношения в марксистско-ленинском понимании играют безусловно доминирующую роль в общественном развитии, именно социология труда и производства (глава 10, написанная А.Кравченко при участии В.Щербины) получила наилучшие возможности для развития после тридцатилетнего перерыва - после того, как в 20-30-е гг. были репрессированы выдающиеся социоэкономисты и теоретики производственной организации - А. Богданов, А.Гастев, П.Керженцев и многие другие.
"Шестидесятники" в социологии труда и производства вынуждены были ориентироваться скорее на работы американских социологов в рамках этой проблематики, нежели на отечественную традицию, созданную усилиями талантливых "врагов народа".
В советской социологии труда и производства во весь голос прозвучало утверждение о личности человека, его человеческих потребностях, мотивах отношения к труду, короче - о собственно человеческом факторе экономики. Академические исследования этого направления переросли рамки лабораторий и кафедр и послужили "пульсаром" создания многочисленных социологических служб на предприятиях и в отраслях производства. Работник неожиданно предстал не в качестве "рабочей силы", но как субъект чувствующий, страждущий и требующий должных условий самореализации.
Непосредственно причастный к этому направлению, вспоминаю примечательный эпизод (1967 г.), когда в разговоре с директором крупного предприятия, где мы намеревались провести повторное обследование, услышал такую фразу: "Что вы, социологи, можете нам сказать нового? Понятно, что рабочий не придаток машины, а человек. У нас есть социолого-психологическая лаборатория. Мы все это прослеживаем, беседуем с увольняющимися, ведем учет претензий. Даже мастеров подбираем по вашим тестам... Что вы еще хотите?" О повторном исследовании мы, конечно, договорились. Но я почувствовал невероятную гордость за наше сообщество социологов, которое сумело преобразовать выпускника инженерного вуза, технократа в специалиста иной формации.
Заводские социологи сыграли неоценимую гражданскую роль в повышении социального статуса социологии (и социальной психологии, с представителями которой они работали содружественно).
В главе 11 (В.Щербина) показано, как это сообщество, объединенное в особую секцию Советской социологической ассоциации, постепенно эволюционировало и, возможно, наиболее органично входит в рыночную экономику, будучи подготовлено и к управленческому консультированию, и к решению конкретных проблем трудовых конфликтов в современных условиях.
В.Радаев - представитель нового поколения российских социологов, в главе 12, посвященной экономической социологии, формулирует исследовательскую программу этой дисциплины. Ее предпосылки многообразны, но сам предмет в современном его понимании пока еще находится в стадии становления. Генеральный вопрос: может ли классический "экономический человек" Вебера иметь русскую фамилию? Как скажутся наши российско-советские традиции на экономическом поведении всех рыночных агентов (начиная с предпринимателя), как скоро "новые русские" будут признаны в обществе собственно предпринимателями, деловыми людьми, а не своекорыстными выскочками? Исследовательская программа Радаева заслуживает внимательного изучения и студентами, и зрелыми исследователями в этой области. Тут есть над чем размышлять.
Глава 13 - о социологии образования (А. Астафьев и В. Шубкин) - включена в данный раздел потому, что в советской системе образование рассматривалось преимущественно в двух планах: во-первых, как инструмент социализации и, во-вторых, как институт подготовки подрастающего поколения к полезному общественному труду. Один из авторов главы, инициировавший это направление, изначально "диссидентствовал", так как в качестве основной гипотезы рассматривал систему образования в ее латентной функции - "воспроизводства и легитимации" социального неравенства в социально однородном обществе. Описываемые в этом разделе исследования свидетельствуют о двух интенционально различных тенденциях в отечественной социологии. Одна (В. Шубкин и его коллеги) преследовала цель понять, в каком обществе мы живем; другая (А. Овсянников) была ориентирована на "инженерный" эффект, т.е. внедрение социального знания в практику разработки общегосударственной политики среднего и особенно высшего образования. В этой главе читатель обнаружит пафос фундаментальной социологии советского периода (в той мере, в какой она могла быть относительно деидеологизированной) и пафос прикладной социологии, стремящейся продвинуть советский социализм к социализму "с человеческим лицом", т.е. с признанием суверенности человеческих прав, созданием условий для свободного развития личности.
Глава 14 - о социологии науки (В. Келле при участии Р. Винклер) - органичная часть данного раздела, ибо наука в марксистской парадигме - производительная сила и потому рассматривалась как институт производства знания (отсюда большое внимание проблемам организации науки). Социология науки формировалась в рамках особой дисциплины, которая в СССР получила название "науковедение". Здесь следует заметить, что отечественные исследователи - экономисты, социологи, психологи, ученые-естествоиспытатели - реализовали проект английского ученого Джона Бернала, выдвинувшего идею создания "науки о науке". Сейчас, впрочем, науковедение распалось на дисциплинарные области, в числе которых - собственно социология науки. Авторы описывают сегодняшнее состояние науки в условиях развития рыночных отношений. Новая для постсоветской России ситуация, с одной стороны, стимулирует таланты (грантовая система), с другой - ставит фундаментальную науку в положение падчерицы "спекулятивного рынка", не обеспокоенного будущим отечества в третьем тысячелетии, когда наука действительно становится ведущей производительной силой и формирует конкурентоспособный капитал общества и государства.
Раздел четвертый посвящен не столько социальным институтам и социальным структурам, сколько субъектной составляющей социальных процессов.
В российской социологии конца XIX - начала XX вв., как и в западной, общество рассматривается доминирующим над личностью. Но если в западной традиции, начиная с Э.Дюркгейма, общество ассоциировалось с культурой, то в России оно ассоциировалось с государством. В марксизме культура представляется надстройкой над экономическим базисом, а личность - продуктом социально-экономических отношений. Субъект исторического процесса в теории Маркса - массы, организованные социальные классы прежде всего. Концепция субъектно-личностной составляющей социальных взаимоотношений проникала в советскую социологию из пограничной области - психологии и социальной психологии
Глава 15 в этом разделе - "Социология религии" (В. Гараджа) - повествует о драматических взаимоотношениях между внутренним миром человека и духовным, надындивидуальным миром. В российской истории эта проблема остается неразрешенной, ибо церковь со времен Петра Великого была опорой государства, а после Октябрьской революции - его институционализированным врагом. Социология религии в советском обществе утверждала враждебность религии и церкви социальному прогрессу.
Парадокс новой демократии в современной России состоит в том, что первая глава Российской Конституции утверждает права человека, а все существующие социальные институты, кроме православной церкви и других церквей, по-прежнему остаются антиличностно направленными (или державность, или национальные приоритеты, или приоритеты корпораций). Духовность как символ индивидуальной свободы и высшей нравственности остается не более чем культурно-историческим символом загадочной русской души. В реальной социальной жизни человек постоянно сталкивается с жестким государством в лице чиновников и малопонятных законов. Этим во многом и объясняется анализируемая в данной главе динамика "религиозного поведения", отношения россиян к религии и церкви. Сегодня церковь - единственный социальный институт, пользующийся относительно высоким престижем, ибо гражданские институты не сформированы, государственные и экономические - дисфункциональны, и даже политики (многие из которых - заведомые атеисты) прибегают к авторитету церкви ради того, чтобы символизировать солидарность с российской культурой и народом.
Казалось бы, исследования в области социологии культуры должны пробить брешь в противостоянии между безличной системой и частным индивидом. И действительно, исследования в этой области существенно (а возможно, и радикально) такую функцию выполняли. Л.Коган - патриарх советской социологии культуры (глава 16) - ставит вопрос: каков же предмет этой области?3 Культура пронизывает решительно все социальные отношения и является важнейшим компонентом любой человеческой деятельности. Социология культуры, как она сложилась после паузы, вслед за разгромом пролеткультовцев - вульгарных марксистов в культуре-ведении, возродилась в годы "хрущевской оттепели" преимущественно как изучение социальных институтов культуры в парадигме культурной коммуникации (кто производит культурный "продукт", по каким каналам он распространяется, как он воспринимается населением).
Мы узнаем, что "потребитель" культуры - субъект, не просто "реципиент" культурной коммуникации. Мы находим, что советские социологи культуры (кстати, вполне сплоченное профессиональное сообщество из многих регионов бывшего СССР, где балтийцы, украинцы и белорусы играли немаловажную роль) установили явное несоответствие между официальной доктриной о культурном процветании в "самой читающей стране мира" и реальностью, в которой обнаружились и различия типологических групп потребителей продуктов культуры, и "андерграунд" (поклонники Высоцкого и других народных бардов), и телеманы-обыватели, и культурная элита либерально-демократического направления, систематически обращавшаяся к "самиздату". Этот срез социокультурных исследований остается нетленным свидетельством реалий культурных практик того времени.
Вместе с тем редактор должен был решить вопрос: каково будущее отечественной социологии культуры? Вписывается ли данная "субдисциплина" в современное направление ее предметной области, как она складывается в мировой социологии? А.Согомонов в главе 17 - о теоретической парадигме социологии культуры - обсуждает именно эту проблему Современная социология культуры дистанцируется от системно-структурной парадигмы и заявляет права на культурную интерпретацию социальных процессов. Ее самая сильная сторона - стремление осмыслить социоисторические процессы в контексте особых культур. В нашем повествовании это проблема русского национального характера, "советского простого человека" и человека постсоветского.
Каков вклад этих культурно-исторических факторов в социально-исторический процесс, если идея естественно-исторического процесса представляется сегодня сомнительной? П. Штомпка пишет вслед за К.Поппером, что прогресс астрономии не влияет на движение планет, тогда как социальные теории - социальные идеи влияют вполне определенно [5]. Социокультурная парадигма интерпретации социальных изменений, к формированию которой причастен и россиянин Сорокин, имеет достойное будущее. Эта концепция вписывается в новые направления социологической теории, называемые иногда активистскими, иногда деятельностными, но по сути своей акцентирующими роль социального субъекта, личности в той же мере, как и групповых общностей.
Понятно, что в советской социологии субъектно-личностная детерминанта социальных процессов могла быть исследуема не иначе как в парадигме К. Маркса: "личность есть ансамбль общественных отношений". Эта глубокая мысль была низведена в "Кратком курсе истории ВКП(б)" Сталина и в работах официальных теоретиков, развивавших его идеи, до вульгарного утверждения о жесткой зависимости человеческого субъекта от социально-экономических условий его деятельности.
В этом идеологическом контексте исследования в области социологии личности (им посвящена глава 18, написанная В.Ольшанским) и тесно связанной с этой проблематикой социальной психологии (глава 19 - Г.Андреевой) имели особое значение. Они провоцировали внимание социологов других "отраслевых" направлений к активной роли индивидуального субъекта, в годы начала перестройки обозначенного в официальной терминологии "человеческим фактором". Будучи пограничными с социологией, исследования психологов в меньшей мере испытывали давление идеологического контроля (избежать его было невозможно и в этой области) и предлагали разные теоретические подходы, различные парадигмы, что создавало в рамках "теорий среднего уровня" почву для формирования теоретического плюрализма и в социологии, без чего ни одна наука развиваться не может.
Социопсихологи и социологи, избравшие своей предметной областью проблематику личности (И Кон должен быть здесь назван как пионер в советской социологии личности) и межличностных отношений, как и всю гамму потребностно-мотивационных импульсов социальной динамики, сыграли неоценимую роль в истории отечественной социологии. Они, наряду с исследователями общественного мнения, экономсоциологами (т.е. теми, кто акцентировал роль человека как субъекта экономики - Т. Заславская и ее школа), теми, кто выделял в качестве важнейшей социологической категории "интерес" (А.Здравомыслов), и даже осмеливался говорить о социологии политики (А. Галкин, Ф. Бурлацкий), имея в виду различия социальных интересов, - эта когорта советских социологов выдвинула на первый план субъекта, деятеля. Каким-то непонятным образом один из наших коллег Н.Лапин был удостоен Государственной премии за работу, посвященную молодому Марксу. В своей книге он объяснял "фундаментальным марксистам", что Маркс не только утверждает теорию естественно-исторического процесса, но придает решающее значение субъектам этого процесса.
Пятый раздел - о проблематике "народонаселения" и образа жизни, повседневного быта и досуга человека.
Эта проблематика имеет славную историю в дореволюционной России благодаря земским статистикам, подвижничеству народников, традициям русской интеллигенции, не только просвещавшей, но изучавшей народный быт, образ жизни и мировосприятие.
О. Захарова в главе 20 анализирует демографические процессы и особенно детерминанты воспроизводства населения. Эта глава повествует о бурных теоретических дискуссиях по проблеме воспроизводства населения и оставляет читателя перед вопросом: а что в будущем? Демографические модели, как и социологические, демонстрируют трудный поиск, выбор между натуралистической и социокультурной версиями общественного развития. В этом пункте социальная демография смыкается с социальной теорией.
В главе 21 - о социологии семьи - А. Клецин, так же, как и многие из авторов нового поколения отечественной социологии, довольно критически описывает "свою" проблемную область. Рассматривая различные теории, автор заключает, что семья в современной России уже не вполне соотносится с ее патриархальным образом и приближается к либеральной модели семейных отношений, о чем свидетельствует теоретическая концепция С. Голода, каковая нуждается в дополнительной репрезентативной проверке представительными эмпирическими данными.
Л.Рыбаковский в главе 22 рассматривает проблемы миграции населения. Автор, возможно, в чем-то субъективен, утверждая, что распад СССР нарушил естественно-исторический процесс миграции. Но его позиция вполне оправдана: она направлена против политического диктата в отношении культурно-демографических тенденций, каковые могут возобладать, хотя это остается вопросом будущего устройства России и СНГ.
Глава 23 - об изучении бюджетов времени - возвращает нас к отечественной традиции. Несгибаемый сторонник фактуального знания Григорий Пруденский в самые трудные для проведения эмпирических исследований годы организовывал изучение повседневного расходования суточного бюджета времени граждан. Автор главы, Василий Патрушев - его ученик и достойный последователь - создал уникальный банк эмпирических данных о распределении времени различными группами населения СССР, и России в особенности. Более того, методика самофотографии бюджетов суточного времени, предложенная Г.Пруденским, была взята за основу для единственного в эпоху "железного занавеса" международного исследования (руководитель - А.Салаи), которое и сегодня является документальным свидетельством повседневного образа жизни народов, разделенных политико-идеологическими границами.
Глава 24, написанная коллективом авторов (Л.Гордон, А.Возьмитель, И.Журавлева, Э.Клопов, Н.Римашевская), - продолжение бытописания образа жизни россиян. Здесь показано, как развитие исследований бюджетов времени переросло в изучение типологических структур повседневного быта и качества жизни. Самое ценное, что было получено в исследованиях быта и образа жизни советских людей, - это явные свидетельства социальной неоднородности. Наличие разнообразных моделей и ведения семейного хозяйства, и стилей жизни. Начатый усилиями экономистов и социологов уникальный проект "Таганрог" вот уже более 30-ти лет остается важным источником знаний в этой области. Последние исследования по этому проекту, выполненные под руководством Н.Римашевской, фиксируют драматические изменения в быту, доходах, маргинализацию социального статуса большинства российских семей, поляризацию населения на малую долю богатых или состоятельных и подавляющую массу, претерпевающую нисходящую мобильность. Эти данные следует рассматривать и в контексте социально-структурных изменений, описываемых в главе 4.
Заслуживают внимания исследования здоровья населения, каковые свидетельствуют о крайне низкой его самоценности в восприятии российских граждан, об инструментальном отношении к своему здоровью, которое важно в основном для чего-то еще более важного: существенно иной тип культуры в сравнении с индивидуалистической доминантой на Западе.
Раздел завершает глава 25, посвященная экологической социологии О. Яницкий затрагивает также новую для отечественной социологии проблему массовых движений. Понятно, что само направление могло возникнуть не раньше, чем появился его предмет - социальные движения. Надо заметить, что, помимо движения "зеленых", российские социологи (например, Л.Гордон, Э.Клопов, В.Костюшев и др.) интенсивно исследуют проблемы рабочего и профсоюзного движения. Как показано в других разделах этой книги, изучаются женское (глава 8) и национальные (глава 9) движения. Специально проблематике общественных движений посвящена глава 27 в следующем разделе.
Последний, шестой раздел посвящен проблемам политической социологии и некоторым другим, связанным с общественно-политической жизнью общества.
Собственно политическая социология (глава 26, написанная В.Амелиным и А.Дегтяревым), как и социология массовых социальных движений (глава 27 Е.Здравомысловой), формируется лишь в годы перестройки. Авторы данных глав анализируют относительно краткую, но богатую содержательным материалом историю политической жизни в трансформирующемся российском обществе
В отличие от политической социологии исследования общественного мнения имеют довольно продолжительную историю, они были предприняты после перерыва с 20-х гг. уже в середине 60-х. В.Мансуров и Е.Петренко в главе 28 показывают, что до Октябрьской революции существовали некоторые предпосылки таких исследований (например, опросы читательской аудитории), в 30- 50-е гг. какие-либо опросы населения не допускались. Сбор информации о "настроениях трудящихся" был прерогативой КГБ и партийных органов. В наше время изучение общественного мнения стало одним из наиболее распространенных и широко разветвленных направлений, а в массовом сознании социологию все еще отождествляют именно с этой ее тематикой.
Глава 29 рассматривает широкую проблематику исследований многообразных форм девиантного поведения. Как и другие главы, она структурирована в исторической хронологии, но вместе с тем и дооктябрьский период, и последующие имеют подразделы, посвященные анализу различных форм девиации: пьянству и алкоголизму, преступности, самоубийствам, проституции и др. Я.Гилинский показывает, что в проблематике девиантного поведения отечественная социология имела богатейшую традицию и потому потерпела, возможно, наиболее существенный ущерб с началом массовых репрессий в 30-е гг. и вплоть до конца 60-х гг., когда эти исследования либо были прекращены, либо их результаты не публиковались. В официальной идеологии преступность рассматривалась по формуле "пережитков капитализма", пьянство было предметом борьбы, проституции как бы не существовало. Возобновление исследований по этой проблематике в 60-е гг. было стремительным и в академическом их аспекте, и в прикладном.
Завершающая, 30-я глава (И.Бестужев-Лада) посвящена социальному прогнозированию. Здесь рассматриваются преимущественно теоретико-методологические проблемы. Вместе с тем в ее заключительной части читатель ознакомится и с некоторыми проблемами альтернативного видения будущего России в новом глобальном пространстве. Главные вопросы, обсуждаемые сегодня, - каким может быть путь России, если учесть, что предшествующие два тысячелетия не могли не оставить следа в особенностях культуры и менталитета народа.

Что остается за пределами этой работы

На страницах книги читатель найдет имена выдающихся социальных мыслителей и исследователей, без трудов которых нельзя представить тернистый путь развития общественной мысли в России. Работы русских мыслителей прошлого и начала нашего века, глубоко озабоченных поиском ответов на вопрос об истинно справедливом и процветающем обществе, о сохранении народных традиций и в то же время модернизации сдерживающих социальный прогресс структур; исследования социологов, психологов, демографов, этнологов, социальных статистиков в первые годы советской власти, в тяжелейших условиях сталинского периода оставили нам в наследство не только свидетельства о реальной жизни самых разных слоев населения, но в не меньшей мере - нравственный урок самоотверженного служения науке.
В ряду тех, кому российская социология обязана своим возрождением в конце 50-х и начале 60-х гг., мы должны назвать имена ушедших, каждый из которых оставил многочисленных учеников, работающих и в России, и в странах "ближнего зарубежья". Это Ю.Замошкин, И.Блауберг, Е.Кузьмин, В.Квачахия, В.Подмарков, С.Плотников, А.Румянцев, Ф.Филиппов, А Харчев, Б.Урлакис, другие наши коллеги и товарищи.
Эта книга не дает полного представления о состоянии российской социологии и ее прошлом. Некоторые исследовательские направления, которые были представлены в секциях Советской социологической ассоциации 70-80-х гг., в данной работе не рассматриваются. Это социология спорта (Н.Валентинова), социология армии (Ю Дерюгин, Л.Егоров), социолингвистика. Помимо них, были также исследования особых, собственно советских феноменов, например, социалистического соревнования, партийной и комсомольской работы, школ рабочей молодежи и пионерских организаций.
Сохранились некоторые архивы первичной информации, банки данных, которые в настоящее время усилиями энтузиастов приводятся в состояние, делающее эту информацию доступной для вторичного анализа.
Будем надеяться, что вскоре появятся работы, которые позволят более полно представить и историю социологии в России, и историю социологического сообщества, дадут возможность лучше понять и само общество, сегодня существенно уже иное, но сохраняющее немало "родимых пятен" советского прошлого.
В книге не затрагиваются некоторые новые направления, активно развивающиеся в последние годы: конфликтология, социология права и правосознания, исследования катастроф, беженцев, бродяжничества и нищенства, бюрократии и бизнеса.
Книга о социологии в России дает лишь возможность прикоснуться к предмету, исключительно богатому исследовательской тематикой и животрепещущими проблемами общества, которое претерпевает радикальные социальные перемены.

Выражения благодарности

Коллектив авторов, среди которых многие (если не все) являются опытными преподавателями, рассматривает эту книгу и в качестве учебного пособия по общему курсу социологии, отраслевым социологическим дисциплинам, а также, конечно, по курсу истории отечественной социологии. В каждой главе в списке использованной литературы выделены работы, рекомендуемые для более основательного знакомства с данным направлением исследований.
Авторы выражают сердечную признательность тем многочисленным читателям пробного издания книги, которые высказали замечания и немало полезных предложений по содержанию и структуре работы. Многие из этих советов нам удалось реализовать, но, конечно, кое-что осталось незавершенным.
Эта работа не могла бы осуществиться без интенсивной поддержки пробного издания книги (1996 г.) Московским научным фондом (ныне Российский общественный научный фонд) и стимулирующего воздействия Международного экспертного Совета этого Фонда и его председателя А.Кортунова. Настоящее исправленное и расширенное издание осуществлено с помощью гранта фонда "Институт "Открытое общество"", которому авторы выражают глубокую признательность.
Авторский коллектив благодарит всех, кто взял на себя техническую подготовку издания: А.Кабыщу, В.Сычеву, М.Тульчинского, принявших на себя труд по составлению указателей и глоссария к книге, С.Куимова - директора издательства "На Воробьевых", который активно содействовал выходу в свет пробного издания этой книги, И.Шумову - руководителя редакционно-издательского отдела Института социологии РАН и его сотрудников - Н.Абанину, О.Амелькину, И.Артюхову, О.Афанасьеву, А.Вайсман, Е.Клемышеву, Т.Сорокину, а также М. Голоурную, Ю. Елисееву, Р. Мирохину, В. Назарова, Н. Новикову, Н. Синицкую. Мы глубоко благодарны директору издательства Института социологии В.И. Шишкину и его коллективу.
Редактор выражает свою признательность З. Зариповой, Л. Кузнецовой, И. Никитиной за большую организационную и техническую помощь в подготовке рукописи.

В. ЯДОВ

Литература

1. Российская социологическая традиция 60-х годов и современность: Материалы симпозиума / Под ред. В.А. Ядова М.: Наука, 1994.
2. Социология и власть: Документы 1953-1968 / Под. ред. П.Н. Москвичева М.: Academia, 1997. Сборник 1.
3. Филиппов А.Ф.О понятии "теоретическая социология" // Социологический журнал. 1997, № 1/2.
4. Чесноков Д.И. Исторический материализм и современная буржуазная социология: Послесловие // Беккер Г., Басков А. Современная социологическая теория в ее преемственности и изменении / Пер. с англ. В.Карзинкина и Ю.Семенова под ред. Д.И.Чеснокова. М.: Иностранная литература, 1961.
5. Штомпка П. Социология социальных изменений / Пер. с англ. А.С. Дмитриева под ред. В.А.Ядова. М.: Аспект-пресс, 1996. С. 9.
6. Ядов В.А. Два рассуждения о теоретических предпочтениях // Социологический журнал. 1995, № 2; Руткевич М.Н. О диалектике и эклектике в теоретической социологии; Ядов В.А. Ответ уважаемому оппоненту // Социологический журнал. 1996, № 1-2.
7. Albrow M. Introduction // Globalization, Knowledge and Society / Ed. by M.Albrow and E.King. London: Sage Publications, 1990.
8. Coenen-HutherJ. Sociology between Universalism and Diversity: some Remarks on the Alexander-Munch debate // Swiss Journal of Sociology. Vol. 22, 1966. P. 502-503.
9. Gouldner A. The Coming Crisis of Western Sociology. London: Heinemann, 1972.

Раздел первый. Становление и развитие дисциплины
Глава 1. Преемственность российской социологической традиции (Г.Батыгин)
§ 1. Историографическая концепция

В современной историографии общественной мысли утверждается взгляд на российскую социологию как науку, противостоявшую официальной марксистской идеологии и политическому режиму. Это справедливо в той степени, в какой противостоят наука и идеология. В данном случае речь идет о том, что социология была чужеродным элементом в корпусе советского марксизма. Самым радикальным выражением такого подхода является свидетельство, что социология в СССР была до определенного времени запрещенной, "репрессированной" наукой, примерно такой же, как генетика и кибернетика, и даже само слово "социология" нельзя было произносить громко. Эта точка зрения имеет теоретическое обоснование - постулат о невозможности существования науки об обществе в несвободном обществе: поскольку марксизм-ленинизм несовместим с идеей научного социального познания, тоталитарная власть должна ничего не знать о реальной общественной ситуации [64, с. 97, 100].
Соответствующим образом выстраивается и историческая периодизация взлетов и падений социологической науки в России. Предполагается, что развитая социологическая традиция, существовавшая до октябрьского переворота 1917 г., была прервана большевистской властью. Уничтожение научной социологии условно датируется 1922 г., когда были высланы за границу выдающиеся российские ученые, в том числе П.А.Сорокин, Н.А.Бердяев, С.Л.Франк, П.Б.Струве и др. В 1920-е гг. социологическая работа еще продолжалась, но затем социология была объявлена буржуазной лженаукой, не только не совместимой с марксизмом, но враждебной ему [20, с. 53]. Отсюда следует вывод, что до конца 1950-х гг. социология фактически прекратила существование. Ее ренессанс начался в период либеральных хрущевских преобразований и закончился в 1972 г. "разгромом" Института конкретных социальных исследований АН СССР. После этого начался новый период - "век серости" [69]. Такова историографическая схема, доминирующая в обсуждении судеб российской социологии. "Хорошая" социология противостояла "плохой" идеологии - как любое черно-белое изображение истории идей, эта схема вытекает из предубеждений. Вероятно, главное из них - неприятие советского марксизма, который в течение долгого времени препятствовал свободомыслию в России Даже если это так, отсюда не следует, что социология в силу своего научного характера являла альтернативу официальной доктрине вообще и историческому материализму в частности. Кроме того, нет убедительных оснований отказывать историческому материализму - теории, обладающей исключительно мощным эвристическим потенциалом, - в праве занимать место в числе ведущих социологических доктрин XIX-XX столетий.
Советская версия марксизма лишь кажется непроницаемой и монолитной. Действительно, может возникнуть впечатление, что научная мысль здесь застыла в оцепенении. Однако даже в самые мрачные времена в общественных науках не прекращалось то, что в рассказах об ученых называют "творческим горением". (Чего стоит, например, творческая судьба З.Я. Белецкого - одной из самых неординарных, но забытых фигур в марксизме сталинского периода, автора экзотической леворадикальной версии социологии знания [7].) За идеологическими штампами, переполнявшими публикации по общественным наукам, довольно трудно угадать проблеск мысли. Здесь приходится читать между строк. Поэтому лучше писать историю социологических идей как историю людей. Тогда можно увидеть, что марксистская общественная мысль соединяет в себе унаследованную от диалектики величайшую изощренность в построении риторических и мыслительных фигур, глубоко закодированный лексикон, обвивающий жесткие несущие конструкции официальной доктрины, уникальное умение распознавать невидимые движения идейной атмосферы, пренебречь которыми мог бы позволить себе только дилетант. Догматизм и ортодоксия создавали своеобычный стиль теоретизирования, внутри которого, как и внутри любого канона, хватало места и для свободомыслия, и для школьного прилежания, и для плюрализма мнений.
Непредубежденный историк отметит в совокупном обществоведческом тексте советского марксизма влияние различных философских идей (в том числе идеалистических), многообразие школ, направлений, группировок и, конечно, "катакомбную" науку, не отраженную в журналах и монографиях, но создававшую нормы профессиональной коммуникации и производства знания. Это было присуще диалектическому и историческому материализму, логике, этике, эстетике, истории философии. Социология не составляет исключения в этом ряду. Равным образом для объективного исторического исследования неприемлемо разграничение "хороших" социологов и "плохих" идеологов, хотя изучение групповой борьбы и позиционных конфликтов в научном сообществе имеет принципиально важное значение для объяснения многих идейно-теоретических контроверз. Во всяком случае, нельзя заранее исключать существование "плохих" социологов и "хороших" идеологов.
Положение социологии в советском обществе было уникальным. Социология была органической частью проекта, на основе которого создавалось само общество. История идей не знает иного эксперимента такого рода. Смыслообразующий центр этой идейной химеры явлен стремлением к конструированию искусственной, призрачной реальности. "Идея" не знает покоя, постоянно стремясь к какой-то "практике" и одновременно отвращаясь от нее. Слово и дело не могут жить друг без друга, но и ужиться не могут. А наука и учение становятся здесь избавлением от безысходности даже тогда, когда упражняется в них мастер категориального бельканто.
Как бы то ни было, требуется сделать все возможное, чтобы будущие поколения могли аргументирование, без предубеждений оценивать семидесятилетний период господства советского марксизма и не смотреть на него как на время тотального мрака и лжи, которое надо поскорее вычеркнуть из исторической памяти. Если не осуществить рациональную историческую реконструкцию изнутри, люди, которым довелось жить и работать в это время, будут казаться либо бессовестными приспособленцами, либо угнетенными умниками с фигой в кармане. Гордый взор иноплеменный не заметит здесь ничего заслуживающего серьезного внимания. Типичное свидетельство об этом периоде оставил столь проницательный наблюдатель, как Льюис Фойер, побывавший в Советском Союзе в 1963 г.: единственные светлые пятна в обстановке непрекращающегося кошмара представляли собой свободомыслящие грузинские обществоведы и неофициальный философский кружок студентов МГУ, существовавший по недосмотру КГБ [60, с. 47].
Наша задача - показать непрерывность российской социологической традиции, никогда не замыкавшейся в рамки академической доктрины. Унаследованная от немецкого интеллектуализма приверженность категориям диалектики, дух отчаянного марксистского философствования, тесная связь с идеологией и массовой пропагандой придавали идее-монстру неповторимое внутреннее очарование. Эта идея может не нравиться, но вычеркивать ее из истории не следует. Кроме идей, исключительное значение для понимания российской и советской социологии имеет история профессионального сообщества и научных учреждений, составляющих важный элемент системы "институционального плюрализма", включающей неформальное распределение власти, взаимодействие и борьбу интересов [62, р. 22-24], которая оказала серьезное влияние на реформирование политического режима.

§ 2. Рационализация нигилизма

Отличительная черта российской социологии - ее исключительное влияние на общественную и политическую жизнь. История не знает другого такого подчинения человеческого сообщества теоретической схеме. Что же касается тематической программы и основных теоретических ориентации, то российская социология в полной мере наследует западную традицию просветительского милленаризма, соединяя ее с мистической верой в исключительность "русского пути".
Эталон социологического интеллектуального этоса явлен в марксистской доктрине, получившей значительное распространение в ее либеральной и революционаристской версиях среди русской интеллигенции в конце XIX - начале XX в. К этому времени Россия уже имела более чем столетнюю традицию секулярной общественной мысли [62]4. В царствование Екатерины II был задуман и осуществлен грандиозный социальный эксперимент в духе Фенелона и Руссо по воспитанию "новой породы людей" в закрытых учебных заведениях. Разработка проектов социального переустройства России продолжалась и в царствование Павла I и Александра I.
Возникновение "научного направления" в российской общественной мысли можно приблизительно датировать шестидесятыми годами XIX столетия. Тогда появились первые публикации по вопросам социологии, где развивалась преимущественно позитивистская программа. Открытие органического единства мира и натуралистический постулат о закономерном развитии общества произвели сильное впечатление на русскую демократическую интеллигенцию. Сотни социологических статей увидели свет на страницах общественно-политической периодики5. Принятие социологической точки зрения, как правило, означало выражение интеллектуального протеста против архаичных социальных институтов. Можно сказать, что российская социология институционализировалась примерно тогда, когда И.С.Тургенев встретил в поезде молодого врача, который поразил его воображение как новый социальный тип "нигилиста". Так родился образ Базарова. Российская социология стала своеобразной рационализацией нигилизма, изначально посвятив себя критике несовершенного устройства общества и поиску социального идеала. Возвышение "социологического бога" произошло на фоне десакрализации общественной жизни и государства, публицистического активизма и появления "критически мыслящих личностей".
Возможно, рецепция позитивистских идей затронула лишь поверхностный пласт русской духовной жизни, в которой всегда был укоренен поиск предельных оснований истины, добра и справедливости. Идеология русской религиозно-мистической избранности была представлена в сочинениях славянофилов. В 1869 г. вышла знаменитая книга Н.Я.Данилевского "Россия и Европа", где была развернута идея пространственной и временной локализации культурно-исторических типов. Через пятьдесят лет эта идея получит новое рождение в шпенглеровском "Закате Европы". Мощную альтернативу позитивистскому идеалу социологии создавала религиозно-философская мысль (Ф.Ф. Голуби иски и, В.Н.Кудрявцев-Платонов). В.С.Соловьев предпринял оригинальную попытку реинтерпретировать контовское понятие "Grand Etre" в соборном ключе. Гегелевская школа в теории государства и права была представлена сочинениями "либерального консерватора" Б.Н.Чичерина. Позднее заметное место в русской общественной мысли занимала неокантианская методология (П.Б.Струве, Б.П.Кистяковский, П.И. Новгородцев, С.Л.Франк). Однако право называться социологами принадлежало по преимуществу сторонникам "позитивной науки".
Параллельно с теоретической социологией в дореволюционной России развивались социальные и статистические обследования, проводившиеся земствами - органами местного самоуправления. Земская статистика изучала имущественное положение и хозяйственную деятельность крестьян и фабрично-заводских рабочих, социальную структуру населения, жилищные условия, образование, санитарную культуру. К началу ХХ в. систематические обследования велись в семнадцати губерниях Российской империи. В некоторых регионах проводились сплошные переписи крестьянских хозяйств.
В начале XX столетия в России были созданы первые социологические учреждения. Перспективная социальная программа разрабатывалась в Психоневрологическом институте в Петербурге. Основой программы стала идея В.М. Бехтерева о научном управлении поведением на основе рефлексологии (термин, эквивалентный "бихевиоризму"). В институте существовала кафедра социологии во главе с М.М. Ковалевским и Е.В. де Роберти, которые опубликовали несколько сборников "Новые идеи в социологии".
Исключительную роль в российской социологии было суждено сыграть марксизму. Распространение марксизма было предуготовано прогрессистским настроем общественного сознания и верой в "естественные" закономерности. "Для взоров Маркса люди складываются в социологические группы, а группы эти чинно и закономерно образуют правильные геометрические фигуры, так, как будто, кроме этого мерного движения социологических элементов, в истории ничего не происходит, и это упразднение проблемы личности есть основная черта марксизма", - писал С.Н. Булгаков [11, с. 9].
Первые попытки дать систематический синтез социологических концепций О. Конта, Г. Спенсера, К. Маркса принадлежат Н.К. Михайловскому - основателю "субъективной школы" в русской социологии. Полемика между представителями органического, психологического и материалистическо-экономического направлений совмещалась в России с доминирующим стремлением установить универсальные закономерности общественной эволюции, прогрессистским эсхатологизмом и критическим активизмом в широком диапазоне: от либерального реформаторства до политического террора. Во всяком случае, вера русской интеллигенции в научное переустройство общества стала существенной предпосылкой победы марксистского социологического мировоззрения. Д Хеккер проницательно заметил в 1915 г., что русская социология являет собой теоретическое выражение динамическо-прогрессивных сил русского народа [62, р. 286].
После революции 1917г. наряду с марксистским учением активно развивалась социологическая мысль русских либералов. Вышли книги К.М. Taxтарева, В.М. Хвостова, В.М. Бехтерева, П.А. Сорокина, С.Л. Франка, Л.П. Карсавина. "Русское социологическое общество имени М.М. Ковалевского", созданное в 1916 г., собиралось эпизодически, так же как и "Социологический институт", где читали лекции К.М. Тахтарев, Н.А. Гредескул, Н.И. Кареев, П.А. Сорокин и др. [52].
В 1922 г. стала формироваться система идеологических и теоретических институтов большевистской власти. Созданная при Наркомате просвещения "комиссия Ротштейна" атаковала "буржуазную профессуру", которая на протяжении 1920-х гг. вытеснялась из высших учебных заведений. С этого времени немарксистской социологии в России в явном виде не существовало. Некоторые интеллектуалы были высланы за границу, оставшиеся были репрессированы либо адаптировались к режиму. Социологическая тематика разрабатывалась в исследовательских и учебных учреждениях правящей партии, среди которых ведущую роль играли Институты красной профессуры [26, с. 96-112].

§ 3. Советский марксизм и социология

Принципиальное значение для последующего развития советской версии марксизма имеет социологический лексикон, который в данном случае может считаться домом научной дисциплины. Летом 1894 г. В.И. Ленин в полемике с НК. Михайловским и другими авторами журнала "Русское богатство" дал каноническое определение "научного метода в социологии": "Как Дарвин положил конец воззрению на виды животных и растений, как ничем не связанные, случайные, "богом созданные" и неизменяемые, и впервые поставил биологию на вполне научную почву, установив изменяемость видов и преемственность между ними, так и Маркс положил конец воззрению на общество, как на механический агрегат индивидов, допускающий всякие изменения по воле начальства (или, все равно, по воле общества и правительства), возникающий и изменяющийся случайно, и впервые поставил социологию на научную почву, установив понятие общественно-экономической формации, как совокупности данных производственных отношений, установив, что развитие таких формаций есть естественноисторический процесс" [34, с. 139]. Эта цитата предопределила устойчивую позицию "социологии" в общественно-научном лексиконе советского марксизма. Во всяком случае, не было никаких сомнений в том, что исторический материализм и есть единственно научная социология.
Следует обратить внимание на соотнесение Лениным диалектического метода с научно-органическим воззрением на общество (такая трактовка диалектики встречается только у раннего Ленина и после открытия им "Науки логики" никогда уже не воспроизводится): "Диалектическим методом в противоположность метафизическому Маркс и Энгельс называли не что иное, как научный метод в социологии, состоящий в том, что общество рассматривается как живой, находящийся в постоянном развитии организм... для изучения которого необходим объективный анализ производственных отношений, образующих данную общественную формацию, исследование законов ее функционирования и развития" [34, с. 165]. Ленинские формулировки требуют дополнительного комментария. Термин "социология", несмотря на последующие коллизии внутри марксистской теории, уже нельзя было устранить из концептуального лексикона. "Социология" трактовалась Лениным в 1894 г. несколько наивно, он не предполагал, что "научность" не может не войти в диссонанс с экзальтацией классовой борьбы. Социология оказалась неспособной поддержать романтический революционный порыв в силу своей склонности рассуждать и рационализировать. Ленин, вероятно, чувствовал ненадежность "социологии", ее скрытую внепартийность и "буржуазный объективизм" и избегал этого слова. Если у него и сохранились какие-либо иллюзии насчет "научности", то они окончательно рассеялись в 1908 г., когда авторитетный теоретик марксизма А.А. Богданов дал социологическое объяснение материалистическим "вещам в себе" и предложил "эмпириомонистическую" версию марксистской науки, впоследствии развитую им в "тектологию" - всеобщую организационную науку [10, с. 215-242].
Русская интеллигенция была одержима научностью с 1860-х гг. "Научность" являла собой скорее умонастроение и утопический миф, чем ориентацию на дисциплинарную организацию знания. Описывая духовную атмосферу того времени, В.В. Леонтович отмечает охватившее интеллектуальные круги особое опьянение, связанное с идеей революции, ожидание свободы - всеобщего и принципиального устранения всех препятствий на пути к осуществлению бесконечных возможностей. При этом представители радикализма все время ссылались на науку и научный прогресс и подчеркивали, что они одни имеют право говорить от имени науки [36, с. 184-186]. В "Истории русской революции" Л. Кулчицкий пишет: "Тогда люди были полностью уверены, что Россия - это белый лист, на котором легко можно записать все то, что диктует наука и социология" [30, с. 292].
Эйфория социального творчества достигла максимума в первые годы революции. Весь мир рассматривался тогда как материал для социологического преобразования, а несовершенство мира приписывалось в значительной степени социологическому невежеству. Именно этим обстоятельством П.А. Сорокин мотивировал необходимость преподавания социологии. В 1920 г. он писал: "Благодаря нашему невежеству в области социальных явлений мы до сих пор не умеем бороться с бедствиями, берущими начало в общественной жизни людей. Мы не умеем глупого делать умным, преступника честным, лентяя трудолюбивым... Люди продолжают грызться друг с другом... Только тогда, когда мы хорошо изучим общественную жизнь людей, когда познаем законы, которым она следует, только тогда можно рассчитывать на успех в борьбе с общественными бедствиями" [51, с. 19].
Ренессанс одержимости наукой наблюдался и в 1920-е гг., когда аудитории университетов наполнили рабфаковцы. Научность порыва к переустройству мира была чутко схвачена А. Платоновым в "Родине электричества": "Стоит, как башня, наша власть науки, а прочий вавилон из ящериц, засухи разрушен будет умною рукой. Не мы создали божий мир несчастный, но мы его устроим до конца. И станет жизнь могучей и прекрасной, и хватит всем куриного яйца. Не дремлет разум коммуниста, и рук ему никто не отведет. Напротив: он всю землю чисто в научное давление возьмет..."
В первые годы социалистического строительства активно развивались социология растительных и животных популяций, фрейдо-марксизм и педология; отошедший от большевиков Богданов вынашивал идею "физиологического коллективизма" и устранения социального неравенства на основе всеобщих обменных переливаний крови; Психоневрологический институт продолжал разрабатывать методы рефлексологического воспитания личности. В основе этой программы лежала вера, что "полное торжество пролетариата будет полным торжеством чистой науки" [57, с. 4]. В рамках "научного направления" советского марксизма были развиты идеал технической рациональности и представление о коммунистическом обществе как совершенной технической системе. Миф о технике был внедрен в центральный постулат марксизма о всемирно-исторической миссии пролетариата: "Никакое божественное предвидение и никакое человеческое духовное превосходство не в силах преградить рабочим путь к господству над миром, если техника превращает их в материальных и духовных владык мира" [17, с. 21]. Аналогичная программа революционно-технического преобразования мира была представлена эксцентричной инженерно-социологической утопией А.К. Гастева. Нередко социологический редукционизм приобретал экстремистские формы. Одиозная редукционистская интерпретация марксистской идеи была предложена Э. Енчменом, который ставил целью разоблачить классовую сущность "душевных явлений". Он предпринял отчаянную атаку на "эксплуататорские воззрения" столь разных авторов, как Н.И. Бухарин, В.Н. Сарабьянов, А.М. Деборин, и призвал рабочих уничтожить кафедры философии и психологии как орудия эксплуататорского обмана. Социологический идеал коммунизма представлялся Енчменом как "единая система органических движений" [18, с. 80, 82]. В западной общественной мысли нечто похожее можно найти в инженерно-поведенческой утопии Б. Скиннера "Уолден-2".
Последовательная социологическая интерпретация марксистской теории была выдвинута в начале 20-х гг. Н.И. Бухариным и подвергнута довольно жесткой критике со стороны Ленина, который оставил свои маргиналии на книге Бухарина "Экономика переходного периода". Написанные в мае 1920 г., эти заметки оставались известными лишь узкому кругу лиц в Социалистической академии до сталинской победы над Бухариным в 1929 г. [35, с. 16]6. Они имеют принципиальное значение для понимания воззрений "позднего" Ленина на "социологию" и, кроме того, проясняют теоретические и политические мотивы попыток заклеймить слово "социология" как "опошленное буржуазными учеными". Ленин испытывал откровенную неприязнь ко всей богдановской "тарабарщине" Книгу Богданова он прочитал в начале мая, а через недели три ему в руки попала бухаринская работа, где он без труда распознал влияние "организационно-социологических" идей. Какова же была реакция Ленина на слова "социологический", "социология" и т.п., которыми была наполнена бухаринская работа? Эти слова подчеркивались и комментировались типичными ленинскими маргиналиями: "уф", "ха-ха", "эклектизм", "караул" и т.п. В одном месте имеется развернутое суждение, не оставляющее сомнений об отношении Ленина к обсуждаемому здесь термину: "Вот это хорошо, что "социолог" Бухарин, наконец, (на 84 странице) поставил в иронические кавычки слово "социолог"! Браво!" [35, с. 16]. Впоследствии этот материал использовался, чтобы противопоставить ленинскую "партийность" и бухаринскую "социологию" (и вообще, "научность"). "О, академизм! О, ложноклассицизм! О, Третьяковский!", - иронизировал Ленин, читая рассуждения Бухарина. К тому времени он никогда не вспоминал свои "научно-социологические" определения 1894 г. Бухарин не учел критику Ленина и предпринял новую попытку разработать "социологию марксизма" в книге "Теория исторического материализма". Социологическая концепция Бухарина исходила из того, что "практическая задача переустройства общества может быть правильно решена при научной политике рабочего класса, т.е. при политике, опирающейся на научную теорию, которую пролетарий имеет в виде теории, обоснованной Марксом" [12, с. 8]. Разгром бухаринской "ереси" стал поводом для активной борьбы против "абстрактного социологизма" и "механицизма" на протяжении 30-х гг.
Действительно, "пролетарская социология" была идейной химерой. Исторический материализм не мог не возненавидеть свою "научность", явленную в "социологической закономерности". Поэтому социологическая теория "равновесия вещей, людей и идей" изначально была обречена на то, чтобы стать ересью, хотя Бухарин оставался самым влиятельным теоретиком партии до конца 20-х гг.
Укажем еще одну точку отторжения (точнее, любви-вражды) философского и социологического импульсов в советском марксизме. С одной стороны, следует представить "диалектику", которой столь блестяще владел Ленин. Гибкость, относительность и неуловимость диалектического мышления превращали исторический материализм (несмотря на видимую отчетливость его формул) в нечто таинственное и непредсказуемое. Отсюда и эзотерическая лексика исторического материализма. Исторический материализм - это, кроме всего прочего, поэтика революционного подвижничества и страдание от невозможности высказать себя до конца. Социология же своей устремленностью к "закономерностям функционирования и развития" с наивной откровенностью делает тайное явным и профанирует революционную романтику в рационализированных схемах. При этом социолог может успешно играть роль "Неистового Роланда". Таким и был Бухарин. Он вполне логично (в функционалистской манере) и простодушно (с точки зрения марксизма) предположил, что при капитализме генеральная линия пролетариата направлена на взрыв "общественного целого", а диктатура пролетариата при социализме направлена на взрыв "общественного целого", а диктатура при социализме направлена на укрепление единства.
Особую роль в разгроме бухаринской социологической школы сыграло "философское руководство" конца 20-х гг. во главе с А.М. Дебориным, который возглавлял тогда журнал "Под знаменем марксизма" и Общество воинствующих материалистов-диалектиков. В частности, один из наиболее радикальных "диалектиков" Н.А. Карев отказывался рассматривать исторический материализм как социологию, потому что ее объективистский характер не соответствует духу марксизма [23]. Он пытался квалифицировать социологию как буржуазную науку [24], но дальнейшего развития эта идея не получила. Нет оснований считать, что "социология" связывалась тогда с "научно-механистическим" направлением советского марксизма. Примечательно: когда в 1929 г. вышла книга ленинградца С.А. Оранского "Основные вопросы марксистской социологии", она расценивалась "диалектиками" как направленная против механистического метода. Критик упрекал автора лишь в том, что в книге "не сводится счетов со Степановым, Аксельрод и Сарабьяновым" [9, с. 188]. Открытая "философским руководством" полемика на страницах журнала "Под знаменем марксизма" была направлена на то, чтобы идеологически скомпрометировать социальные и философские воззрения "механицистов". Когда над "механицизмом", казалось бы, была одержана полная победа и Аксель-род была обвинена в измене марксизму-ленинизму, деборинцы попали в такую же яму, какую копали "механицистам". Удар нанесли свои. 7 июня 1930 г. в "Правде" была опубликована статья членов Общества воинствующих материалистов-диалектиков М.Митина, В.Ральцевича и П.Юдина "О новых задачах марксистско-ленинской философии". 9 декабря в Институт красной профессуры приезжал Сталин и беседовал с членами партбюро7. А 25 января 1931 г. было принято постановление ЦК ВКП(б) "О журнале "Под знаменем марксизма"", где деборинская группа подверглась идеологическому разгрому. Члены группы Н.А. Карев, Я.Э. Стэн, И.К Луппол, И.П. Подволоцкий и другие были впоследствии репрессированы. Деборин ждал ареста, собирался кончить жизнь самоубийством, но судьба его сложилась сравнительно удачно. С того времени никакого участия в философских дискуссиях он не принимал. Деборинцев стали называть "меньшевиствующими идеалистами", а "социология" восстановила свои позиции в теоретическом лексиконе советского марксизма. В 1936 г. в журнале "Под знаменем марксизма" разъяснялось, что марксистская общественная наука это и есть социология, и нет никаких оснований считать данное слово опошленным буржуазными учеными [28, с. 110]. И - самое главное - было установлено, что слово "социология" употреблено И.В. Сталиным "в положительном смысле" [55, с. 532].
Написанный И.В. Сталиным очерк "О диалектическом и историческом материализме" завершил канонизацию марксизма-ленинизма. Изучение исторического материализма предполагало четкое уяснение трех особенностей общественного производства: 1. Производство является базисом, определяющим характер всего общественного и политического уклада общества; 2. Производительные силы обусловливают производственные отношения; 3. Новые производительные силы и соответствующие им производственные отношения возникают в недрах старого строя не в результате преднамеренной, сознательной деятельности людей, а стихийно, бессознательно, независимо от воли людей [43].
В конце 30-х гг. была реформирована Академия наук, созданы новые научные и учебные учреждения, Высшая аттестационная комиссия, многоуровневая система политического образования, установлены достаточно высокие должностные оклады и ставки для научных сотрудников и преподавателей. Все это предопределило развитие инфраструктуры науки вплоть до краха СССР.
К осени 1946 г. в Институте философии Академии наук появилось нечто похожее на социологическое подразделение - сектор, которым руководил профессор М.П. Баскин. Программа сектора социологии выражена в его протоколах следующим образом: "Теперь, когда введено слово "социология", очень важно отбросить архивные категории социологии. Нужно взять плоть и кровь материалов по социологическим учениям..." [1]. М.П. Баскин занимался изучением и критикой зарубежных социологических концепций и получал поддержку со стороны начальника Управления пропаганды ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александрова и Ю.П. Францева - в то время завотделом печати Министерства иностранных дел СССР. Александров, Францев и Баскин активно публиковали статьи с анализом и критикой западных социологических концепций в научной и политической периодике. В "команду" Александрова входили будущие руководители советской общественной науки П.Н. Федосеев (возглавлявший теоретический журнал ЦК ВКП(б) "Большевик"), М.Т. Иовчук, B.C. Кружков. Собственно говоря, роль Баскина заключалась в том, чтобы обеспечивать "социологический триумвират" реферативным материалом и доводить творческие идеи Александрова до конечного результата. Так или иначе, работа Александрова, Францева и Баскина имела исключительно важное значение для формирования жанра "критики буржуазной социологии" и рецепции западных идей в период, предшествовавший коренным изменениям в тематической программе советского марксизма.

§ 4. Социальные обследования и политический контроль

Особую и малоизученную проблему истории советской социологии составляет положение эмпирических обследований. Казалось бы, сбор данных о движении, демографическом составе, доходах населения, общественном мнении, политических настроениях и т.п. был запрещен. Однако запрет распространялся исключительно на открытое использование информации в печати и научной работе, регламентировавшееся Государственным комитетом при Совете министров СССР по охране государственных тайн в печати [20]. Огромные массивы социальной, экономической и политической информации собирались по закрытым каналам, обобщались и доводились до сведения директивных органов. Массовые методически оснащенные обследования, в том числе опросы, в рамках открытой академической и вузовской науки стали проводиться в начале 60-х гг., однако сбор и анализ самых разнообразных сведений об общественной и частной жизни различных категорий населения составляли органическую часть управления обществом. Такого рода обследования можно было бы без особой иронии назвать демоскопией, если бы они не имели секретного характера и не были связаны с произволом и политическими репрессиями. Можно сказать, что за внутренним "железным занавесом" в Советском Союзе сформировался исторически уникальный "мутант" эмпирических социальных обследований. Результаты этих обследований с большей или меньшей ответственностью использовались для выработки внутренней политики режима.
Фрагменты из истории этого направления могут быть реконструированы на основе публикации В.С. Измозика [21]. Информация о социальном составе, настроениях и общественном мнении населения систематически собиралась с 1918 г., когда был создан Информационный отдел ЦК РКП(б), рассылавший вопросники по губернским комитетам партии и даже пытавшийся проводить еженедельное анкетирование "по вопросам общего состояния работы на предприятии, настроения рабочих и служащих". Уже тогда был поставлен вопрос о качестве сведений и вполне осознана необходимость разработки "однотипной информационной схемы". Вероятно, наибольшие успехи в этой работе были достигнуты Политуправлением Красной Армии, проводившим организованные анкетные опросы личного состава и выпускавшим информационный бюллетень. В марте 1921 г. была предпринята попытка создать государственную систему социально-политической информации, ядром которой стали органы ВЧК. В инструкции по сбору госинформации, утвержденной приказом ВЧК в феврале 1922 г., указывалось: "Основной целью госинформации является информирование центра о степени устойчивости на местах, освещение настроений всех групп населения и факторов, влияющих на изменение этих настроений" [72]. С этого времени Информационный отдел ВЧК ОГПУ собирал ежедневные, еженедельные и ежемесячные сводки и на их основе составлял месячный обзор "Политсостояние СССР" (включавший, кроме текста, табличные материалы). Информация органов госбезопасности обоснованно считалась более надежной по сравнению с партийными политсводками, поскольку использовались сеть осведомителей (своего рода включенное наблюдение), перлюстрация переписки и, конечно же, то, что сегодня называют "анализом случая". Данные ОГПУ входили в еженедельные обзоры Информационного отдела ЦК РКП(б) для секретарей ЦК и членов Политбюро. Эти обзоры включали также анализ писем в редакции газет и журналов. Характерна тематика обзоров: "Настроения и активность кулачества", "Политнастроения и классовые группировки в крестьянстве", "Слухи о войне", "О некотором повышении активности интеллигенции", "Политическая физиономия деревни". Следует отметить, что в основе обзоров лежали вполне определенные концептуальные представления о "советском человеке", сложившиеся в практике "чисток" 20-х и 30-х гг. и позволявшие производить дифференциацию населения по категориям, различение нормы и отклонения в "уровне сознательности". В этом отношении эмпирические обследования соответствовали теоретическим установкам официальной социологической доктрины. В последующие десятилетия вплоть до краха коммунистической системы методы сбора информации и тематика обследований практически не изменились. После институционализации академических социологических обследований в 1960-е гг. произошло своеобразное разделение тематического пространства дисциплины: все то, что не соответствовало критериям политически допустимого, проходило под грифом секретности либо для служебного пользования8.
Вопрос о том, можно ли считать закрытые обследования научными, не очевиден. Несомненно, они несли на себе отпечаток ведомственной показухи и предназначались для сугубо "прикладной" цели - политического контроля, но в то же время являются достаточно объективным историческим источником. Преимущество академических социологических обследований, качество которых также во многих случаях оставляет желать лучшего, заключается прежде всего в том, что они предназначены для академических целей. Но в любом случае не следует сбрасывать со счетов обследования неакадемического характера.

§ 5. Модернизация советской социологической доктрины в 1950-е годы

В конце 1940-х гг. окончательно сложился жанр "критики буржуазной социологии". Если не принимать всерьез оскорбительных выпадов в адрес "буржуазии", можно сказать, что благодаря тщательному реферированию иностранной литературы в рамках этого жанра осуществлялась интенсивная рецепция западной общественной мысли. Многие "критики" на протяжении по меньшей мере четырех послевоенных десятилетий составляли интеллектуальный бомонд. Они имели возможность читать западные книги и периодические издания, недоступные подавляющему большинству научных сотрудников и преподавателей диамата и истмата. Контингент социологов-профессионалов сформировался во второй половине 1950-х гг. большей частью из тех, кто владел английским языком. Вероятно, особого упоминания заслуживает роль социологов-международников в институционализации социологического направления в обществоведении. Это Ю.А. Арбатов, Ю.А Замошкин, Г.В. Осипов, В.С. Семенов и др.
В 1950-е гг. в лексиконе советского марксизма возникло словосочетание "конкретные исследования". Речь шла об изучении "реальной жизни людей", преодолении "догматизма, талмудизма и начетничества". В статье Ф.В. Константинова был сформулирован принципиальный для советской социологии вопрос: не грозит ли это "ползучим эмпиризмом"? "Наоборот, - отвечает автор (с 1951 г. директор Института философии Академии наук СССР), - общетеоретические и конкретные исследования будут взаимно питать друг друга. Получится своеобразное разделение труда" [27, с. 11]. "Конкретные исследования" не шли дальше проведения философско-пропагандистских конференций на передовых промышленных предприятиях (московские заводы "Калибр", "Каучук", "Красный пролетарий"), но зато в научных статьях стали все чаще появляться фактические сведения о становлении личности рабочего, преодолении пережитков прошлого, трудовом героизме. Это была уже "качественная" версия эмпирической социологии, своего рода "исследования случая".
Исключительно важную роль в становлении советской социологии в 1950-е гг. сыграли заграничные контакты философского руководства и сопровождающих лиц. В 1956 г. энергичные шаги по установлению сотрудничества с Академией наук были предприняты ЮНЕСКО. Впервые советская делегация во главе с П.Н Федосеевым участвовала во Всемирном социологическом конгрессе (Амстердам, август 1956 г.). Это событие стало переломным моментом в институционализации советской социологии. Философское руководство вернулось с конгресса, убежденное в необходимости развития марксистских социологических исследований. Была достигнута договоренность о посещении Москвы руководителями Международной социологической ассоциации. Решение вопроса о создании Советской социологической ассоциации уже не вызывало сомнений. Проблемы социологии стали постоянно обсуждаться на ученых советах, и осенью 1956 г впервые прозвучало еще нереальное пожелание создать социологический журнал. Эта идея, по всей вероятности, согласованная с Федосеевым, была декларирована М.Д. Каммари, который активно участвовал в институционализации социологии [13, с 223].
С 1957 г. началась дискуссия о соотношении исторического материализма и социологии. Не вполне ясно, какие обстоятельства вызвали опубликование в журнале "Вопросы философии" статьи Юргена Кучинского "Социологические законы", в которой предлагалось разделить проблематику социологии и исторического материализма [31]. Началась полемика, в результате которой вопрос о положении социологии в системе марксистского обществоведения стал обсуждаться открыто. Возражения Кучинскому, по свидетельству В.Ж. Келле, были связаны с несвоевременностью противопоставления социологии историческому материализму, которое могли использовать "догматики", для того чтобы "загубить развитие конкретной социологии в стране". "Социология в наших условиях, - пишет Келле, - могла развиваться, только признавая исторический материализм как свою методологическую основу" [64]. К этому можно добавить, что исторический материализм сам стремился к тому, чтобы стать полноценной социологией.
На международном совещании социологов в Москве в январе 1958 г. термин "социологические исследования" был освящен академической властью [56]. Само совещание представляло собой казус. Инициатива пригласить в Москву президента Международной социологической ассоциации Ж. Фридмана принадлежала А.Н. Леонтьеву [4], который познакомился с ним двумя годами раньше в Париже. Фридман примыкал к той части западной интеллигенции, которая по отношению к коммунизму именовалась попутчиками (fellow-trevellers). В 1938 г. он побывал в стране социализма и написал довольно благожелательную, хотя и подозрительную в идеологическом отношении книгу "От святой Руси к СССР". Став президентом МСА, Фридман стремился установить контакты с советскими социологами и провести совместные исследования. В частности, его интересовали проблемы воздействия техники и автоматизации на содержание труда и социальную структуру. Определить тему совместных исследований советских и западных социологов было нелегким делом. Изучение технического прогресса в разных социальных системах позволяло при случае продемонстрировать непримиримость идеологий на внешне нейтральном поле. Эта тематика была импортирована в Институт философии в декабре 1956 г. директором департамента общественных наук ЮНЕСКО Ж. Баландье, который и предложил советским обществоведам участвовать в работе международного бюро по изучению социальных последствий научно-технического прогресса |5]. Возможно, визит Фридмана в Москву и его заинтересованность в изучении социалистического опыта индустриализации дали дополнительный импульс к развертыванию исследовательского проекта по изучению механизации и автоматизации труда в Горьком (проектом руководил Г.В. Осипов, а курировал его П.Н. Федосеев). Аналогичная тематика стала предметом и советско-польского научного сотрудничества в начале 1957 г. Однако, влияние техники на социальное развитие на международном совещании в Москве 6-12 января 1958 г. не обсуждалось. В определенной мере совещание представляло собой осторожную попытку наладить связи с международным социологическим сообществом, и выступления советских обществоведов были рассчитаны на западных гостей - Т. Маршалла, Ж. Фридмана, Т. Боттомора, П. Холландера, Э. Хьюза, Р. Арона, Г. Шельски и др. Фридман выступил с докладом о проекте исследования кинофильмов, в частности, представлений об успехе в жизни, демонстрируемых кинематографом. Доклад Федосеева о проблеме мирного сосуществования в социологических исследованиях и преподавании социологии (доклад готовили Ю.Н. Семенов, Е.Д. Модржинская и Ю.А. Замошкин) был своего рода революцией, поскольку содержал высказывания о значительной роли, которую играют конкретные социологические исследования в марксизме.
Влияние хрущевских либеральных реформ на развитие социологии было многократно усилено импортом социологической фразеологии с Запада. С 1957 по 1961 г. только Институт философии в Москве посетили 217 иностранных философов и социологов [3]. В Советский Союз приезжали И.Берлин, Р.Энджелл, У.Ростоу, А.Гоулднер, Ч.Райт Миллс, Р.Мертон, Т.Парсонс. В январе 1960 г. Отделение философских, правовых и экономических наук АН СССР рекомендовало для чтения лекций в Колумбийском и Гарвардском университетах о социологических исследованиях в СССР А.Ф. Окулова и Ц.А. Степаняна [6]. В определенной мере советская социология изготавливалась "на экспорт". Именно "на экспорт" в июне 1958 г. была официально учреждена Советская социологическая ассоциация.
Немаловажным обстоятельством развития социологической науки в СССР было сотрудничество с польскими интеллектуалами. С середины 50-х гг. в Институте философии на Волхонке часто бывали Адам Шафф и другие польские обществоведы. Вероятно, они повлияли на формирование плодотворной идеи отделения социологии от философии. В 1956 г., когда Шафф выпустил книгу "Актуальные проблемы культурной политики в области философии и социологии", стало ясно, что автор развивает "линию XX съезда" за те пределы, которые были установлены для исполнителей партийных решений. Польский журнал "Мисл филозофична", возглавляемый Лешеком Колаковским, в 1956 и 1957 гг. вел себя достаточно прямолинейно. Ежи Шацкий требовал защитить культуру от реакции, в том числе сталинской, Ежи Вятр и Зигмунт Бауман в статье "Марксизм и современная социология" (1957, № 1) объясняли сталинскую фальсификацию марксизма интересами определенных социальных групп, стремящихся подчинить себе рабочий класс.
Научная деятельность, по мнению польских социологов, не должна быть предметом постановлений, директив и ограничивающих науку авторитарных идеологических решений. Атака польских социологов была глубоко созвучна настроениям
К началу 60-х гг. в стране активно проводились "конкретные исследования". Сектор исследования новых форм труда и быта в Институте философии (руководитель Г.В.Осипов) изучал трудовые коллективы московских и горьковских заводов; начиналось исследование отношения к труду ленинградских рабочих (В.А Ядов, А.Г. Здравомыслов); уральские социологи (М.Н.Руткевич) завершили крупное исследование промышленных предприятий свердловского совнархоза и выпустили книгу о культурно-техническом развитии рабочего класса. Эта работа получила одобрение и поддержку в высоких политических инстанциях. Впервые в академических кругах стал обсуждаться вопрос о социологического института - в Свердловске. Инициатором этого дела был М.Т. Иовчук, который одно время был в "свердловской ссылке" в должности завкафедрой диалектического и исторического материализма Уральского университета и особо покровительствовал уральцам. Однако основная работа по "пробиванию" социологии проводилась в Москве.
Атмосфера "хрущевской оттепели" вызвала социологическое реформаторство. Задача ускоренного построения коммунизма требовала "новых людей", и социологи должны были создать методологию воспитания "нового человека". Это был удобный случай завоевать идеологический и институциональный плацдармы. Однако инициатива была проявлена с неожиданной стороны. Первой послевоенной публикацией, где ставился вопрос о самостоятельном развитии социологии в связи с наблюдаемыми статистическими закономерностями, была статья В.С. Немчинова, авторитетного экономиста и политика, которому удавалось сохранить интеллектуальную независимость. Он декларировал инженерно-социологическую интерпретацию социологической науки, усматривая в ней альтернативу идеологической риторике исторического материализма. В центре его интерпретаций стояли ключевые статистические понятия "индивидуальной величины" и "статистического факта" [42, с. 22-23, 26]. Шокирующим было заявление Немчинова, что при социализме социологи и экономисты превращаются в своеобразных "социальных инженеров". Свой доклад на заседании Президиума Академии наук СССР 23 декабря 1955 г. Немчинов построил на различении "общих законов развития общества" и "индивидуальных элементов общества". В последнем случае объектом социологического исследования становятся не спекулятивные "сущности", а массовые процессы. Конечно же, речь шла о возможном разделе сфер влияния в общественных науках: пусть идеологи занимаются "общими закономерностями", а ученые - массовыми процессами. Немчинов немало лет стоял во главе Отделения экономических, философских и правовых наук АН СССР, и философы, вероятно, докучали ему сверх всякой меры.
В 1960-е гг. социология была на подъеме9. В массовом сознании того времени преобладала научно-техническая экзальтация. Дискуссия между "физиками" и "лириками" явно завершалась победой "физиков". Постепенно формировалась технократическая идея научного управления обществом (неявная альтернатива стратегии и тактике классовой борьбы). Социология удачно вписывалась в "научную" версию коммунистического строительства, ее задача заключалась в информационном обеспечении формирования "нового человека" и перерастания социалистических общественных отношений в коммунистические. Укрепить позиции социологии можно было, только ограничив диктат идеологов в Академии наук. Новые дисциплинарные направления, как правило, создаются для того, чтобы найти выход из позиционного конфликта между доминирующей группой и новым поколением ученых, созревшим для самостоятельной работы. Дискуссия о предмете социологии и ее отличии от исторического материализма, которую Питер Бергер назвал "семейной склокой" [59], продолжалась с выступления в "Вопросах философии" Ю. Кучинского вплоть до 1990 г., когда советский марксизм угас в одночасье.
В последующий период наблюдалось относительно автономное развитие по меньшей мере четырех линий в советской социологической мысли. Первая из них - "конкретные социальные исследования". Вторая линия в социологии представлена академиком В.С. Немчиновым и его командой "математических экономистов". Отсюда начиналась и математическая социология (А.Г. Аганбегян, Ю.Н. Гаврилец, Ф.М. Бородкин и др.). Третья линия - "критика буржуазной социологии". Жанр "критики", который воспринимался западными советологами как симптом обскурантизма и невежества, на самом деле был не так прост и заключал в себе некоторую амбивалентность. Критика сводилась к утверждению, что взгляды критикуемых персон враждебны подлинно научной социологии марксизма. Особой ошибки в такого рода утверждениях не содержится. С другой стороны, "критики" постоянно работали с источниками и благодаря этому обстоятельству транслировали западные идеи на советскую аудиторию. Можно сказать, они строили деревянного коня для коммунистической Трои. То, что "критик" не мог сказать открыто, он выражал путем реферирования и публикации текстов идейного врага. Этот жанр сформировал внутри научного сообщества отчетливо распознаваемый "незримый колледж" людей, включенных в мировую интеллектуальную традицию. Минусом жанра можно считать подмену добросовестного исторического исследования переложением идейного наследия вперемешку с собственными оригинальными мыслями. И четвертая линия была связана с "теорией научного коммунизма" (такая специальность была введена в 1963-1964 гг.), которая занималась политико-воспитательной деятельностью в вузах и одновременно развивала собственные социологические программы, весьма специфические. "Научный коммунизм" не имел институциональной базы в Академии наук. Попытки завотделом научного коммунизма Института философии Ц.А. Степаняна обосновать необходимость создания академического Института научного коммунизма вызвали резкое противодействие президента М.В. Келдыша. "Научно-коммунистическая" социология получила преимущественное распространение в партийных органах и на кафедрах общественных наук в высших учебных заведениях, где научный коммунизм преподавался с 1963 г. как предмет, предназначенный для формирования мировоззрения студентов. Таким образом, тематическая программа "научно-коммунистических" социологических исследований была изначально связана с задачами идеологической работы и существенно отличалась от того, что делали "академические" социологи. На Всесоюзной конференции по конкретным социологическим исследованиям в Академии общественных наук при ЦК КПСС в 1966 г. будущий заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС Е.М.Тяжельников предлагал создать партийно-государственную структуру социологических центров в СССР [45], и партийные инстанции видели в социологии новый эффективный способ идеологической деятельности на научной основе.

§ 6. Социологический ренессанс

25 февраля 1966 г. Президиум Академии наук СССР принял постановление "О мерах по улучшению организации и координации конкретных социальных исследований". В Академии был создан Научный совет по проблемам конкретных социальных исследований, сектор исследования новых форм труда и быта в Институте философии преобразовался в отдел конкретных социальных исследований. В Институте экономики была организована лаборатория социально-экономических и демографических проблем, сектор конкретных исследований культуры и быта народов СССР был создан в Институте этнографии, а в Институте государства и права -лаборатория социально-правовых исследований. Центральному экономико-математическому институту поручалась разработка математических моделей социальных процессов [47]. Прорабатывался вопрос о создании социологического института на базе осиповского отдела в Институте философии. В 1966 г. Г.В. Осипов был назначен президентом Советской социологической ассоциации.
Социологическими исследованиями в стране занимались, по официальной, вероятно, завышенной оценке, две тысячи специалистов [47]. К этому времени был накоплен немалый опыт социологической работы. Проводились исследования общественного мнения и аудиторий центральных газет (Б.А. Грушин, В.Э. Шляпентох), ленинградский проект "Человек и его работа" (руководитель В.А. Ядов) в течение десятилетий служил методологическим эталоном для социологов, в Новосибирске активно изучались профессиональные ориентации школьников (В Н.Шубкин), начал выпускаться сериальный сборник "Социальные исследования", и вообще социологическая библиотека насчитывала уже десятки наименований. От массы обществоведческой литературы социологические публикации отличались не столько по тематике ("проблемы труда и быта" могли означать что угодно), сколько по особому идейному настрою - они были настроены на свободу личностного выбора. Именно идея свободы выбора лежала в основе одной из самых известных книг по социологии - "Социология личности" И.С. Кона (1967).
Новый этап в развитии советской социологии начинается в 1968 г., когда создается Институт конкретных социальных исследований Академии наук СССР, директором которого стал академик А.М. Румянцев, вице-президент Академии наук10. С 1968 по 1971 г в институте развертывались серьезные социологические проекты, результаты которых отчасти представлены в "Информационных бюллетенях ИКСИ АН СССР". Этот период можно с некоторой условностью назвать расцветом советской социологии. Научно-исследовательская работа в ИКСИ была организована по "проектной" системе. "Проект" объединял группу специалистов для решения конкретной проблемы. "Проекты" объединялись в "направления". Направлений было три: 1) социальной структуры и социального планирования; 2) управления социальными процессами; 3) истории социологии. Первое направление возглавлялось Г.В. Осиповым, второе - Ф.М. Бурлацким, третье - И.С. Коном. К осени 1969 г. институт провел, помимо своих академических исследований, около двадцати опросов для ЦК КПСС, Московского горкома партии и других партийных органов. Положение института было двойственным. С одной стороны, он был частью идеологических учреждений партии, с другой - чужеродным элементом. Высокий интеллектуальный потенциал института, атмосфера восторженности и ожидания чудесных открытий, напряженные личные отношения, подозрения со стороны руководящих инстанций - все это делало ситуацию крайне нестабильной.
Партийно-идеологическая атака на институт началась осенью 1969 г., когда были подвергнуты жесткой критике "Лекции по социологии" Ю.А. Левады [33]. Второй сеанс атаки был посвящен книге "Моделирование социальных процессов" [41]. Есть версия, что партократия не могла принять либерализма и свободомыслия социологов. Однако обстоятельства реорганизации института более сложны, чем эта схема. В обстановке социологической эйфории и энтузиазма многие интеллектуалы недвусмысленно декларировали приоритет "научной социологии" над философским словоблудием [48]. В качестве альтернативы "философии" фигурировали структурно-функциональный анализ и математика. Хотя даже самые отчаянные социологи не были диссидентами, некоторые из них при желании не могли скрыть пренебрежительного превосходства над идеологами. Вероятно, атака была вызвана не случайным инцидентом ("Лекции" Левады не были причиной противостояния), а накопившейся напряженностью в отношениях между "умниками" и "партийцами". Позиционный конфликт внутри профессионального сообщества социологов неминуемо вел к радикальным изменениям в расстановке сил. Немаловажное значение имело и ужесточение идеологического режима после 1968 г., когда в Чехословакию были введены войска.
В 1972 г. Институт конкретных социальных исследований возглавил М.Н.Руткевич, которого многие либералы считают "агентом" партийно-идеологического аппарата [64, с. 114; 69, с. 46]. Действительно, обладая железной волей и упорством, Руткевич полностью перестроил программу института. Из ИКСИ уволились десятки сотрудников. Прошло немного времени, и Руткевич вступил в прямой конфликт с идеологическим ментором Академии П.Н. Федосеевым и был отстранен от руководства институтом в 1976 г.
В целом 1970-е и 1980-е гг. можно квалифицировать как период "социологической диаспоры": "храм" был разрушен, разрозненные группы специалистов работали в меру своих сил и возможностей. Впрочем, несмотря на "разгром", почти все ведущие социологи сохранили достаточно высокий статус в академической структуре и, за немногими исключениями, могли публиковать свои работы. Вероятно, в региональных социологических центрах также наблюдалось свертывание социологических программ. К началу 1980-х гг. отмечено снижение количества эмпирических социологических исследований почти вдвое, в 1983 г. зафиксировано 99 завершенных исследований по всей стране [57, с. 2].
Вместе с тем развитие социологии приобрело необратимый характер. В 1974 г. начал выходить первый и до середины 80-х гг. единственный в СССР профессиональный журнал "Социологические исследования" (главным редактором с 1974 по 1986 гг. был А.Г. Харчев). Редакции удавалось сохранять относительный иммунитет от идеологического диктата и публиковать достаточно квалифицированные статьи, хотя цензура вмешивалась практически в каждый номер и материалы систематически контролировались ЦК КПСС.
С 1976 по 1988 гг. Институт социологических исследований АН СССР работал в атмосфере запуганности и профессиональной деморализации. В.Э. Шляпентох имеет основания назвать эти времена "веком серости", однако и тогда происходило быстрое накопление методологического опыта и формирование профессионального сообщества. В.А. Ядов и его сотрудники в Ленинграде выпустили монографию по измерению ценностных ориентации, в которой была развита диспозиционная концепция социального поведения личности [50]; новосибирская школа Т.И. Заславской получила интересные результаты в области системного анализа сельских регионов [19, 53]; заметным событием стал выпуск в Новосибирске сборника "Математика в социологии", в котором опубликованы работы ведущих зарубежных и советских специалистов по математической социологии [37]; оригинальные социологические работы были опубликованы в Киеве, Свердловске, Таллинне, и даже многим москвичам удавалось кое-что сделать.
Особенностью мрачных и относительно спокойных брежневских времен было осознанное отстранение профессионалов от политического активизма и принятие самодостаточных научных ценностей. В этом отличие поколения 1970-х гг. от политически активных социологов - "шестидесятников". В научном этосе нового поколения стали доминировать политическая атараксия и сосредоточенность на внутридисциплинарных проблемах. При этом социология меньше ассоциировалась с передовой теорией, а больше - с проведением массовых опросов. Последующие события вызвали переоценку и идеологических и научных ценностей дисциплины, в частности, обнаружилось, что социология вполне может обходиться без марксистской теории, не противодействуя ей.
Влияние горбачевских политических реформ на советскую социологию до 1988 г. было незначительным. Оно проявлялось скорее в квазидемократической фразеологии и осторожном нарастании критической экзальтации в печати. Обществоведы искали пути приспособления к новому политическому лексикону, не сомневаясь в прочности режима, который претерпевал очередную болезненную ротацию. Цензура постепенно расширяла границы дозволенного. Но тематика исследований и статус научных сотрудников, как и раньше, контролировались отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС и непосредственно в Академии наук Отделением философии и права
В конце 1980-х гг. политика "гласности" начала выходить из-под контроля ее инициаторов. Крах советской системы обозначился небывалым ростом популярности газетно-журнальной публицистики. Возник феномен "докторальной публицистики", которая на некоторое время стала как бы мозговым центром страны. Специалисты по социологии чтения отмечали завораживающий характер новой публицистики, состоящий в том, что речь в ней шла о недозволенном вчера, о запретном. А публицисты перестройки символизировали высокие идеалы правды, моральной чистоты, научной компетентности и художественного мастерства. По данным обследований Всесоюзной книжной палаты, в первую десятку публицистов 1988 г входили Н. Шмелев, А Нуйкин, Ю. Карякин, Г Попов, Ю Черниченко, А Ваксберг, В. Селюнин, Ф. Бурлацкий, А. Стреляный, О. Лацис. Некоторые из них впоследствии "ходили во власть" либо избирались депутатами высших законодательных органов, но, как правило, долго там не задерживались.

§7. "Перестройка в социологии и постсоветская социологическая наука

В июне 1988 г. было принято постановление ЦК КПСС "О повышении роли марксистско-ленинской социологии в решении узловых проблем советского общества" [44, с. 98]. В номенклатуре научных специальностей "социология" была отделена от "философии", и Институт социологических исследований АН СССР получил новое название: Институт социологии АН СССР. Смена названия рассматривалась как получение дисциплинарной автономии, хотя ситуация зависела от смены социологического руководства Назначение В.А. Ядова директором-организатором Института социологии можно назвать "узурпацией власти". Имея высокий профессиональный и моральный авторитет и будучи либералом по убеждениям, Ядов не входил в научно-политическую иерархию, работая последние годы ведущим научным сотрудником Ленинградского филиала Института истории естествознания и техники АН СССР. Его назначение было одной из важных акций по реорганизации советской социологии, предпринятых либерально настроенными интеллектуалами в Академии наук и в ЦК КПСС.
Отказавшись от традиционной системы административного планирования исследований, новый директор-организатор Института социологии предоставил научным сотрудникам свободу в выборе темы исследования ("проекта"). Административная структура института тем самым была существенно ослаблена. Кроме того, произошло внутреннее разделение института на направления. Одно из них возглавил ВА. Ядов, другое - Г.В. Осипов. В начале 1991 г. Институт социологии разделился, и Г.В. Осипов вскоре стал директором Института социально-политических исследований АН СССР. Это событие институционализировало распределение "групп интересов" и лидерство в научном сообществе, которое нашло косвенное выражение в составе кандидатов, баллотировавшихся на выборах в Академию наук в 1990, 1994 и 1997 гг. [14, 15].
В конце 1980-х гг. возникла принципиально новая для советской системы институция - Всесоюзный центр изучения общественного мнения (директор Т.И. Заславская, затем Ю.А. Левада), ставший бесспорным лидером в массовых опросах.
Существенные изменения произошли и в региональной структуре советской социологии. Обострение национально-политических проблем повлияло на работу социологических школ не только в балтийских странах, но и в Армении, Азербайджане, на Украине. Социологи приняли активное участие в политических движениях. Съезд Советской социологической ассоциации в январе 1991 г. обнаружил, что либерально-демократическому крылу советских социологов не удалось организационно консолидироваться. Следующая попытка воссоздать национальное объединение российских социологов состоялась уже в феврале 1997 г.
Примечательная черта институциональных преобразований в общественных науках в 1990-е гг. - массовое преобразование кафедр научного коммунизма в высших учебных заведениях. Крах коммунистического режима вызвал к жизни радостный отказ студентов от изучения теории научного коммунизма, истории КПСС и политической экономии как обязательных дисциплин. Институты и университеты, получив относительную свободу в формировании учебных программ, легко пошли на сокращение общественно-научных кафедр. Около тысячи кафедр научного коммунизма, столкнувшись с угрозой исчезновения, стали менять учебные планы и переименовываться в кафедры социологии, политологии и культурологии.
Еще в начале 1990-х гг. система высшего образования в "постсоветском пространстве" предусматривала преподавание обязательного цикла обществоведческих дисциплин, цель которых заключалась в формировании широкого интеллектуального и мировоззренческого горизонта учащихся. Значение марксистской идеологической доктрины, которая активно реформировалась в послевоенный период, сводилось к оперированию политической риторикой, представленной преимущественно в официально утвержденных учебных пособиях. Фактически же преподавание экономики, социологии и политической науки осуществлялось на основе индивидуального научно-педагогического опыта преподавателей и характеризовалось неограниченным тематическим многообразием. Когда идеологический контроль в начале 1990-х гг. был снят и утвердились академические свободы, преподавание экономики, социологии и политической науки без особых трудностей освободилось от марксистского идеологического лексикона. При этом сохранился традиционный для российской интеллектуальной культуры импульс к развертыванию теоретических схем и рациональных реконструкций реформационного процесса в стране. В той мере, в какой общественная наука легитимирует социальные порядки, утверждает общественные нормы и ценности, в основе образовательных программ остаются социально-экономические и культурные ориентиры постсоветского общества. Соответствующим образом организован и тематический диапазон основных курсов, имеющих академическую направленность. Если в качестве центральной темы политэкономических дисциплин достаточно отчетливо определилось становление рыночной экономики и ее сочетание с регулятивной функцией государства, то, судя по текущей библиографии, в фокусе социологических курсов - изменения в социальных идентификациях и формировании новых элит.
В 1990-е гг. произошли радикальные изменения в формах консолидации и воспроизводства научного сообщества. Традиционная модель советской науки основывалась на высоком престиже интеллектуальных ценностей. Помимо интеллектуального достоинства, "олимпийская" позиция социолога обеспечивалась его статусом государственного служащего и твердым жалованием. При этом академическим сотрудникам было запрещено вести коммерческие исследования. В 90-е г. академическая наука быстро усвоила рыночные приоритеты. В стране сформировался рынок социологических услуг, созданы негосударственные научные учреждения, десятки социологических фирм специализируются на изучении спроса и предложения, организации предвыборных кампаний, управленческом консультировании. Несмотря на то, что научные учреждения Российской академии наук и ведущих отраслей продолжают существовать официально, сокращение бюджетного финансирования привело к их фактической реорганизации. Финансовую, организационную и научную самостоятельность приобрели небольшие (часто временные) коллективы научных сотрудников, которые иногда именуют себя центрами и институтами. Действительно, "институты-гиганты" с сотнями штатных сотрудников обнаружили нежизнеспособность. Зависимость от рыночного спроса и ориентация на заказчика обусловили формирование предпринимательского стиля социологической работы, где имеет значение "внешняя экспертиза" - результат и соответствующее вознаграждение. Эту сферу социологической работы, где действуют вненаучные нормы и приоритеты, можно назвать "гешефт-социологией". Именно в этой сфере, которая иногда предъявляет жесткие требования к деловым качествам специалистов, появляются новые рабочие места и новые возможности профессиональной карьеры.
Изменения в тематике социологических исследований в 90-е гг. были обусловлены, прежде всего, идеологическими обстоятельствами. На протяжении десятилетий советская социология являла собой научный перифраз "идеологического разума". Как и все служанки, "ancilla ideologiae" очень похожа на свою госпожу. И концептуальный аппарат, и схемы научного вывода, и риторика дисциплины повторяли политические клише. В постсоветский период тематика социологических публикаций также в значительной степени зависит от общественно-политических ценностей. При этом, несмотря на нерентабельность научных изданий, репертуар социологической литературы существенно улучшился. За сравнительно короткое время была в некоторой степени компенсирована нехватка переводных изданий по общественным наукам. Продолжают выпускаться почти все академические журналы гуманитарного профиля. Принятие закона о печати позволило учредить "свободные" (небюджетные) периодические и продолжающиеся издания, в том числе "Социологический журнал", "Мир России", "Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения", "Социология: 4М", "THESIS" (выпускался с 1992 по 1995 гг.). Доминировавшие в начале 1990-х гг. перепечатки и репринты уступают место оригинальным, качественно выполненным монографиям. Благодаря созданным Дж. Соросом фонду "Культурная инициатива" и затем фонду "Институт "Открытое общество"" принципиально изменилась ситуация с выпуском учебников и учебных пособий, количество которых с 1995 по 1997 г. удвоилось. Ежегодный выпуск книг и брошюр по социологии составляет 300-400 наименований. Тематика исследований в значительной степени связана с вопросами социально-экономического реформирования России, и в этом отношении социологическая наука воспроизводит себя в форме идеологии. Особенно это относится к проблемам формирования власти, распределения доходов, бедности и богатства, положения элиты в обществе, ситуации в региональных сообществах, этническим конфликтам.
Десятки студентов и аспирантов получили возможность учиться в европейских и американских университетах. Имеется успешный опыт соединения российских и западных образовательных стандартов при подготовке специалистов высшей квалификации. Это, в частности, Европейский университет в Санкт-Петербурге и Московская высшая школа социальных и экономических наук [39]. Таким образом, наметились реальные перспективы для интеграции российской социологии в мировую науку.
Развитие российской социологии в последнее десятилетие XX в. проходит под знаком нарастающей диверсификации. Диверсификация выражается, прежде всего, в возникновении множества социологических институций, занятых сбором и анализом текущей экономической, социальной и политической информации. Академическая социология находится в более неопределенном положении. Не обладая ресурсами для самостоятельного существования, она представляет собой скорее престижное интеллектуальное занятие, чем стабильную профессиональную деятельность. Тем не менее программа деятельности социологического сообщества России постепенно переориентируется на решение академических проблем. Постсоветская социология сохраняет преемственность с предшествующей научной традицией и продолжает выполнять важную роль в конституировании национального общественного самосознания.

Литература

1. Архив РАН. Ф. 1922. Оп. 1. Д. 214. Л. 14.
2. Архив РАН. Ф. 499. Оп. 1. Д. 381. Л. 7, 8.
3. Архив РАН. Ф. 499. Оп. 1. Д. 669. Л. 77.
4. Архив РАН. Ф. 499. Оп. 1. Д. 533. Л. 75, 76.
5. Архив РАН. Ф. 499. Оп. 1. Д. 537. Л. 5-7.
6. Архив РАН. Ф. 499. Оп. 1. Д. 643. Л. 37, 44.
7. Батыгин Г., Девятко И. Дело профессора З.Я. Белецкого: Эпизод из истории советской философии // Свободная мысль. 1993, № 11.
8. Биографии русских и советских социологов: К 70-летию Октябрьской революции, 1917-1987 / Под ред. Р.Л. Винклер и З.Т. Голенковой. Берлин: Институт социологии и социальной политики Академии наук ГДР; Институт социологии АН СССР, 1987. Т. 1,2.
9. Бобровнцков Н. С.А.Оранский. Основные вопросы марксистской социологии [Рецензия] // Под знаменем марксизма. 1929. Т. 1. № 5.
10. Богданов А.А. Страна идолов и философия марксизма // Очерки по философии марксизма. СПб.: Типография "В. Безобразов и К°", 1908.
11. Булгаков С. И. Карл Маркс как религиозный тип. Варшава: Добро, 1929.
12. Бухарин Н. И. Теория исторического материализма: Популярный учебник марксистской социологии. М.: Госиздат, 1921.
13. В Институте философии АН СССР // Вопросы философии. 1957, № 1.
14. Вестник Академии наук СССР. 1990, № И.
15. Вестник Российской академии наук. 1994, № 1; 1997. № 9.
16. Голосенко И. А. Социологическая литература России второй половины XIX - начала XX века: Библиографический указатель. М.: Онега, 1995.
17. Гортер Г. Исторический материализм / Пер. с нем. и предисл. И. Степанова. 2-е изд. М.: Красная новь, 1924.
18 Енчмен Э. Теория новой биологии и марксизм. Пг.: Наука и труд. Типография рабфака Петербургского университета, 1923. Вып. 1.
19. Заславская Т. И. К методологии системного изучения деревни // Социологические исследования. 1975, № 3.
20. Зеленое М.В. Главлит и историческая наука в России в 20-30-е годы // Вопросы истории. 1997, № 3.
21. Измозик B.C. Политический контроль в Советской России, 1918-1928 годы / / Вопросы истории. 1997, № 7.
22. Как это было: интервью с Г.В.Осиповым // Биографии русских и советских социологов/ Ред. кол. под рук. Р.-Л.Винклер, З.Т.Голенковой. Берлин, 1987.
23. Карев Н.А. Исторический материализм как наука // Под знаменем марксизма. 1927, № 12.
24. Карев Н.А. Итоги работы и задачи в области теории исторического материализма// Под знаменем марксизма. 1930, № 5.
25. Квасов Г.Г. Документальный источник об оценке И.В. Сталиным группы академика А.М.Деборина// Отечественная философия: опыт, проблемы, ориентиры, исследования. Вып. 10. XX в. Неизвестное, забытое... / Редкол.: А.И.Володин и др. М.: Российская академия управления, 1992.
26. Козлова Л.А. Институт красной профессуры (1921-1938 годы): Историографический очерк // Социологический журнал. 1994, № 1. Константинов Ф.В. Против догматизма и начетничества// Вопросы философии. 1950, № 3.
27 Константинов Ф.В. Социалистическое общество и исторический материализм // Под знаменем марксизма. 1936, № 2.
28. Коэн С. Бухарин: Политическая биография: 1888-1938 / Пер. с англ. Ю. Четвергова, Е. Четвергова, В. Козловского. М.: Прогресс, 1988.
29. Кулчицкий Л. История русской революции. Гота, 1910. Т. 1.
30. Кучинский Ю. Социологические законы // Вопросы философии. 1957, № 5.
32. Лаппо-Данилевский А. С. История русской общественной мысли и культуры:
XVII-XVIII вв. М.: Наука, 1990.
33. Левада Ю. А. Лекции по социологии // Информационный бюллетень ИКСИ
АН СССР. М., 1969. Вып. 20, 21.
34. Ленин В.И. Что такое "друзья народа" и как они воюют против социал-демократов?//Ленин В. И. Поли. собр. соч. М.: Политиздат, 1975. Т. 1. 1893-1894.
35. Ленинский сборник. М.-Л.: Институт Ленина при ЦК ВКП(б), 1929. Вып. XI.
36. Леонтович В.В. История либерализма в России: 1862-1914. М.: Русский путь; Полиграфресурсы, 1995.
37. Математика в социологии: Моделирование и обработка информации / Под ред. А.Г.Аганбегяна, Х.Блейлока, Ф.Бородкина, Р.Будона, В.Капекки. М.: Мир, 1977.
38. Медушевский А.Н. История русской социологии. М.: Высшая школа, 1993.
39. Междисциплинарный академический центр социальных наук - Интерцентр //
Социологический журнал. 1997, № 1/2.
40. Методы сбора социологической информации: В 2 т. / Под ред. В.Гандреенкова и О.М. Масловой. М.: Наука, 1990.
41. Моделирование социальных процессов / Под ред. Э.П.Андреева и Ю.Н. Гаврильца. М.: Наука, 1970.
42. Немчинов В. С. Социология и статистика // Вопросы философии. 1955, № 6.
43. О диалектическом и историческом материализме (из IV главы "Истории Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)") // Под знаменем марксизма. 1938, № 9.
44. О повышении роли марксистско-ленинской социологии в решении узловых проблем советского общества // Социологические исследования. 1988, № 5.
45. Проблемы научного коммунизма. М.: Мысль, 1968. Вып. 2.
46. Пугачева М.Г. Институт конкретных социальных исследований АН СССР, 1968-1972 годы // Социологический журнал. 1994, № 3.
47. Развитие исследований в области общественных наук // Вестник Академии
наук СССР. 1966, № 5.
48. Российская социологическая традиция 60-х годов и современность: Материалы симпозиума / Под ред. В. А. Ядова. М.: Наука, 1994.
49. Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории
(РЦХИДНИ). Ф. 17. Оп. 84. Д. 862. Л. 13; Д. 916. Л. 20.
50. Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности / Под ред. В. А. Ядова. Л.: Наука, 1979.
51. Сорокин П.А. Общедоступный учебник социологии. Ярославль: Издательство Ярославского кредитного союза кооперативов, 1920.
52. Сорокин П.А. Состояние русской социологии за 1918-1922 гг. // Новая русская книга: Ежемесячный критико-библиографический журнал. Берлин: Изд-во И.П.Ладыжникова, 1922, № 10.
53 Социально-демографическое развитие села: Региональный анализ / Под ред. Т.И. Заславской и И.Б. Мучника. М.: Статистика, 1980.
54 Социология в СССР. В 2 т. М.: Мысль, 1966.
55. Сталин И.В. Об оппозиции. М.: Госиздат, 1928.
56. Федосеев П.Н. Проблема мирного сосуществования в социологических исследованиях и в преподавании социологии // Вопросы философии. 1958, № 4.
57 Эмпирические социологические исследования в СССР: Каталог. 1981-1982. М.: Институт социологических исследований АН СССР, 1985.
58. Энгель ЕЛ. Очерки материалистической социологии. М.-Пг: Изд-во А.Д.Френкель, 1923.
59. Berger P. Marxism and sociology: View from Eastern Europe. New-York: Meredit
Corporation, 1969.
60 Feuer L. A narrative of personal events and ideas // Philosophy, history and social action: Essays in honour of Lewis Feuer/ Ed. by S. Hook, W. O'Neill, R. O'Toole. Dordrecht: Kluwer Academic Publishers, 1988.
61. Greenfeld L. Soviet sociology and sociology of Soviet Union // Annual Review of Sociology. 1988, No. 14.
62. HeckerJ. Russian Sociology. New York: Augustus M. Kelley Publishers, 1969
63. Hough J. The Soviet Union and social science theory. Cambridge: Harvard University Press, 1977.
64. Kelle W. Ober einelang zuriickliegende Polemik // Kuczinski J. Zeitgenosse. Berlin:
Elefanten Press, 1994.
65 Novikov N. The sociological movement in the USSR (1960-1970) and the institutionalisation of Soviet sociology // Studies in Soviet Thought. Dordrecht-Boston: Reidel Publishing Company. Vol. 23. No. 2. February 1982.
66. Roucek J., Mohan R. Contemporary sociology in the Soviet Union // The handbook of contemporary developments in world sociology/ R. Mohan, D. Martindale, eds. Westport: Greenwood Press, 1975.
67 Science and ideology in Soviet society / Ed. by G.Fischer. New York: Atherton Press, 1967. 68. Shalin D. Sociology for the Glasnost' Era: Institutional and substantive changes in recent Soviet sociology// Social Forces. 1990. June. Vol.
68. No. 4.
69 Shalin D. The development of Soviet sociology: 1956-1976 // Annual Review of Sociology. 1978. Vol.4.
70. Shlapentokh V. The politics of sociology in the Soviet Union. Boulder: Westview Press, 1987.
71. Social thought in the Soviet Union / Ed. by A. Simirenko. Chicago: Quadrangle Books, 1969.
72. Weinberg E. The development of sociology in the Soviet Union. London: Routledge and Keegan Poul, 1974.

Глава 2. Историко-социологическая проблематика (З.Голенкова,Ю.Гридчин)
§ I. Вводные замечания

История социологии (какие бы нюансы мы ни вносили в определение ее предметной области, как и в определение самой социологии) является составной частью теории социологического знания, ибо исследует процесс становления и развития науки. В этом качестве она имеет свою историю, неразрывно связанную с генезисом социологической дисциплины, процессом институциализации и функционирования в обществе, сменой ее исследовательских парадигм, формами структурирования, определением предметной области, взаимоотношениями с другими науками. В настоящем очерке основное внимание мы сконцентрировали на истории теоретической социологии, поскольку история эмпирических исследований, в силу своей обширности и многообразности, представляет достаточно самостоятельную проблему. Кроме того, многие ее стороны рассматриваются в большинстве разделов настоящего издания, посвященных отраслевым социологическим дисциплинам, тесно связанным с эмпирическими исследованиями.
Как и социология в целом, история социологии в России вбирала в себя идеи из общественной мысли вообще и социальной философии, в частности. На первых порах историки дисциплины осуществляли функции отбора и критики различных элементов, из которых складывалась сама дисциплина, а также функцию популяризации и ознакомления общественности с целями и задачами новой науки.
Социология и ее история в силу прямой взаимосвязи с обществом, т.е. объектом исследования, всегда были в той или иной мере социально и политически ангажированы. Наиболее яркий пример тому "позитивная политика" О.Конта. Но и концепции, отвергавшие роль социологии в качестве руководства к социальному действию и акцентировавшие внимание на ее познавательной функции, вряд ли можно рассматривать вне общественно-политического контекста. Ведь само по себе отрицание практической значимости науки лишает ее и общественной значимости. Поэтому наличие в российских историко-социологических исследованиях таких оценочных определений направлений и школ, как либеральная или консервативная, прогрессивная или реакционная, буржуазная или марксистская и т.п., довольно широко распространенное явление как в прошлом, так и в наши дни. И как бы к этому ни относиться сегодня, такова реальность истории социологии в России, может быть, не менее важная, нежели споры относительно предметной области социологии и ее методологии.
Возникновение и развитие социологии в России были связаны с крупными социально-экономическими преобразованиями, в ходе которых вопрос о политической системе общества оказывал огромное воздействие на формирование различных направлений в социологии, освоение западной литературы, выбор центральных исследовательских проблем, определял степень влияния социологии на умы просвещенной публики и ее взаимоотношения с государством.
Накопление собственного исторического опыта развития науки подталкивало обществоведов к постановке историко-социологических вопросов и вычленению последних в самостоятельную область социологического знания. Так, появление различных концепций социологии в конце XIX в. не только привело к определенному кризису и смене социальных и гносеологических парадигм, но и поставило задачу объяснения этого факта, проблему группировки школ и направлений, активизировало теоретическую работу по содержательному анализу категориального аппарата социологии и вычленению ее предметной области. В конце XIX - начале XX вв. на развитие российской социологии достаточно заметно влияли концепции известных западных социологов: О.Конта, Г.Спенсера, Л.Ф.Уорда, Г.Зиммеля, Э.Дюркгейма, Л.А.Кетле и ряда других. В то же время и российские социологи - П.Ф. Лилиенфельд, М.М. Ковалевский, Н.И.Кареев, Е.В. де Роберти - получили международную известность, в свою очередь, оказали определенное влияние на социологическую мысль Запада. Уже в начале XX в. в России начинает активно разрабатываться проблематика истории социологии.
После Октябрьской революции работа в этой области значительно сужается и ограничивается в основном историей марксизма. В недалеком прошлом история отечественной социологии рассматривалась лишь через призму интереса к ее основным направлениям, непосредственно связанным с развитием освободительного движения и марксизма. Работы социологов иных течений если и анализировались, то главным образом в критическом плане, что привело тогда к нарушению преемственности в развитии науки. Не случайно и в период возрождения социологии в 50-60-х гг. XX в., в отличие от 80-х, многие имена отечественных социологов даже не упоминались. Знакомство с западными концепциями также происходило преимущественно сквозь призму идеологического прочтения - критики их идеализма и метафизичности.
Лишь в последние несколько лет произошел коренной перелом: переиздаются и переводятся работы западных социологов, появились труды по истории западной и российской социологии. В учебных программах по социологии значительное место отводится истории дисциплины.
Обзор историко-социологической проблематики в России мы подразделяем на несколько хронологических этапов: дореволюционный период; 20-40-е гг.; период возрождения социологии и историко-социологических работ в 50-70-х гг.; 80-90-е гг. Каждый из этих этапов отличался спецификой целей и методологических подходов.

§ 2. Дореволюционный период. Множественность классификации и поиски обобщающей концепции

Социологическая мысль в России до 60-70-х гг. прошлого века развивалась, не будучи обособленной от развития социального знания в рамках других общественных наук. Многие элементы из области социологического миропонимания можно обнаружить в философии, истории, праве, экономике и др. Именно поэтому при изучении истории социологической мысли особое значение приобретает проблема вычленения, осмысления и истолкования социологических идей, которые существовали в неспецифических формах выражения. "На исходе 60-х годов, - писал позднее Н.И. Кареев, позитивизм и социология вошли в русский умственный обиход" [62, с. 9]. Некоторые работы того периода - например, книга органициста А.И. Стронина "История и метод" [150] - сегодня могут интересовать только узкий круг специалистов, другие же и ныне сохраняют свою актуальность, издаются на Западе, вызывая многочисленные дискуссии, как, скажем, работа Н.Я. Данилевского "Россия и Европа" [43].
Русская позитивистская социология в 70-90-х гг. XIX в. выступала в форме нескольких сосуществовавших направлений, опиравшихся на различные варианты натуралистического редукционизма (органицизм: П.Ф.Лилиенфельд, А.И.Стронин и др.; географический детерминизм: Л.И.Мечников и др.) либо герменевтического подхода (субъективная школа: П.Л.Лавров, Н.К.Михайловский, С.Н.Южаков, С.Н.Кривенко и др.), по-разному интерпретировавших задачи и природу социологического знания, роль науки в развитии общества [30].
В дореволюционной России основные труды известных западных социологов конца XIX - начала XX вв. были переведены и квалифицированно комментированы: Р.Вормс, А.Э.Шеффле, Г.Тард, Г.Зиммель, Л.Гумплович, Ф. Теннис, Э.Дюркгейм, В.Вундт, Ф.Г.Гиддингс, Л.Ф.Уорд, А.Фулье, М.Вебер, Г.Лебон и многие другие.
Работы О.Конта пользовались неизменным успехом. П.Л.Лавров, В.С.Соловьев, М.М.Ковалевский, Б.Н.Чичерин, Н.К.Михайловский, К.М.Тахтарев - вот далеко не полный перечень русских социологов, исследовавших его труды [64, 67, 71, 82, 137, 154, 164, 176]. Понятно, что цели исследований далеко не совпадали, а часто были диаметрально противоположны. Для одних критика О.Конта служила реабилитации умозрительной социальной философии и теологии; другие, напротив, стремились вычленить у О. Конта положения, ориентированные на научную разработку проблем социологии, ее связи с жизнью, старались дополнить и развить взгляды основоположника позитивизма, используя достижения современной науки, вместе с тем выясняли противоречия в его системе; третьи подчеркивали желание автора позитивной философии сгладить социальные антагонизмы, характерные для той эпохи, путем разумного сочетания Порядка (начала консервативного) и Прогресса (начала революционного и анархичного) и поэтому продолжали видеть в социологии науку, призванную согласовывать противоречия этих двух начал.
На рубеже XIX и XX вв. русская социология вступает в новый этап своего развития, связанный с качественным скачком в развитии капитализма, углублением кризиса феодально-монархического строя, совпавшего с неурожаями, что сопровождалось голодом, выходом на политическую арену рабочего класса, развитием марксизма в России и одновременной активизацией буржуазно-либерального движения. На этом этапе продолжали свою деятельность представители классического позитивизма в социологии, но формировалась и антипозитивистская ориентация, прежде всего, неокантианство, которое представляли А.С. Лаппо-Данилевский, М.И. Туган-Барановский, П.Б. Струве, Б.А. Кистяковский, В.М. Хвостов, П.И. Новгородцев, Л.И. Петражицкий и др.; своеобразным манифестом этой группы стал сборник статей "Проблемы идеализма" [118].
Под влиянием критики классический позитивизм эволюционировал в направлении неопозитивизма: его видные представители - П.А. Сорокин, А.С. Звоницкая, К.М. Тахтарев, Г.П. Зеленый и др. - делали ставку преимущественно на эмпирические исследования и сциентизм.
В конце XIX - начале XX вв. на развитие русской социологии начинают оказывать влияние марксистская литература и дискуссии марксистов с народниками. Особое место в тот период занимали работы Г.В. Плеханова, В.И Ленина, имевшие решающее значение в последующем развитии России [85, 86, 114, 116]. Их влияние в той или иной мере испытали на себе (в случае с "легальным марксизмом" - весьма значительное) представители и других течений в социологии. Более того, развитие неопозитивистских и антипозитивистских, идеалистических течений в тот период нельзя правильно понять и оценить, не учитывая того, что оно выступало в качестве антитезы марксизму или как процесс высвобождения из-под его влияния.
К началу XX века наблюдалось бурное оживление социологической мысли и как результат - размежевание позиций: марксизм; классический позитивизм; "критический позитивизм" легальных марксистов; антипозитивизм, опирающийся преимущественно на неокантианство; неопозитивизм - все эти направления интенсивно развивались, ведя не прекращавшуюся теоретическую полемику друг с другом. Для многих видных социологов той эпохи были характерны неустойчивость их методологических принципов и смена теоретической ориентации.
В печати возобновились острые дискуссии по вопросу о природе и сущности социального познания и его методе, о соотношении идеала и действительности. Интенсивно обсуждался и вопрос об основных закономерностях и механизмах функционирования и развития общества, о движущих силах этого развития, социальной структуре и ее динамике, о причинах экономической отсталости России и путях социального прогресса страны, о социальных целях и исторических возможностях основных классов, о государстве и личности, хозяйстве и праве, роли экономических и нравственных факторов и т.д. [14, 24, 39, 118, 127, 138, 162, 167, 170]. Следует также подчеркнуть, что, постоянно воюя между собой (толерантность никогда не была присуща русской ителлигенции) по многочисленным социальным и теоретико-методологическим вопросам, многие социологи были единодушны в конфронтации с марксизмом по всем направлениям. Особенно остро эта полемика развернулась после революции 1905-1907 гг. Сборник "Вехи" наиболее откровенно выразил изменение взглядов на марксизм его недавних своеобразных приверженцев (С.Н. Булгакова, П.Б. Струве, Н.А. Бердяева и др.) [19, 24, 40, 118, 161, 165]. Кроме того, в начале XX в. проводились социальные обследования, на базе которых начинали формироваться и определенные направления прикладных наук. Этому во многом способствовала хорошая постановка экономической и социальной (особенно в земствах) статистики. Расширение эмпирических исследований прослеживалось достаточно отчетливо, хотя нельзя сказать, чтобы в их осуществлении наблюдалась какая-то система. По подсчетам В.М. Зверева, отчеты об эмпирических исследованиях занимали в 1900- 1909 гг. не менее 1/8 всех социологических публикаций в журналах, в дальнейшем количество их увеличилось до 1/4 [23; 37; 46, с. 66-87; 97; 107; 121; 166; 177].
Тем не менее, накопление опыта таких исследований в различных областях обществознания побуждало к разработке методологических его основ. Свой вклад в этом направлении внесли многие обществоведы разных политических и мировоззренческих ориентации: представители субъективной школы (П.Л. Лавров, Н.К. Михайловский и др.), русские марксисты (Г.В. Плеханов, В.И. Ленин), неокантианцы и неопозитивисты (П.И. Новгородцев, Е.В. Тарле, П.А. Сорокин) [80, 81, 86, 102, 115, 152, 178].
Наличие определенной традиции историко-философской критики позволило уже с первых шагов становления отечественной социологии использовать периодическую печать не только в информационно-ознакомительных, но и более серьезных, историко-критических и аналитических целях [46].
Кареев Николай Иванович (1850-1931 гг.) В русской печати появлялись серьезные монографии - систематизированные обзоры состояния социологии тех лет и ее истории [18, 48, 60, 61, 66, 67, 153, 171]. Одна из первых попыток теоретического осмысления истории социологии и ее методологических проблем принадлежит Н.И. Карееву в работе "Введение в изучение социологии" (1897). Ее сокращенный вариант "Основные направления социологии и ее современное состояние" был опубликован в сборнике "Введение в изучение социальных наук" (1903). Н.И. Кареев исходил из объективно сложившегося в России многообразия различных концепций социологии и пытался выявить, что их объединяло. Одну из основных причин разногласий он видел во внутренних противоречиях теории О. Конта, которые и привели к различным ее интерпретациям. Тем самым Н.И. Кареев поднял историко-социологическую проблему бытия идеи (теории) во времени, ее связи с общим развитием знания.
Первоначально в своей классификации он использовал уже сложившиеся в русской историко-социологической литературе обозначения направлений: органическое, биологическое, социально-психологическое, экономико-материалистическое. Далее Н.И. Кареев предложил собственную концепцию истории социологии, в основу которой положил то, что сегодня мы назвали бы исследовательской парадигмой. Он ввел типологию, которой историки социологии пользовались длительное время: марксистская и немарксистская социология; в последней выделил позитивизм и антипозитивизм, а в рамках позитивизма - натурализм и психологизм. Разрабатывая периодизацию истории отечественной социологии, Н.И. Кареев фиксировал три эпохи: конец 60-х - середина 90-х гг. XIX в.; с середины 90-х гг. до 1917 г.; после 1917 г. Первый этап он характеризовал господством субъективной школы, ее борьбой с натуралистическим редукционизмом и появлением марксистской школы. Второй этап определялся борьбой марксистского и немарксистского направлений в социологии, сопровождавшейся нарастанием интеграционных тенденций в последней. Для третьего периода характерны господство марксистской социологии и возможность сближения психологизма и экономизма. Н.И. Кареев, в сущности, положил начало "историко-критическому обозрению" социологических учений.
Его работы интересны не только систематизацией и периодизацией истории социологии. Н.И. Кареев выявил различия между социологическими школами в понимании проблемы взаимоотношения общества и личности, в интерпретации практических задач социологии. В дальнейшем это было осмыслено (Т. Кун) как смена исследовательских парадигм в социологической науке. Касаясь проблемы институционализации социологии, он одновременно рассматривал и национальную специфику ее развития и называл две причины, обусловливающие эту специфику: а) наличие в каждой стране своих философских и научных традиций и б) различия в общественных отношениях.
Н.И. Кареев настаивал на необходимости систематических обзоров по социологии для содействия интеграции в теории и методологии и выработки более основательных представлений об обществе, т.е. для создания общепризнанной теории общества. Этой же цели, по его мнению, могут служить сотрудничество и разносторонние контакты социологов разных стран [60, 61].
Ковалевский Максим Максимович (1851-1916 гг.). В историко-социологических исследованиях М.М. Ковалевского ("Современные социологи", 1905; "Очерк развития социологических учений", 1906; "Современные французские социологи", 1913 и др.) интересны не столько проблемы классификации и периодизации развития социологических направлений, сколько рассмотрение методологических проблем, вызвавших кризис социологии и оказавших влияние на ее дальнейшую эволюцию. В отличие от ряда критиков, увидевших в кризисе принципиальную невозможность науки об обществе, он подчеркивал, что увлечение однофакторным подходом позволило, во-первых, обратить внимание на социальные проблемы, которые ранее недостаточно учитывались социологами, и, во-вторых, установить предельные границы влияния того или иного фактора. Сам же Ковалевский был приверженцем плюралистического подхода, подчеркивая "равноправие" всех факторов и условий. Необходим не один "прожектор", а множество, чтобы "снопы света" взаимно пересекались. Другим важным методологическим требованием для М.М. Ковалевского было рассмотрение разных концепций в контексте современного развития науки. С этих позиций он анализировал взгляды О. Конта, Г. Спенсера, Л. Уорда, психологическое и экономическое направления, а также новые для того времени редукционистские подходы - антропосоциологические и географические [69].
Хвостов Вениамин Михайлович (1868-1920 гг.). Одной из последних историко-социологических работ предреволюционного периода стал первый том "Социологии" В.М. Хвостова с характерным подзаголовком "Исторический очерк учений об обществе" (М., 1917) [171], явившийся результатом его многолетних исследований. В книге дан обзор различных учений об обществе от античности и до конца XIX - начала XX вв. (Н.И. Кареев начинал с О.Конта). Правда, В.М. Хвостов именно О. Конта считал основоположником социологии. Новейшую социологию (XIX-XX вв.) он классифицировал по двум основаниям - редукционизм и/или предметная направленность: механическая, географическая, этнографическая, биологическая, психологическая, экономическая, этическая школы. Марксистскую социологию он рассматривал как одну из школ позитивистско-редукционистской ориентации.
В.М. Хвостов скромно ограничивал задачи истории социологии, полагая, что она должна служить своеобразной познавательной прелюдией для собственно социологических исследований. Даже в накаленной, "неакадемической" атмосфере кануна революции эта книга не осталась незамеченной не только в русской, но и в зарубежной литературе. "Другого исследования подобного рода не имеется", - гласили отзывы [123].
Главной слабостью современной ему социологии В.М. Хвостов считал то, что она не располагала для своих обобщений достаточным фактическим фундаментом. Преодолеть эту слабость, считал он, можно путем развития эмпирической ориентации.
Сорокин Питирим Александрович (1889˜1968 гг.). Многие годы в мировой социологии классической считалась его работа "Современные социологические теории" (1928), переведенная на 11 языков. П.А. Сорокин анализировал основные социологические школы, сложившиеся в XIX в., и их судьбы в XX в. Он выделил следующие школы и направления.
1. Механическая школа (социальная механика, социальная физика, социальная энергетика, математическая социология В.Парето).
2. Синтетическая и географическая школы Ф. Ле Пле.
3. Географическая школа.
4. Биологическая школа (биоорганическая ветвь, расизм, социал-дарвинизм).
5. Биосоциальная (демографическая) школа.
6. Биопсихологическая школа (инстинктивистская социология).
7. Социологическая школа (неопозитивистская ветвь, Э. Дюркгейм, Л. Гумплович, формальная социология, экономическая интерпретация истории, К. Маркс).
8. Психологическая школа (бихевиоризм, инстинктивизм, интроспекционизм).
9. Психосоциологическая школа (различные интерпретации социальных явлений в терминах культуры, религии, права и т.д.; экспериментальные исследования и др.).
В ряде работ П.А. Сорокин дал широкую картину развития социологии в России [140, 141]. После высылки из страны в Америке он опубликовал статьи о состоянии русской социологии, достижения которой связывал с деятельностью четырех важнейших социологических направлений: субъективного (Н.К.Михайловский, П.Л.Лавров, Н.И.Кареев, В.М.Чернов, С.Н. Южаков); марксистского (Г.В. Плеханов, В.И.Ленин, П.Б.Струве, М.И. Туган-Барановский и др.); историко-экономического (М.М.Ковалевский и др.); юридического (Н.М. Коркунов, Б.Н.Чичерин, Б.А.Кистяковский и др.). Некоторых авторов он не относил к каким-либо направлениям: Н.А.Энгельгардта, Н.Я. Данилевского, К.Н.Леонтьева, Е.В. де Роберти, П.Ф. Лилиенфельда, П.А. Кропоткина, Л.И. Мечникова и др. Конечно, эта классификация не была вполне строгой, но отражала расстановку конкурирующих идей в отечественной социологии того времени.
Если попытаться дать общую оценку историко-социологическим исследованиям до 1917 г., их доминирующей тенденции, то можно сказать, что им присуще стремление к поиску путей синтеза, вопреки дифференциации, и ради достижения этой цели - к обострению противоборства различных точек зрения в попытках целостно осмыслить предмет науки.
В начале XX в. в России появился ряд работ, анализировавших вклад в социологию отдельных российских социологов. Это в значительной мере способствовало ее популяризации в кругах широкой общественности [15, 63, 68, 139]. По существу, к 20-м гг. XX столетия история социологии складывается как самостоятельная дисциплина, и соответствующие разделы включаются в учебную литературу в виде историко-социологических введений, а также при изложении тех или иных частных вопросов [141, 156].
Историко-социологические исследования в дооктябрьской России, как и развитие дисциплины, находились в русле ее становления в мировой науке. Российская социология обретала свое лицо, как, скажем, немецкая или французская. Американский исследователь Д. Геккер в 1915 г. публикует монографию "Российская социология" (исправленные и дополненные издания вышли в 1934 и 1969 гг.) [179].

§ 3. 20-40-е годы. Догматизация марксизма и деформации в историко-социологической проблематике

Сложившаяся в дореволюционной России традиция историко-социологических исследований в известной мере сохранялась и в 20-х гг. Во всяком случае, социологи-марксисты того периода справедливо полагали, что критическое преодоление немарксистской социологии невозможно без знания ее основных положений. Отсюда активный интерес к работам М.Вебера, Г.Тарда, В.Зомбарта, Э.Дюркгейма, Р.Вормса и других западных социологов.
Условия гражданского кризиса, политического противостояния, экономической разрухи, мировой и гражданской войн сказались на деятельности ученых и на состоянии издательской базы. Например, количество публикаций на социологические темы сократилось в 1918г. по сравнению с 1916г. более чем в два раза, в 1919 г. падение числа публикаций продолжалось. Лишь в 1922 г. оно приблизилось к 1917 г. [29, с. 90-96].
После Октябрьской революции многие социологи-немарксисты не желали примириться с ситуацией идеологического давления, и в 1922 г. они были высланы из страны (П.А.Сорокин, С.Л. Франк, С.Н. Булгаков, П.Б. Струве и некоторые др.). Разделение ученых и науки по классовому признаку и высылка оппонентов из России, в конечном счете, привели к свертыванию свободных научных исследований, критический подход был заменен нигилистическим. Последовательно осуществлялась линия на массовую пропаганду основ марксизма, создание кадровых и институциональных предпосылок для развития только марксистски ориентированных теоретических (и эмпирических) исследований.
Дискуссии о марксистской и немарксистской социологии. В центре теоретических дискуссий 20-х гг. находилась работа Н.И. Бухарина "Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии" [21], выдержавшая в СССР до 1929 г. восемь изданий. Книга, написанная не без влияния энергетизма и организационно-теоретических воззрений А.А. Богданова, была первой попыткой систематизированного рассмотрения основных понятий и теоретического содержания исторического материализма и его отношения с социологией. Н.И. Бухарин утверждал, что исторический материализм является социологической теорией марксизма, которая выступает по отношению к философии как частная наука.
В первой половине 20-х гг. активно обсуждался вопрос о вкладе Г.В. Плеханова в развитие марксизма, а начиная с 1924 г. (после решения XIII партконференции о пропаганде учения В.И. Ленина), о вкладе В.И. Ленина в развитие марксистской теории. Тенденция к синтезу социологического знания в прежних историко-социологических работах сменилась бескомпромиссным противопоставлением марксистского (пролетарского) обществознания немарксистскому (буржуазному). Была предложена и своеобразная вульгаризованная методология выявления социальных и гносеологических корней буржуазной философии и социологии, а классовая "нетерпимость" породила весьма упрощенный способ их ликвидации. Наиболее ярким примером может служить статья С.К. Минина в журнале "Под знаменем марксизма" с характерным названием "Философию за борт!" [99]. Аналогичные идеи в своих работах проводили В. (Р.В.) Рожицын, И.К. Луппол [88], С.Б. Членов и др.
Резко сократилось число исторических работ, в которых сохранялся дух научной терпимости, и возросло число тех, где господствовала воинственная непримиримость.
Если не считать сугубо комментаторских историко-пропагандистских сочинений целой плеяды "проповедников марксизма", то собственно историко-социологических работ в тот период было немного. Так, К.М. Тахтарев в своей статье "Социология, ее краткая история, научное значение, основные задачи, система и метод" (1918 г.) анализирует взгляды Конта, Маркса и Спенсера, их позиции. Тахтарев выделил шесть теоретических школ в социологии: ранний позитивизм Конта; органицизм; социальный дарвинизм; "исторический экономизм" Маркса; психологическое направление; "статистико-социологическая школа" (А.Кегле, Ф.Ле-Пле и др.). Первые пять подробно описывали М.Ковалевский, В.Хвостов, Н.Кареев, Н.Михайловский и др. [155]. В работе "Наука об общественной жизни, ее явлениях, их отношениях и закономерностях" (1919 г.) Тахтарев также использует большой материал по истории социологии, приводит новейшую литературу по западной и русской социологии, анализирует различные теоретические позиции [153]. Работа Н.В. Первушина "Наука социология" содержала краткую историко-социологическую характеристику основных проблем дисциплины и двух схем ее развития: а) хронологической, фиксирующей в исторической последовательности вклад наиболее крупных обществоведов в развитие как бы единой социологии, и б) графической, которая в определенной мере противоречит первой, поскольку представляет основателей различных школ и их последователей, практически слабо связанных взаимным влиянием друг на друга [113]
Примечательна работа С.А.Оранского "Основные вопросы марксистской социологии". Большая ее часть посвящена истории социологии, которая излагается достаточно объективно и взвешенно. Его классификация социологических направлений не несет ничего нового и в чем-то даже нарушает историческую последовательность развития упоминавшихся направлений. Например, биологическое направление рассматривается следом за психологическим [107].
Однако доминирующей тенденцией в историко-социологических исследованиях того периода стала классификация социологических работ по классовому признаку. Так, в статье В. Сергеева прямо говорится, что все течения современной западной социологии могут быть разбиты на три большие группы в зависимости от того, взгляды и интересы какого из трех основных классов современной Европы в них по преимуществу отражаются: пролетариата, буржуазии или мелкой буржуазии [128]. Тем не менее, в те годы многие исследователи считали, что "надо знать самый состав идей и факты их "самостоятельного" развития. В противном случае не будет самого объекта... исследования. Знание необходимо для критического анализа" [9]11 . В 20-х гг. были опубликованы работы С.И. Солнцева, В.Ф. Асмуса, С.А. Оранского, Р. Тележникова и др., подвергавших критическому переосмыслению историю и теоретико-методологическое состояние немарксистской социологии [17, 65, 101, 106, 129, 136, 157, 158].
Журнал "Историк-марксист" (1929, № 12) публиковал материалы дискуссии "О марксистском понимании социологии", проходившей 22 февраля 1929 г. на заседании социологической секции историков-марксистов. В выступлении основного докладчика В.Н. Максимовского было сказано, что работа социологической секции определяется по принципу "остатков" (т.е. все, что не входит в состав других секций, передается в социологическую секцию). Докладчик ставил задачу определить, что же такое социология и чем она должна заниматься. Основная полемика развернулась вокруг проблемы соотношения исторического материализма и социологии. Одни, например, П.И.Кушнер, В.Б. Аптекарь, утверждали, что исторический материализм как теория общественного развития и есть общая социология. Другие (И.П. Разумовский, А.Д. Удальцов) полагали, что следует по возможности обходиться без употребления термина "социология" применительно к историческому материализму, противопоставляя последний "буржуазному социологическому методу". Подводя итоги обсуждения, В.Н. Максимовский согласился с тем, что термин "социология" в принципе и не нужен, хотя употреблять его можно [44].
В результате углублялся разрыв между социологами-эмпириками, которые в то время зачастую использовали далекий от марксизма методологический и методический арсенал (от фрейдо-марксизма до энергетизма и рефлексологии), и марксистскими теоретиками, стремившимися "сохранить чистоту марксизма", вернее, лишь отдельные классово заостренные его положения. Содержащиеся в марксистском подходе плодотворные идеи структурного и деятельностного анализа (ныне активно разрабатываемые в теоретической социологии постмодернизма) игнорировались в качестве исследовательской методологии. По существу, вульгаризация и догматизация марксистской теории блокировали творческий поиск, научная методология замещалась системой идеологем.
Помимо того, не было и заметного прибавления профессиональных социологов. Имевшийся "кадровый потенциал" был распылен по различным областям обществоведения, да он и не обладал подлинной профессиональной подготовкой. Особенно наглядно это сказалось при введении социологического образования в вузах и школах в первые послеоктябрьские годы. Уровень преподавания был настолько неодинаков, а зачастую так низок, что от затеи с преподаванием пришлось отказаться.
И все же в 20-х гг. еще поддерживалась атмосфера дискуссий. В 30-х они прекратились, им на смену пришли догматизм и комментаторский стиль в обществоведческой литературе. На первый план выдвинулась полемика представителей официальной идеологии с группой "механицистов" во главе с Н.И. Бухариным и "меньшевистствующих идеалистов" во главе с А.М. Дебориным. Уже сам характер полемики, связанный с обвинением в антипартийной и раскольнической деятельности, достаточно ясно определил судьбу социологии12.
Дискуссии рубежа 20-30-х гг. нельзя рассматривать иначе, как начало превращения обществоведения в инструмент не только пропаганды, а именно апологетики "генеральной линии". Эти дискуссии были использованы в политических целях и долгое время в советской литературе оценивались как "борьба за ленинский этап в философии и социологии". Уроки и результаты этих дискуссий, подчас трагические, - пример попрания не только этики научного спора, но и элементарной человеческой нравственности; теоретические споры нередко сопровождались наклеиванием ярлыков и политическими доносами.
Нравственная атмосфера, сложившаяся после этого, заставила многих исследователей-обществоведов либо отойти от изучения советского общества и переключиться на историю философии, логику, либо занять позицию выжидания, пассивной обороны, либо следовать в фарватере официально провозглашенных догм. Специализированная историко-социологическая проблематика в значительной мере "перекочевала" в историко-философские работы, исследования по истории исторического материализма и критике немарксистской социологии. Причем, если до 1930 г. еще продолжали издаваться работы Н.А.Бердяева, С.Л.Франка, А.С.Лаппо-Данилевского, К.М.Тахтарева, М.И.Туган-Барановского, В.Зомбарта, О.Шпенглера, М.Вебера, то позже практически не вышло ни одной работы. Резко изменились тон и содержание критических публикаций.
В историко-социологических сочинениях декларировалось развитие марксистского обществознания, тогда как в действительности приостановился даже процесс освоения марксизма, его аналитического и познавательного потенциала.

§ 4. Историко-социологическое направление в 50-70-х и 80-90-х годах

В условиях относительного ослабления цензурного гнета после XX съезда КПСС, когда открылась возможность для развития отечественной социологии, на историко-социологических исследованиях все еще продолжал сказываться исторический "перерыв" 30-х гг. С одной стороны, необходимо было рассматривать то, что происходило в западной социологии за последние 30-40 лет, с другой - заниматься более основательным исследованием социологического наследия марксизма. Кроме того, предстояла большая работа по анализу отечественной социологической традиции. Показательна в этом смысле книга Г.Ф. Александрова "История социологии как наука" 1958 г. [1]. Работа выдержана в традиционных идеологических тонах, весьма непритязательна по содержанию, но может быть отмечена только потому, что в ней социология и ее история вполне легально появились в сочетании с понятием науки.
Исследования в области истории марксистской социологии. Всеохватывающее господство марксизма, сложившееся в нем разделение на несколько обособленных областей, как-то: "научный коммунизм", "исторический материализм", "диалектический материализм", "политическая экономия" и др. - и сформировавшиеся на этой базе определенные корпоративные интересы не благоприятствовали становлению социологии в качестве самостоятельной дисциплины. В те годы на страницах периодики развернулась дискуссия о предмете социологии. Однако по своим результатам она была принципиально иной в сравнении с дискуссией 29-30-х гг. Если тогда дискуссия завершилась фактическим запретом в отношении социологии, то теперь привела к своеобразному компромиссу: историческому материализму отводилась роль общей социологической теории; социологии предоставлялось достаточно широкое пространство в области теорий среднего уровня и эмпирических исследований. Решающее значение имела статья Г.Е.Глезермана, В.Ж.Келле и Н.В.Пилипенко, опубликованная в официальном органе ЦК КПСС, журнале "Коммунист". Помимо общесоциологической теории в структуре социологического знания авторы выделяли средний уровень (то, что Р.Мертон называл теориями среднего ранга), а далее (нижний уровень) обширную область эмпирических исследований [27]. Подразумевалось, что эмпирические исследования дадут пищу и импульс для развития теории, а это, в свою очередь, позволит преодолеть ее абстрактность и умозрительность. Исторический же материализм был призван дать "методологическое обеспечение" эмпирических исследований. Тем не менее, как показала дальнейшая практика, органичного синтеза не произошло.
Упомянутая статья в известной мере была и откликом на последствия дискуссии, а точнее, проработки, устроенной в АОН при ЦК КПСС Ю.А.Леваде за его лекционный курс по социологии, прочитанный в МГУ [83]. Ю.А.Левада предложил определение социологии как "эмпирической социальной дисциплины, изучающей общественные системы в их функционировании и развитии", что не совмещалось с пониманием социологии как философской теории общества, революционно развивающегося и проходящего последовательно стадии от первобытного коммунизма до развитой мировой коммунистической формации, преодолевающей социально-экономические противоречия капитализма.
Тем не менее, многие ведущие социологи созданного к тому времени Института конкретных социальных исследований публично отстаивали особый статус эмпирической социологии как своего рода "дополнения" исторического материализма, утверждая за социологией право исследовать не только закономерности общественного развития, но и закономерности функционирования, стабилизации общественных систем и социальных институтов. В научный обиход входили идеи структурно-функционального анализа, хотя публикация Т.Парсонса (под ред. А.Здравомыслова) оказалась на полках спецхрана [151].
Критика лекций Ю.А.Левады на весьма представительном и многолюдном заседании в АОН при ЦК КПСС во многом сводилась к обвинениям автора в том, что он заимствовал свои положения у Т.Парсонса. Отвечая оппонентам, ЮАЛеваца призвал их "прекратить заниматься барабанным боем" В этой ситуации было много общего с той, в которой социология начинала делать свои первые шаги в России и была вынуждена бороться с умозрительными, в тот период преимущественно метафизическими, теориями. Новое столкновение позиций в определенном смысле стимулировало развитие обеих сторон: социологи стремились найти в наследии марксизма элементы, отвечавшие их теоретическим и методологическим запросам; истматчики - эмпирические подтверждения методологических принципов исторического материализма. Характерным примером социологических публикаций того времени являются вышедшие в ИКСИ АН СССР сборники "Маркс и социология" [91], "Ленин и социология" [87], доклады второй сессии Международной варненской социологической школы "Социологическое наследие Карла Маркса и исследование социальной структуры и образа жизни" [144], книга Г.В.Осипова "Теория и практика социологических исследований в СССР" [109]. Из работ истматчиков можно отметить книги А.К-.Уледова [163], Л.Ф.Ильичева [51], В.С.Барулина [11], М.Н. Руткевича [124].
Одновременно расширялся диапазон эмпирических исследований, формировалось социологическое сообщество, которое пыталось найти общий язык с идеологическими теоретиками. Упомянутая статья в "Коммунисте", утверждавшая трехуровневую структуру социологического знания, как бы констатировала некий статус-кво. Позже тезис об историческом материализме в функции общесоциологической теории был принят в качестве преамбулы Устава Советской социологической ассоциации [122]. И как бы мы сегодня, исходя из различных идеологических установок, ни оценивали этот процесс и эту борьбу позиций, они в конечном счете сыграли положительную роль в развитии советской социологической науки.
Интерес к истории марксистской социологии развивался и реализовывался в рамках общей проблематики истории марксистской философии. В этом отношении историки были в весьма привилегированном положении, особенно в публикации источников. Помимо собрания сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, В.И Ленина, Г.В.Плеханова, издавались также труды практически всех предшественников марксизма (Г.Гегеля, И.Фихте, И.Канта, А.Сен-Симона, Ш.Фурье, Р.Оуэна) и его последователей (П.Лафарга, Ф.Меринга, К.Каутского, Р.Люксембург и др.), за исключением, пожалуй, работ Э.Бернштейна, но для историков марксизма эти работы были доступны.
Смена поколений историков марксизма, накопление исследовательского опыта в условиях идеологической либерализации вели к повышению теоретического уровня их работ. Вычленялся новый ракурс изучения собственно и преимущественно социологической проблематики в работах К.Маркса, Ф.Энгельса, В.И.Ленина. В центре внимания в качестве специфического ориентира выступало марксово представление о "формах общения" и "формах жизнедеятельности" людей как сферах исторического развития их социальности. В этом плане рассматривалась собственно социологическая проблематика. Потребность в изучении наследия основоположников марксизма стимулировалась также ренессансом в 60-70-х гг. марксистской социологии на Западе в ее леворадикальной форме.
Собственно история марксистской социологии вычленяется в самостоятельное направление со второй половины 60-х гг. Причем, первоначально внимание было сосредоточено именно на современном состоянии социологии, тогда как работы, посвященные периоду 1917-1930 гг., появились несколько позже, в 70-х гг.
Отметим также, что первые работы не были историческими в точном смысле этого слова, скорее, это были своеобразные отчеты социологов по осуществляемым исследовательским программам. Издания таких работ впоследствии были приурочены к Всемирным социологическим конгрессам (ВСК). Первая из них ("Марксистская и буржуазная социология сегодня" [92]) имела идейно-установочную функцию и четко разделяла социологию на марксистскую и буржуазную "с вытекающими отсюда различиями в подходах к определению роли и задач социологии в обществе, к проблемам ее развития, анализу гносеологических проблем в исследовании социальной структуры общества и т.д.
Двухтомник "Социология в СССР" [146] представляет собой уже своеобразный итог развития отечественной социологии за предшествующее десятилетие Чисто теоретические и методологические проблемы здесь представлены в минимальном объеме, основное же поле занимает изложение результатов социологических исследований в стране с конца 50-х и до середины 60-х гг. по проблемам социально-классовой структуры, труда, досуга, социологии города и деревни, личности. Были представлены также первые опыты междисциплинарного подхода (экономико-социологического, социопсихологического). Эта работа, а также целая серия трудов, выходивших по итогам участия советских социологов во Всемирных социологических конгрессах (например, [132]), интересны для историка социологии тем, что позволяют документированно рассматривать динамику ее развития по содержанию и объему проблематики, тематике исследований, их методологическому уровню, по характеру методов сбора и анализа первичной информации, по расширению географии исследований, а также в области освоения и разработки теорий среднего уровня и т.д.
Советские ученые начали участвовать в международных социологических конгрессах с 1956 г., причем, если на III ВСК, где впервые появилась советская делегация, она состояла в основном из представителей официальной и полуофициальной идеологической элиты, то на последующих конгрессах состав участников демократизировался, основной костяк делегации составляли специалисты в области социологии, эмпирических исследований в особенности.
В 70-х гг. появились первые историко-социологические работы, посвященные послеоктябрьскому периоду истории социологии в СССР. В основном это заслуга ленинградских авторов - Б.А.Чагина, В.И.Клушина и В.П.Федотова. В своих исследованиях они исходили из признания за историческим материализмом прерогативы общесоциологической теории марксизма. Поэтому акцентировали внимание именно на проблеме эволюции исторического материализма в качестве ведущей и единственной социологической концепции в СССР, давалась лишь общая канва развития отечественной социологии того периода, определялись этапы ее периодизации, а последние вычленялись на основе традиционной периодизации развития советской истории (1917-1936, 1937-1956 и с 1957 по начало 70-х гг., когда и были опубликованы "Очерки истории социологической мысли в СССР" Б.А.Чагина). Более углубленный и детализированный анализ начального этапа становления марксистской социологии представлен в книге - Б.А.Чагина и В.И.Клушина "Борьба за исторический материализм в СССР в 20-е годы" [173]. В этой работе авторы показали целостный процесс постепенного перехода обществознания от поликонцептуальной к моноконцептуальной парадигме, детально рассмотрели перипетии вытеснения "буржуазной" социологии и полную драматизма борьбу внутри самого марксизма с различными формами его упрощения и вульгаризации, нигилистическими тенденциями в отношении философии и социологии. Вторая работа тех же авторов "Исторический материализм в СССР в переходный период 1917-1936 гг." [174] значительно расширила проблематику анализа, использованные источники. Была введена дополнительная периодизация (1917-1920, 1921-1925, 1926- 1936). Авторы обосновали ее тем, что каждый период имел существенные различия по характеру исторических условий, социально-политической и идеологической борьбы. Однако в целом такая периодизация явно неудачна, ибо у науки свои ритмы, не совпадающие с ритмами хозяйственной и политической жизни страны.
В статье БАЧагина и В.П.Федотова "История развития советской социологии за полвека" [175] в схематизированном виде рассмотрение истории социологии в СССР доводится до рубежа 60-70-х гг.
Упомянем еще одну работу: "Марксистско-ленинская философия и социология в СССР и европейских социалистических странах" [93]. Это - исследование страноведческого характера в форме краткого обзора, достоинство которого заключается в объединении усилий философов и социологов разных стран при изучении однотипных, но национально-специфических социальных процессов. В 1969 г. вышла работа "Социология и идеология" [147], в IV главе которой дан краткий обзор основных направлений развития социологии в странах Восточной Европы. Это были единичные работы, но с 70-х гг. историко-социологические исследования становятся заметным направлением.
Как отклик на развитие в 80-х гг. сотрудничества социологов социалистических стран появились работы, сочетавшие в себе проблемный принцип и историко-страноведческий подход. Это было связано и с тем, что социология в этих странах получила статус академической науки и университетской дисциплины. Институт социологических исследований АН СССР выделил в планах своих работ особое направление, вследствие чего явилась серия книг З.Т.Голенковой "Очерк истории социологической мысли в Югославии" [28]; "Социология в социалистических странах" [145]; "Из истории социологической мысли в социалистических странах" [50]. В этих публикациях был дан обзор и анализ состояния социологии в странах Центральной и Восточной Европы, а также во Вьетнаме, Китае, на Кубе, в Монголии [51].
До середины 70-х гг. библиографические указатели включали социологию в общую рубрику "Исторический материализм". Библиографические указатели по историческому материализму (вып. 1) за 1917-1925 гг. содержали 1600 наименований, 4-й выпуск за 1971-1973 гг. - 3000. С 1976 г. информационная служба Института социологических исследований совместно с Институтом научной информации по общественным наукам (ИНИОН) АН СССР организовали издание специализированных ежегодных библиографических справочников "Социологические исследования", каждый из которых содержал свыше 1000 названий. По существу, этот колоссальный объем информации еще не подвергался серьезному изучению и составляет богатое поле для историка отечественной социологии.
Больше повезло начальному периоду развития марксистской теоретической социологии (т.е. исторического материализма). Кроме указанных работ, следует упомянуть книгу В.А.Малинина "Исторический материализм и социологические концепции начала XX века" [89], в которой рассматривается история развития истмата в более широком теоретическом контексте тех лет. В книге проанализированы работы В.И. Ленина послеоктябрьского периода, взгляды А.Грамши, каутскианская и австро-марксистская версии истмата, работы Л.Д. Троцкого, левокоммунистические взгляды Д.Лукача и концепция А.А. Богданова.
Наконец, отметим еще две работы, подготовленные Институтом социологических исследований совместно с коллегами из Германии. Это справочное издание "Биографии русских и советских социологов", выпущенное в Берлине на немецком и русском языках, а затем, в 1989 г., на английском [16]. В нем есть вводная статья, которая дает хотя и краткий, но целостный обзор развития социологической мысли в России с 60-х гг. прошлого века до наших дней. Вторая работа, также подготовленная в Институте социологии с участием немецких историков, сборник статей "История становления советской социологической науки в 20-30-е годы" [58]. В книге содержится общая обзорная статья, анализируются взгляды А.А. Богданова, первый советский учебник по социологии, написанный Е.А. Энгелем, социологические исследования безработицы, труда, преступности, градостроительства, концепции личности в воззрениях фрейдо-марксистов, а также исследования по проблеме социальной активности. Часть этих проблем (рынок труда, безработица, преступность) становится сегодня весьма актуальной, и, возможно, эти исторические экскурсы в чем-то помогут пониманию современности.
Исследования по истории российской дореволюционной социологии. Упомянутые "Биографии русских и советских социологов" - работа, которая в известном смысле перекидывает мост к тому направлению в отечественной истории социологии, которое охватывает ее дореволюционный период. Направление это долгие годы развивалось весьма односторонне. Основное внимание уделялось изучению марксистского течения и работам небольшой группы революционных демократов (В.Г.Белинского, А.И.Герцена, Н.П.Огарева, Н.Г.Чернышевского, Н.А.Добролюбова, Д.И.Писарева). Взгляды же таких представителей русской общественной мысли, как М.А.Бакунин, П.А.Кропоткин, Н.К.Михайловский, С.Н.Южаков, П.Б.Струве, рассматривались лишь в контексте борьбы марксизма с анархизмом, либеральным народничеством и легальным марксизмом. Практически мало известными оставались и концепции П.ЛЛаврова, Е.В. де Роберти, М.М.Ковалевского, Н.И.Кареева, К.М.Тахтарева, Н.Я.Данилевского, П.А. Сорокина и многих других отечественных социологов, работы которых находились на уровне современной им мировой социологической мысли.
Идеологическая либерализация в 50-х гг. стимулировала и возрождение социологии, и интерес к истории дисциплины. Пожалуй, одной из первых, задавших серьезный научный тон дальнейшим исследованиям, стала публикация книги Б.Г. Сафронова "М.М.Ковалевский как социолог" [125].
Проблемы немарксистской отечественной социологии нашли отражение и в других историко-философских работах [26, 90, 119].
С середины 70-х гг. резко возросло число публикаций по истории российской социологии в журнале "Социологические исследования", а в последние годы в новых изданиях: "Социологический журнал", "Рубеж" и др. Только за период с 1978 по 1994 гг. "Социологические исследования" опубликовали свыше 30 статей об отечественных социологах и около 40 их оригинальных работ.
Тем не менее, крупных работ по истории отечественной немарксисткой социологии до сегодня немного. Прежде всего, это труды санкт-петербургских историков "Социологическая мысль в России. Очерки истории немарксистской социологии последней трети XIX - начала XX века" [143]. Это первый опыт достаточно полного анализа основных школ и направлений в отечественной истории социологии, и, кроме того, книга интересна постановкой методологических проблем собственно истории российской социологии, в том числе ее периодизации, представленной в первой главе, написанной И.А.Голосенко. С одной стороны, здесь сохраняется традиционная группировка направлений и их относительная историческая хронология, с другой - вводится периодизация, связанная со сменой мировоззренческих ориентации (позитивизм - неокантианство - неопозитивизм). Та и другая схемы достаточно условны в применении к реальному развитию науки, где отдельные представители первого направления, сохраняя свои позиции, переживают и второй, и третий периоды. Тем не менее, автор прав, выявляя кризисные точки в связи с изменениями исследовательской парадигмы. Исторический анализ, по мнению автора, основывается на учете зависимости развития социологии в трех аспектах: от потребностей и запросов эпохи, социального "окружения" идей, от "имманентных" факторов прогресса самого знания (требование логики предыдущего идейного материала) и личных (биографических). Причем, важнейшей из этих детерминант является вторая - имманентное развитие науки.
В принципе, следуя науковедческим схемам анализа, можно было бы говорить и о влияниях внутри- и вненаучных факторов, которые в4 разное время могут по силе воздействия существенно различаться. Политико-идеологические реалии в истории России, в СССР в особенности, слишком часто выдвигали на первый план именно внешние воздействия в ущерб имманентным потребностям развития социального знания
И.А Голосенко обращает внимание на роль критико-методологической функции русской социологии в формировании различных направлений и школ общественной мысли и предлагает критерии типологизации, основанные на понятиях "фаза" и "тип" исследования. В работе рассматриваются фундаментальные методологические проблемы самой истории социологии. (См. также другие его работы [29-35])
В последние годы достаточно широко начала возрождаться практика издания лекционных курсов, в том числе и по истории социологии в России. В их числе: Е.И.Кукушкина "Русская социология XIX - начала XX века" [77] и "Социологическое образование в России XIX-XX вв." [78]; А.Н. Медушевский "История русской социологии" [96]; С.С. Новикова "История развития социологии в России" [103], В.П. Култыгин "История российской социологии" [79]. Однако в большинстве своем это сугубо историографические работы, ценные, может быть, раскрытием новых исторических фактов, но без серьезного рассмотрения методологических проблем развития социологии и ее истории. Иногда в курс истории социологии попадают работы, которые имеют к ней весьма отдаленное отношение. Приятным исключением может служить работа В.А. Алексеева и М.А. Маслина "Русская социальная философия конца XIX - начала XX века: психологическая школа" [2], в которой анализируется влиятельное направление русской социологии, в контексте социальной обстановки того времени, во многом объясняющей причины обращения обществоведов к социальной психологии, раскрывается логика эволюции теорий психологистов, их дифференциация. Заслуживает внимания и попытка авторов рассмотреть проблемы, которые поднимало психологическое направление в истории отечественной социологии, в преломлении к нашему времени и их отражению в ряде работ современных авторов.
Особый интерес представляет книга видного философа русского зарубежья С.А Левицкого "Очерки по истории русской философии", впервые изданная в России в 1996 г Это популярное, общедоступное введение в историю русской философии и общественной мысли. По словам самого автора, цель его была педагогическая, что делает книгу хорошим учебным пособием С.А.Левицкий стремился воссоздать историю русской мысли (XIX и XX вв.), имея в центре внимания философские и социальные аспекты творчества славянофилов, западников, народников, марксистов, представителей русского религиозно-философского Ренессанса (Н.О. Лосского, С.Л. Франка, Н.А. Бердяева, П. Флоренского, С. Булгакова, Л.Шестова и др.) [84].
В последние годы особенно активно начали переиздаваться работы русских социальных философов и социологов. В частности, изданы труды Н.А. Бердяева, В.В Розанова, ПЯ. Чаадаева и др. Вышли работы П.А. Кропоткина "Хлеб и воля. Современная наука и анархия" [76]; Н.Я. Данилевского "Россия и Европа" [43]; П.Н Милюкова "Очерки по истории русской культуры" [98], М.М Ковалевского [69], Н И Кареева [62] Однако до сих пор не переизданы сочинения ведущих русских социологов XIX-XX вв. и, следовательно, недоступны широкому читателю: Н.К Михайловского, Е.В. де Роберти и др. Частично социологические взгляды ММ Ковалевского, С.Н. Трубецкого, С.Ю. Южакова и др. освещаются в работе "Антология русской классической социологии" [6]. Творчеству М.М. Ковалевского посвящен сборник статей, вышедший к 145-летию со дня его рождения: "М.М. Ковалевский в истории российской социологии и общественной мысли" [68]. Вышла книга Б Г Сафронова "Н.И. Кареев о структуре исторического знания", в которой одна глава посвящена истории социологии [126]. На социологическом факультете МГУ подготовлена трехтомная хрестоматия по истории российской социологии - "Социология в России XIX - начала XX вв. Тексты". (Вып. I-II). Начата работа по созданию справочника "Социологи России XIX-XX вв.".
Исследования по истории зарубежной немарксистской социологии. Особую область представляют исследования зарубежной социологической мысли. По количеству публикаций это направление явно доминирует. Только за 10 лет (с 1956 по 1965 гг.) по этой проблематике было опубликовано свыше 850 статей, книг, брошюр. Правда, работы по социологии стран Азии, Латинской Америки и Африки можно сосчитать по пальцам. Интерес к изучению истории западной социологии был связан не только с ее лидирующим положением, но и с традициями идеологического противостояния, являвшегося следствием противостояния экономического и политического.
Как уже говорилось, акцент на выявлении "социальных корней" (с приданием ему гипертрофированного значения) обернулся резким размежеванием исследования единого исторического процесса в развитии социологии на две "разные истории": историю марксистской и буржуазной социологии. Становление и развитие этой области имело свои подъемы и спады, однако, интерес к ней никогда не исчезал полностью. Особенно резко он возрос во второй половине 50-х гг. и развивался по нарастающей: сначала в форме отчетов о мировых социологических конгрессах, в виде статей и брошюр, изданий выступлений на конгрессах, а затем в публикациях солидных сборников и монографий [54, 72, 92, 108, 135]. Наряду с исследованием состояния и эволюции общетеоретической социологии рассматривались развитие теорий среднего уровня и исследования западными социологами отдельных социальных проблем (теории элит, социологии политики, личности, семьи, молодежной субкультуры, средств массовой коммуникации, проблематики НТР и ее последствий, управления, социодемографии и т.д.).
Среди историков "буржуазной" социологии, в свою очередь, образовалось два направления. Одно из них было озабочено преимущественно выявлением "ошибок" и других "недостатков", а в предельном выражении - сознательного, классово заинтересованного искажения социальной реальности в работах западных социологов. Представители другого направления (например, Ю.Н. Давыдов, Ю.А. Замошкин, И.С. Кон, Н.В. Новиков и др.) стремились к возможно более объективному анализу и нередко использовали его для ознакомления читателя с действительным содержанием теоретических и эмпирических исследований западных социологов. Большинство работ, посвященных исследованию истории и состояния современной западной социологии (особенно в 50-70-х гг.), могло увидеть свет лишь при условии их критического осмысления с позиций марксизма, с непременным наличием в названии работы терминов "критика" или "критический анализ". В качестве иллюстрации можно назвать такие работы, как "Критика современной буржуазной философии и социологии" [75]; Баскин М.П. "Англо-американская социология на службе империализма" [12]; "Критика современной буржуазной социологии" [73]; материалы Всесоюзного совещания по критике современной буржуазной социологии (15-16 декабря 1975 г.), проведенного Институтом социологических исследований АН СССР совместно с другими академическими центрами [25].
В Институте социологических исследований был создан сектор не по истории западной социологии, а по "критике буржуазной социологии". Тем не менее, используя принятые правила игры, ряд исследователей довольно подробно знакомили читателей с основными направлениями западной социологической мысли. Во время "оттепели" под редакцией Д.И. Чеснокова была издана книга Г. Беккера и А. Бескова "Современная социологическая теория" [13], которая имела большое значение в просвещении советского читателя, и особенно социологического сообщества. Работа знакомила с общими и частными социологическими теориями среднего уровня, что в подлинном смысле открывало советским социологам западный социологический мир. В 1965 г. была переведена работа Н. Смелзера "Социология экономической жизни" [131], стимулировавшая появление нового направления в отечественной социологии. Тогда же вышла книга Г.М.Андреевой "Современная буржуазная эмпирическая социология" [5J, в которой подробно описаны процедуры и техники эмпирических исследований, используемые в американской социологии, основные принципы методологии и теории среднего уровня.
В 70-х гг. были изданы "Американская социология" [4], переводы работ Т. Парсонса, к концу 70-х и в 80-х гг. - "Новые направления в социологической теории" [104J (о феноменологической ориентации в социологии), работа Дж. Тернера "Структура социологической теории" [159] и многие другие.
В тот период появились серьезные монографические исследования: "Социология Дюркгейма" Е.В. Осиповой [107] и ее же работы по истории западной социологии [20, 55], работы Л.Г.Ионина "Георг Зиммель - социолог" [52] и "Понимающая социология" (53], И.С.Кона, Ю.А.Замошкина, Ю.Н.Давыдова и др.
В этих и других работах было показано, что теоретическая ситуация в западной социологии в послевоенное время менялась неоднократно. Возникновение так называемой неопозитивистской волны породило направление, не только оспаривавшее сциентистские притязания академической социологии, но и ставившее под вопрос "научность" социологии вообще. Эти тенденции, возникшие на почве усилившегося влияния феноменологической, экзистенциальной и лингвистической философии, стимулировали появление направлений, основной особенностью которых явилось противопоставление социального и естественнонаучного знания. Повторялась ситуация, сложившаяся в социологии на рубеже XIX и XX вв. под воздействием критики со стороны "неокантианства" и "философии жизни".
Большое внимание советские исследователи уделяли попыткам "неомарксистов" преодолеть антагонизм сциентизма и антисциентизма, а в дальнейшем - стабилизационным тенденциям в западной социологии, новым поискам своей предметной области и задач социологии. Эти аспекты в развитии современной социологической теории наиболее основательно рассматривались в работах Ю.Н. Давыдова [41, 42]. Заметим, что внимание к происходящему в западной теоретической социологии было продиктовано не только чисто познавательными или идеологическими причинами. Оно в известной мере диктовалось и стремлением более полно раскрыть в самом марксизме его эвристические возможности (см., например, Г.В. Осипов "Теория и практика социологических исследований в СССР" [109]).
В конце 80-х и в 90-х гг. начинается серьезная работа в Институте социологии и других научных учреждениях по переводу и подготовке к изданию работ классиков западной социологической мысли [3, 7, 22, 45, 47, 100, 130, 133, 141, 142) Был создан "Словарь по современной западной социологии" [130], подготовлены и изданы в рамках программы "Обновление гуманитарного образования в России" "Очерки по истории теоретической социологии XIX - начала XX вв." [111], "Очерки по истории теоретической социологии XX столетия" [112], а также "Современная американская социология" [133] и хрестоматия "Американская социологическая мысль" [3], "История социологии в Западной Европе и США" [57], работа И.Громова, А.Мацкевича и В.Семенова "Западная социология" [38а] и целый ряд других, позволяющих молодому поколению российских социологов теперь уже более свободно включаться в профессиональный дискурс мирового социологического сообщества.

§ 5. Заключение

Сегодня, обращаясь к прошлому, можно более аналитически подойти к рассмотрению историко-социологических исследований в отечественной социологии.
Следуя логико-методологическому представлению о развитии научного знания и тем теориям, которые предлагает социология науки, можно выделить несколько "причинных" факторов, объясняющих нынешнее состояние научного знания.
Собственная эволюция, наращивание знаний и, если угодно, революционные смены научной парадигмы (по Т. Куну). Парадигма историко-социологических исследований радикально трансформировалась в последние годы, освобождаясь от идеологической заданности.
Процессы отпочкования в русле науки особых направлений как признак ее заметного развития. В приложении к нашему предмету это выделение методологических проблем истории социологии (оно наметилось, но еще не обрело должного влияния вследствие своей "молодости"), членение на историю отечественной и зарубежной социологии, историю социологических направлений в мировой социологии (включая российскую) и т.д. Особая и крайне важная ветвь - документированная история, опирающаяся не только на публикации исследований, но также на протоколы, мемуары и другие материалы по истории социологического сообщества, отдельных школ и направлений. В этом процессе диверсификации историко-социологических исследований есть опасность утратить целостное представление, так что роль историков - "дженералистов" (т.е. рассматривающих целое, а не части) будет особенно важной.
Вненаучные воздействия на развитие социологии и историко-социологические исследования - немаловажный, если не решающий на определенных этапах фактор. Для российской социологии, пережившей и претерпевающей бурные переломы в ходе революционных изменений в обществе, этот фактор подчас выступает на первый план. Идеологическая и даже политическая ангажированность социологов дооктябрьского периода, советских и постсоветских в равной мере, остро выражена. По сути, в разных работах мы имеем разные истории, акцентирующие внимание на разных аспектах единого процесса. Было бы наивным полагать, что в одном ракурсе представлен сплошной вымысел и ложное знание, в другом - чистая правда. Наука лишь тогда имеет право на это наименование, когда сохраняет потенцию критического взаимодействия разных взглядов и подходов. К счастью, эпоха монополизма на единственно верную трактовку исторических событий канула в прошлое, и теперь предстоит еще и еще раз переосмысливать это прошлое, привлекая новые факты, ранее не известные историкам социологии.
Очевидно, что в историко-социологических исследованиях будут сказываться различия в представлениях о предметной области социологии и ее научных потенций. Одним из таких примеров нового прочтения эволюции социологической теории могут служить вышедшие под ред. Ю.Н.Давыдова 2 книги из пятитомной серии: "Очерки по истории теоретической социологии XIX - начала XX века" и "Очерки по истории теоретической социологии XX столетия". Авторы рассматривают волнообразный процесс смены различных типов представлений о научности социального знания - "стабилизационного" и "кризисного", - в рамках которых могут быть отмечены свои фазы и периоды. Не менее интересна и попытка проследить в истории теоретической социологии взаимодействие науки и утопии. Отмечается, что "историю теоретической социологии нельзя представить вне глубокого и разностороннего взаимодействия с социальной утопией" и одновременно нельзя правильно понять, не учитывая всей амбивалентности этого взаимодействия, в рамках которого "мерой научности теоретической социологии... выступала и способность дистанцироваться от социальной утопии..." [112, с. 21].
Социальный запрос - мощный стимул в историко-социологических исследованиях. Можно извлекать из истории лишь то, что отвечает "злобе дня", но можно, заглядывая в будущее, упреждать потребности общества, еще не вполне осознаваемые сегодня. История и анализ современного состояния мировой социологии дают серьезные основания для выявления перспективных социальных запросов со стороны общества к социологии и социологам. Это и новые области проблематики, и новые методологические подходы. Они составляют сущностную часть истории науки, ибо рождаются на почве предшествующего знания. Изменение идеологической обстановки создает условия для активного отклика социологии на эти социальные запросы.
На наш взгляд, в ближайшие десятилетия процесс развития отечественной социологии будет в чем-то напоминать по основным своим линиям то, что уже происходило во второй половине XIX столетия в России: широкое знакомство с западной и отечественной социологической мыслью с акцентом на тех проблемах, которые сегодня волнуют Россию. Несомненно, появятся попытки создания оригинальных синтетических теорий и концепций, чему есть свидетельства в текущих публикациях, например, Л. Ионина, В. Радаева, А. Филиппова, других исследователей. Интенсивно развиваются исследования по истории советской социологии, основанные на документальных свидетельствах и свидетельствах видных участников этого процесса, их "живых историй". Начались работы по созданию Банка данных эмпирических исследований советского периода.
Историко-социологическое направление имеет перспективу одного из важнейших в ряду других еще и потому, что развитие теоретической социологии (в России, в частности) есть прежде всего продукт глубокой рефлексии относительно уже добытого знания, равно как и осмысления социальных процессов современности.

Литература

1. Александров Г.Ф. История социологии как наука. Минск: БГУ, 1958.
2. Алексеев В.А., Маслин М.А. Русская социальная философия конца XIX - начала XX века: психологическая школа. М.: Исслед. центр по проб. упр. качест. подгот. специалистов, 1992.
3. Американская социологическая мысль/ Под ред. В.И.Добренькова. М.: МГУ, 1994.
4. Американская социология/ Ред. и вступ. ст. Г.В.Осипова. М.: Прогресс, 1972.
5. Андреева Г.М. Современная буржуазная эмпирическая социология. М.: Мысль, 1965.
6. Антология русской классической социологии, М.: МГУ, 1995.
7. Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М.: Прогресс, 1993.
8. Асмус В. Ф. Борьба философских течений в Московском университете в 70-х гг. XIX века // Вопросы истории. 1946, № 1.
9. Асмус В.Ф. Диалектический материализм и логика: Очерки развития диалектического метода в новейшей философии от Канта до Ленина. Киев: Сорабкоп,1924.
10. Асмус В.Ф. Маркс и буржуазный историзм. М.: Соцэкгиз, 1933.
11. Барулин B.C. Исторический материализм: Современные тенденции развития. М.: Мысль, 1986.
12. Боскин М.П. Англо-американская социология на службе империализма. М.-Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1949.
13. Беккер Г., Бесков А. Современная социологическая теория / Под ред. Д.И.Чеснокова. М.: Иностранная литература, 1961.
14. Бердяев Н.А. Борьба за идеализм // Мир Божий. 1901, № 6.
15. Бердяев Н.А. Субъективизм и индивидуализм в общественной философии. Критический этюд о Н.К.Михайловском. С предисл. П.Струве. СПб.: Тип. О.Н. Попова, 1901.
16. Биографии русских и советских социологов / Под ред. Р.-Л. Винклер и З.Т. Голенковой. Берлин, 1987 (нем. и рус. яз.), 1990 (англ. яз.). Т. 1, 2.
17. Болотников А. Социологическая доктрина Гумпловича // Под знаменем марксизма. 1926, № 7-8.
18. Булгаков С.Н. История социальных учений в XIX в. М.: Изд. коммис. студентов Моск. коммерч. ин-та, 1913.
19. Булгаков С.Н. От марксизма к идеализму. СПб.: Кн. изд-во Тов-ва "Общественная польза", 1903.
20. Буржуазная социология на исходе XX века. Критика новейших тенденций / Отв. ред. В.Н. Иванов. М.: Наука, 1986.
21. Бухарин Н.И. Теория исторического материализма: Популярный учебник марксистской социологии. М.-Пг.: Госиздат, 1922.
22. Вебер М. Избранные произведения / Составл., общ. ред. и послесл. Ю.Н. Давыдова; Предисл. П.П.Гайденко. М.: Прогресс, 1990.
23. Вентин А.Б. К статистической летописи современных репрессий в России // Современный мир. 1910, № 9.
24. Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. М.: Тип. Саблина, 1909.
25. Всесоюзное совещание: "Критика современной буржуазной социологии" 15-16 декабря 1975 г. Тезисы основных докладов. ИСИ АН СССР.
26. Галактионов А.А., Никандров П.Ф. Идеология русского народничества. Л.: ЛГУ, 1966.
27. Глезерман Т.Е., Келле В.Ж., Пилипенко Н.В. Исторический материализм - теория и методология научного познания и революционного действия // Коммунист. 1972, №4.
28. Голенкова З. Т. Очерк истории социологической мысли в Югославии / Отв. ред. Г.В. Осипов. М.: Наука, 1984.
29. Голосенко И.А. Буржуазная социологическая литература в России второй половины XIX - начала XX веков (Библиографический указатель). М.: ИСИ АН СССР, 1984.
30. Голосенко И.А. Исторические судьбы идей Огюста Конта: Трансформация позитивизма в русской социологии XIX-XX вв. // Социологические исследования. 1982, № 4.
31. Голосенко И.А. История социологии как научная проблема: анализ главных подходов в зарубежных исследованиях // Социологические исследования. 1976, № 1.
32. Голосенко И.А. Основоположник русской традиции историко-критического анализа социологических учений (о Н.И. Карееве. Авт.) // Социологические исследования. 1985, № 3.
33. Голосенко И.А. Питирим Сорокин: судьба и труды. Сыктывкар: Коми кн. изд-во, 1991.
34. Голосенко И.А. Процесс институализации буржуазной социологии в России конца XIX-начала XX века // Социологические исследования. 1978, № 2.
35. Голосенко И.А. Социологическая литература в России второй половины XIX - начала XX вв. Библиографический указатель. М.: Онега, 1995.
36. Голосенко И.А. Социология Питирима Сорокина: Русский период деятельности. Самара: Социол. центр Социоп, 1992.
37. Голосенко И.А. Эмпирические исследования рабочего класса в русской немарксистской социологии начала XX века // Социологические исследования. 1984, № 2.
38. Голосенко И.А., Козловский В.В. История русской социологии XIX-XX ее. М: Онега, 1995.
38а. Громов И., Мацкевич А., СеменовВ. Западная социология. СПб.: Изд-во Ольга, 1997.
39. Гуревич А.В. Идеалы и действительность // Вопросы философии и психологии. 1904. Кн. 72.
40. Давыдов И.А. Социологические основы исторического материализма // Образование. 1902, № 11, 12.
41. Давыдов Ю.Н. Критика социально-философских воззрений франкфуртской школы. М.: Наука, 1977.
42. Давыдов Ю.Н. Неомарксизм и проблемы социологии культуры. М.: Наука, 1980.
43. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. СПб.: Общественная польза, 1869; М.: Книга, 1991.
44. Дискуссия о марксистском понимании социологии // Историк-марксист. М.,1929. Т. 12.
45. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда: Метод социологии. М.: Наука, 1991.
46. Зверев В.М. Вопросы немарксистской социологии в русской периодической печати (1870-1917) // Социологическая мысль в России. Очерки истории немарксистской социологии последней трети XIX - начала XX вв. / Под ред. Б.А. Чагина. Л.: Наука, Ленингр. отд., 1978.
47. Зомбарт В. Буржуа: Этюды по истории духовного развития современного экономического человека. / Пер. с нем. М.: Наука, 1994.
48. Иванов-Разумник Р.И. (Иванов Р.В.). История русской общественной мысли. Пг.:Тип. М.М. Стасюлевича, 1918.
49. Из истории буржуазной социологической мысли в дореволюционной России. М.: ИСИ АН СССР, 1988.
50. Из истории социологической мысли в социалистических странах / Отв. ред. З.Т.Голенкова. М.: ИСИ АН СССР, 1988.
51. Ильичев Л. Ф. Исторический материализм: Проблемы методологии. М.: Наука, 1983.
52. Ионин Л.Г. Георг Зиммель - социолог. М.: Наука, 1981.
53 Ионин Л.Г. Понимающая социология. М.: Наука, 1979.
54. Исторический материализм и социальная философия современной буржуазии / Под ред. Ю.П.Францева. М.: Соцэкгиз, 1960.
55. История буржуазной социологии конца XIX - начала XX веков. М.: Наука, 1979.
56. История буржуазной социологии первой половины XX в. / Отв. ред. Л.Г.Ио-нин, Г.В. Осипов. М.: Наука, 1979.
57. История социологии в Западной Европе и США / Под ред. Г.В. Осипова. М.: Наука, 1993.
58. История становления советской социологической науки в 20-30-е гг. / Под ред. З.Т. Голенковой. М.: ИСАИ СССР, 1989.
59. История философии в СССР: В 5 т. М.: Наука, 1968-1988.
60. Кареев Н.И. Введение в изучение социологии. СПб.: Тип. М.М.Стасюлевича, 1897.
61. Кареев Н.И. Основные направления социологии и ее современное состояние // Введение в изучение социальных наук. СПб.: Изд-во Брокгауз-Эфрон, 1903.
62. Кареев Н.И. Основы русской социологии // СПб., 1996.
63. Кареев Н.И. Памяти Михайловского // Русское богатство. 1904, № 3.
64. Каринский М.И. К вопросу о позитивизме // Православное обозрение. 1875. Т. 3.
65. Кирпотин В. Классовые и методологические основы социологии Тарда // Под знаменем марксизма. 1926, № 6.
66. Ковалевский М.М. Социология на Западе и в России // Новые идеи в социологии/ Под ред. М.М.Ковалевского и Е.В.де-Роберти. СПб.: Образование, 1913. Сб.1.
67. Ковалевский М.М. Социология. Социология и конкретные науки в обществе. Исторический очерк развития социологии. СПб.: Тип. М.М.Стасюлевича, 1910. Т.1.
68. Ковалевский М.М. Ученый, государственный и общественный деятель и гражданин (1851-1916). Пг.: Артистич. заведение т-ва А.Ф. Маркс, 1917.
69. Ковалевский М М. Соч. СПб., 1994. Т. I-II.
70. М.М. Ковалевский в истории российской социологии и отечественной мысли / Отв. ред. А.О.Бороноев). СПб., 1996.
71. Козлов А.А. Позитивизм Конта // Вопросы философии и психологии. 1892. Кн. 15; 1893. Кн. 16.
72. Кон И.С. Позитивизм в социологии: Исторический очерк. Л.: ЛГУ, 1964.
73. Критика современной буржуазной социологии. М.: ИСИ АН СССР, 1976. Вып. 1-2.
74. Критика современной буржуазной теоретической социологии / Отв. ред. Г.В. Осипов. М.: Наука, 1977.
75. Критика современной буржуазной философии и социологии. М.: Изд-во ВПШ и АОН при ЦК КПСС, 1961, 1963.
76. Кропоткин П.А. Хлеб и воля: Современная наука и анархия. М.: Изд-во Правда, 1990.
77. Кукушкина Е.И. Русская социология XIX - начала XX вв. М.: МГУ, 1993.
78. Кукушкина Е.И. Социологическое образование в России XIX-XX вв. М.: МГУ, 1994.
79. Култыгин В.П. История российской социологии. М., 1994.
80. Лавров П.Л. Задачи позитивизма и их решение // Лавров П.Л. Философия и социология. Избр. произв. в 2-х т. М.: Мысль, 1965. Т. 3.
81. Лавров П.Л. Николай Гаврилович Чернышевский и ход развития русской мысли //Лавров П. Л. Философия и социология. Избр. произв. В 2-х т. М.: Мысль, 1965. Т. 2.
82. Лаппо-Данилевский А. С. Основные принципы социологической доктрины О.Конта // Проблемы идеализма. М.: Изд-во Моск. психол. общества, 1902.
83. Левада Ю.А. Лекции по социологии. Информац. бюллет. Серия: Методические пособия. М.: ИКСИ АН СССР, 1969.
84. Левицкий С.А. Очерки по истории русской философии // Сочинения. М.: Канон, 1996.
85. Ленин В.И. Развитие капитализма в России // Поли. собр. соч. М.: Гос. изд-во полит, лит,, 1958. Т. 3.
86. Ленин В. И. Что такое "друзья народа" и как они воюют против социал-демократов // Полн. собр. соч. М.: Гос. изд-во полит, лит., 1958. Т. 1.
87. Ленин и социология / Отв. ред. Ф.М.Бурлацкий, Г.В.Осипов. М.: ИКСИ АН СССР, 1970.
88. Луппол И.К. На два фронта. М.-Л.: Гос. изд-во, 1930.
89. Малинин В.А. Исторический материализм и социологические концепции начала XX века. М.: Наука, 1986.
90. Малинин В.А. Философия революционного народничества. М.: Наука, 1970.
91. Маркс и социология / Под ред. Г.В.Осипова. М.: ИКСИ АН СССР, 1968.
92. Марксистская и буржуазная социология сегодня. М.: Наука, 1964.
93. Марксистско-ленинская философия и социология в СССР и европейских социалистических странах / Под ред. М.Т. Иовчука. М.: Наука, 1965.
94. Марксистско-ленинский анализ философских и общественных концепций франкфуртской школы. М.: Мысль, 1974.
95. Материалистическая диалектика / Отв. ред. В.Г.Марахов. М.: Мысль, 1984. Т. 4; 1985.Т. 5.
96. МедушевскийА.Н. История русской социологии. М.: Высшая школа, 1993.
97. Миклашевский И. О численном методе изучения общественных явлений // Образование. 1897, № 1.
98. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. М.: Прогресс-Культура. 1993. Т. 1; 1994. Т. 2; 1995. Т. 3.
99. Минин С. К. Философию за борт! // Под знаменем марксизма. М., 1922, № 5-6.
100. Монсон П. Современная западная социология: Теории, традиции, перспективы // Пер. со швед. СПб.: Нотабене, 1992.
101. Неусыхин А.И. Эмпирическая социология М. Вебера и логика исторической науки // Под знаменем марксизма. 1927, № 9, 12.
102. Новгородцев П.И. Об историческом и философском изучении идей // Вопросы философии и психологии. 1900. Кн. 54.
103. Новикова С.С. История развития социологии в России. Москва-Воронеж: Институт практической психологии, 1996.
104. Новые направления в социологической теории / Общ. ред. Г.В. Осипова. М.: Прогресс, 1978.
105. Обручев К.Н. Наши командиры: Опыт статистического исследования служебного движения офицеров. Киев: Тип. Р.К. Лубковского, 1910.
106. Оранский С.А. Макс Вебер как социолог // Известия экономического факультета Ленинградского политехнического института. 1928. Вып. 1.
107. Оранский С.А. Основные вопросы марксистской социологии. Л.: Прибой, 1929.
108. Осипов Г.В. Современная буржуазная социология: (Критический очерк). М.: Наука, 1964.
109. Осипов Г.В. Теория и практика социологических исследований в СССР. М.: Наука, 1979.
110. Осипова Е.В. Социология Дюркгейма. М.: Наука, 1978.
111. Очерки по истории теоретической социологии XIX - начала XX вв. / Отв. ред. Ю.Н.Давыдов. М.: Наука, 1994.
112. Очерки по истории теоретической социологии XX столетия. М.: Наука, 1994.
113. Первушин И.В. Наука и социология. Казань: Гос. изд-во, 1921.
114. Плеханов Г.В. К вопросу о роли личности в истории // Избр. филос. произв. М.: Госполитиздат, 1957. Т. 3.
115. Плеханов Г.В. К вопросу о развитии монистического взгляда на историю// Избранные философские произведения. М.: Госполитиздат, 1956. Т. 1.
116. Плеханов Г.В. Социализм и политическая борьба// Избр. филос. произв. М.: Госполитиздат, 1957. Т. 3.
117. Поппер К. Открытое общество и его враги. М.: Феникс, Международный фонд "Культурная инициатива", 1992. Т. I-II.
118. Проблемы идеализма. М.: Моск. психол. об-во, 1902.
119. Проблемы истории философской и социологической мысли XIX в. М.: АН СССР, 1960.
120. Проблемы теоретической социологии / Под ред. А.О.Бороноева. СПб.: Петрополис, 1994.
121. Прокоповин С.Н. Петербургские рабочие бюджеты. СПб.: Тип. Рабочее товарищество, 1909.
122. Решение, устав, руководящие органы Советской социологической ассоциации. М.: АН СССР, ССА, 1977.
123. Русское богатство. 1917, № 1-3.
124. Руткевич М.Н. Диалектика и социология. М.: Мысль, 1980.
125. Сафронов Б.Г. М.М. Ковалевский как социолог. М.: МГУ, 1960.
126. Сафронов Б.Г. Н.И. Кареев о структуре исторического знания. М.: МГУ, 1995.
127. Седов Л. Принципы эволюционной теории в социологии // Вестник воспитания. 1904, № 5.
128. Сергеев В.А. Западная социология в период "высокого" и "организованного" капитализма// Историк-марксист. М., 1929, № 12.
129. Серебряков М.В. Зомбарт и социология // Известия Ленинградского университета. Л., 1930. Т. 1.
130. Смелзер Н. Социология / Научн. ред. В. А. Ядов. Пер. с англ. М.: Феникс, 1994.
131. Смелзер Н. Социология экономической жизни. М.: Прогресс, 1965.
132. Советская социология / Отв. ред. Г.В.Осипов. М.: Наука, 1982. Т. 1-2.
133. Современная американская социология. М.: МГУ, 1994.
134. Современная западная социология: Словарь. М.: Политиздат, 1990.
135. Современный капитализм и буржуазная социология. М.: Мысль, 1965.
136. Солнцев С.И. Введение в политическую экономию: Предмет и метод. Пг.: Мысль, 1922.
137. Соловьев Вл. С. Позитивизм: Теория Огюста Конта о трех фазах в умственном развитии человечества// Православное обозрение. 1874. Т. 2.
138. Соловьев С.М. Об идеалах // Жизнь. 1900. Т. 5.
139. Сорокин П.А. Духовный облик М.М. Ковалевского // Социологические исследования. 1989, № 3.
140. Сорокин П.А. Обзор теорий и основных проблем прогресса // Новые идеи в социологии. СПб.: Образование, 1914. Сб. 3.
141. Сорокин П.А. Общедоступный учебник социологии: Статьи разных лет. М.: Наука, 1994.
142. Сорокин П.А. Человек, цивилизация, общество. М.: Политиздат, 1992.
143. Социологическая мысль в России: Очерки истории немарксистской социологии последней трети XIX - начала XX века / Под ред. Б.А. Чагина. Л.: Наука, Ленингр. отд., 1978.
144. Социологическое наследие Карла Маркса и исследование социальной структуры и образа жизни: (Доклады 2-й сессии Международной Варненской Социологической школы 6-10 июня 1983). Берлин: Извест. Межд. Варн. социол. школы, 1984. Т. 3.
145. Социология в социалистических странах / Отв. ред. З.Т.Голенкова. М.: ИСИ АН СССР, 1984.
146. Социология в СССР. М.: Мысль, 1965-1966. Т. 1-Й.
147. Социология и идеология. М.: Наука, 1969.
148. Социология и проблемы социального развития. М.: Наука, 1978.
149. Социология и современность. М.: Наука, 1977.
150. Стронин А.И. История и метод. СПб.: Тип. А.М. Котомина, 1869.
151. Структурно-функциональный анализ в современной социологии. Информационный бюллетень № 6. М.: АН СССР, ССА, ИФАН, 1968. Вып. 1. Ч. 1, 2.
152. Тарле Е.В. Из истории обществоведения в России //Литературное дело. СПб/ Тип. Калпинского, 1902.
153. Тахтарев К.М. Наука об общественной жизни, ее явлениях, их отношениях и закономерностях: Опыт изучения общественной жизни и построения социологии. Пг.: Кооперация, 1919.
154. Тахтарев К.М. Основные идеи социологов: Конт и Маркс // Современный мир. 1914, №9.
155. Тахтарев К.М. Социология, ее краткая история, научное значение, основные задачи, система и метод. Пг.: Кооперация, 1918.
156. Тахтарев К.М. Социология как наука о закономерностях общественной жизни: (Введение в общий курс социологии). Пг.: Жизнь и знание, 1919.
157. Тележников Р. Об одном буржуазном социологическом направлении Франции // Под знаменем марксизма. 1926, № 4, 5.
158. Тележников Р. Теория общества Р.Вормса в свете современной социологии / / Вестник Коммунистической академии. Изд-во Ред. журн. "Мир Божий" 1923, № 35, 36.
159. Тернер Дж. Структура социологической теории / Общ. ред. Г.В. Осипова. М.: Прогресс, 1985.
160. Тойнби А. Постижение истории. М.: Прогресс, 1991.
161. Туган-Барановский М.И. Теоретические основы марксизма. СПб., 1904.
162. Туган-Барановский М.И. Что такое общественный класс? // Мир Божий. 1904,
№ 1
163. Уледов А.К. Социологические законы. М.: Мысль, 1975.
164. Филиппов М.М. Социологические идеи Огюста Конта // Век. 1883, № 1,2, 4.
165. Филиппов М.М. Социологическое учение Карла Маркса // Научное обозрение. 1897, № 4.
166. Фортунатов А. Социология и статистика // Вестник воспитания. 1904, № 5.
167. Франк С.Л. О задачах обобщающей социальной науки. М.: Мысль, 1922, № 3.
168. Фромм Э. Бегство от свободы. М.: Прогресс, 1993.
169. Фромм Э. Иметь или быть / Общ. ред. В. И. Добренькова. М.: Прогресс, 1990.
170. Хвостов В.М. Общественное мнение и политические партии. М.: Тв-во
И Д.Сытина, 1906.
171. Хвостов В.М. Социология. М.: Моск. научн. ин-т, 1917. Т. 1.
172. Чагин Б.А. Очерки истории социологической мысли в СССР. Л.: Наука,
173. Клушин В.И. Борьба за исторический материализм в СССР в 20-е годы. Л.:
Наука, 1975.
174. Чагин Б.А., Клушин В.И. Исторический материализм в СССР в переходный период 1917-1936 гг. М.: Наука, 1986.
175. Чагин Б.А., Федотов В.П. История развития советской социологии за полвека // Философские науки. 1972, № 2, 3.
176. Чичерин Б.Н. Положительная философия и единство науки. М.: Тип. лит. т-ва И.Н Кушнеров и К, 1892.
177. Чупров А.А. Очерки по истории статистики. СПб., 1909.
178. Штейнберг С. О психологическом методе в социологии // Жизнь. 1899. Т. 12.
179. HeckerJ.F. Russian Sociology. N.-Y., 1915 (1934, 1969).

Глава 3. Методология и методы (О.Маслова, Ю.Толстова)
§ 1. Введение
Понятие "методология" в современной российской социологии отражает известную трехуровневую концепцию структуры социологического знания. Первый из них акцентирует внимание на логико-гносеологической функции общих социологических теорий. Второй подчеркивает значение специальных социологических теорий как прикладной логики исследования отдельных сфер социальной жизни, основных социальных институтов. Применительно к эмпирическому уровню чаше идет речь не о методологических принципах и представлениях, а только о методических приемах, правилах сбора и анализа эмпирических данных, которые обозначают понятиями "методика, техника, процедуры" [113, В.А. Ядов, 1995, с. 37].
Рассмотрению методологических аспектов общесоциологических теорий посвящены первая и вторая главы. Методологические функции специальных социологических теорий рассматриваются в ряде глав, где речь идет об отраслевых направлениях социологии.
Наша глава посвящена эмпирическому уровню реализации исходных методологических принципов при взаимодействии исследователя с эмпирическим объектом.
История формирования методологических принципов производства эмпирической информации свидетельствует об активном взаимодействии и взаимной обусловленности всех уровней социологического знания. В то же время становится очевидной проблематичность этих взаимосвязей, причина чего, на наш взгляд, - незавершенность формирования социологии как особой дисциплины или же ее "природная" полипарадигмальность, ее взаимосвязь с родственными науками: социальной философией, статистикой, логикой, математикой, психологией, языкознанием, историей и другими.
Как свидетельствует история социологии, проблемы методологии и методов исследования актуализируются в сознании научного сообщества в нескольких типичных ситуациях. Во-первых, в периоды самоопределения социологии как самостоятельной научной дисциплины и самоидентификации социологов с идеалами и нормами научности. Во-вторых, в случае очевидной неадекватности полученных исследовательских результатов: например, не оправдавшийся прогноз поведения электората и т.п. Причины таких неудач обычно начинают искать в области методологии и методов, что чрезвычайно благотворно сказывается на развитии методической рефлексии и специализированных методических экспериментов. В-третьих, в периоды глубоких социальных кризисов, требующих коренных изменений теоретических представлений об обществе, что, в свою очередь, влечет за собой переоценку методологических принципов и методических приемов эмпирического обоснования социологического знания.
Эти периоды активизации интереса к методологии и методам обычно сопровождаются не только оживлением дискуссий и увеличением числа публикаций, но и формированием новых теоретических концепций, методических инноваций, возникновением новых нормативных представлений о принципах обоснования научного знания, которые постепенно становятся достоянием всего научного сообщества. В истории социологии они чередуются с более спокойными и длительными фазами рутинной эксплуатации наличного методологического и методического арсенала, которым сопутствует интуитивный анализ и обобщение исследовательского опыта.
Российская и советская социология в своей истории пережила все типы названных ситуаций. Хронологически эти периоды не совпадают с историей западной социологии по причинам вполне очевидным и не имеющим отношения к внутренней логике развития социологии в России. Вместе с тем история отечественной социологии демонстрирует непобедимую устойчивость этой внутренней логики, не благодаря, а вопреки сдерживающим, а то и просто разрушительным внешним воздействиям со стороны институтов управления и власти. Каждый раз, когда в процессе исторического развития российского общества и государства это давление ослабевало, развитие методологии и методов продолжалось с того уровня, на котором оно было очередной раз приостановлено.
В отечественной социологии исторический момент ее самоопределения приходится на более позднее время, чем в Западной Европе. Об этом свидетельствуют приведенные в библиографии данные о переводах и публикациях на русском языке работ европейских классиков. Это ни в коей мере не означает, что их идеи не были доступны интеллектуальной элите российского общества13. Проблема состояла в общем отставании процесса институциализации новой науки.
Если в Германии М. Вебер преподает курс социологии во Фрайбургском (1893- 1896), Гейдельбергском (1896-1898) и Мюнхенском (1902-1920) университетах [26, с. 50], то в России первая кафедра социологии была открыта в 1908 г. при частном Психоневрологическом институте. Ее с большими трудностями основали и возглавили известные философы и социологи М.М. Ковалевский и Е.В. де Роберти. Получивший здесь образование П.Сорокин в 1920 г. создал кафедру социологии в Санкт-Петербургском университете [92, с. 70, 266]. Но уже через два года он был выслан из революционной России вместе с другими учеными-обществоведами, не разделявшими марксистские взгляды.
Если в Париже работа Э.Дюркгейма "Самоубийство" была опубликована в 1897 г, то в русском переводе она вышла в 1912 г.
Если во Франции с 1893 г. выходит журнал "Международное социологическое обозрение", а с 1896 г появляется основанный Дюркгеймом "Социологический ежегодник", ставший основой для формирования социологической школы [75, с. 94- 97], то первый социологический журнал "Социологические исследования" в России начинает издаваться... в 1974 г. и остается единственным до начала 90-х гг.
§ 2. До Октябрьской революции

Классификация методов исследования К.М.Тахтаревым. В 1918 г. публикуется одна из первых программ учебного курса социологии, и ее автор К.М. Тахтарев не без горечи за отечественную социологию отмечает: "...в Соединенных Штатах более чем в 400 средних учебных заведениях социология является обязательным предметом преподавания. Про университеты нечего и говорить: там давно уже утверждены кафедры социологии" [95, с. 76].
Тахтарев был одним из первых преподавателей социологии в Психоневрологическом институте, в Петроградском кооперативном институте, на Петроградских Высших курсах П.С.Лесгафта. Книга имеет авторское посвящение "Моим ученикам" - это программа курса социологии, что и обусловило лаконизм, информативность, афористичность и композиционную четкость изложения. Специальная глава посвящена методам социологии [95, с. 56-75]. Автор определяет методы социологии как "...научные приемы социологической работы, из которых некоторые общи всему естествознанию, другие составляют особенность общественной науки" [95, с. 56]. К числу общенаучных методов К.М.Тахтарев относит индуктивно-дедуктивный метод, в состав которого он включает наблюдение и опыт, анализ, сопоставление и сравнение, умозаключение и вывод, классификацию и систематизацию, предположение и проверку, обобщение и установление общих положений.
К особым социологическим методам относятся следующие [95, с. 66-75]:
Сравнительно-эволюционный, назначение которого состоит в изучении общественных явлений в их развитии. Конкретизацией этого метода автор считает разработанный М.М. Ковалевским метод, который обеспечивает соблюдение принципа однородности оснований для сравнения изучаемых социальных явлений по принадлежности их к одной и той же ступени общественного развития. Далее выделяется метод пережитков, разработанный английским антропологом Э. Тайлором (транскрипция К.М. Тахтарева. - О.М.), дополняющий сравнительно-исторический метод и позволяющий устанавливать "...общность проходимых ступеней общественного развитая" у народов, стоящих на разных его ступенях [95, с. 28]. Метод тенденций, цель которого, в отличие от метода пережитков, не реконструкция прошлого, а научное исследование будущего, т.е., говоря современным языком, прогнозирование.
Метод диалектический, который находится в отношениях взаимной дополнительности с эволюционным и предполагает изучение социальных процессов как взаимодействие и/или борьбу противоречий, что в общественном развитии может разрешаться взрывами-революциями.
Метод аналогический, назначение которого - уподобление изучаемых и пока непонятных социальных явлений и процессов другим, уже изученным. Например, уподобление общества организму. Автор отмечает его вспомогательный характер, он сам по себе не является средством анализа, но делает изучаемый объект более наглядным и конкретным для исследователя.
Метод статистико-социологический рассматривается К.М. Тахтаревым наиболее подробно, определяется как "...самое действительное (так у автора. - О.М.) средство устанавливать социологические законы, что и составляет конечную цель социологии как науки о закономерности явлений общественной жизни" [95, с. 75] Статистико-социологический метод понимается как массовое наблюдение социальных явлений, позволяющее устанавливать повторяемость однородных явлений в социальных процессах. В связи с этим социолог, основываясь на законе больших чисел и теории вероятностей, может делать статистические заключения об устойчивости этих повторяющихся явлений, выяснять их естественные соотношения.
При этом автор оговаривает принципиальное методологическое ограничение: устанавливая повторяемость явлений, статистический метод не объясняет ее причины. Для перехода от описания к объяснению предлагается использовать общие логические принципы, изложенные в известной "Системе логики" Милля, а именно: метод сопутствующих изменений, метод различий, метод остатков. Но и эти общие логические приемы предлагается применять осторожно, не формально, а с учетом специфики социальных явлений, которая состоит в многофакторности и многозначности взаимосвязей, определяющих ту правильную и устойчивую повторяемость социальных феноменов, которая фиксируется статистическим наблюдением. К.М. Тахтарев советует помнить при анализе повторяющихся социальных явлений, что "вместе, не значит потому что". Он ставит методологическую проблему "третьей переменной", которая может, хотя и не всегда очевидно, определять установленные статистикой связи сопутствующих друг другу изменений [95, с. 75].
Обзор методологического и методического разделов учебной программы К.М. Тахтарева свидетельствует, что к началу очередной революционной "перестройки" многострадального российского общества отечественные социологи были вполне на уровне исследовательской ситуации в мировой социологии. Но гражданская история России обусловила этой науке иную судьбу.
Эмпирическая социология и земская статистика. Если осмысление методологических принципов теоретической социологии было связано с именем и образом этой новой, становящейся науки, то ее эмпирические основания и на Западе [117], и в России созревали в недрах статистики. Многие статистические исследования того времени по методологическим подходам, кругу проблем и применявшимся методам сбора и анализа эмпирических данных и сегодня вполне отвечают требованиям к проведению описательных социологических исследований.
Как мы видели выше, К.М.Тахтарев [95, с. 72-75) выделял статистико-социологический метод в числе специфических для социологии, хотя у статистиков в это время не наблюдается открытой самоидентификации с этой наукой. Социологи старшего поколения называли своих молодых коллег К.М. Тахтарева и П.А Сорокина эмпириками. Статистические методы в те времена обозначались термином "статистическое наблюдение", а методология статистического исследования ассоциировалась с логикой естественнонаучного эксперимента. Этой традиции следует и Тахтарев, объясняя для будущих социологов суть статистико-социологического метода. При этом сохраняется дистанция между теорией и методологией эмпирических исследований, которые существуют как бы на грани статистики и предметного анализа.
Образ социологии как позитивной науки мог возникнуть в немалой степени потому, что статистика в странах Европы, в Америке и России к 30-40-м гг. XIX в. в основных чертах завершила институционализацию [66, с. 17-19] и накопила разнообразный методический опыт сбора и анализа ведомственных эмпирических данных, относящихся к различным сферам жизнедеятельности общества [66, с. 14-15].
Нормы, регулирующие отношения организаторов опросов и опрашиваемых, фиксируются в российских учебниках статистики как "четыре правила Кетле" и сохраняются до 20-х гг. XX в. [66, с 19]. Согласно первому из них, надо ставить только такие вопросы, которые необходимы и на которые можно получить ответ.
Второе правило требует не задавать вопросов, которые могут вызвать у опрашиваемых подозрения или опасения. Опыт проводившихся в России контрольных сравнений результатов переписей (ревизий) с данными текущего учета населения губернскими статистическими комитетами показал, что даже простейшие фактографические вопросы, задевающие экономические интересы населения, приводят к существенным искажениям результатов. Например, по данным ревизии 1858 г., численность населения оказалась на 2 698 351 человека меньше, чем по сведениям статистических комитетов. При этом численность мужчин, которые были налогоплательщиками (податными), занижена на 600 тысяч больше, чем численность женщин, которые налогоплательщиками не были.
Третья норма общения требует ясной формулировки вопросов, обеспечивающей однозначное понимание смысла всеми опрашиваемыми. Наконец, четвертое правило касается соотношения вопросов в вопроснике: они должны обеспечивать логический контроль достоверности ответов [66, с. 19].
Земская статистика была, вероятно, одной из самых ярких характеристик пореформенной России, определявших облик ее общественной и интеллектуальной жизни во второй половине XIX в. Она возникла и осознавалась как один из символов местного общественного самоуправления, как прогрессивная альтернатива государственной статистике, надежность каковой всегда ставилась под сомнение.
Достоверности информации и осмыслению методического и организационного опыта проведения массовых статистических опросов земские статистики придавали особенно большое значение. К концу XIX в. сложились основные нормативные требования к методологии массовых опросов, большинство из которых справедливы и по сей день. Были выработаны также основные методико-организационные разновидности опросов. Они во многом сопоставимы с сегодняшними, хотя и имеют другие названия [66, с. 36-40].
"Корреспондентский способ" - письменный или почтовый опрос в современной терминологии, который включал два варианта: "непосредственный опрос", если опрашиваемый информировал о своем опыте, и "экспертный опрос", когда опрашиваемый сообщал об опыте своей социальной группы. Обсуждается проблема возврата вопросников, а также методы отбора респондентов и стимулирования их заинтересованного участия.
"Метод самосчисления" - аналог современного раздаточного анкетирования Его достоинствами считаются аккуратность заполнения анкет и полнота возврата, поскольку сбор данных осуществляется под контролем анкетера, который может и консультировать, и контролировать работу опрашиваемого с анкетой. Метод самосчисления был основным при проведении переписей в конце XIX в., хотя при низкой грамотности населения счетчикам-анкетерам чаще приходилось выполнять функции интервьюеров, т.е. зачитывать вопросы (а иногда и объяснять их смысл), выслушивать и регистрировать ответы.
Экспедиционный способ опроса соответствует современному пониманию метода формализованного интервью, включая требования к организации полевого этапа работы, функций интервьюера, правил их отбора, обучения и контроля за качеством их работы. Этот способ считался среди российских статистиков наиболее надежным при низкой грамотности населения, традиционном недоверии к опросам, сложностях в понимании смысла вопросов и других особенностях.
В конце XIX в. (80-90-е гг.) появляются новые формы сбора эмпирических данных - так называемые "программы для собирания сведений..." о различных сторонах жизни народа. Они разрабатывались различными общественными организациями, которые возникали, как и земская статистика, на волне пореформенной либерализации и демократизации. Это были, например, "Вольное императорское экономическое общество", "Географическое общество", "Общество народного здравия" и др. Авторами программ выступали и частные лица: ученые, политики, литераторы, желающие привлечь внимание общественности и, в том числе, земских статистиков к изучению различных аспектов жизни народа и общества. Такие программы публиковались в общественно-политических и научных журналах, в трудах и документах соответствующих обществ с призывом ко всем желающим участвовать в сборе сведений. Содержание программ состояло, как правило, из двух частей: описания проблемы исследования и ее чрезвычайной важности для совершенствования общественной жизни, после чего следовал перечень вопросов, часть из которых была адресована экспертам, дающим обобщенные заключения о состоянии исследуемой сферы социальной жизни, сообщества, к которому принадлежит отвечающий, а другая часть вопросов была обращена к личному опыту респондента. Это были вопросы о фактах поведения людей, об их мнениях, традициях и привычках. Программы были прообразами отраслевых эмпирических социологических исследований.
Одно из наиболее развитых направлений - изучение народного чтения как показателя уровня культурного развития и просвещенности народа14. Например, были опубликованы три программы по сбору сведений о народной грамотности, о чтении и читательских предпочтениях народа, о его культурном развитии. Две первых программы (Д.М. Шаховского - 1885 г. и А.С. Пругавина - 1887 г.) не дали результатов, а программа Н.А. Рубакина - 1889 г. получила 458 откликов из разных регионов России. Эти материалы, дополненные личными наблюдениями автора программы во время работы с читателями народных библиотек, послужили основой для интереснейшего исследования, содержащего типологию народного читателя и являющегося, по существу, социологическим, хотя автор этого термина не употребляет [85, с. 33-35].
Наблюдение и эксперимент. Известен случай использования метода включенного наблюдения при изучении народного читателя С.А. Рапопортом (публиковался под псевдонимом С. Анский), который, следуя традиции народнического движения, работал шахтером, устраивал громкие читки для рабочих и обсуждения прочитанного, наблюдая их восприятие, понимание и отношение к содержанию книг [7].
Нужно упомянуть и интересное исследование взрослых читателей-учащихся воскресной школы, которое проводилось Х.Д.Алчевской на протяжении двух десятилетий Оно получило высокую оценку научной общественности, а в 1899 г. - Гран-при на Первой Всемирной выставке в Париже. По оценкам современных ей исследователей, "...госпожа Алчевская первая применила экспериментальный метод при чтении с народом" [44] Основанием для такой оценки была практика комплексного использования различных приемов сбора эмпирических данных и сравнение полученных результатов для оценки книг, адресованных массовому (народному) читателю" наблюдение за громким чтением изучаемых книг, их обсуждение с регистрацией наблюдений в дневнике. Кроме того, учителя оценивали доступность книг аудитории на основании личного опыта работы с читателями. Собирались также экспертные оценки содержания книг учеными с точки зрения качества популяризации, и читательские оценки этих книг. Результатом отбора, сделанного на основании этих оценок, и явилась трехтомная работа "Что читать народу?" [1].
Метод анкеты, появившийся в этот период, использовался в психолого-педагогических исследованиях и в опросе экспертов при разработке управленческих решений, а также для оценки возможных последствий и препятствий при их реализации [16, 42, с. 443]. Интересно, что автор, представитель психологического направления, считает анкету специальным инструментом для изучения мнений компетентных лиц, на основании которых статистик формирует знание об изучаемой реальности [16, с. 20-25].
Появление "метода анкеты" свидетельствует о формировании нового направления, "статистики мнений", которое еще не идентифицируется с социологией. Но в то же время сами статистики четко фиксируют выход своей науки в изучение сферы общественного сознания (мнений), хотя первоначально субъектом мнений признается эксперт (по терминологии того времени, "сведущий человек"), в роли которого могли выступать специалисты-управленцы и наиболее толковые представители "простого народа" [38, с. 43].
Метод анкеты не предполагал детальную разработку опросного листа, как в статистическом наблюдении, намечался лишь общий план беседы с экспертами, которая могла проходить как в группе, так и индивидуально, а последовательность вопросов могла меняться. Термин "анкета" использовался и для обозначения прессовых опросов, когда вопросник публиковался в газетах или журналах с последующей информацией читателей о результатах [73].
Перечисленные выше методы получения эмпирических данных, выход статистики в сферу изучения духовной жизни, мнений населения и экспертов о различных сферах жизнедеятельности общества были взяты на вооружение формирующимися новыми политическими движениями, органами управления, учеными Они становились важными средствами развития самосознания общества. Аналогичные тенденции фиксирует Д.Конверс - автор известной монографии, посвященной истории массовых опросов в США [117, с. 11-87].
Подводя итоги, можно отметить, что методологические представления четко разделяются в соответствии с теоретическим и эмпирическим уровнем исследовательского поиска и характеризуются известной автономностью. Термин "социология"
ассоциируется с теоретическими изысканиями по определению предмета и методологии новой науки, а методология обоснования эмпирического социологического знания формируется в рамках статистики и только в начале XX в. начинает идентифицироваться с социологией.

§ 3. Методологическая рефлексия в эмпирической социологии: 20-30-е годы

В первые два десятилетия советской власти развитие социологии шло как бы по инерции. Социологи продолжали работу, пытаясь найти свое место в новом обществе: в теоретическом осмыслении происходящего, в подготовке социологов-профессионалов, в эмпирическом изучении социальных процессов.
В начале 20-х гг. еще продолжали выходить социологические монографии, учебники и статьи П. Сорокина, Н. Кареева, В. Хвостова, Н. Первушина и др. После серии дискуссий и идеологических кампаний, поводом для которых послужила публикация в 1922 г. книги Н.И. Бухарина "Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии", само понятие "социология" было надолго связано с эпитетом "буржуазная" или "немарксистская".
Несмотря на это, эмпирические социологические исследования развивались очень активно, во-первых, потому что ассоциировались чаще со статистикой, чем с социологией; во-вторых, потому что новая власть нуждалась в информации о различных аспектах состояния общества после гражданской войны. Нужна была информация как об успехах революционных преобразований, так и о резервах терпения и выживания в разных слоях населения.
В методологическом плане эмпирические исследования носили описательный и экстенсивный характер и охватывали почти все сферы жизнедеятельности общества. Продолжая пример из области исследования чтения, приведем данные М.А. Смушковой о том, что за 7 лет (с 1918 по 1925 гг.) было опубликовано 186 работ об изучении народного читателя [90, с. 5]. Напомним, что этот период включает и гражданскую войну. Большинство возникавших в то время исследовательских центров принадлежало ведомствам, что придавало исследованиям ограниченную отраслевую ориентацию. Редакции газет развертывают широкое изучение своих читательских аудиторий, библиотечные работники исследуют читателей массовых библиотек, сеть которых активно развивается в рамках кампании за ликвидацию неграмотности населения, педагоги анализируют детское и молодежное чтение и т.д. Здесь известны имена Я. Шафира, изучавшего аудиторию "Рабочей газеты" [108], Е. Хлебцевича, занимавшегося организацией армейских библиотек и исследованием читательских интересов красноармейцев [102], Б. Банка и А. Виленкина, изучавших рабочих-читателей библиотек [10].
Это направление социологических исследований сопровождалось активной методологической рефлексией, о чем свидетельствует появление книг и статей, посвященных методике изучения читателя [39, 50, 68, 99, 108]. Нормативные требования, аргументируемые ссылкой на исследовательский опыт авторов, включают использование комплекса методов: наблюдение, эксперимент, групповое чтение, анализ библиотечной статистики, анкетирование. Анкетирование как единственный метод исследования считается недостаточным, подвергается сомнению достоверность получаемых данных. Большое значение придается психологическим исследованиям чтения, но остается открытым вопрос о взаимодействии результатов, получаемых в рамках этих направлений [105-108]. Ставится вопрос о разработке теоретических оснований эмпирического изучения читательской аудитории. Наряду с критикой анкетного метода и требованием комплексного подхода проблема разработки теории особенно симптоматична. Я. Шафир пишет, что эмпирическое описательное исследование дает "...только факты, из которых нельзя сделать выводы, предпосылки, из которых ничего не вытекает" [108, с. 12]. Вывод, к которому приходит автор: "... установление причинной зависимости предполагает предварительную теоретическую проработку вопроса" [107, с. 7]. Отсутствие исходной теоретической концепции создает возможности для произвольной манипуляции результатами на этапе интерпретации, когда недобросовестный исследователь выбирает из полученных данных то, "...что соответствует собственному капризу. Таких изучателей развелось в последнее время очень много" [108, с. 12, 13].
Эти констатации имели принципиальное значение для формирования профессионального сознания социологов, для дальнейшего развития советской социологии. В сущности, ставится вопрос о разработке специальных социологических теорий, теоретических оснований социологического анализа различных сфер жизнедеятельности постреволюционного общества.
Развернулись исследования потребительских бюджетов населения и бюджетов времени, условий жизни и быта различных социальных слоев населения, их культурных и общественно-политических потребностей (работы С.Г. Струмилина, Е.О. Кабо, А. Стопани, Л.Е. Минца, И.Н. Дубинской, Г.С. Полляка, В. Зайцева и других) Эти исследования проводились Статистическим отделом Народного комиссариата труда, Центральным статистическим управлением, Центральным бюро статистики труда и являлись предшественниками будущих самостоятельных направлений социологического изучения образа и уровня жизни, досуга, семьи, потребления.
Методология этих исследований соответствует традиции, которую, следуя К.М. Тахтареву, можно определить как статистико-социологическую [95, с. 72-75]. Публикации их результатов, как правило, сопровождаются указанием на некоторые исходные посылки, которые имеют самый общий характер, часто декларативно-идеологический. Значительно больше внимания уделяется методико-техническим аспектам исследования, обеспечивающим достоверность эмпирических данных. Исследователи в это время стремятся получить информацию обо всей стране, поэтому активно обсуждаются принципы отбора обследуемых и выбора типичных дней недели для изучения бюджетов времени. Идея выборки, обоснования репрезентативности получаемых данных витает в воздухе, но реальных решений пока нет, и в публикациях приводится только информация о числе обследованных единиц наблюдения Неизменно приводятся данные о трудностях, возникавших при реализации полевого этапа исследования и препятствовавших получению запланированного числа единиц наблюдения.
В методах сбора данных сохраняется традиционный подход статистического наблюдения, в котором сочетаются непосредственное наблюдение, учет (когда речь идет о регистрации предметов быта) и вопросник, включающий оценочные вопросы и вопросы о мнениях (когда определяется, например, степень изношенности этих предметов). Подробное описание методологии исследования на этапах сбора и анализа эмпирических данных - общепринятая норма публикаций 20-х гг.
Например, Л.Е. Минц проводил исследование бюджетов безработных в течение трех лет - с 1924 по 1926 гг. Публикуя результаты исследования [67], он считает необходимым сообщить читателю о принципах формирования совокупности опрашиваемых. Учитывая, что безработные могут скрывать свои доходы, чтобы не лишиться государственных пособий, автор формирует группу, однородную по источникам получения пособий (главным образом от страхкассы). Кроме того, это члены профсоюза, поскольку только они имели право на этот вид пособия. Еще один признак, используемый для формирования совокупности опрашиваемых, - отсутствие других работающих членов семьи, поскольку исследования других групп уже имеются Методологическое оправдание такого подхода автор видит, во-первых, в том, что это наименее обеспеченная часть безработных и, следовательно, наиболее типичная для изучения социальных проблем этой группы. А во-вторых, эта группа наиболее полно учтена в соответствующих организациях, что позволяет повысить точность отбора. При этом он считает нужным указать, что описания аналогичных исследований отсутствуют в мировой литературе, поэтому автор не имеет возможности сравнить свой опыт или заимствовать готовые методологические решения [67, с. 12-17]. Далее, излагая содержательный материал, Минц сопровождает его методическим комментарием, сообщает о восприятии вопросов опрашиваемыми, приводит примеры затруднений или неправильного понимания смысла вопросов, ограничения, связанные с особенностями опроса. Методологический контекст содержательных результатов максимально открыт для читателя.
Чрезвычайно важное методологическое значение для теоретической и эмпирической социологии этого периода имело изучение бюджетов времени различных социальных групп населения. Начало этого направления связано с именем С.Г. Струмилина, который в конце 1922 г. провел первое исследование бюджета времени рабочего [93]15. Новое направление породило нетрадиционные методологические решения. Методы сбора информации здесь представляют сложное сочетание самонаблюдения, ретроспекции и различных модификаций метода опроса: от самосчисления (анкетирования) до экспедиционного варианта опроса (формализованного интервью). В основе таких исследований лежит принцип баланса всех временных затрат, ограниченных изучаемым отрезком времени: сутки, неделя, месяц, год.
Главными тенденциями, характеризующими развитие методологических принципов советской социологии этого периода, являются ее ведомственная специализация, связанная с этим отраслевая дифференциация, преобладание дескриптивных эмпирических социологических исследований, дающих богатейший материал. В ряде исследований ставится вопрос о необходимости глубокой разработки теоретически обоснованной исследовательской программы.

§ 4. Методологические поиски 60-х годов

Практика социологических исследований с 30-х до 60-х гг. в советском обществоведении отсутствовала. В 60-х гг. социология реабилитировалась в официальной идеологии наряду с другими науками, которые ранее числились по разряду "буржуазных лженаук": кибернетикой, футурологией и другими. Развитие этого процесса в области теоретической социологии анализируется в первой и второй главах монографии. Здесь же важно отметить, что самоопределение советской социологии в теоретическом контексте послужило серьезным стимулом возрождения и развития традиций эмпирической отечественной социологии. Советские социологи включаются и в международное методологическое общение. Большое значение имела появившаяся возможность участия советских социологов во Всемирных социологических конгрессах. Например, среди 164 докладов советских участников, представленных на социологический конгресс в Варне (1970 г.), было 26 (16%) докладов по проблемам методологии и методов16.
Между методологией теоретического и эмпирического уровней социологии продолжает сохраняться известная дистанция. Эмпирическая социология, как и в 20-30-е гг. , приобретает широкий размах и характеризуется экстенсивным развитием
Следует отметить, что объективно появление социологии в ее преимущественно эмпирическом варианте совпало с обостренной потребностью общества в открытой социальной статистике. Первые упоминания социологии в директивных документах (например, в решениях съездов КПСС) связывались с необходимостью изучения общественного мнения для оценки успешности осуществления партийных решений. Еще одна задача, директивно формулировавшаяся в то время, - обеспечение достоверной информации о состоянии общества для обоснования управленческих решений [8, с. 78-103].
Развитие эмпирических исследований не могло не стимулировать серьезный интерес к методике. Появляются работы о методах сбора и анализа эмпирической информации, составлении исследовательских программ, подготовке отчетов и интерпретации результатов, а также об отношениях с заказчиком и о разработке практических рекомендаций. Источниками формирования этих представлений были анализ методического опыта отечественной социологии 20-30-х гг., переводы учебников и справочников западной социологии, подготовка и публикация отечественных учебников, обобщение методического опыта отечественных исследований, специализированные методические исследования.
В середине 60-х гг. в Новосибирском Академгородке среди социологов были в ходу машинописные переводы работ Я. Щепаньского "Элементарные понятия социологии"17 и отдельных разделов из западногерманского "Справочника эмпирической социологии" под редакцией Р. Кёнига. Острый дефицит социологической литературы - наиболее характерная черта исследовательской ситуации 60-хгг Социологические публикации были еще очень редки, издавались малыми тиражами. Большая их часть относится ко второй половине 60-х гг. Одно из наиболее ранних изданий (1961 г.), знакомивших советских социологов с теоретическими концепциями западной социологии, - книга Г.Беккера и А.Боскова, выпущенная под редакцией Г.В. Осипова, "Современная социологическая теория в ее преемственности и изменении" В 1965 г. была опубликована книга Г.М. Андреевой "Современная буржуазная эмпирическая социология" [4]. Несмотря на традиционное "критическое" название книга фактически была первым русскоязычным пособием по методам сбора и анализа данных в эмпирической социологии, основанным на современном опыте западной (в основном американской) социологии.
Кроме переводов и аналитических обзоров, посвященных комплексному описанию методов сбора и анализа данных, публикуются работы, детально описывающие отдельные методы: нормативные требования и опыт их использования. Так, первый номер "Информационного бюллетеня Советской социологической ассоциации" содержит аналитический обзор учебно-методической литературы по методике опроса, анализа документальных источников, наблюдения и эксперимента. В нею включены более шести десятков работ немецких, французских, английских и американских социологов, представлены авторы классических работ по методологии, методике и технике: В. Гуд и П.Хатт, П.Лазарсфельд и М.Розенберг, М Дюверже, Р Кениг и др. [70].
Особый интерес представляли для советских социологов переводы публикации с описанием опыта практического использования методик отраслевых исследований. Один из номеров того же "Информационного бюллетеня", подготовленный. Б.М Фирсовым, был посвящен опыту Би-би-си в изучении аудитории радио и телевидения. Он включал не только общий обзорный доклад об организации этих служб и направлениях их работы, но и образцы вопросников с первичными распределениями, отчеты с примерами интерпретации [65]. Именно в этот период активного освоения опыта зарубежных социологов, осмысления методических традиций советской социологии 20-30-х гг. происходит творческое соотнесение этого знания со спецификой исследовательской ситуации в советской социологии. Уже во второй половине 60-х гг. появляются первые публикации, содержащие методическую рефлексию по поводу отечественного исследовательского опыта.
К этому времени в основном сложился нормативный образ социологического исследования, ориентированного на получение эмпирической информации и разработку практических рекомендаций. Эта позитивистски ориентированная идеальная модель структуры исследовательской деятельности социолога предусматривает более или менее глубокую теоретическую проработку исходных посылок исследования, формирование гипотез, эмпирическую интерпретацию понятий и их one-рационализацию, разработку методик сбора и анализа эмпирических данных и обоснование адекватности методик исследовательским задачам в пробном исследовании, контроль качества полевых работ, корректную интерпретацию данных в рамках избранной исследовательской стратегии (описательной, аналитической или объяснительной), подготовки отчета и практических рекомендаций.
В 1968 г. в Тартуском университете вышло первое (ротапринтное) издание книги В.А. Ядова "Социологическое исследование: методология, программа, методы", в которой эта модель излагалась последовательно и полно. На двух последующих переизданиях этой книги (1972, 1987) выросло не одно поколение отечественных социологов [113]. Годом позже появилось учебное пособие А.Г. Здравомыслова [36], еще два года спустя в издательстве МГУ учебник под редакцией Г.М.Андреевой [54]. В этих первых отечественных учебниках нормативная модель социологического исследования уже включена в контекст отечественных проблемных ситуаций, методического опыта советского социологического сообщества, эмпирических данных, описывающих современную советскую реальность.
Публикуются монографии, позволяющие составить представление о том, как эта идеальная модель реализуется в отечественной исследовательской ситуации. Это работы Б.А. Грушина в области изучения общественного мнения [24], коллективная монография ленинградских социологов по проблемам социологии труда и личности [103], публикации новосибирских социологов по социологии села, миграции, аудитории газет, престижу профессий и жизненным планам школьников [81, 64] и другие.
В этот период сформировалось несколько ведущих социологических центров: Ленинград, Тарту (Эстония), Москва, Новосибирск, Урал (Пермь, Свердловск), Куйбышев (ныне Самара), Киев, Ереван, каждый из которых имел свои предпочтительные содержательные направления исследований, методические традиции и интересы.

§ 5. Методология эмпирических исследований в 70-80 годы: дискуссии, эксперименты, учебники

Интенсивная методологическая рефлексия периода 60-х гг., связанная с профессиональным самоопределением формирующегося социологического сообщества, дала обильные и разнообразные плоды в двух последующих десятилетиях. Учебные пособия, публикующиеся в этот период, посвящены по преимуществу методологии эмпирических исследований: методам сбора и анализа эмпирических данных, обоснованию выборочных процедур, организационным проблемам исследований.
Переводы учебников зарубежных авторов вводят в научный оборот методологический опыт европейских и американских социологических школ. Настоящим бестселлером была книга Э. Ноэль "Массовые опросы. Введение в методику демоскопии", изданная в 1978 г. (переиздана в 1994 г.). Учебник французских авторов Р. Пэнто и М.Гравитца "Методы социальных наук" [83] давал комплексное представление о методологии теоретического и методического уровней современной социологии.
Появляются переводы учебников, отражающих исследовательский опыт социологов социалистических стран [69, 82].
В этот период публикуются первые советские работы, относящиеся к эмпирическому уровню исследований [25, 36, 54, 61, 84, 113]. Так же, как и переводные, они посвящены позитивистской традиции эмпирической социологии и содержат описание процесса эмпирически ориентированного социологического исследования в рамках гипотетико-дедуктивного подхода.
Введение социологического образования (специальность называлась "прикладная социология") и предметная специализация социологических исследований вызвали появление дифференцированных целевых методических пособий, ориентированных на специалистов по социологии труда, массовых коммуникаций и других отраслевых направлений [19, 20, 22, 25, 40, 61, 63, 64, 98].
Качественно новым явлением было развитие специализированных методических исследований, посвященных проблемам достоверности, надежности, обоснованности эмпирических результатов. Здесь можно выделить несколько направлений.
Теоретико-философские проблемы истинности социологического знания и обоснованности результатов социологических исследований одним из первых рассмотрел в специальной монографии украинский социолог В.И.Волович [21]. Спустя четыре года появилась статья В.Н. Шубкина "Пределы" [110], посвященная эпистемологическим аспектам социологического знания и имевшая большой резонанс в социологическом сообществе. Еще через восемь лет вышла из печати монография ГС. Батыгина [12], в которой рассматривались проблемы обоснования научного вывода в прикладной социологии. Логика развертывания исследовательского процесса была осмыслена как последовательная и комплексная реализация процедуры обоснования достоверности конечного результата.
Одним из ведущих методологических направлений этого периода является разработка проблем достоверности и надежности (качества) эмпирической информации на основе теории измерения, применения математических методов и обоснования репрезентативности эмпирических результатов. Этот круг проблем подробно рассматривается Ю.Н.Толстовой в § 6 этой главы.
В отдельное специализированное направление исследований выделяется круг проблем, связанных с познавательными возможностями методов сбора эмпирических данных, организацией полевых работ как специфического этапа социологического исследования, во многом определяющего достоверность научного результата. Ясно, что даже идеально сконструированные шкалы, отличные математические методы и репрезентативные выборки не компенсируют систематических смещений, вызываемых неправильным пониманием вопросов респондентами, острыми и некорректными вопросами, негативными эффектами интервьюера и тому подобными факторами. Такие исследования проводятся в поисковой описательной или экспериментальной стратегиях либо как сопутствующие разработке методического инструментария в содержательном исследовании, либо как специальный методологический проект, чаще всего связанный с разработкой диссертационной темы по методологии социологического исследования.
Как понимают сельские и городские респонденты-школьники язык анкеты, как влияет на их ответы уровень информированности о предмете опроса? Какие методические приемы и процедуры могут обеспечить единообразие понимания смысла вопросов различными социальными группами опрашиваемых? Исследования показали, что априорные экспертные оценки доступности языка вопросника педагогами и социологами бывают ошибочными чаше, чем можно было бы предполагать.
Полевые экспериментальные исследования дали неожиданные уточнения и открытия (Л.А.Коклягина [46], О.М.Маслова [55])18.
Какова роль социокультурных и национальных различий в восприятии смысла вопросов анкеты в межнациональных исследованиях? Каковы конкретные методы выяснения этих различий и обеспечения адекватного понимания смысла вопросов? Каково влияние этих факторов на достоверность результатов опроса? Участие методологов во всесоюзных опросах с целевыми методологическими проектами показало, что обоснование национальной, социолингвистической и социокультурной адекватности вопросника требует кропотливой экспериментальной работы на этапе его разработки и пилотажа (Е.М. Ермолаева [32, 33]).
Привлекает внимание методологов и проблема отсутствия ответа в социологическом опросе, содержательный и методический смысл этого явления. Число респондентов, уклонившихся от содержательного ответа на вопрос, оказалось весьма информативным индикатором уровня сформированности общественного мнения, с одной стороны, и методического уровня вопроса - с другой (И.В. Федоров [97], НАКлюшина [43]).
В группе работ, посвященных методологии массовых опросов, выделяется монография В.Э.Шляпентоха [108], содержащая анализ обширного круга западных источников и описания собственных методических исследований и наблюдений. Здесь обсуждаются проблемы взаимодействия вопросника, интервьюера и респондента в ситуации опроса, анализируются факторы, влияющие на достоверность результатов: память и информированность респондента, форма вопроса (открытая или закрытая), ситуация интервью, эффект интервьюера и др. Интересные результаты дает сравнительный анализ данных, полученных в одном исследовании с помощью различных модификаций метода опроса: по месту жительства, по месту работы, с помощью почтового опроса и прессового опроса [81]. Позже появляются монографии, посвященные достоверности результатов при использовании интервью, анкетирования (М.И. Жабский [34], Г.А.Погосян [79], И.А.Бутенко [18]).
В начале 80-х гг. в журнале "Социологические исследования" велась дискуссия о познавательных возможностях открытых и закрытых вопросов (Г.Шуман, С.Прессер [111], Г.А.Погосян [80], О.М. Маслова [58]), проблемах интерпретации ответов респондентов на открытые вопросы (Б.Ш. Бади, А.Н. Малинкин [9]).
Среди организационно-методических разновидностей метода опроса наиболее популярным продолжает оставаться групповое и индивидуальное анкетирование по месту работы или учебы. Причины этой популярности связаны с оперативностью и экономичностью этой формы опроса. Дело в том, что обычная практика опросов чаще всего основывалась на привлечении интервьюеров (анкетеров)-общественников, труд которых не оплачивался. При создании ИКСИ в 1968 г. в его бюджете по странному стечению обстоятельств не оказалась предусмотренной статья расходов на полевые исследовательские работы. Ситуация отягощалась тем, что академическим институтам не разрешалось вести хоздоговорные (коммерческие) работы. Таким образом, популярность группового анкетирования по месту работы была, в известной степени, вынужденная. Отмена этого ограничения к началу 80-х гг. позволила социологам активнее использовать личное интервью по месту жительства, а также активизировать использование почтового и телефонного вариантов опроса (В.О.Рукавишников, В.И.Паниотто, Н.Н.Чурилов [87], В.Г.Андреенков, Г.Н.Сотникова [6], Ю.И.Яковенко, В.И.Паниотто [115], Б.З.Докторов [29]).
Опрос сохраняет в этот период свое лидирующее положение по частоте использования (В.Г.Андреенков, О.М.Маслова [5]). Но и другие методы получают более глубокую разработку, связанную с общей активизацией социологических исследований, расширением сферы использования их результатов. Рабочее совещание по методологическим и методическим проблемам контент-анализа показало, что сфера его применения существенно расширяется. Формализованный анализ содержания используется не только в традиционном изучении сообщений средств массовой информации, но и для решения методических задач. Его применяют для анализа ответов на открытые вопросы записей свободного интервью, групповых дискуссий, для исследования вопросников и ситуации интервью [62].
Вместе с тем активизируется использование контент-анализа и в традиционных для него областях исследования: при изучении содержания сообщений средств массовой информации (В.С.Коробейников [49]), читательских и зрительских писем (А.И.Верховская [20]), Г.С.Токаровский [96]), обращений населения в органы управления и спровоцированных личных документов, например, школьных сочинений (В.О.Рукавишников [86]). Разрабатываются оригинальные варианты формализованного анализа текстов. Назовем информативно-целевой анализ, предложенный Т.М.Дридзе для изучения реализации коммуникативных интенций участников социального общения на этапах создания текста автором, а затем его восприятия и интерпретации читателями [30, 31].
Менее популярные по частоте использования методы - наблюдение (И.А.Ряжских [88]) и эксперимент (А.П. Куприян [52]) - также включены в сферу профессионального внимания.

§ 6. Математические методы в социологии

О необходимости использования в социологии математических методов говорили многие исследователи, начиная с Конта, Кетле, Парето. Однако долгое время это сводилось к изучению разного вида вероятностных распределений и расчету простейших их параметров. Совершенствовались сами представления о распределениях.
Российская наука вполне отвечала тогдашнему мировому уровню.
Появились работы, не потерявшие своей актуальности до наших дней. Так, в работе А.Г.Ковалевского [30] были изложены основные идеи, положившие начало современной теории выборки. Мировую известность имел А.А. Чупров, фамилия которого дала название одному из наиболее часто использующихся в наше время коэффициентов парной связи между номинальными признаками [115].
Основные направления развития математических методов в мировой науке 20- 60-х годов. Начало активного внедрения математики в западной социологии приходится на 20-е гг. и связано с бурным развитием опросов больших совокупностей людей. Возникла задача разработки теоретически состоятельных способов сбора и анализа информации. Но именно в эти годы свертываются эмпирические исследования в СССР, так что к периоду их возрождения в конце 50-х советским социологам пришлось поначалу осваивать зарубежный опыт. К тому времени на Западе в области развития математических методов в социологии произошли радикальные сдвиги.
Выделилось несколько направлений. Одно было связано с проблемой измерения в социологии и, в частности, с разработкой измерительных процедур в опросах, анализом особенностей социологических данных и т.д.
Другое направление - разработка методов анализа данных. Его развитие определялось потребностями не только социологии, но и ряда других наук (психологии, медицины, геологии). Оно отвечало стремлению найти способы поиска статистических закономерностей в тех случаях, когда исходные данные не удовлетворяют строгим требованиям математической статистики.
Третье серьезное направление в развитии математических методов, предназначенных для решения социологических задач, было связано с методами моделирования социальных явлений.
Приобщение советских исследователей к мировой науке произошло в начале 60-х гг. Оно было весьма эффективным и осуществлялось в рамках перечисленных трех направлений.
Волна переводов по математическим методам в социологии 60-80-х годов. Уже в 60-х-начале 70-х гг. были переведены многие фундаментальные работы западных авторов: С.С.Стивенса, П.Суппеса и Дж. Зинеса, П.Ф.Лазарсфельда (классиков теории социологического измерения), Л.Л. Терстоуна (первым предложившего конструктивный способ измерения установки и тем самым способствовавшего активному развитию соответствующей социально-психологической теории). Ряд фундаментальных статей, ставших классическими (Б.Ф.Грина об измерении установки, Н. Рашевского о модели подражательного поведения, Л Гут-тмана о шкальном анализе и т.д.), были опубликованы в сборнике "Математические методы в современной буржуазной социологии", вышедшем под редакцией Г.В.Осипова. Большую роль в его подготовке сыграл Э.П.Андреев. Те же исследователи инициировали издания учебника по статистическим методам Д Мюллера и К.Шусслера (рассчитанного на читателя-гуманитария), сборника "Математические методы в социальных науках" (под редакцией П.Лазарсфельда и Н.Генри), книги "Американская социология" (под редакцией Т.Парсонса), содержащей интересующий нас обзор Р.Макгинниса. Много полезных результатов из области теории измерений, принадлежащих таким известным исследователям, как П.К.Фишберн, У.С.Торгерсон и другие, содержит публикация под редакцией Е.М. Четыркина.
Активно публиковались переводы работ ведущих зарубежных ученых и в последующие годы. Среди наиболее значимых можно назвать посвященные разным аспектам анализа данных монографии американских авторов Г.Аптона, Г.Дэвида, М.Дэйвисона, Ф.Мостеллера и Дж.Тьюки, Дж.Флейса, Г.Хармана, Д.Хейса, Г Шеффе; работу по теории измерений И.Пфанцагля; классическую в области моделирования социальных процессов монографию Д.Бартоломью и др.
Отметим также несомненную пользу подготовленного сотрудниками ИНИОН обзора [99].
Развитие отечественных направлений в 60-90 годы. Трагикомическим было начало активного применения в отечественной социологии математических методов в 60-х гг. (как, впрочем, и начало эмпирических исследований вообще). Например, популярную брошюру по методам эмпирического исследования и шкалированию, написанную Э.В.Беляевым и В.А.Ядовым, издательство "Знание" отказалось публиковать, обвинив авторов в протаскивании идей буржуазных социологов. Еще более показательной явилась публикация в 1962г. издательством "Наука" брошюры Э.Кальметьевой под этаким лихим названием: "Фетишизация числа". Негативное отношение автора к упомянутой "фетишизации" означало уничтожительную критику любых попыток использования математики в социологии.
На фоне таких теперь кажущихся вздорными идеологических упреков проходило обсуждение вышедшего под редакцией Э.П. Андреева и Ю.Н. Гаврилеца в 1970 г. сборника [72]. Он отражал результаты использования математического аппарата в социологических исследованиях, полученные к тому времени отечественными авторами. Помимо моделей социальных явлений и процессов (процесса принятия решения в организационных структурах, мобильности трудовых ресурсов и т.д.), здесь был ряд статей, касающихся проблем социологического измерения, а также общих вопросов, связанных с осмыслением роли математики в социологии. Работа вызвала дискуссии, обусловленные желанием осмыслить степень зависимости выбора используемого математического аппарата от теоретических воззрений исследователя. Но вместе с тем авторы подверглись идеологическому разносу в Институте философии АН СССР. Один из выступавших применил формулу: "Математические методы в социологии - троянский конь буржуазной идеологии".
Все же развитию математических методов в социологии чинилось существенно меньше препятствий, чем другим направлениям. Идеологи не очень разбирались в математике.
Первые попытки применения математических методов в отечественной социологии были сделаны новосибирскими учеными из Института экономики и организации промышленного производства (ИЭиОПП) и Института математики (ИМ) Сибирского отделения АН СССР [32], создавшими к началу 70-х гг. подлинную школу математической социологии, существующую до настоящего времени.
Первенство новосибирцев не случайно. Оно явилось следствием создания академгородков и обеспечения тесных контактов между представителями разных профессий
Одна из первых в СССР комплексных разработок в области анализа данных представлена в сборнике, изданном по инициативе Т.И. Заславской и Н.Г. Загоруйко. Его авторы предложили интересную систематизацию методов распознавания образов, "привязанную" к потребностям социологии, а также несколько оригинальных алгоритмов классификации и поиска эффективной системы признаков. Исследования с успехом были продолжены далее.
Группа ученых ИМ, руководимая Н.Г. Загоруйко и Г.С. Лбовым, разработала оригинальную теорию поиска закономерностей, задаваемых всевозможными логическими сочетаниями значений признаков,измеренных по шкалам произвольных типов [21, 22, 39] Решаемые при этом задачи схожи с теми, решение которых достигается с помощью известных алгоритмов типа AID (Automatic Interaction Detector), направленных на поиск взаимодействий. Эти алгоритмы очень часто используются в западной социологии и содержатся, в частности, в известном пакете SPSS (модуль CHAID) Алгоритмы AID позволяют искать сочетания значений рассматриваемых признаков, детерминирующие определенное "поведение" респондента. Разработки новосибирцев глубже, с их помощью можно рассматривать более разнообразные виды "поведения" и учитывать разные логические функции от значений признаков. Насколько нам известно, новосибирские ученые не задавались целью обобщать западные результаты. Они работали независимо и создали более широкую теорию.
Своеобразный, опирающийся на идеи теории измерений, подход к пониманию искомых закономерностей предложен Е.Е.Витяевым [10].
Под руководством И.Б. Мучника был разработан оригинальный способ одновременного решения задач классификации объектов и анализа структуры связей характеризующих эти объекты признаков [29].
Сотрудничая с Т.И. Заславской, математики И.Б. Мучник и Н.Г. Загоруйко применили разработанный ими аппарат для многомерной классификации социально-экономических показателей состояния агропромышленного комплекса, построения типологии миграционных потоков [24, 86]. Это было значительным достижением в понимании социологии деревни.
Группа сотрудников ИЭиОПП, руководимая Ф.М.Бородкиным, затем Б.Г Миркиным, предложила ряд оригинальных алгоритмов анализа номинальных и порядковых данных, дающих возможность решать задачи факторизации признаков и классификации объектов [60, 61, 109]. Алгоритмы основаны на представлении каждого рассматриваемого признака в виде матрицы близостей между объектами. Подход дает более адекватные результаты, чем другие известные способы решения соответствующих задач.
Позже под руководством П.С. Ростовцева там же были разработаны методы анализа таблиц сопряженности, существенно дополняющие традиционные приемы: возможность учета данных, отвечающих неальтернативным (многозначным) признакам; основанный на методе случайного моделирования (boot strap) способ проверки устойчивости структуры таблицы, алгоритм ее кластерного анализа и т.д. [89, 90].
Упомянутые методы описаны также в ряде статей, опубликованных в сборниках [3, 25, 45, 48, 53, 57, 64, 65, 96], вышедших в 60-90-е гг. в изданиях ИЭиОПП СО РАН. Там же нашли отражение результаты, которые здесь мы не имеем возможности упомянуть (в их числе - первые в нашей стране работы из области социологического измерения, принадлежащие Ю.П. Воронову, В.И. Герчикову, И.Ю. Истошину, Ю.А. Щеголеву, В.Л. Устюжанинову и др. Среди этих "пионеров" - Н.В. Мартынова [42]).
В Центральном экономико-математическом институте АН СССР (ЦЭМИ, г. Москва) под руководством С.А. Айвазяна развивались методы анализа данных, не привязанные именно к социологии, но учитывающие ее "интересы" в той мере, в какой они являются общими для целого ряда наук, решающих сходные задачи [1,2]. Из полученных здесь результатов особенно важны методы разведочного анализа (подход к обработке данных, позволяющий исследователю, не имеющему четких априорных гипотез, выработать такие гипотезы) и способы оцифровки значений признаков, полученных по номинальным или порядковым шкалам, т.е. превращения таких значений в обычные числа (Е.С. Енюков).
Нетривиальные результаты удалось получить в проведенном под руководством С.А. Айвазяна и Н.М. Римашевской исследовании типологии потребления населения. Авторы использовали методы классификации [106].
"Визитной карточкой" лаборатории математической социологии ЦЭМИ, руководимой Ю.Н. Гаврильцом, является разработка социально-экономических моделей предпочтений, социальных интересов, субъективной полезности [11, 12]. Рассматривались предпочтения в сфере свободного времени и трудового поведения. Были разработаны методы построения функций полезности. На основе опросов некоторых групп респондентов удалось восстановить структуру их предпочтений относительно социальных благ, труда, свободного времени.
Большое внимание уделялось исследованию влияния социальных факторов на вид экономических моделей. Оказалось, что включение в модель таких факторов может привести к сильному изменению ее свойств. Так, в модели с переменной структурой населения рыночное равновесие становится неустойчивым. По существу, тем самым доказывается невозможность чисто рыночного регулирования упомянутой структуры.
Была расширена модель подражательного поведения Рашевского. В нее были дополнительно включены факторы, связанные с наличием у респондента некоторого "внутреннего стандарта" и влиянием на его установку средств массовой информации. Построена динамическая модель изменения установки. В той же лаборатории разработана модель общества как кибернетической системы; создан метод изучения сложных статистических систем, предложена математико-вероятностная схема анализа структуры зависимостей между переменными [66, 67, 69, 70, 73].
Особая роль в рассматриваемой области принадлежит Институту социологии АН СССР (ИСАИ), и в первую очередь - сотрудникам отдела методики социологических исследований (отдел существовал до 1991 гг.). В плановой системе науки центральный институт Академии нес главную ответственность за развитие своего направления.
В 60-70-е гг. появился ряд работ, содержащих методические рекомендации по использованию методов, известных из западной литературы и отражающих постепенно накапливающийся опыт их применения в отечественной социологии [8, 55, 78, 97].
Сотрудники отдела методики формировали определенные взгляды на специфику использования математики в социологии - представление о системе методологических принципов. Так, К.Д. Аргунова проанализировала возможность изучения причинно-следственных отношений на базе поиска взаимодействий, методические аспекты использования в социологии методов качественного регрессионного анализа [7]. М.С. Косолапов разработал типологию шкал, позволяющую адекватно интерпретировать исходные данные и эффективно выбирать методы их анализа [29, 35, 36]. О.В. Лакутиным был предложен ряд подходов к осуществлению оцифровки и сравнению различных парных коэффициентов связи [38]. Г.Г. Татарова анализировала разные стратегии работы социолога и сформулировала рекомендации по проведению типологического анализа [101, 102]. Ю.Н. Толстова предложила обобщенный подход к пониманию социологического измерения [108], исследовала проблему адекватности ряда методов относительно разных типов шкал [29], разработала методические рекомендации по использованию математики в социологии [107].
На базе осуществленных методических разработок в 80-е гг. отдел подготовил ряд коллективных монографий [4, 26, 47, 104], описывающих широкий спектр подходов, позволяющих эффективно решать многие социологические задачи. Их авторы - сотрудники ИСАИ и других научных центров (Москвы, Ленинграда, Новосибирска, Киева).
Особо важным было достижение творческих связей с "предметниками". Надо учитывать, что социологи тех лет не имели нормального профессионального образования, были выходцами из гуманитарных наук. "Математические социологи" неоднократно демонстрировали, к каким нетривиальным результатам может привести грамотное использование математического аппарата. Так, К.Д. Аргунова показала, насколько эффективно может изучаться феномен двуязычия с помощью номинального регрессионного анализа [13]. И.Н. Рысков построил типологию национально-административных территорий, применив оригинальный алгоритм классификации [14]. Г.Г. Татарова построила типологию времяпрепровождения рабочих промышленности [101].
Конечно, не могли быть оставлены в стороне проблемы выборки в социологическом исследовании [87, 117]. В 90-е гг. руководимая М.С. Косолаповым группа сотрудников ИСАН совместно с выдающимся специалистом в области выборочных методов Л. Кишем (Мичиганский университет, Анн Арбор) создала первую в России надежную общероссийскую выборку, основанную на отборе хозяйств.
А.А Давыдов разрабатывал уже проблематику системного анализа социальных процессов, что принесло интересные результаты, например, в расчетах оптимального состава вооруженных сил, в системе сравнительных показателей уровня социальной напряженности по регионам России [16]. В.А. Шведовским развивались методы моделирования социальных явлений [116] и т.д.
Институт опубликовал немало работ, которые создавали основу математико-социологической культуры того времени [6, 33, 34, 49, 51, 59, 62, 75, 85]. В 1991 г. была предпринята попытка начать издание ежегодника "Математические методы и модели в социологии". Вышли в свет два выпуска [52], включившие в себя работы А.А. Васина (модель коллективного поведения в социальных процессах), Е.С.Виноградова (доказавшего наличие связи социокультурных изменений в обществе с солнечной активностью), Г.А.Голицина (модель русской истории), О.В. Даниловой, Ю.А. Евина, В.М. Петрова (продемонстрировавших наличие определенных циклов в развитии социокультурной сферы) и др.
Конечно, работы по математической социологии выходили в Москве отнюдь не только под эгидой ИСАН и ЦЭМИ.
Большой интерес и дискуссии вызвали публикации С.В. Чеснокова о детерминационном анализе - подходе, основанном не на математической статистике, а на обобщении аристотелевской силлогистики [113, 114]. А.И. Орлов выступил основоположником нового и перспективного для социологии направления - статистики объектов нечисловой природы [76, 77]. Активные исследования велись в области анализа нечисловых данных [5, 110]. И.И. Елисеева и В.О. Рукавишников [19, 20], С.С. Паповян [81] много сделали для внедрения математических методов в социологию.
В ленинградской социологической школе (филиал ИСАИ, лаборатория В.А. Ядова) с 60-х гг. интенсивную работу в области измерения социологических показателей, особенно по проблеме его надежности вела Г.И. Саганенко [91, 92]. Аналогичной проблематикой занимался Б.З. Докторов [17]. В частности, он предложил значительные и новые для советской социологии расчеты надежности почтового опроса [18]. В.С.Магуну с помощью факторного и путевого анализа удалось получить нетривиальные результаты в исследованиях по проекту "Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности" [93] и в других направлениях.
В.Т. Перекрест предложил оригинальный метод многомерного шкалирования и - на его базе - подход к осуществлению нелинейного типологического анализа [82]. Сотрудничество группы ленинградских социологов с этим исследователем (в конце 70-х-начале 80-х гг.) принесло ощутимый эффект в построении детерминационных моделей поведения инженеров-проектировщиков и в разработке типологических структур различных социальных процессов.
Сотрудничество О.И. Шкаратана и математика И.Н. Таганова позволило путем применения энтропийного анализа выделить относительно "плотные" и более "размытые" группы социальной структуры [100].
Серьезные исследования проводили в 1970-1980-е гг. украинские "матсоциологи", особенно В.И. Паниотто, получивший ряд интересных результатов в области изучения малых групп (в том числе с помощью теории графов) и анализа факторов, определяющих качество социологической информации (с использованием целого ряда математических процедур - как статистических, так и нестатистических) [79]. Большой популярностью среди социологов как учебное пособие пользуется его книга, написанная в соавторстве с В.С. Максименко [80]. Отметим также их работу [41], которая, несомненно, может сыграть большую роль в организации работы по привлечению молодежи к профессии социолога. Уже к середине 70-х гг. исследования в рассматриваемой области отвечали уровню мировой науки, отечественные авторы публиковали свои работы в международных изданиях [44].
Было бы несправедливым не сказать о вкладе в рассматриваемую проблематику наших коллег-психологов (большинство результатов по теории измерений являются общими для социологии и психологии): А.Д. Логвиненко [40] и Н.В. Хованова [111], которые рассматривали теоретические вопросы, связанные с уточнениями понятия измерения, что позволяет осуществлять его более адекватно социальной реальности; В.Ю. Крылова [37], разработавшего метод использования многомерного шкалирования для построения индивидуальных пространств восприятия, отвечающих отдельным респондентам. В том же русле лежат работы А.Ю. Терехиной, проанализировавшей ряд важных проблем многомерного шкалирования [103]; В.Т. Цыбы, предложившего подходы к измерению экстенсивных и интенсивных величин [112].
Большое внимание научной общественностью уделялось общим методологическим вопросам применения математики в социологии. Об этом говорит организация в 1989 г. круглого стола под эгидой журнала "Социологические исследования" [84, 43, 94].
О том, насколько применение различных математических процедур оказалось продуктивным в достижении содержательных результатов, свидетельствуют многочисленные исследования с использованием различных процедур кластерного анализа. Это работы математиков А.Т. Терехина, П.Ф. Андруковича под руководством Л.А.Гордона (в 70-е гг. выделены социально-демографические типы респондентов [15], построена типология несоциалистических стран [105], а в 90-е гг. - типологии электората [9]). В середине 70-х гг. И.Б Мучник, С.Г. Новиков, Е.С Петренко разработали типологию городов [74].
Интереснейшие результаты удалось получить в начале 90-х гг. Г А. Сатарову, который путем многомерного шкалирования выявил структуры политических предпочтений россиян [95], а также структуру политических группировок Верховного Совета СССР А его коллега Ю.А. Качанов на основе применения психологических тестов с помощью кластерного анализа выделил различные типологические группы по критерию "имперского сознания" [28].
Институционализация описываемого направления в отечественной социологии связана с рядом заметных явлений. Состоялись три общесоюзные конференции, посвященные методам социологических исследований, - в 1967 [31], 1978 [46, 50, 54, 56], 1989 [59] гг. В середине 80-х гг. в рамках Советской социологической ассоциации был создан особый исследовательский комитет (в течение нескольких лет его председателем был В.Г.Андреенков, с 1989 г. сопредседателями являются Ю.Н.Гаврилец и Ю.Н.Толстова). Под эгидой комитета с середины 80-х гг. в Москве (в ЦЭМИ и ИСАНе) работает семинар по математическим методам в социологии.
Российские исследователи, занимающиеся сбором и анализом нечисловой информации, в течение ряда лет образуют "незримый коллектив", сгруппированный в Москве вокруг семинаров "Математические методы в экспертных оценках" (работает с 1974 г., руководители - Ю.Н. Тюрин, Б.Г. Литвак, Ю.В. Сидельников) и "Многомерный статистический анализ и вероятностное моделирование реальных процессов" (с 1969 г., под руководством С.А. Айвазяна, Ю.Н. Благовещенского, Л.Д Мешалкина). По материалам этих семинаров публикуются сборники [27, 63, 98, 118].
В 80-х гг., когда в высших учебных заведениях СССР были образованы первые подразделения, готовящие профессиональных социологов, а в 1989 г. открылись первые социологические факультеты, встал вопрос об учебных пособиях, методических материалах по математической социологии. Были изданы учебные пособия по моделированию социальных процессов [71, 83].
С 1991 г под эгидой ИСРосАН и ЦЭМИ в Москве под редакцией В.А.Ядова начал издаваться журнал "Социология: 4М (методология, методика, математическое моделирование)" ("4М"), специально посвященный методам социологических исследований19.
Сегодня мы наблюдаем две противоположные тенденции в данной проблематике. С одной стороны, снижение профессионального уровня многочисленных массовых обследований, причины которого многообразны. Это и появление малоподготовленных коммерческих структур, занятых опросами населения, и понятное стремление ускорить публикации в динамическом обществе, так что не достает времени на филигранную их шлифовку.
С другой стороны, благодаря упомянутым выше семинарам и наличию профессионального журнала "4М", а также развитию нормального социологического образования перспективы российской математической социологии в наш компьютерный век скорее всего благоприятны.

§ 7. Современная ситуация: потери и приобретения переходного периода

Смена экономических, политических и идеологических ориентации с началом периода перестройки существенно повлияла и на состояние исследовательской ситуации в науке в целом и в социологии, в частности. Начальная демократизация общественной и научной жизни оказала положительное влияние на развитие социологии, но этому процессу сопутствуют и негативные, разрушительные тенденции, состоящие в резком ухудшении материального обеспечения науки, утечке научных кадров в коммерческие структуры и за рубеж, снижении возможностей для развития фундаментальной науки и др.
Естественно, что и методологическая рефлексия в российской социологии, развиваясь в контексте противоречивой социальной и исследовательской ситуации, находится в переходном состоянии, характеризуется неустойчивостью, неопределенностью, противоречивостью.
Например, в последние пять лет появились новые социологические журналы с преобладающей методологической ориентацией в области как теоретической, так и эмпирической социологии: "Вопросы социологии", "Социологический журнал", "Социология: методология, методы, математические модели". Казалось бы, происходит расширение информационного пространства: оперативно публикуются переводы современных западных теоретических и эмпирических работ, активизируется обмен результатами методологических изысканий отечественных социологов. Однако эффект этих положительных тенденций существенно ослабляется разрушением информационных связей между региональными социологическими центрами, снижением издательских возможностей и посреднических систем хранения и распространения научной литературы, падением оплаты труда социологов и дороговизной изданий. Отсутствие стабильного финансирования журналов, зависимость от спонсорской поддержки делает их существование проблематичным: каждый очередной номер может оказаться последним20.
Другой пример, В последние годы расширяется сфера приложения социологического знания инженерного уровня: существенно активизируются оперативные массовые опросы общественного мнения в сфере политики, и особенно электорального поведения, развиваются маркетинговые исследования. Этот круг общественных потребностей вызвал к жизни множество частных коммерческих социологических фирм, ускорил процессы разделения труда в сфере социологии, дифференцировал классы и уровни задач, решаемых различными социологическими службами. Выделяются социологические коллективы, ориентированные на фундаментальные социологические исследования, на подготовку социологических кадров, на оперативные исследования коммерческого характера.
Казалось бы, положительные эффекты этого процесса гарантированы разделением труда и углублением специализации социологов, что должно способствовать развитию методологической рефлексии. Однако преобладание коммерциализации социологических исследований и режим конвейерной гонки, ставший условием выживания этих структур, вовсе не способствует методологическим изысканиям социологов, занятых в этой сфере. В то же время академические структуры, традиционно занимающиеся фундаментальными исследованиями, перестают быть привлекательными для молодежи и для квалифицированных специалистов в связи с низкой финансовой обеспеченностью. Система фантов от специально созданных научных фондов при существующем уровне финансирования не способна принципиально изменить эту ситуацию. Работа в области фундаментальной социологии сегодня требует от социологов самопожертвования и житейской неприхотливости.
Можно привести и другие примеры, подтверждающие неустойчивый и противоречивый характер переходной ситуации в методологической проблематике. Ясно, что дальнейшее ее развитие зависит не только от внутринаучных процессов и усилий социологического сообщества, но и от внешних по отношению к науке общеполитических и экономических факторов. Поэтому попытаемся зафиксировать те положительные тенденции в области методологии, которые в случае успешности дальнейшего демократического развития России могут способствовать и успеху отечественной социологии.
Активизация методологической рефлексии сегодня развивается в тех же основных направлениях, которые были характерны и для "хрущевской оттепели": переводы классических и современных работ ведущих западных социологов, повышение интереса к истории отечественной социологии, реабилитация и издание ранее запрещенных работ отечественных социологов конца XIX-начала XX вв. (дореволюционный период и советский период 20-30-х гг.), издание переводных и отечественных учебников по методологии и теории социологии, развитие методологических представлений в сфере эмпирических исследований.
Начиная с 90-х гг., были переведены и изданы работы П.Сорокина, М.Вебера, Э. Дюркгейма, В. Зомбарта, а также авторов более позднего периода - К Поппера, Р Арона, Г. Маркузе, П. Бурдье; специализированные сборники переводов, отражающих состояние американской социологической мысли: Т. Парсонс, Дж. Мид, Р Мертон и другие.
После ликвидации обязательных курсов и кафедр марксизма-ленинизма в системе высшего и среднего общего и специального образования начинает формироваться преподавание социологии. Появляются новые факультеты социологии в университетах и педагогических институтах, межфакультетские кафедры в технических вузах. Социологию начинают преподавать в техникумах и технических училищах, в школах. Методологические аспекты социологического знания включаются в учебники различных уровней и типов: для будущих специалистов-социологов, для специалистов с высшим и средним образованием как необходимый элемент общеобразовательной подготовки. Создание учебной литературы становится актуальной задачей, а изложение методологических основ социологии в виде общеобразовательного нормативного минимума социального знания - чрезвычайно важный, качественно новый этап в институционализации социологии, в становлении профессионального самосознания социологического сообщества.
Первые такие учебники, пособия, монографии уже изданы, значительная их часть подготовлена в рамках программы "Обновление гуманитарного образования в России", осуществленной в 1992-1994 гг. институтом "Открытое общество" на средства известного мецената Дж. Сороса, и в других программах. В их числе и книги по методологии (Г.С. Батыгин [11], И.Ф. Девятко [27], А.И. Кравченко [51], "Очерки по истории теоретической социологии XIX-начала XX века" [78], Н. Смелзер [89], С.С. Фролов [100], М.С. Комаров [47]). В ближайшие годы можно ожидать (при сохранении сложившейся ориентации на расширение преподавания социологии) появления новой волны учебников, разнообразных по читательскому адресу, тематической направленности, дидактическим решениям, стилю изложения материала и т.д.
Особенностью методологической рефлексии в отечественной социологии начала 90-х гг. является повышение интереса к теоретическим концепциям и исследовательским методам качественного анализа. Существуют различные мнения о причинах и последствиях этой новой ориентации. Как свидетельствуют публикации, число которых постоянно растет, некоторая часть исследователей считает, что происходит естественное развитие, обогащение теоретических представлений и методического обеспечения российской социологии, что речь идет не об определении отношения и выборе количественного или качественного подходов в терминах "хороший - плохой", "научный - ненаучный", но о вполне традиционной проблеме выбора исследовательского подхода, адекватного исследовательской задаче.
Сторонники крайних позиций неутомимо ищут и оглашают аргументы в пользу предпочтительного для них направления. Не вдаваясь в подробности, приведем для заинтересованного читателя публикации, отражающие ход этой дискуссии (О.М. Маслова [57], В.Б. Якубович [116], В.Ф.Журавлев [35], В.А.Ядов [114], Г.С.Батыгин, И.Ф. Девятко [13], С.А. Белановский [14]). Три года спустя после начала этой дискуссии, когда страсти несколько поутихли, стали различимы некоторые наиболее важные ее предпосылки, связанные с особенностями исследовательской ситуации в отечественной методологической культуре.
Проблемы соотношения количественной и качественной социологии по-разному существовали и осмысливались в теоретической и эмпирической советской социологии. Например, в упоминавшихся выше докладах по методологии, представленных на VII Международный социологический конгресс (1970 г.), присутствует и доклад Г.М.Андреевой "К вопросу об отношениях между микро- и макросоциологией"21, где дается обстоятельный анализ теоретических источников качественной социологии. Восемь лет спустя был опубликован перевод коллективной монографии английских феноменологов [74], содержащий острую критику ограниченности познавательных возможностей позитивистской социологии, правда, без особо убедительных альтернативных предложений.
В рамках теоретического направления "критика буржуазной социологии" появлялись публикации, посвященные историческим и междисциплинарным предшественникам качественной социологии, ее основателям и последователям (И.С.Кон [48], Е.В. Осипова [76], Л.Г.Ионин [37], В.Дильтей [28]). В некоторых учебниках по методологии присутствовали разделы, посвященные качественной социологии (Р.Пэнто, М.Гравитц [83]), в позитивистски ориентированных учебниках приводилось описание неформализованных разновидностей методов сбора и анализа данных, используемых в качественной социологии.
Однако все эти обстоятельства не имели сколько-нибудь значимого влияния на методологию эмпирических исследований. Разрыв между теоретическим и эмпирическим уровнями социологии, традиционный для российской социологии XIX в., сохранялся и в советской социологии.
Открытие и освоение методологических принципов качественной социологии для социологов-эмпириков в значительной мере было связано с изменением социального заказа на эмпирические данные. В ситуации стабильного общества (которое политики предпочитают называть застойным), когда от социологов требовались эмпирические данные для обоснования управленческих решений и оперативная "обратная связь" в процессе их реализации, позитивистский гипотетико-дедуктивный подход был адекватным и достаточным. Дестабилизация социальной жизни с началом перестройки поставила перед социологами новые задачи, для решения которых понадобились дополнительные методологические подходы. К числу этих новых задач относятся, например, изучение изменений в социальной структуре, возникновение новых социальных общностей (фермеры, банкиры, предприниматели, "челноки", бездомные, безработные и т.д.); исследование ранее "закрытых" проблем; прогнозирование последствий планируемых реформ. Здесь зачастую не было априорной статистики, опыта предшествующих решений для разработки исходной гипотетической модели и формирования гипотез. Исследование объекта должно было осуществляться одновременно с его описанием, экспертной оценкой, интуитивным пониманием логики и возможных тенденций его развития. Поэтому социологи обращаются к неформализованным вариантам интервью (свободное, с путеводителем, биографическое, нарративное), опираясь при этом на качественное представительство немногочисленных групп, отражающих изучаемые процессы по принципу типичного объекта. Меняется не только стратегия сбора данных, но и стратегия их анализа и интерпретации.
Развитие маркетинговых исследований привело к широкой популярности метода группового фокусированного интервью ("фокус-группы"), который удачно дополнил традиционные методы массовых опросов потребителей.
Особенностью этого процесса было активное сотрудничество российских и зарубежных социологов, что существенно активизировало и ускоряло освоение качественной методологии. При этом эмпирическая практика не только предшествовала осмыслению теоретических оснований, но и стимулировала методологическую рефлексию. Об этом свидетельствует расширение круга публикаций, посвященных проблемам качественной социологии: ее теоретических оснований, опыту эмпирических исследований, взаимоотношений с количественной социологией (Ж.П. Альмодовар [2], М Бургос [17], В.Фукс-Хайнритц [101], П.Монсон [71]). Появляются первые публикации результатов, отражающих отечественный исследовательский опыт использования качественной методологии в исследованиях социальной мобильности [17, 94], производственных отношений в постперестроечной России [45].
Некоторые общие выводы. Методологические проблемы социологии относятся к числу глубинных внутринаучных ее характеристик, относительно менее доступных для непосредственного воздействия политической конъюнктуры и идеологической манипуляции.
История методологической рефлексии в российской социологии убедительно показывает, что каждый раз, когда состояние социальной системы возвращается к норме, допускающей существование социологии, ее возрождение начинается с ревизии методологических принципов, которая соединяет предшествующий уровень с международным и междисциплинарным методологическим дискурсом.
Методологическая рефлексия имеет в российской социологии глубокие исторические традиции, обусловленные положением общественных наук в обществе и уровнем их развития. Как теоретическая, так и эмпирическая методология формировались в постоянном взаимодействии гносеологических принципов естественнонаучного и социального познания. В различные периоды внимание научного сообщества к этим направлениям было неодинаковым, но, в конечном счете, способствовало формированию более высокого уровня профессионального самосознания.
Современная ситуация в рассматриваемой здесь области, на наш взгляд, очень точно характеризуется наблюдением выдающегося русского статистика А.А. Чупрова, относящимся к началу XX в.: "В науке, как и в жизни, действие идет впереди размышления. Человек ходит и плавает, не раздумывая о законах равновесия твердого тела в воде и воздухе. Прочный интерес к рационализации приемов научной работы устанавливается лишь на сравнительно поздних стадиях развития науки" [104, с. 14]. И сегодня методологическая рефлексия в эмпирической социологии, как когда-то в статистике, существует чаще всего в виде опыта, сопутствующего получению содержательных результатов. Этот "побочный продукт" исследовательской деятельности социолога представляется его авторам интуитивно ясным, поэтому в качестве самостоятельного предмета исследования методологические проблемы выступают довольно редко. Социологи с большим удовольствием отвечают на вопросы о том, что и почему происходит в обществе, но вопросы о том, как получают знание, на котором базируются эти ответы, какова достоверность этого знания, чаще вызывают корпоративную тревогу, чем систематические исследования в области методологии.
История науки в целом свидетельствует, что такое состояние методологии сопутствует становлению молодых наук, активно утверждающих свое положение в обществе. В истории общественных наук это особенно заметно. В российской социологии эти сюжеты еще ждут своих исследователей.
Вместе с тем история развития методологии и методов социологии свидетельствует об устойчивом обогащении и совершенствовании их эвристического потенциала. Это обстоятельство столь очевидно, что позволяет оставаться на позициях умеренного оптимизма.

Литература

1. Алчевская Х.Д. Что читать народу? СПб., 1884. Т. 1; 1889. Т. 2; 1906. Т. 3.
2. Алъмодовар Ж. П. Рассказ о жизни и индивидуальная траектория: сопоставление
масштабов анализа // Вопросы социологии. 1992. Т. 2. № 2.
3. Американская социологическая мысль. М.: МГУ, 1994.
4. Андреева Г.М. Современная буржуазная эмпирическая социология. Крит, очерк.
М.: Мысль. 1965.
5. Андреенков В. Г., Маслова О.М. Эмпирический базис социологической науки: проблемы качества// Социологические исследования. 1987, № 6.
6. Андреенков В. Г., Сотникова Т.Н. Телефонные опросы населения. (Методические рекомендации по проведению выборочных массовых опросов). М.: ИСИ АН СССР, 1985.
7. Анский С. Народ и книга. (Опыт характеристики народного читателя). М., 1913.
8. Афанасьев В. Г. Социальная информация и управление обществом. М.: Политиздат, 1975.
9. Бади Б.Ш., Малинкин А.Н. Уровни "практического сознания" и стиль жизни: проблема интерпретации ответов респондента // Социологические исследования. 1982, № 3.
10. Банк Б., Виленкин А. Рабочий читатель в библиотеке. М.- Л.: Работник просвещения, 1930.
11. Батыгин Г. С. Лекции по методологии социологических исследований. М.: Аспект Пресс, 1995.
12. Батыгин Г. С. Обоснование научного вывода в прикладной социологии. М.: Наука, 1986.
13. Батыгин Г. С., Девятко И. Ф. Миф о "качественной" социологии // Социологический журнал. 1994, № 2.
14. Белановский С.А. Методика и техника фокусированного интервью. (Учебно-методическое пособие). М.: Наука, 1993.
15. Биографический метод в социологии: история, методология, практика / Ред. колл.: В.В.Семенова, Е.Ю.Мещеркина. М.: Институт социологии РАН, 1993.
16. Болтунов А. П. Метод анкеты в педагогическом и психологическом исследовании. М., 1916.
17. Бургос М. История жизни. Рассказывание и поиск себя // Вопросы социологии. 1992. Т. 2. № 2.
18. Бутенко И.А. Анкетный опрос как общение социолога с респондентом. М.: Высшая школа, 1987.
19. Величко А.Н. , Подмарков В. Г. Социолог на предприятии. М.: Московский рабочий, 1976.
20. Верховская А.И. Письмо в редакцию и читатель. М.: МГУ, 1972.
21. Волович В. И. Надежность информации в социологическом исследовании. Киев: Наукова думка, 1974.
22. Герчиков В. И. Социальное планирование и социологическая служба в промышленности. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1984.
23. Гофман А. Б. Дюркгеймовская социологическая школа // Современная западная социология. М.: Политиздат, 1990.
24. Груишн Б.А. Мнения о мире и мир мнений: Проблемы методологии исследования общественного мнения. М.: Политиздат, 1967.
25. Давидюк Г П. Введение в прикладную социологию. Минск: Вышэйш. школа, 1975.
26. Давыдов Ю.Н. Вебер М. Современная западная социология. М.: Политиздат, 1990.
27. Девятко И. Модели объяснения и логика социологического исследования.М.: 1996. (Программа Европейского сообщества TEMPUS/TACIS "Развитие социологии в России").
28. Дильтей В. Понимающая психология // Хрестоматия по истории психологии / Под ред. П.Я.Гальперина, А.И. Ждан. М.: МГУ, 1980.
29. Докторов Б.З. Подготовка и проведение почтового опроса. Препринт научного доклада. Л.: ИСЭП АН СССР, 1986.
30. Дридзе Т.М. Текстовая деятельность в структуре социальной коммуникации. М.: Наука, 1984.
31. Дридзе Т.М. Язык и социальная психология. М.: Высшая школа, 1980.
32 Ермолаева Е.М. Проблема выбора языка анкеты в межнациональных сравнительных исследованиях // Проблемы сравнительных исследований в социологии. М., 1987.
33. Ермолаева Е.М. Язык респондента - язык анкеты // Социологические исследования. 1987, № 1.
34. Жабский М.И. Возможности, границы и техника опроса // Социол. исследования. 1984, № 3.
35. Журавлев В.Ф. Нарративное интервью в биографических исследованиях // Социология: 4М. 1993-1994, № 3-4.
36. Здравомыслов А.Г. Методология и процедура социологических исследований. М.: Мысль, 1969.
37. Ионин Л.Г. Понимающая социология: Историко-критический анализ. М.: Наука, 1978.
38. Каблуков Н.А. Статистика. (Теория и методы статистики. Основные моменты ее развития.). 3-е изд. М., 1915.
39. Как и для чего нужно изучать читателя. Л., 1926.
40. Как провести социологическое исследование: В помощь идеологическому активу/Под, ред. М.К. Горшкова и Ф.Э. Шереги. М.: Политиздат, 1985.
41. Кареев Н.И. Основы русской социологии // Социологические исследования. 1995, № 8.
42 Кауфман А.А. Теория и методы статистики. М., 1912.
43 Клюшина Н.А. Причины, вызывающие отказ от ответа // Социологические исследования. 1990, № 1.
44. Коган В.З. Из истории изучения читателей в дореволюционной России // Проблемы социологии печати: Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1969. Вып. 1. История, методология, методика.
45. Козина И.М. Особенности применения стратегии исследования случая (case study) при изучении производственных отношений на промышленном предприятии // Социология: 4М. 1995, № 5-6.
46. Коклягина Л.А. Понимание языка анкеты школьниками старших классов // Проблемы сравнительных исследований в социологии. М.: ИСИ АН СССР, 1987.
47. Комаров М.С. Введение в социологию. М., 1994.
48. Кон И. С. Кризис эволюционизма и антипозитивистские течения в социологии конца XIX-начала XX вв. // История буржуазной социологии XIX-начала XX вв. / Отв. ред. И.С. Кон. М.: Наука, 1979.
49. Коробейников B.C. Редакция и аудитория. М.: Мысль, 1983.
50. Коробкова Э. Как узнать, что думают крестьяне о наших книжках: Указания об изучении читательских интересов крестьян. М.: Крестьянская газета, 1926.
51. Кравченко А.И. Введение в социологию. М.: На Воробьевых, 1994; Новая школа, 1995.
52. Куприян А.П. Методологические проблемы социального эксперимента. М.: Наука, 1971.
53. Кэмпбелл Д. Модели экспериментов социальной психологии и прикладных исследований / Пер. с англ. сост. и общ. ред. М.И. Бобневой. М.: Прогресс, 1980.
54. Лекции по методике конкретных социальных исследований / Под ред. Г.М.Андреевой. М.: МГУ, 1972.
55. Маслова О.М. А по какому вопросу ты плачешь?// Литературное обозрение. 1990, № 5.
56. Маслова О.М. ВЦИОМ: хроника общественного мнения периода экономических реформ. (Читательские заметки о новом журнале в контексте социологической периодики.) // Социологические исследования. 1995, № 2.
57. Маслова О.М. Качественная и количественная социология: методология и методы (по материалам круглого стола) // Социология: 4М. 1995, № 5-6.
58. Маслова О.М. Познавательные возможности открытых и закрытых вопросов // Социологические исследования. 1984, № 2.
59. Математические методы в социальных науках / Под ред. П.Лазарсфельда и Н.Генри. Пер. с англ. под. ред. Г.В.Осипова. М.: Прогресс, 1973.
60. Методика и техника статистической обработки первичной социологической информации / Под ред. Г.В. Осипова, Ю.П. Коваленко. М.: Наука, 1968.
61. Методологические и методические основы социологического исследования. Ашхабад: Ылым, 1986.
62. Методологические и методические проблемы контент-анализа: Тезисы докладов. / Отв. ред. А.Г. Здравомыслов. М., Л., 1973. Вып. 1, 2.
63. Методологические проблемы исследования быта // Социальные исследования. М.: Наука, 1971. Вып. 7.
64. Методология и методика системного изучения советской деревни / Отв. ред. Т.И. Заславская и Р.В. Рывкина. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1980.
65 Методы изучения аудитории английского радио и телевидения / Под общ. ред. Ф.М. Бурлацкого. Отв. ред. В.В. Колбановский. Науч. ред. Б.М. Фирсов // Информационный бюллетень ССА. № 41. Серия: Переводы. Рефераты. М., 1969.
66. Методы сбора информации в социологических исследованиях. Социологический опрос./ Отв. Ред. В.Г. Андреенков, О.М. Маслова. М.: Наука. 1990. Кн. 1.
67. Минц Л.Е. Как живет безработный / Предисл. С.Г. Струмилина. М.: Вопросы труда, 1927.
68. Минц Р. Научная постановка изучения читателя // Книгоноша. 1924, № 42.
69. Михайлов С. Эмпирическое социологическое исследование / Пер. с болгар. М.: Прогресс, 1975.
70. Монина М.Л. Критический очерк методов и техники социологических исследований за рубежом // Информационный бюллетень № 1. Серия: Материалы, сообщения. М., 1967. (Научи, совет АН СССР по проблемам конкретных социологических исследований. Советская социологическая ассоциация. Отдел конкретных социол. исследований Института философии СССР).
71. Монсон П. Лодка на аллеях парка. М.: Весь мир, 1995.
72. Некрасов Т.А. Философия и логика науки о массовых проявлениях человеческой деятельности: Пересмотр оснований социальной физики Кетле. М., 1902.
73. Николаев А. Хлеба и света. Материальный и духовный бюджет трудовой интеллигенции у нас и за границей. По данным анкеты // Вестник знаний. СПб., 1913, № 6.
74. Новые направления в социологической теории / Под ред Г.В.Осипова. Пер. с англ. Л.Г. Ионина. М.: Прогресс, 1978.
75. Осипова Е.В. Дюркгейм Э. // Современная западная социология / Сост. Ю.Н. Давыдов. М.: Политиздат, 1990.
76. Осипова Е.В. Социология Георга Зиммеля // История буржуазной социологии ХIХ-начала XX века. М.: Наука, 1979.
77. Основы марксистско-ленинской социологии / Пер. с нем. Под общ. ред. Г.В. Осипова. М.: Прогресс, 1980.
78. Очерки по истории теоретической социологии XIX- начала XX вв.: Пособие для студентов гуманитарных вузов. М.: Наука, 1994.
79. Погосян Г.Л. Метод интервью и достоверность социологической информации. Ереван, 1985.
80. Погост Г.А. Форма вопроса и целевая установка исследователя // Социологические исследования. 1983, № 3.
81. Проблемы социологии печати / Под ред. В.Э.Шляпентоха. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1969. Вып. 1, 2.
82. Процесс социального исследования: Вопросы методологии, методики и организации марксистско-ленинских социологических исследований / Пер. с нем. М: Прогресс, 1975. 83.
83. Пэнто Р., Гравитц М. Методы социальных наук / Пер. с франц. М.: Прогресс, 1972.
84. Рабочая книга социолога / Под ред. Г.В. Осипова. М.: Наука, 1976. 2-е изд. М.: Наука, 1983.
85. Рубакин Н.А. Этюды о русской читающей публике. СПб., 1895.
86. Рукавишников В. О. Использование свободного времени городскими подростками // Социологические исследования. 1980, № 3.
87. Рукавишников В. О., Паниотто В. И., Чурилов Н.Н. Опросы населения (методический опыт). М.: Финансы и статистика, 1984.
88. Ряжских И.А. Опыт использования включенного наблюдения для изучения жизни производственного коллектива// Социологические исследования. 1975, №3.
89. Смелзер Н. Социология / Пер. с англ. М.: Феникс, 1994.
90. Смушкова М.А. Первые итоги изучения читателя. М.- Л.: Гос. изд., 1926.
91. Сорокин П.А. Человек, цивилизация, общество. М.: Политиздат, 1992.
92. Сорокин П. Дальняя дорога. Автобиография. М.: TEPPA-TERRA, 1992.
93. Струмилин С. Г. Избранные произведения. М.: Наука, 1964. Т. 3.
94. Судьбы людей: Россия XX век. Биографии семей как объект социологического исследования / Отв. ред. В. Семенова, Е. Фотеева. М., 1996.
95. Тахтарев К.М. Социология, ее краткая история, научное значение, основные задачи, система и методы. Пг.: Издательское Товарищество Кооперативных Союзов "Кооперация", 1917. Приложение: Указатель литературы по главнейшим вопросам социологии. (Труды Петроградск. Кооп. Ин-та, учрежден. Обвом Оптовых закупок для Потреб. Об-в.)
96. Токаровский Г. С. Письма трудящихся как источник социальной информации / Социологические проблемы общественного мнения и деятельность средств массовой информации. М.: ИСИ АН СССР, 1979.
97. Федоров И. В. Причины пропуска ответов при анкетном опросе // Социологические исследования. 1982, № 2.
98. Фомичева И.Д. Методика конкретных социологических исследований и печать. М.: МГУ, 1980.
99. Фридьева Н., Валика Д. Изучение читателя: Опыт методики / Под ред. М.А.Смушковой. М.-Л., 1926
100. Фролов С. С. Социология. М.: Наука, 1994.
101. Фукс-Хайнритц В. Биографический метод // Биографический метод в социологии: История, методология, практика / Ред. колл. В.В.Семенова, Е.Ю.Ме-щеркина. М.: ИС РАН, 1994.
102. Хлебцевич Е.И. Массовый читатель и работа с книгой. М.: Учпедгиз, 1936.
103. Человек и его работа: Социологическое исследование / Под ред. А.Г.Здраво-мыслова, В.П.Рожина, В.А.Ядова. М.: Мысль, 1967.
104. Чупров А.А. Очерки по теории статистики. Спб., 1910.
105. Шафир Я.М. Изучение читателя // Журналист. 1924, № 13.
106. Шафир Я.М. Газета и деревня. М.: Красная новь, 1924.
107. Шафир Я.М. Очерки психологии читателя. М.-Л., 1927.
108. Шафир Я.М. Рабочая газета и ее читатель. М., 1926.
109. Шляпентох В.Э. Проблемы достоверности статистической информации в социологических исследованиях. М.: Статистика, 1973.
110. Шубкин В.Н. Пределы // Новый мир. 1978, № 2.
111. Шуман Г., Прессер С. Открытый и закрытый вопрос // Социологические исследования. 1982, № 3.
112. Щепаньский Я. Элементарные понятия социологии. М.: Прогресс, 1969.
113. Ядов В.А. Социологическое исследование: методология, программа, методы. Тарту: ТГУ, 1968; М.: Наука, 1972; 2-е изд., переработ, и дополн, М.: Наука, 1987; изд. переработ, и дополн., Самара: Самарский университет, 1995.
114. Ядов В.А. Стратегии и методы качественного анализа данных // Социология: 4М. 1991, № 1.
115. Яковенко Ю.И., Паниотто В.И. Почтовый опрос в социологическом исследовании. Киев: Наукова думка, 1988.
116. Якубович В. Б., Качественные методы или качество результатов? // Социология: 4М. 1995, № 5-6.
117. Converse J. Survey Research in the United States. Roots and Emergence 1890-1960. University of California Press, Berkley, Los Angeles, London, 1986.

Литература к § 6

1. Айвазян C.A. и др. Классификация многомерных наблюдений. М.: Статистика, 1974.
2. Айвазян С.А. и др. Прикладная статистика. М.: Финансы и статистика, 1983, 1985, 1989. Ч. 1,2, 3.
3. Алгоритмы анализа данных социально-экономических исследований / Под. ред. Б.Г. Маркаряна. Новосибирск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1982.
4. Анализ нечисловой информации в социологических исследованиях / Отв. ред. В.Г. Андреенков и др. М.: Наука, 1985.
5. Анализ нечисловых данных в системных исследованиях. М.: ВНИИСИ, 1982. Вып. 10.
6. Анализ социологической информации с применением ЭВМ. / Отв. ред. В.И.Молчанов, Н.И.Михайлова. М.: ИСИ АН СССР, 1973, 1976. Ч. 1, 2.
7. Аргунова К.Д. Качественный регрессионный анализ в социологии: Методическое пособие. М.: ИСАИ СССР, 1990.
8. Бестужев-Лада И.В., Варыгин В.Н., Малахов В.А. Моделирование в социологических исследованиях. М.: Наука, 1978.
9. Будилова Е.В., Гордон Л.А., Терехин А. Т. Электораты ведущих партий и движений на выборах 1995 г. (Многомерно-статистический анализ) // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. 1996. № 2.
10. Витяев Е.Е. Обнаружение закономерностей, выраженных универсальными формулами // Эмпимрическое предсказание и распознавание образов. Вычислительные системы. Новосибирск, 1979.
11. Гаврилец Ю.Н. Целевые функции социально-экономического планирования. М.: Экономика, 1983.
12. Гаврилец Ю.Н., Ефимов Б.А. Изменение предпочтений индивидов в социальной среде // Экономика и математические методы. 1997, № 5.
13. Гарипов Я.З., Аргунова К.Д. Анализ факторов распространения двуязычия в СССР// Социологические исследования. 1980, № 3.
14. Гарипов Я.З., Рысков КН. Опыт построения типологии нациально-административных территорий с помощью машинной классификации // Социологические исследования. 1979, № 3.
15. Гордон Л., ТерехинА., Сиверцев М. Выделение социально-демографических типов методом кластер-анализа и определение их связи с типами поведения // Рабочий класс, производственные коллективы, научно-техническая революция. М.: ИМРД АН СССР, 1971.
16. Давыдов А.А. Модульный анализ и конструирование социума. М.: ИС РАН, 1994.
17. Докторов Б.З. О надежности измерения в социологическом исследовании. Л.: Наука, 1979.
18. Докторов Б.З. Повышение возврата анкет при почтовом опросе // Социологические исследования. 1981, № 3.
19. Елисеева И.И., Рукавишников В. О. Группировка, корреляция, распознавание образов. М.: Статистика, 1977.
20. Елисеева И.И., Рукавишников В.О. Логика прикладного статистического анализа. М.: Финансы и статистика, 1982.
21. Загоруйко И.Г. Методы распознавания и их применение. М.: Советское радио, 1972.
22. Загоруйко И.Г., Самохвалов К.Ф., Свириденко Д.И. Логика эмпирических исследований. Новосибирск: Наука, 1978.
23. Заславская Т.Н., Мучник И.Б. Лингвистический метод классификации многомерных социальных объектов // Методологические вопросы изучения социальных процессов / Под. ред. А.Г. Аганбегяна, Т.И.Заславской. Новосибирск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1974.
24. Заславская Т.Н., Мучник И.Б. Об одном методе классификации объектов в социологии//Социологические исследования. 1974, № 1.
25. Измерение и моделирование в социологии / Отв. ред. Ю.П. Воронов. Новосибирск: Наука, 1969.
26. Интерпретация и анализ данных в социологических исследованиях / Отв. ред. В.Г. Андреенков, Ю.Н. Толстова. М.: Наука, 1987.
27. Исследования по вероятностно-статистическому моделированию реальных систем / Научи, ред. С.А. Айвазян. М.: ЦЭМИ АН СССР, 1977.
28. Кочанов Ю.Л. Территории в семантическом пространстве эмоциональных оценок// Российский монитор: Архив современной политики. 1992. Вып. 1.
29. Клигер С.А., Косолапое М.С., Толстова Ю.Н. Шкалирование при сборе и анализе социологической информации. М.: Наука, 1988.
30. Ковалевский А. Г. Основы теории выборочного метода. Саратов, 1924. (См. также: Вестник статистики. 1925, № 1-3.)
31. Количественные методы в социальных исследованиях. Информ. бюлл. ИКСИ АН СССР и ССА. М.: ИКСИ АН СССР, 1968, № 8.
32. Количественные методы в социологии / Ред. колл. АТ. Аганбегян, Г.В.Осипов, В.Н. Шубкин. М.: Наука, 1966.
33. Комплексное применение математических методов в социологических исследованиях / Отв. ред. В.Г. Андреенков, Г.Г. Татарова, Ю.Н. Толстова. М.: ИСИ АН СССР, 1983.
34. Комплексный подход к анализу данных в социологии / Отв. ред. В.Г.Андреенков, Ю.Н. Толстова. М.: ИСАИ СССР, 1989.
35. Косолапов М. С. Классификация методов пространственного представления структуры исходных данных // Социологические исследования. 1976, № 2.
36. Косолапов М.С. Типология шкал как основа адекватной интерпретации исходных данных // Сравнительный анализ и качество эмпирических социологических данных / Отв. ред. В.Г. Андреенков, М.С. Косолапов. М.: ИСАН СССР, 1984.
37. Крылов В.Ю. Геометрическое представление данных в психологических исследованиях. М.: Наука, 1990.
38. Лакутин О.В. Сопоставление коэффициентов связи в свете теории оцифровок // Социологические исследования. 1986, № 4.
39. Лбов Г. С. Методы обработки разнотипных экспериментальных данных. Новосибирск: Наука, 1981.
40. Логвиненко А.Д. Измерения в психологии: математические основы. М.: Изд-во МГУ, 1993.
41. Максименко В. С., Паниотто В.И. Зачем социологу математика. Киев: Радянська школа, 1988.
42. Мартынова Н.В. О многомерном измерении в социологии // Философские науки. 1970,№ 5.
43. Маслов П.П. Статистика в социологии. М.: Статистика, 1971.
44. Математика в социологии: моделирование и обработка информации / Пер. с англ. Л.Г. Черного. Ред. А.Г. Аганбегян, Ф.М.Бородкин. М.: Мир, 1977.
45. Математика и социология / Научи, ред. Ф.М. Бородкин. Новосибирск: ИЭ и ОПП СО АН СССР, 1972.
46. Математико-статистические методы анализа данных в социологических исследованиях / Отв. ред. Т.В. Рябушкин. М.: ИСИ АН СССР, 1980.
47. Математические методы анализа и интерпретация социологических данных / Отв. ред. В.Г. Андреенков, Ю.Н. Толстова. М.: Наука, 1989.
48. Математические методы в социологии / Науч. ред. Ф.М. Бородкин. Новосибирск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1974.
49. Математические методы в социологических исследованиях / Отв. ред. В.Г. Андреенков, Ю.Н.Толстова. М.: ИСИ АН СССР, 1984.
50. Математические методы в социологическом исследовании /Отв. ред. Т.В. Рябушкин. М.: Наука, 1981.
51. Математические методы и модели в социологии / Отв. ред. В.Н. Варыгин. М.: ИСИ АН СССР, 1977.
52. Математические методы и модели в социологии. / Отв. ред. В.Г. Андреенков, Ю.Н. Толстова. М.: ИСАН СССР, 1991. Вып. 1, 2.
53. Математическое моделирование в социологии: Методы и задачи / Отв. ред. Ф.М. Бородкин, Б.Г. Миркин. Новосибирск: Наука, 1977.
54. Математическое моделирование и применение вычислительной техники в социологических исследованиях / Отв. ред. Т.В. Рябушкин. М.: ИСИ АН СССР, 1980.
55. Методика и техника статистической обработки первичной социологической информации / Авт.: Ю.П. Коваленко и др. М.: Наука, 1968.
56. Методологические проблемы использования математических методов в социологии / Отв. ред. Т.В.Рябушкин. М.: ИСИ АН СССР, 1980.
57. Методы моделирования и обработка информации / Отв. ред. К.А. Багриновский, Е.Л. Берлянд. Новосибирск: Наука, 1976.
58. Методы современной математики и логики в социологических исследованиях / Отв. ред. Э.П. Андреев. М.: ИСИ АН СССР, 1977.
59. Методы социологических исследований: 3-я Всес. конф. / Отв. ред. Ю.Н. Толстова. М.: ИСАИ СССР, 1989. Вып. I-V.
60. Миркин Б.Г. Анализ качественных признаков и структур. М.: Статистика, 1980.
61. Миркин Б.Г. Группировки в социально-экономических исследованиях: Методы построения и анализа. М.: Финансы и статистика, 1985.
62 Многомерный анализ социологических данных: Методические рекомендации, алгоритмы, описание программ / Отв. ред. В.Г.Андреенков, Ю.Н.Толстова. М.: ИСИАН СССР, 1981.
63. Многомерный статистический анализ в социально-экономических исследованиях / Науч. ред. С.А.Айвазян, А.А.Френкель. М.: Наука, 1974.
64 Модели агрегирования социально-экономической информации / Науч. ред. Б.Г.Миркин. Новосибирск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1978.
65 Модели анализа данных и принятия решений / Под ред. Б.Г.Миркина. Новоси бирск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1980,
66. Модели и методы исследования социально-экономических процессов / Отв. ред. Ю.Н. Гаврилец, В.М. Петров. М.: ЦЭМИ, 1975.
67 Модели социально-экономических процессов и социальное планирование / Науч. ред. Ю.Н.Гаврилец. М.: Наука, 1979.
68 Моделирование социально-экономических процессов: Обзорная информация. Серия: Методология статистики. М.: Госкомстат, 1989.
69. Моделирование социально-экономических процессов: качественные гипотезы и имитационный подход / Науч. ред. Г.А.Волчек. и др. М.: ЦЭМИ АН СССР, 1976.
70 Моделирование социальных интересов / Отв. ред. Ю.Н. Гаврилец. М.: ЦЭМИ АН СССР, 1990.
71. Моделирование социальных процессов: Учебное пособие / Н.П. Тихомиров, В.Я. Райцин, Ю.Н. Гаврилец, Ю.Д. Спиридонов М.: РЭА им. Г.В. Плеханова, 1993.
72. Моделирование социальных процессов / Отв. ред. Э.П Андреев, Ю.Н. Гаврилец. М.: Наука, 1970.
73. Моделирование социальных факторов в экономико-математических исследованиях / Отв ред. Ю.Н. Гаврилец, Б.Г.Миркин. М.: ЦЭМИ АН СССР, 1985.
74. Мучник И.Б., Новиков С.Г., Петренко Е.С. Метод структурной классификации в задаче построения типологии городов по социально-демографическим характеристикам населения// Социологические исследования. 1975, № 2.
75 Опыт применения ЭВМ в социологических исследованиях / Отв. ред. В.И. Молчанов. М.: ИСИ АН СССР, 1977.
76. Орлов А.И. Устойчивость в социально-экономических моделях. М.: Наука, 1979.
77. Орлов А.И. Статистика объектов нечисловой природы: Обзор // Заводская лаборатория. 1990, № 3.
78. Остов Г.В., Андреев Э.П. Методы измерения в социологии. М.: Наука, 1977.
79 Паниотто В. И. Качество социологической информации (методы оценки и процедуры обеспечения). Киев: Наукова думка, 1986.
80 Паниотто В.И., Максименко В. С. Количественные методы в социологических исследованиях. Киев: Наукова думка. 1982.
81. Паповян С.С. Математические методы в социальной психологии. М.: Наука, 1983.
82 Перекрест В. Т. Нелинейный типологический анализ социально-экономической информации. Л.: Наука, 1983.
83. Плотинский Ю.М. Математическое моделирование динамики социальных процессов: Учебное пособие. М.: Изд-во МГУ, 1992.
84. Проверить алгеброй гармонию (размышления о месте математики в социологии)//Социологические исследования. 1989, № 6.
85. Применение математических методов и ЭВМ в социологических исследованиях / Отв. ред. В.Г.Андреенков, Ю.Н.Толстова. М.: ИСИ АН СССР, 1982.
86. Применение факторного и классификационного анализа для типологизации социальных явлений / Науч. ред. Т.И.Заславская, Б.Г.Миркин. Новосибирск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1976.
87. Проектирование и организация выборочного социологического исследования / Отв. ред. Е.С.Петренко. М.: ИСИ АН СССР, 1977.
88. Распознавание образов в социальных исследованиях / Отв. ред. Т.И. Заславская, Н.Г. Загоруйко. Новосибирск: Наука, 1968.
89. Ростовцев П. С., Костин В. С. Автоматизация типологического группирования. Новосибирск: ИЭ и ОПП СО РАН, 1995.
90. Ростовцев П.С., Смирнова Н.Ю., Корнюхин Ю.Г., Костин B.C. Анализ таблиц сопряженности неальтернативных признаков. Новосибирск: ИЭ и ОПП СО РАН, 1995.
91. Саганенко Г.И. Социологическая информация: статистическая оценка надежности исходных данных социологического исследования. Л.: Наука, 1979.
92. Саганенко Г.И. Надежность результатов социологического исследования. Л.: Наука, 1983.
93. Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности / Отв. ред. В.А. Ядов. Л.: Наука, 1979.
94. Сатаров Г.Л. Математика в социологии: стереотипы, предрассудки, заблуждения // Социологические исследования. 1986, № 3.
95. Сатаров Г.А. Структура политических диспозиций россиян: от политики к экономике // Российский монитор: Архив современной политики. 1992. Вып. 1.
96. Социология и математика. Международный сборник / Ред. колл.: А.Г. Аганбегян и др. Новосибирск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1970.
97. Статистические методы анализа информации в социологических исследованиях / Отв. ред. Г.В.Осипов. М.: Наука, 1979.
98. Статистические методы анализа экспертных оценок / Науч. ред. Ю.Н. Тюрин, А.А. Френкель. М.: Наука, 1977.
99. Статистические методы в общественных науках / Отв. ред. А.И. Ракитов. М.: ИНИОН, 1982.
100. Таганов И.Н., Шкаратан О.И. Исследование социальных структур методом энтропийного анализа // Вопросы философии. 1969, № 5.
101. Татарова Г.Г. Типологический анализ времяпрепровождения рабочих промышленности // Труд, быт и отдых трудящихся: динамика показателей времени, 1980-1990-е годы. М.: ИСАИ СССР, 1990.
102. Татарова Г.Г. Типологический анализ в социологии. М.: Наука, 1993.
103. Терехина А.Ю. Анализ данных методами многомерного шкалирования. М. Наука, 1986.
104. Типология и классификация в социологических исследованиях / Отв. ред. В.Г. Андреенков, Ю.Н. Толстова. М.: Наука, 1982.
105. Типология несоциалистических стран: Опыт многомерно-статистического анализа. М.: Наука, 1976.
106. Типология потребления / Отв. ред. С.А.Айвазян, Н.М. Римашевская. М.: Наука, 1978.
107. Толстова Ю.Н. Логика математического анализа социологических данных. М.: Наука, 1991.
108. Толстова Ю.Н. Обобщенный подход к определению понятия социологического измерения // Методология и методы социологических исследований / Науч. ред. О.М.Маслова. М.: ИС РосАН, 1996.
109. Трофимов В.А. Экспериментальное обоснование методов качественного факторного анализа // Методы анализа многомерной экономической информации / Отв. ред. Б.Г. Миркин. Новосибирск: Наука, 1981.
ПО. Тюрин Ю.Н., Литвак Б.Г., Орлов А.И., Сатаров Г.А., Шмерлинг Д.С. Анализ нечисловой информации. М.: Научный совет по комплексной проблеме "Кибернетика", 1981.
111. Хованов Н.В. Математические основы теории шкал измерения качества. Л.: Изд-во ЛГУ, 1982
112 Цыба В. Т. Математико-статистические основы социологических исследований. М.: Финансы и статистика, 1981.
113 Чесноков С.В. Детерминационный анализ социально-экономических данных. М / Наука, 1982.
114. Чесноков С.В. Основы гуманитарных измерений. М.: Наука, 1986.
115. Чупров А.А. Очерки по теории статистики. СПб., 1910.
116 Шведовский В.А. Детерминизм и статичность в динамических моделях // Социологические исследования. 1985, № 1.
117. Шляпентох В.Э. Проблемы репрезентативности социологической информации. М Статистика, 1976.
118. Экспертные методы в системных исследованиях. М.: ВНИИСИ, 1979.
119 Andreenkov V. G., Tolstova Ju. Brief Overview of Soviet literature on Mathematical Methods of Sociology (1973-1983) // BMS (Bulletin de Methodology Sociologique). Juillet. 1985, №7.

Раздел второй. Проблемы социальной дифференциации
Глава 4. Социальная структура и стратификация (З.Голенкова, Е.Игитханян)
§ 1. Вводные замечания

Исследования социальной структуры и стратификации в российской дореволюционной, советской и постсоветской социологии примечательны в нескольких отношениях.
В дореволюционной России (т.е. до 1917 г.) уже с конца 60-х гг. прошлого столетия проблематика классов и сословий, можно сказать, составляла ядро социально-философского и социологического мышления. Если немецкую социологию тех лет отличает рационализм в анализе социальных изменений, общественного развития (Вебер, Теннис), французскую - особое внимание к стабилизирующим и скрепляющим общественный организм функциям культуры (Дюркгейм и его школа), английскую - интерес к социально-историческому анализу (Тойнби), то в русской социологической традиции акцент переносится на проблематику социального расслоения. Возможно, это как-то связано с социокультурной доминантой общинной "справедливости", извечными проблемами "кто виноват?" и "что делать?", каковые приводили к поискам причин противоборства социальных интересов. Несомненно, что сильнейшее влияние оказывали социал-демократы, марксисты, поскольку в теории Маркса именно классовая борьба есть движущая сила истории. В полемике с марксистами формировались и другие направления, опять же центрирующие внимание на "рабочей проблеме" или проблемах распада сельской общины в годы столыпинских реформ. Не случайно Питирим Сорокин вошел в классику мировой социологии в том числе и благодаря своему фундаментальному труду о социальной стратификации и социальной мобильности.
В первые годы советской власти проблематика социальной структуры становится полем острой идеологической полемики и позже влечет репрессии под лозунгом "обострения классовой борьбы в ходе строительства социализма". Понятно, что объективные исследования социального расслоения становятся практически невозможными, да и вообще социология объявляется "буржуазной наукой".
В период "хрущевской оттепели" 50-60-х гг. возрождение социологических исследований именно в рассматриваемой области остается под наиболее жестким идеологическим контролем, так как формула социальной структуры - два класса (рабочие и крестьяне) плюс прослойка интеллигенции - абсолютна и сменялась лишь очередными партийными установками о "сближении классов", "становлении социальной однородности" социалистического общества.
Чтобы продвигаться в познании действительной структуры общества, состава социальных слоев и групп, советским социологам требовались не только знания (доступ к западной литературе был весьма ограничен), но и мужество, возможно в большей мере, чем, например, исследователям семьи или бюджетов времени. Между тем (и мы намерены это доказать), несмотря на идеологические шоры и прямое давление партийных установок, начиная с 60-х гг. исследователи социальной структуры мало-помалу расшатывали официальные каноны просто потому, что данные эмпирических обследований противоречили им. В свойственной тому времени манере маскировки реальности, изобретая идеологически приемлемые словосочетания, исследователи социальной структуры приближались к научным стандартам мировой социологии и в понятийном аппарате. Например, социальная мобильность обозначалась как социальные перемещения, межклассовые образования именовались самым разным образом и, прежде всего, в терминах вроде "различия по характеру и содержанию труда", "рабочие-интеллигенты", "рабочие-крестьяне" и т.д., хотя проблемы номенклатуры, бюрократии, элит оставались темами-табу.
Гласность периода перестройки открыла широкую дорогу для объективного, неидеологизированного изучения социальной стратификации, и начавшиеся позже рыночные реформы выдвинули столько проблем и в таком специфическом российском контексте, что ни одна из классических теорий не дает удовлетворительного их объяснения.

§ 2. Несколько слов о социально-структурной проблематике в российской социологии конца прошлого- начала нашего века

Уже с конца 60-х гг. XIX в. в России появляются работы о роли "производительных классов" в экономической жизни России, источниках их пополнения, внутриклассовых различиях, бытовых особенностях жизни (В. Берви-Флеровский, А. Исаев, О. Шашков, Е. Дементьев и др.).
Одним из первых было исследование В. Берви-Флеровского "Положение рабочего класса в России" [9], которое, по словам К. Маркса, "хотя совершенно не удовлетворяло с точки зрения чисто теоретической", было все же самым значительным среди всех других, появившихся после работы Ф. Энгельса "Положение рабочего класса в Англии" [150]. Автор этой книги подробно описывал факты бедственного положения русских рабочих, и источник зла видел в капиталистической организации производства.
К концу XIX в. появляются исследования, построенные на более широкой сравнительной основе: например, исследование Е. Дементьева "Фабрика", в котором автор анализирует деятельность 109 фабрик Московской губернии [27].
С 1882 г. до конца века главным поставщиком информации становятся отчеты фабричной инспекции, введенной в России по образцу европейских стран. И хотя они составлялись нерегулярно, имели описательный характер и быстро устаревали, не поспевая за динамическими процессами развития, ряд отчетов (Я. Михайловского, И. Пескова, В. Святловского и др.) были с научной точки зрения содержательны и представляли фактический материал для аналитического осмысления [97], т.е., другими словами, то, что раньше делалось земской статистикой, теперь перекочевало в города. Многие редакции журналов, научные общества, частные лица начинают проводить эмпирические исследования, среди которых были достаточно глубокие, отличавшиеся стройностью изложения и вполне представительными данными, сохранившими научную ценность не только для историка, но и для социолога наших дней [23].
В изучении социальной структуры общества акцент делался на определении общих понятий - социальное взаимодействие, социальные связи. В начале XX в. поиск концентрируется вокруг таких проблем, как "рабочий вне производства", "рабочий на производстве", "особенности рабочего класса в России", что обусловлено ростом численности российского рабочего класса, а также тем, что "рабочая проблематика" в этот период была в центре внимания социологии практически во всех странах мира, но в первую очередь - в странах Юго-Восточной и Восточной Европы: в этом регионе капитализм развивается значительно позже, чем в Западной Европе. Исследовательская ситуация изменяется, возрастают масштаб и уровень разработок. Разные социальные круги российского общества по-своему были заинтересованы в знании фактов из жизни рабочих [53, 65, 67, 68, 130, 132, 139, 143, 145]. Новым в литературе XX в. было и появление работ, методологически обобщающих способы сбора данных, уточняющих их эффективность, границы взаимозависимости. На международных социологических конгрессах (Париж - 1903 г., Лондон - 1906 г.) с докладами об историческом развитии классов и сословий выступили русские социологи М. Ковалевский, Е. де Роберти, И. Лучицкий.
Однако на качестве исследований сказывалось отсутствие организующего и координирующего исследовательские усилия специального учреждения, обобщающего результаты, унифицирующего методики и техники исследований. Была предпринята безуспешная попытка возложить эти обязанности на "Научное общество имени А.А. Чупрова по изучению общественных наук" (1912 г.), ибо многие материалы по рабочему классу в России были просто собраны в "социальном музее" при Московском университете. Последующая попытка имела место уже после революции и была связана с деятельностью "Социологического Института" (1919-1920 гг.) во главе с П. Сорокиным, который собирал эмпирический материал по социальной перегруппировке населения Петрограда и изменениям в уровне жизни разных слоев за годы войны и революции. Главное внимание уделялось не общей картине социальной структуры, а ее составляющим. Сказывалось и нарастающее влияние марксизма. Книга Ф. Энгельса "Положение рабочего класса в Англии" стала образцом для многих исследователей начала XX в. Исключением в этом плане был В.М. Хвостов: он попытался дать общее толкование социальной структуры как совокупности разных форм человеческой деятельности. Сочетание общественных течений, союзов и организаций, по Хвостову, создает конкретную социальную структуру общества, каждый элемент которого обладает своими особенностями. "Группы" чаще склонны к солидарности и кооперации, тогда как "классы" - к конкуренции и борьбе. Чем более подвижна общественная жизнь, чем свободнее люди могут комбинировать "общественные круги", тем демократичнее общественная структура и напряженнее духовное общение, а последнее составляет суть социальной реальности, выступающей в двух видах: стихийно-подсознательном (паника, массовые психозы, мода, войны, национальный характер) и рациональном (реформы, идеалы, научные и политические программы) [141].
Определенный интерес представляет модель социально-экономической структуры общества, предложенная А.И. Строниным. Это пирамида, состоящая из трех слоев: верхнего, нижнего и среднего; каждый слой он анализирует в двух разрезах - социально-профессиональном и интеллектуальном. Кроме того, автор вычленяет и горизонтальный срез социальной структуры, под которым понимает территориальные общности. Это была одна из первых в русской социологии попыток анализа многомерной стратификационной модели общества, хотя ее обоснование и в теоретическом, и в эмпирическом плане было недостаточным [128].
В отечественной дореволюционной социологии сосуществовали различные подходы к трактовке теории классов; наиболее заметную роль играли марксистский, "распределительный", "организационный" и "производственный" подходы. Марксисты, как известно, исходили из принципа разделения общества на эксплуататорские (капиталисты, помещики) и эксплуатируемые классы (рабочие и крестьяне), выделяя в качестве главного фактора социальной дифференциации собственность на средства производства. Социальная структура общества представлялась ими как отношение между экономическими классами.
Для марксистов анализ классовой структуры пореформенной России был необходим, прежде всего, для определения перспектив развития оформляющихся классов, главным образом рабочего. Теоретический анализ этих проблем был предпринят в книге В.И. Ленина "Развитие капитализма в России", написанной им в конце XIX в. На основе огромного фактического материала (данных земско-статистических подворных переписей) Ленин показал, что в социально-классовых отношениях России происходят существенные изменения: прежнее крестьянство не просто разрушается - возникают совершенно новые социальные группы в сельском населении, которые характеризуются различной системой хозяйствования, образом жизни, культурным и образовательным уровнем и т.д. Аналогичные процессы происходят и в промышленности: формируется новая социально-профессиональная структура населения России, четко прослеживаются регионально-территориальные особенности этих процессов [52]. Эта работа Ленина сохраняет свою научную ценность в качестве серьезного, кропотливого исследования социальных процессов, рассматриваемых в рамках ясно изложенной теоретико-социологической концепции.
Позже В.И. Лениным было дано наиболее полное в марксистской социологии определение классов: "Большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы - это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства" [51]. Классовая дифференциация возникает в сфере производства на основе общественного разделения труда и частной собственности на средства производства. Кроме того, ленинское определение класса содержит в себе, наряду с общественно-экономическими характеристиками, и ряд признаков, относящихся к общественно-политическим аспектам, а именно: классы формируют сознание о своей исторической роли и свою идеологию (от "класса - в себе" до "класса - для себя"); политически организованы; занимают различное положение в общественной системе распределения социальной и политической власти, что неизбежно ведет к классовой борьбе.
В "распределительной" теории (М. Туган-Барановский, В. Чернов, П. Струве и др.) класс понимался как социальная группа, члены которой находятся в одинаковом социальном положении (статус) по отношению к процессу общественного присвоения прибавочного продукта, произведенного ею или другими группами, в результате чего имеют общие экономические и политические интересы. Классообразующим признаком выступает доход, его виды и размер.
"Организационная" теория (А. Богданов, В. Шулятиков и др.) на первое место среди классообразующих признаков выдвигала возможности класса участвовать в организации общественной жизни как системы. Руководители, организаторы жизни - это "командующие классы", а потребители, исполнители их воли - другие классы.
"Производственная" теория (С. Солнцев и др.) трактовала классы как категории хозяйственного строя, как группы лиц, объединяемых одинаковым положением в системе общественного производства, общими источниками дохода, общностью интересов.
В полемике с ними складывалась "стратификационная" теория П.Сорокина, который предложил наиболее подробную классификацию социальных групп на основе некоторых теоретико-методологических принципов. Он определял класс как "кумулятивную" группу, сочетающую три элементарных группировки: профессиональную, имущественную, правовую. Класс не монолитен, а стратифицирован. Изучению проблем "социального пространства", т.е. пространства внутригрупповых и межгрупповых отношений, Сорокин посвятил второй том "Системы социологии". Общество расслаивается "подобно куску слюды. Частицы слюды не одинаково прочно связаны: по линии расслоения они легко разделяются, в пределах слоя они крепче сцеплены взаимно" [101]. Попытки установить основные линии дифференциации по одному из признаков социального слоя являются, по Сорокину, упрощенными. Будучи в Америке и приступая к созданию своей теории "социальной стратификации и мобильности", П. Сорокин опирался на российский и европейский опыт эмпирических исследований этих проблем.
В основе эмпирической базы данных о рабочем классе России лежали статистические методы (сплошные и выборочные обследования). Такие статистики с мировым именем, как А. Чупров и А. Кауфман, полагали, что "трудовая статистика" характеризуется разрозненностью и многообразием исследовательских программ, идущих вразрез с общими методологическими требованиями: сравнимостью полученных данных и их преемственностью. Многие статистики считали свою науку "самой точной и основной наукой об обществе", упрекая социологию в неразработанности ее теоретико-методологических положений [139]
Однако социологи (П. Сорокин, К Тахтарев, С. Первушин и др.) подчеркивали, что социология должна выделяться в самостоятельную дисциплину. Ее не следует смешивать с социальной статистикой. Последняя, наряду с математикой, выполняет для нее служебную роль.
Другим методом в исследованиях социальной дифференциации был монографический: изучались типологические совокупности явлений путем первичных наблюдений, описания и анализа, например, отрасли, предприятия. Значительно реже использовалось интервьюирование и чаще - анкетирование, хотя и здесь возникали многочисленные проблемы (низкий уровень грамотности рабочих, двусмысленность формулируемых вопросов, отсутствие гипотез и т.д.).

§ 3. Исследования 20-30-х годов

После Октябрьской революции марксистская концепция в исследовании социальной структуры общества постепенно вытеснила все остальные. Акцент смещается в сторону признания ведущей роли рабочего класса. Теоретические дискуссии между Лениным, Бухариным, Троцким приобретали сугубо политическую направленность и, по существу, подчиняли теорию практике большевистской политики уничтожения эксплуататорских классов, лишения политических прав дворянства, буржуазии, части интеллигенции, раскулачивания. В дискуссиях 20-х гг. о социальной структуре общества значительное место занимали вопросы определения классов, их различий, границ социальных слоев и профессиональных групп [84]. Но главным в эти годы было изучение социальных изменений в рабочем классе.
Так, исследуется (преимущественно рабочими корреспондентами) рабочий быт, описывается "социальная среда". Методы проведения этих исследований были достаточно просты: анкеты в большинстве содержали открытые вопросы, программы исследований предварительно не разрабатывались. Накопление богатого эмпирического материала входило в противоречие с его теоретическим осмыслением [56, 84].
В начале 30-х гг. группа историков под руководством А.М. Панкратовой начала комплексную разработку истории рабочего класса. Программной статьей по этому вопросу стала публикация А.М. Панкратовой "Проблемы изучения истории пролетариата" [63]. Рабочий класс предполагалось исследовать в динамике: его историю и современное положение. Объектом должны были стать группы рабочих, состоявшие из фабрично-заводского и земледельческого пролетариата, низших категорий обслуживающего персонала промышленных предприятий и пр.; были определены также пространственные границы исследования. Помимо истории пролетариата России, предполагалось описать историю пролетариата национальных республик, районов, областей, входивших в состав СССР. Практическое осуществление этой программы было возложено в 1929 г. на секцию по истории пролетариата Института истории Коммунистической Академии, которая организовала бригаду "Новое в рабочем классе"; под таким же названием планировалась монография.
Для изучения состава рабочих на предприятиях была разработана специальная анкета (и инструкция к ее заполнению), включавшая вопросы, отражавшие социальное происхождение, производственный стаж опрошенных, их связи с землей, участие в производственной и общественно-политической жизни. Анкета впоследствии использовалась Госпланом при проведении переписи на ряде промышленных предприятий.
В те годы состоялись обследования на заводе "Серп и молот", фабрике "Трехгорная мануфактура". Они осуществлялись силами фабрично-заводского актива под руководством работников комиссии и предприятия, трех инструкторов Госплана. Отчеты в ходе обследования обсуждались на заседаниях бюро, на пленумах парткомов, завкомов, на цеховых и общих собраниях. Всего было опрошено до 90% работающих. Для изучения текучести рабочей силы по специальной выборке были учтены ушедшие и уволенные за несколько месяцев рабочие.
В 30-е гг. появились интересные статьи, например, Б. Маркуса "К вопросу о методах изучения социального состава пролетариата в СССР", где была предпринята попытка выявить основные социальные слои рабочего класса в переходный от капитализма к социализму период. В том же ряду статьи М. Авдеенко "Сдвиги в структуре пролетариата в первой пятилетке" и М. Гильберта "К вопросу о составе промышленных рабочих СССР в годы гражданской войны" [42].
Между тем дискуссии в общественных науках приобретают острую политическую окраску. Постановлением ЦК ВКП(б) от 25 января 1931 г. "О журнале "Под знаменем марксизма"" ученым-обществоведам инкриминировались две наиболее важные ошибки: во-первых, недостаточное внимание к проблемам разработки ленинского этапа развития марксистской философии и, во-вторых, недостаточно критичное отношение к антимарксистским и антиленинским установкам в философии, в общественных и естественных науках. Социология была объявлена "буржуазной наукой".
Оппозиция уже в 20-е гг. указывала на бюрократизацию партийного и государственного аппаратов, на превращение "бюрократического извращения" в систему управления. Привычки и наклонности, присущие буржуазии, начинают все более проникать в "верхи": карьеризм, протекционизм, интриганство и даже уголовные преступления. Один из лидеров этой оппозиции Л.Д. Троцкий подчеркивал, что выдвинулся новый правящий класс, и прежняя революционная борьба за социальное равенство против старых привилегированных классов сменилась утверждением новой системы социального неравенства, борьбой новой аристократии против масс, поднявших ее к власти, и террором, необходимым для защиты этой системы. "Советская бюрократия есть каста выскочек, которая дрожит за свою власть, за свои доходы, боится масс и готова карать огнем и мечом не только за каждое покушение на свои права, но и за малейшее сомнение в своей непогрешимости" [133. с. 252]
Вопреки утверждениям официальной пропаганды в 30-е гг. о построении в СССР социализма, Троцкий в своей книге "Преданная революция" доказывал, что классы продолжали существовать, социальное и материальное неравенство между бюрократией и трудящимися нарастало. Введены чины, ордена, титулы, в армии восстановлена "офицерская каста" во главе с маршалами, рабочий класс стремительно расслаивается. Троцкий проанализировал социальный состав групп менеджеров, партийной и государственной администрации, офицерского корпуса, которые в совокупности составляли 12-15% населения. Однако следует заметить, что и состав бюрократии был в высшей степени нестабилен. Единственные узы, которые могли бы связать ее, узы привилегий, были чрезвычайно непрочными: в те времена не только отдельные лица, но и целые группы бюрократии могли лишиться - и часто в один день лишались - всех привилегий, исключались из партии и бросались в концентрационные лагеря. Троцкий подчеркивал объективные причины возрождения неравенства в обстановке "нужды и нищеты" в Советском Союзе. Правительство должно сохранять неравенство и в то же время бороться против него. Оно должно стимулировать техников, квалифицированных рабочих и администраторов, чтобы обеспечить должное функционирование и быстрое расширение экономики. Однако оно должно одновременно стремиться к сокращению и конечному упразднению привилегий. Это противоречие может быть разрешено лишь при условии общественного богатства, превосходящего все, о чем мечтало человечество, и достижения такого высокого уровня образования, что противоречия между физическим и умственным трудом исчезнут. А до тех пор, пока это не будет достигнуто, революционное государство получает "с самого начала двойственный характер: социалистический, поскольку оно охраняет общественную собственность на средства производства, буржуазный - поскольку распределение жизненных благ производится при помощи капиталистического мерила ценности со всеми вытекающими отсюда последствиями" [133, с. 77-80].
Лишь начиная со второй половины 50-х гг., после более чем двадцатилетнего перерыва возобновляются исследования состава и источников пополнения рабочего класса, взаимоотношений классов и социальных групп [115, 146].

§ 4. Исследования социальной структуры в советской социологии
в 60-х - начале 80-х годов

В годы "хрущевской оттепели" открылись возможности возрождения эмпирических социологических исследований по немалому кругу проблем. Благодаря либерализации в общественных науках (правда, умеренной) появилась и возможность обратиться к реалиям социальной структуры общества.
До того времени в литературе безраздельно господствовала установка о трехчленной структуре: рабочий класс, колхозное крестьянство и как социальная прослойка - интеллигенция, т.е. формула из сталинского "Краткого курса истории ВКП(б)". Канонизировалось представление о недифференцированности элементов социальной структуры советского общества, игнорировалось внутреннее расслоение рабочих, крестьян, интеллигенции [37, 66].
От социальных классов к внутриклассовым и межклассовым слоям. Эмпирические исследования социальной структуры сразу же поставили вопрос о более дифференцированных различиях между социальными слоями и группами в рамках классовой теории. Первые такие широкомасштабные обследования были осуществлены в начале 60-х гг. под руководством Г.В. Осипова в Московской, Ленинградской, Свердловской, Горьковской областях и в других регионах страны, исходя из концепции сближения классов при социализме. Если формы собственности (государственная и колхозная) не обнаруживали существенных различий ни в имущественном положении, ни во властных отношениях, ни в отношении к труду, то на первый план выдвигаются различия по характеру и содержанию труда - сфера занятости, квалификация - и связанные с типом поселения (город, деревня) различия в образе жизни. Последняя категория становится особенно важной существенно позже - в начале 80-х гг. Ее аналог в 60-е гг. - быт и досуг различных групп населения, город - село, семья, возраст, доходы и т.п. В качестве основного фактора социальной дифференциации рассматриваются научно-технический прогресс и квалификация труда [78, 120, 142].
В январе 1966 г. в Минске состоялась первая научная конференция по теме "Изменения социальной структуры советского общества", собравшая свыше 300 участников - философов, социологов, экономистов, историков, правоведов - почти из всех регионов страны. Конференция обнажила целый комплекс проблем, фактически утвердив правомочность новых направлений анализа, но самое главное - "легитимировала" отход от "трехчленки". Ведущую роль в этой дискуссии и последующих исследованиях сыграли Н. Аитов, Л. Коган, С. Кугель, М. Руткевич, В. Семенов, Ф. Филиппов, О. Шкаратан и др. [69, 74].
Далее мы вернемся к работам этих авторов. Здесь же отметим, что дискуссия в Минске стимулировала самоидентификацию социологов, исследователей социальной структуры.
В рабочем классе начали выделять малоквалифицированных и занятых тяжелым физическим трудом, с одной стороны, и рабочих-интеллигентов, с другой. В сельском хозяйстве акцент делается не столько на различении работников государственных совхозов и колхозных крестьян, но на выделении групп малоквалифицированного труда (полеводов, животноводов) и высококвалифицированного слоя механизаторов. В слое интеллигенции выделяются служащие средней квалификации, высоквалифицированные специалисты и т.д. После бурных дискуссий участники конференции вынуждены были согласиться с тем, что понятие "социальная стратификация" не вписывается в марксистскую схему и должно быть отторгнуто.
К 50-летнему юбилею Октябрьской революции 1917 г. многие журналы ("Вопросы философии", "Коммунист", "Вопросы истории" и др.) публикуют статьи, посвященные анализу воспроизводства и изменений в социальной структуре советского общества вполне в русле партийных установок: превращение рабочего класса в господствующий, осуществление им руководящей роли в обществе; ликвидация эксплуататорских классов, социальной противоположности между городом и деревней, между работниками умственного и физического труда, превращение всех трудящихся в единый тип - социалистических работников; устранение классовой борьбы.
На этом фоне социологическое сообщество, к концу 60-х гг. уже объединившееся в Советскую социологическую ассоциацию, в центральных научно-исследовательских секциях продолжает исследовательскую работу. В рамках секции социальной структуры ССА (ее председателем был В.С. Семенов) инициировалась дискуссия относительно определения самого понятия "социальная структура" и ее элементов Социальная структура представлялась как совокупность взаимосвязанных и взаимодействующих элементов, то есть классов (групп), а социальная группа - как относительно стабильная совокупность, объединенная общностью функций, интересов и целей деятельности. Разрабатываются и уточняются критерии социально-классовой и внутриклассовой дифференциации, взаимосвязи профессионального разделения труда и социальной структуры. Иными словами, в научный оборот вводятся новые категории социологического видения социально-классовых отношений. Исследователи начинают широко использовать государственную статистику: материалы статистики народного хозяйства СССР и союзных республик, профессионального учета. Анализ этих данных приобретает собственно социолого-теоретическую парадигматику [36, 62, 69, 148].
Широко развертываются исследования стратификации (под названием социально-слоевой структуры общества) и социальной мобильности (то есть социальных перемещений, как это утвердилось в социологической терминологии того времени).
Большой эмпирический материал дали опросы, проведенные на различных предприятиях страны. Под руководством О. Шкаратана в 1965 году было предпринято исследование машиностроителей г. Ленинграда. В книге "Проблемы социальной структуры рабочего класса" О. Шкаратан рассматривает вопросы, связанные с общими изменениями в социальной структуре советского общества и особенностями внутриклассовой структуры рабочего класса в зависимости от определенного этапа развития социальных отношений, подчеркивая, что основные факторы, обусловливающие образование слоев внутри рабочего класса, менялись в связи с переменами в целостной социальной структуре. Уточняются также границы рабочего класса как "исторически подвижные". Здесь достаточно отчетливо прослеживается социально-стратификационный подход: "...в социалистическом обществе идет интенсивный процесс стирания классовых граней, возникают смешанные в классовом отношении группы населения" [146, с.112]. Следуя этой логике, автор включает в состав рабочих обширные слои работников нефизического труда, в том числе технической интеллигенции. В той же публикации рассматриваются и другие дискуссионные вопросы, впервые поставленные на минской конференции, в частности, о месте интеллигенции в системе общественных классов при социализме. Возражая М.Н. Руткевичу (одному из сторонников выделения интеллигенции в особый социальный слой и противнику расширительного толкования границ рабочего класса), О.И. Шкаратан отмечает, что различия между рабочим классом и интеллигенцией вследствие изменений функций последней все более выступают как сторона внутриклассовых, хотя и существенных различий. Поэтому, утверждает он, значительную часть советской интеллигенции и других работников нефизического труда можно включить в состав рабочего класса, а интеллигенцию, связанную с колхозным производством, - в колхозное крестьянство.
С сегодняшней точки зрения эти споры не представляются столь уж существенными. Но они были существенны тогда, ибо открывали пути изучения не классов, но социальных страт. Указанные направления исследований в те годы не получили дальнейшего развития, хотя сам тезис о сложной внутриклассовой или внутригрупповой дифференциации утвердился в социологической литературе. Так, с этой точки зрения, в зависимости от содержания и квалификации труда в колхозном производстве выделяли инженерно-технический и административно-управленческий персонал, механизаторов, колхозников, не имеющих профессиональной подготовки и специализации, занятых преимущественно ручным трудом. Далее, хотя колхозники составляли большинство сельского населения, его значительную часть представляли рабочие и служащие государственных предприятий. Отнесение этой категории к рабочим, наряду с другими рабочими, или к служащим вызывало сомнения. Данные, полученные в 1963 г. в результате опроса сельского и городского населения уральскими социологами (руководитель исследования Л.Н. Коган), свидетельствовали о существенных различиях культурных потребностей в первую очередь сельских и городских жителей. В результате утверждается методологический принцип многокритериального выделения социальных слоев. В это же время Ю.В. Арутюняном были начаты более масштабные обследования села [5]. Основное содержание этих и других обследований сводилось к выделению социально образующих признаков, выявлению количественных пропорций отдельных слоев сельского населения.
Анализу структуры и границ интеллигенции, работников умственного труда, а также проблеме преодоления различий между физическим и умственным трудом были посвящены в эти годы работы теоретико-методологического и эмпирического характера. Наиболее распространенным становится следующее определение: под интеллигенцией (в узком, непосредственном смысле) в социалистическом обществе понимается социальная группа, слой, "состоящий из лиц, профессионально занимающихся высококвалифицированным умственным трудом, требующим специального, среднего или высшего образования" [89, с. 136-137; 90]. Авторы ввели в научный оборот и понятие "практики", имея в виду специалистов без соответствующего их должности дипломированного образования.
Интеллигенция приобретает черты особой социальной группы; занятая в производстве, труд которой базируется на "общенародной" (государственной) собственности, она близка к рабочему классу (это относится и к колхозным специалистам), но ее место в общественном разделении труда и распределении материальных благ не рассматривается как классообразующий признак.
Обсуждались также различия между работниками, занятыми интеллектуальным трудом высокой квалификации, и канцелярскими служащими. Поскольку последние не заняты "духовной деятельностью", этот вид труда назван В.С. Семеновым "трудом по обслуживанию" [120, с. 4-20]. Рассматривалась и проблема "профессиональных отрядов" интеллигенции, и, прежде всего, инженеров. С. Кугель в исследовании молодых инженеров Ленинграда (1965) проследил профессиональные пути молодых специалистов, особенности труда инженеров различных категорий, профессиональные ориентации выпускников технических вузов [48].
60-е гг. знаменуются бурным развитием профессий умственного труда, увеличением доли интеллектуальных видов деятельности, возрастанием численности и удельного веса высококвалифицированных специалистов. Научно-техническая революция вызывает "лавинообразный" рост численности научных работников, повышает социальный престиж высшего образования и научной деятельности, что становится специальным предметом изучения. Изменения в социальном составе студентов исследовали многие социологические центры страны, и хотя наиболее представительные работы появились позже, уже в 1963 г. социологической лабораторией Уральского университета проводятся опросы выпускников 11-х классов школ, изучается процесс пополнения специалистов из различных социальных групп, т.е. социальная мобильность [45, с. 138-159]. В эти же годы проводятся масштабные исследования трудоустройства и выбора профессии молодежью. Обследования 1963-1969 гг. в Новосибирской, Ленинградской областях, Бурятской АССР (руководитель В.Н. Шубкин) позволили на достаточно представительном материале выявить тенденции социального поведения выпускников средних школ при выборе первой профессии, определить меру соответствия личных планов и профессиональных ориентации с реальными возможностями их осуществления в зависимости от социального статуса семьи, места проживания (деревня, город) и т.д. [147].
Анализ тенденций и механизмов социальной мобильности обнаруживает изменения в количественных пропорциях социальных групп. Фактически до 60-х гг. исследований социальной мобильности в СССР не было. Сама постановка вопроса требовала определенной научной смелости. Используются такие понятия, как "социальная подвижность" и, наконец, "социальное движение", "социальные перемещения". Последнее утверждается как "советский вариант" понятия социальной мобильности после публикации в 1970 г. книги М.Н. Руткевича и Ф.Р. Филиппова под таким названием [92]. В книге приводились материалы исследований, освещающих различные стороны социальной мобильности населения в отдельных регионах страны (Урал и Свердловская область, в частности). Но несмотря на региональный характер исследований, а, может, и благодаря ему, удалось выявить специфику мобильности в индустриальных и урбанизированных районах страны, межпоколенческие и внутрипоколенческие социальные перемещения.
В 1974 г. ("для служебного пользования", как это практиковалось в те годы) издается сборник переводов и обзорных статей по проблемам социальной мобильности: П. Сорокин, Р. Эллис, В. Лэйн, С. Липсет, Р. Бендикс, К. Болте, К. Сваластога и др. В предисловии к сборнику отмечалось, что в методике исследований процессов социальной мобильности и математическом аппарате, применяемом "буржуазными социологами", есть немало интересного и для социологов-марксистов [72, с. 6]. Фактически происходит становление отрасли социологического знания, социологии социальной структуры.
70-80-е годы: что обнаруживали исследования "социальной однородности советского общества". Исследования в 70-х гг. проходили преимущественно под знаком широко пропагандируемого лозунга о развитии социальной структуры социалистического общества в направлении социальной однородности. Содержание философско-социологических дискуссий того времени (с участием представителей новой социальной дисциплины, названной "научным коммунизмом") показательно стремлением как-то совместить непререкаемые марксистские категории анализа социальной структуры с потребностью изучения социальных реалий. Что является предметом этих дискуссий? Уточняется понятийный аппарат таких, например, категорий, как "социальное равенство" и его соотношение с понятием "социальная однородность" (последняя рассматривается в качестве "ведущей" в системе категорий социальной структуры). На страницах журналов "Вопросы философии", "Социологические исследования", "Вопросы истории", "Коммунист", "Научный коммунизм" и др. обсуждаются критерии социальной дифференциации, понятийный смысл терминов: социальное различие и социальное единство, интеграция, дифференциация, класс, группа, слой. Как видим, понятия "социальное неравенство", "иерархия" социологи предпочитают не анализировать. В эти годы были проведены две всесоюзные конференции по социальной структуре (Свердловск, 1971 г.; Звенигород, 1976) [117].
Особо подробно изучаются "основные социальные образования" (рабочие, крестьянство и интеллигенция). Этот термин позволил совместить смысл категории класса и социального слоя. В Институте социологических исследований АН СССР ("головная" организация в социологии, как это было принято, т.е. координатор исследований по разным направлениям) были созданы секторы рабочего класса, крестьянства, интеллигенции, объединенные в отдел социальной структуры (руководитель Ф.Р. Филиппов).
Акцент переносится на анализ внутриклассовых различий. Характер труда рассматривается в качестве основного слоеобразующего признака. Различия по характеру труда становятся главными критериями дифференциации не только между рабочим классом, служащими, но и внутри них. Так, в рабочем классе выделяли три основных слоя (по уровню квалификации) и пограничный слой рабочих-интеллигентов - высококвалифицированных рабочих, занятых наиболее сложными, насыщенными интеллектуализированными элементами видами физического труда [11, 41, 107, 111]. Похожее социальное деление отмечалось внутри интеллигенции и колхозного крестьянства. Кроме того, предлагалось деление интеллигенции на специалистов и служащих-неспециалистов. Среди специалистов начинают выделять ту часть, которая занята организаторским трудом, причем категорически отвергается идея о формировании особой социальной группы, нового класса, партийно-хозяйственной бюрократии, хотя в западной литературе того времени широко обсуждается вопрос о классе номенклатуры в советском обществе. Начало этой дискуссии было положено М. Джиласом в книге "Новый класс", которая была переведена на русский язык и издана под грифом "секретно" [28].
Полемика в среде социологов о новых формах социальной дифференциации и уже упоминавшихся "пограничных слоях" (рабочих-интеллигентах, рабочих-крестьянах, работниках межведомственных организаций и т.д.) вызвала возражения "научных коммунистов". Сам вопрос был назван "надуманным". В соответствии с тезисом о "ведущей роли рабочего класса", по утверждению оппонентов, следовало акцентировать внимание не на процессах дифференциации, но, напротив, -на преодолении различий внутри самого рабочего класса [3, с. 54; 126].
Исследование, начатое в 1975 г. в г. Горьком по международному проекту "Автоматизация и промышленные рабочие" (руководитель В.И. Усенин), установило, что переход от механизации к автоматизации ведет к несомненным изменениям в характере, содержании и условиях труда. В 1979 г. были обследованы все квалификационные группы рабочих, что подтверждало существенную неоднородность состава рабочего класса [137].
В связи с анализом структуры отдельных классов и групп возникает интерес к проблематике их социального воспроизводства: изменению социально-демографического состава, социальным источникам пополнения, профессиональной и образовательной мобильности и т. д. Фиксировалось снижение доли выходцев из крестьян и повышение удельного веса выходцев из рабочих, интеллигенции, служащих; возрастание роли отраслевых и региональных факторов; качественные сдвиги в образовательно-квалификационном уровне; различия в адаптации молодых рабочих на производстве и др.
В том же направлении ведутся исследования высшей школы. Опрос студентов высшей школы в середине 70-х гг. в шести регионах страны обнаружил существенные различия между учащимися вузов различного профиля по "выходу" из разных социальных групп, мотивам поступления в высшую школу, жизненным планам, ценностным ориентациям и т.д. И здесь опять-таки фиксировалась усиливающаяся социальная неоднородность [17, 29, 116, 136].
Другой вывод заключался в том, что одним из основных источников пополнения интеллигенции стал рабочий класс.
Таким образом, если идеологические установки утверждали формирование социально однородного общества, социологические исследования, по существу, их опровергали. Как правило, доказывая нарастание социальных различий, социологи не шли на открытую критику тезиса однородности, но цитировали тот или иной официальный документ (обычно это были ссылки на решения ЦК КПСС и доклады на партийных съездах), а далее рассматривали проблему как таковую. Издательские редакторы, в свою очередь, видели эту несообразность, но требовали лишь одного: упоминания партийных установок - и тем самым вместе с авторами участвовали в этой "игре" с идеологическим цензором.
Достаточно интенсивно развивались также исследования, связанные с изменениями в социальной структуре сельского населения Они имели свою проблематику: о двойственной природе колхозной части интеллигенции и служащих, о характере и критериях внутриклассовых различий, их соотношении с различиями между классами; о природе и содержании существенных различий между городом и деревней, аграрным и индустриальным трудом и т.д. [71]. Заметный вклад в развитие этого направления внесли Ю.В. Арутюнян [5], В.И. Староверов [125], П.И. Симуш [100]. Новая "программная" установка была дана XXV съездом КПСС (1976 г.) в тезисе о "создании однотипной социальной структуры во всех регионах страны, у всех социалистических наций, входящих в новую историческую общность - советский народ". В соответствии с нею разворачиваются исследования развития регионов и городов: социальная структура городского населения, различия между крупными и малыми городами, миграционная подвижность населения, городская семья и т.д. [40, 57, 64, 76, 93, 104, 129]. Здесь надо отметить, что "отклик" социологического сообщества на партийные указания не был однозначным. Следуя за очередным съездом КПСС, Академия наук разрабатывала целевые или координационные планы социальных исследований, каковые подвергались достаточно жесткому контролю. В социологии "головной институт", т.е. Институт конкретных социологических исследований, отвечал за разработку координационного плана, а далее план "спускался" на места и составлял основу годичных научных отчетов и в системе Академии наук СССР, и в системе исследовательских планов Министерства высшего образования. Далее начиналась та же самая "игра". Дело в том, что исследования социально-классовой структуры и национальных отношений ранее осуществлялись порознь; теперь их совмещение позволяло прояснить динамику социального состава "наций" и "народностей", обнаружить реальные, а не надуманные различия между ними в процессах изменений социальной структуры, в направленности социальной мобильности, в особенностях демографии, в социально-культурном облике. Среди инициаторов изучения этой проблематики - Ю.В Арутюнян, В.В. Бойко, Л.М. Дробижева, М.С. Джунусов, Ю.Ю. Кахк и др. Исследования проводились в Татарии, Эстонии, Латвии, в Сибири и др. регионах СССР [13, 43, 110]. На первый план выступили вопросы, связанные с характером социально-региональных (территориальных) различий, обсуждалась типология регионов и перспективы их развития. Исследования в 80-е гг. проходили в соответствии с очередной партийной установкой о возможности формирования бесклассовой структуры "в главном и основном" в исторических рамках "развитого социализма" (XXVI съезд КПСС, 1980 г.). Социологи переформулировали этот тезис. В проблематику "органической ее целостности" (IV Всесоюзная научная конференция, 1981 г., г. Таллинн; V- в г. Харькове, 1985 г.) [82]. "Целостность" описывается в понятиях системно-структурного целого составляющих, ее социальных групп и слоев, групп по характеру труда, образованию, образу жизни, динамики и направленности социальной мобильности.
Однако по-прежнему доминирует преимущественно одномерное рассмотрение социальной структуры. Такие критерии, как участие во властных отношениях и престиж, использовались скорее с декоративной целью (участие в общественной работе, профессиональные предпочтения и т.д.). Между тем в странах Центральной и Юго-Восточной Европы коллеги советских исследователей изучали социальную структуру, используя различные критерии и показатели социального расслоения, в том числе критерий власти или осуществление управленческих функций. Подчеркивалось, что источники власти опираются на монополию на средства производства и на определенное положение в уже сформировавшейся социальной структуре, но роль последнего становится более существенной вследствие усложнения общественной организации и по мере фактического обобществления производства. Разрастается бюрократический аппарат, управляющий "общественной собственностью" и использующий свое положение как источник власти. Иными словами, происходит институционализация бюрократии и власти, приобретающая самостоятельный характер в социальной структуре общества советского типа. Нарастает бюрократизация всех социальных отношений, а партийно-хозяйственная номенклатура становится доминантной социальной группой. Участие работников в управлении производством и в других отношениях базируется на профессиональном разделении труда и тесно переплетается с бюрократическими структурами. В совокупности это приводит к технократизации общественных отношений или к системе, являющейся гибридом технократических и бюрократических отношений [14, 16, 20, 70, 153].
В советской литературе тема "социалистическая бюрократия" подвергалась одиозной критике. Советские социологи изучали механизмы взаимодействия равенства и неравенства, единства и многообразия интересов классов, социальных групп и слоев, социально-территориальных общностей, их противоречий. Характер этих противоречий оценивался как исключительно неантагонистический [46, с. 1]. И все же размежевание с философами, историками, экономистами, этнографами явилось продвижением в изучении социального неравенства [87, 91, 98].
Наиболее деидеологизированной сферой была разработка инструментария исследований социально-классового расслоения, в рамках которого система критериев межклассовых и внутриклассовых различий переводилась в соответствующие показатели и индикаторы [1]. Например, тщательно верифицировались показатели характера и содержания труда, профессионально-квалификационные характеристики, условия труда и быта, структура рабочего и внерабочего времени и др. По сути дела, многие из этих индикаторов и сегодня остаются адекватными социальным реалиям, так что создают возможность вторичного анализа под углом зрения различных теоретических подходов.
Исследования, проведенные в начале 80-х гг. в Горьковской области, Башкирии и других регионах, выявили заметные различия между основными слоями рабочего класса [2], а крупномасштабные обследования интеллигенции позволили уточнить границы неоднородного слоя "специалистов" [6, 88, 112].
Заметную роль в рассматриваемой области сыграло всесоюзное исследование, осуществленное ИСИ АН СССР совместно с другими социологическими центрами страны (руководитель Г.В. Осипов), под названием "Показатели социального развития советского общества". Оно охватывало рабочих и инженерно-производственную интеллигенцию в основных отраслях народного хозяйства девяти регионов и зафиксировало ряд важных тенденций. До начала 80-х гг. имела место довольно высокая динамика социально-структурных изменений, но позже общество утрачивает динамизм, стагнирует, преобладают воспроизводственные процессы. При этом и само воспроизводство деформируется - растет численность бюрократии и "нетрудовых элементов", деятели теневой экономики превращаются в фактор латентной структуры, высококвалифицированные рабочие и специалисты зачастую выполняют работу ниже уровня своего образования и квалификации. Эти "ножницы" в среднем по стране составляли от 10 до 50% по различным социальным слоям [77, с. 153].
В условиях централизованного хозяйства с административно-директивными методами управления сложилась так называемая статусная система оплаты труда при абсолютном доминировании производства. Система начала формироваться уже в период форсированной индустриализации с акцентом на развитие тяжелой и оборонной промышленности. Максимальная мобилизация ресурсов для этих целей обусловила и принципы оплаты труда, преимущественно предполагающие поддержание элементарного прожиточного минимума. Этим же определялись и принципы дифференциации заработков и оплата труда по отраслям хозяйства, где имели большее значение различия по отраслям, нежели различия в эффективности труда работников.
Уже в 50-60-х гг. руководство страны осознает необходимость пересмотра сложившейся системы оплаты труда, инициирует разные формы оплаты "по результатам", что растягивается почти на тридцать лет, причем проводится в жизнь непоследовательно и половинчато. Разрыв в оплате труда между рабочими и колхозниками, рабочими и служащими уменьшается, но принцип статусной дифференциации заработков сохраняется, как и различия в заработной плате по отраслям. "Уравниловка" по-прежнему доминирует, материальное стимулирование, несмотря на реформы (например, Косыгина), неэффективно.
В советском обществе в 70-80-е гг. все отчетливее оформлялся слой бюрократии, получившей у разных авторов различное название: номенклатура, партократия, новый класс, контркласс. Этот слой обладал исключительными и натуральными правами, льготами, привилегиями, доступными на отдельных ступенях иерархии, носителям определенных статусов, зарезервированных для них номенклатурным механизмом распределения функций и соответствующих им благ. При этом номенклатурные ступени социальных иерархий обладали собственной качественной спецификой, являвшейся следствием фетишизма отношений власти, господства административно-политических принципов оценки человека [26]. Позже Т.И. Заславская выделила в социальной структуре три группы: высший класс, низший класс и разделяющую их прослойку. Основу высшего слоя составила номенклатура, включающая высшие слои партийной, военной, государственной и хозяйственной бюрократии. Она является собственником национального богатства, которое использует по своему усмотрению. Низший класс образуют наемные работники государства: рабочие, крестьяне, интеллигенция. У них нет собственности и прав участвовать в распределении общественной собственности. Социальную прослойку между высшим и низшим классами образуют социальные группы, обслуживающие номенклатуру, не имеющие частной собственности и права распоряжаться общественной, во всем зависимые [34]. Сходную схему анализа социальной структуры советского общества предлагают и зарубежные авторы (М. Восленский, А. Инкельс, В. Текенберг и др.) [16, 152, 154].
В середине 80-х гг. Л.А. Гордон и А.К. Назимова [24, 25], используя материалы официальной статистики, показали, что изменения, происходящие внутри рабочего класса, совершаются главным образом вследствие технико-технологического прогресса, изменений в социально-стратификационной структуре советского общества в целом. Такой подход как бы интегрирует профессионально-технологические особенности труда и существенные черты социального облика работника: условия труда, его социальные функции, своеобразие быта, культуры, общественной психологии и образа жизни.
В исследованиях социально-классовой структуры сельского населения, особенно в конце 70-х-начале 80-х гг. (по материалам обследований в Брянской, Калининской, Владимирской областях, Удмуртии, Чувашии, Ставропольском крае, Молдавии), серьезно анализируется содержание категории "деревня" [58, 71, 108, 114, 124J. Обсуждаются сдвиги в составе сельского населения: изменение меж- и внутриклассовых отношений, формирование пограничных социально-классовых элементов (рабочие-интеллигенты, крестьяне-интеллигенты, рабочие-крестьяне) [119].
Изучение социально-территориальных общностей выходит за пределы сельских поселений (деревни), оно охватывает широкий круг проблем, связанных с социально-региональными и национальными различиями. Была начата разработка показателей, характеризующих социо-экономическую типологию регионов [82, с. 115-155]. В наши дни выявилась крайняя важность этой задачи вследствие тенденции к регионализации, к развитию с опорой на собственные ресурсы.
Социальная мобильность, в отличие от 60-70-х гг., становится предметом изучения не только социологов, но и экономистов, статистиков, демографов [54, 144].
Крупномасштабное исследование социальной мобильности ИСИ АН СССР (1984-1988 гг., руководитель Ф.Р. Филиппов) осуществлялось в 12 республиках и областях совместно с отделом социальной статистики ЦСУ СССР и многими региональными центрами страны. Сопоставление данных о профессиональной карьере людей, вступивших в трудовую жизнь от начала 40-х до начала 80-х гг., позволило по-новому увидеть эволюцию тенденций и направлений социальной мобильности [83, 136].
Особое место во второй половине 70-х-80-е гг. занимали сравнительные исследования, проводимые совместно с социологами стран Юго-Восточной и Центральной Европы. В 1974 г. была создана Проблемная комиссия по социологии "Эволюция социальной структуры. Социальное планирование и прогнозирование" (позже переименована в "Социальные процессы в социалистическом обществе"), в работе которой принимали участие социологи Болгарии, Венгрии, Польши, ГДР, Румынии, СССР, Чехословакии [21, с. 196-202; 70].
Для советских социологов работа в комиссии была крайне полезной и особенно в том, что она расширяла диапазон теоретико-методологической рефлексии в рамках марксизма. Польские и венгерские коллеги (например, В. Весоловский, П. Тамаш) подчас ставили вопросы, казавшиеся другим участникам (из ГДР, Румынии), включая советских, "слишком смелыми", но мало-помалу формировалась концепция, стимулирующая участников к профессиональной работе над проблемой.
В рамках Комиссии действовали исследовательские группы по изучению рабочего класса, интеллигенции, крестьянства, по проблемам социальной мобильности и образования.
В 1976-1982 гг. проводилось международное эмпирическое сравнительное исследование динамики социальных изменений рабочего класса и инженерно-технической интеллигенции в условиях общего замедления темпов развития социалистических стран Европы, стагнации социальной сферы и господства иллюзорных концепций "социальной однородности". Навязывались представления об исчезновении, отмирании социального многообразия: в экономике -только одна, государственная собственность, в социальной сфере - стирание всех различий, в политической - неизменность политических структур, одна схема управления. Международное исследование выявило области, где внутриклассовые различия становятся более существенными, чем межклассовые, т.е. обнаружило новый тип социальной дифференциации в континууме умственно-физического труда. Кроме того, было убедительно показано, что механизмы интеграции и механизмы дифференциации с разной степенью интенсивности действуют в различных странах [77].
Международное сравнительное исследование по проблемам высшей школы и молодежи показало, что высшая школа в странах СЭВ играла роль важнейшего канала социальной мобильности, а социальные источники формирования студенчества в значительной мере воспроизводили существующую структуру [59, 60]. Проводились и другие подобные исследования [134].
На V Всесоюзной конференции по проблемам социально-классовой структуры (Таллинн, 1981 г.) было заявлено о необходимости создания современной концепции социальной структуры, дающей реалистические оценки тенденций возникновения новых форм социальной интеграции и дифференциации, ибо исследования выявляли многообразные критерии социальной дифференциации общества.

§ 5. Поиски методологических подходов и работы конца 80-х-начала 90-х годов

Разрабатывавшаяся с начала 80-х гг. новосибирскими социологами под руководством Т.И. Заславской экономическая социология диктовала изучение всего комплекса социальных регуляторов экономики, ее социального механизма. Речь шла о дифференциации "взаимодействия субъектов власти, взаимодействия в иерархии управления", о позиции разных социальных групп в перестройке (об их отношении к новым формам хозяйствования, готовности работать в новых условиях) [149].
Теперь уже публично подвергается критике доктрина социальной структуры по формуле "два класса - один слой" [94, с. 29-35]. Р.В. Рывкина ставит ряд вопросов: из каких классов, групп и слоев реально состоит современное общество и какова их субординация; каковы критерии социальной дифференциации, динамика социальной структуры, механизмы ее воспроизводства и др. [95]. Ею же впервые показана связь социальной структуры и экономики [95, с. 5-6].
Экономическая реформа, плюрализация форм собственности с необходимостью повлекли изменения социальной структуры. Изменяется общественная форма всех социальных институтов: экономических, политических, культурных, собственности и власти. Происходит глубокий общественный переворот и преобразование тех основ и регуляторов, которые формируют социальную структуру. Изменяется сама природа ее компонентов, групп и общи остей, появляются новые экономические классы, слои или страты со своей системой социальных конфликтов и противоречий [118].
Процесс формирования новой социальной структуры, ее состава происходит под воздействием трех основных факторов.
Первый - возникновение новых социальных общностей на основе плюрализации форм собственности. Это специфические слои рабочих и инженерно-технических работников, занятые в кооперативах по трудовым соглашениям или постоянно занятые в них по найму, работники смешанных предприятий и организаций с участием иностранного капитала и т.д.
Второй - трансформация государственной формы собственности и изменение положения традиционных классово-групповых общностей: их границ, количественно-качественных характеристик, возникновение пограничных и маргинальных слоев.
Третий - появление новых классов, новой элиты.
Переход от советского к более демократическому обществу рассматривается как процесс станов/гения гражданского общества - демократического, рыночного, правового. Оно, с одной стороны, является полем, на котором развертывается борьба разнонаправленных частных и групповых интересов, субъектами которых выступают различные слои и общности, а с другой - активным фактором этого процесса. В связи с этим главным становится вычленение гражданского общества из государства, определение его принципиальных границ, общей структуры и функций, анализ историко-теоретического наследия по проблеме, а далее - переход к изучению состава и структуры самого гражданского общества, его функций, взаимодействий составляющих его компонентов - так формулируются программные задачи исследований в рамкам социоструктурной проблематики [73; 105; 113, с. 25; 121; 123]. В конце 80-х гг. впервые был раскрыт социальный смысл отказа КПСС от стратификационного подхода к обществу. С начала 90-х гг. этот подход входит в практику исследований.
Утверждается преимущественно стратификационная парадигма изучения социального расслоения, согласно которой общество предстает в категориях многомерного иерархически организованного социального пространства, где социальные группы и слои различаются по степени обладания собственностью, властью, доходами, социальным статусом [75; 79; 80; 102; 106; 118, с. 71; 131; 138].
Выполненные в рамках такого подхода первые исследования (91-94 гг.) свидетельствуют о крайней неустойчивости социальной структуры кризисного общества на уровне процессов, происходящих внутри как ранее сложившихся социальных групп, так и новых слоев.
На первый план в качестве дифференцирующего признака выступает, естественно, многоукладность отношений собственности, но еще более - имущественное неравенство. Социальная поляризация приобретает "запредельные" размеры.
Развитие новых общественных отношений резко активизирует проявление двух тенденций. С одной стороны, радикальные изменения в формах собственности определяют некоторую свободу в действиях, способствуют реализации потенций личности, с другой - стимулируют социальное отчуждение. Прежние, советские формы несвободы, зависимости от государства дополняются новыми: люди начинают ощущать "кожей", что их личность превращается в рыночный товар. Зыбкость социального статуса, исчезновение традиционных механизмов регуляции экономического и социального поведения, разрушение прежних и неустойчивость новых форм социальной организации препятствуют осознанию особых интересов общностей - будь то наемные работники, предприниматели ("новые русские") или иные. Возникает множество промежуточных, маргинальных, трудно идентифицируемых групп. Маргинальное положение, как показывают данные последних исследований, ведет к тому, что представители той или иной группы наемных работников - рабочие, служащие, специалисты - на вопрос о принадлежности к определенному слою, т.е. на уровне самоидентификации, часто не соотносят себя ни с одним из них [22].
По сведениям ГУВД Москвы, на конец 1995 г. в столице было до 300 тысяч бездомных. Изучению их образа жизни и социальной организации было посвящено исследование "Москва, 1993-1995 гг.", проведенное ВЦИОМом. Авторы использовали углубленные биографические интервью, анализ дел в московском спецприемнике для лиц без определенного места жительства [127]. Изучение бездомных, бродяг, нищих выросло в целое направление работ санкт-петербургских социологов (Я. Гилинский), которые публикуют данные наблюдений, опросов, статистики и жизненные биографии этого "андеркласса". Они изучают понятие "бездомность", причины ее возникновения, ее динамику в СПб, анализируют состав бездомных и другие проблемы [18].
В "продвинутых" странах с рыночной экономикой модель социальной структуры общества выглядит как "лимон", с развитой центральной частью (средние слои), относительно невысокими полюсами высшего класса (элита) и беднейших слоев. В латиноамериканских странах она напоминает Эйфелеву башню, где имеют место широкое основание (бедные слои), вытянутая средняя часть (средние слои) и верхушка (элита).
Третья модель характерна для многих стран Центральной и Восточной Европы, как и для постсоветской России, - это своеобразная, придавленная к земле пирамида, где большинство населения прижато книзу - 80%, тогда как около 3-5% богатых составляют ее вершину, а среднего класса как бы и вовсе нет.
Проблема средних слоев в последние годы становится предметом активной дискуссии [8, 35, 103, 135]. Повышенный интерес к ней объясняется, прежде всего, тем, что западные концепции "среднего класса" - либо в понятиях "самодеятельного населения" (мелкие, средние собственники, лица свободных профессий), либо в категориях носителей доминирующего стиля жизни - не применимы к российскому обществу 90-х годов. В таком понимании "средний класс", являющийся основой социальной стабильности, определенно отсутствует. Т. Заславская, выделяя основную, срединную часть российского общества (куда она включает все слои, кроме элиты и "социального дна"), разделяет его, в свою очередь, на четыре слоя - верхний средний, средний, базовый и нижний [35].
Активно дискутируются вопросы о содержании понятия "предпринимательство", о слое предпринимателей, его границах, социальных характеристиках [15, 19, 81, 86, 122]. Так, Т. Заславская предлагает различать предпринимательство в узком и широком смыслах; к собственно предпринимателям (в узком смысле) следует относить ядро группы, отвечающее всем базовым признакам предпринимательства. Для определения более широкого круга лиц, причастных к предпринимательской деятельности, Заславская вводит новый термин "бизнес-слой" как родовое понятие, объединяющее всех, в той или иной степени занятых бизнесом, начиная с собственников предприятий, банков и фирм, кончая наемными работниками. По данным исследования, проведенного ВЦИОМом и Интерцентром с марта по декабрь 1993 г. и охватившего 2354 работника, бизнес-слой крайне не однороден, но достаточно многочисленен - 11,5% всего работающего населения [32, с. 8-14].
О сложной структуре слоя предпринимателей говорят и другие исследования. В него включаются 1) предприниматели - собственники, владельцы - директора малых предприятий и председатели кооперативов; 2) менеджеры негосударственных предприятий, не являющиеся собственниками этих предприятий; 3) руководители общественных организаций, представляющих интересы предпринимателей или их отдельных групп [113, кн. 2, с. 125-126]. Значительный акцент в исследованиях делается на особенностях российского малого бизнеса: его состав, динамика развития, основные направления государственной политики по отношению к нему [7, 49, 55, 86].
Реформирование экономики и политических институтов российского общества выдвинули властные отношения на авансцену анализа социального неравенства [14, 153]. На необходимости использования этого критерия при изучении любого общества настаивали польские, венгерские, югославские социологи еще в 70-е, 80-е гг. Именно тогда они начали глубокие исследования социальной структуры в своих странах с использованием, наряду с другими критериями социального расслоения, веберовского критерия власти, властного престижа. Подчеркивалось, что источники власти базируются на монополии на средства производства и определенном положении в уже сформировавшейся социальной структуре, но роль властных отношений возрастает по мере развития и усложнения общественной организации и по мере фактического обобществления производства. Разрастается бюрократический аппарат, укрепляется его положение в социальной иерархии. Он становится основным источником всех видов власти, которая приобретает самостоятельный характер, проникает во все сферы социальной действительности. Происходит бюрократизация всех социальных отношений, а бюрократия становится доминантной социальной группой.
Власть также базируется на профессиональном разделении труда и тесно переплетается с бюрократией. Реализация этой основы власти приводит к технократизации общественных отношений или к системе, являющейся гибридом технократических и бюрократических отношений.
Как один из слоеобразующих факторов критерий властных отношений в советской социологии использовался в своеобразном виде: участие в общественной работе, управление на производстве и т.п. Реальная пирамида властных отношений, главным стержнем которых выступала партийно-хозяйственная и административная номенклатура, исследованию не подлежала.
Снятие идеологических запретов стимулировало поиски, прежде всего, теоретико-методологического характера. В рамках стратификационного подхода исследователи прибегают к выяснению эмпирических индикаторов владения собственностью и распоряжения ею, статуса в сфере занятости, доходов и имущественного положения, позиции во властной и управленческой структуре [26, 38, 79]. Появились публикации, опирающиеся на теорию П. Бурдье, акцентирующие функции символического капитала в системе отношений социального неравенства, усиливается интерес к проблеме "социальная структура и социальное неравенство" [41, 44]. Естественно, остается одним из ведущих марксистский подход, согласно которому следует ожидать становления новых солидарностей работников наемного труда и, с другой стороны - работодателей, собственников средств производства.
Властные отношения становятся не только методологически критериальными. Они кристаллизируются в массовом сознании, обретают функцию социальной идентификации личности по принципу "от противного". Было показано, что люди более отчетливо осознают, к какому социальному слою они не принадлежат, но еще не способны идентифицировать особый интерес собственного социального слоя вследствие его неустойчивости. Некоторые авторы, исходя из многогранности, сложности властных отношений, предлагают создать науку о власти - кратологию, которая систематизировала бы разнообразные доктрины, концепции и теории о власти [140].
В 90-е гг. в особое направление выделяются исследования правящей элиты. Объектом исследования становятся различные группы элит: правящие элиты, бизнес-элиты, региональные элиты, контрэлиты (лидеры политических партий и движений), изучаются биографии представителей различных групп [10, 31, 50, 69, 96, 99]. О. Крыштановская выделяет три этапа формирования элиты. 1987 г. - создание комсомольских коммерческих структур (Центры научно-технического творчества молодежи), 1989 г. - возникновение бизнес-элиты политической и экономической. Обе они в значительной степени состоят из представителей старой номенклатуры. Начиная с 1991 г. формируется новая (по составу) правящая элита, хотя механизмы ее воспроизводства остаются невыясненными [113, кн. 1, с. 162-182]. Финансово-промышленные корпорации, власть и теневые (нередко криминальные) структуры переплетаются. К концу 90-х гг. наблюдается процесс сращивания экономической и политической элиты не только в центре, но и в регионах, нарастают противоречия и противоборства между ними.

§ 6. Взгляд в будущее

Проблематика изучения социальной структуры определяется реальными социальными процессами и состоянием теоретико-методологической рефлексии научного сообщества.
Последняя, как уже говорилось, заметно активизирована. Наряду с марксистским подходом российские социологи используют и структурно-функционалистские концепции, и феноменологические, и, если угодно, эклектику разных теоретических парадигм. Следует ожидать (к тому немало оснований) публикаций, в которых будет сделана попытка интегрировать эти подходы в некоторую концепцию, адекватную динамичности сложных процессов в обществе, глубокими корнями связанного с недавним советским и далеким дореволюционным прошлым. Несформированность теоретико-концептуальных предпосылок диктует многообразие методов эмпирических исследований, в ряду которых и совершенствование официальной статистики, и расширение качественной методологии, например, изучение жизненных путей представителей различных социальных групп. То, что сегодня обнаруживают исследования динамики социального расслоения, позволяет высказать некоторые предположения, которые лишь в самых общих чертах описывают эти процессы.
Переход от экстенсивной к интенсивной модели развития и реструктурирования экономики сказывается на коренных социальных отношениях, прежде всего из-за отказа от политики полной занятости и уравниловки в распределении. В результате неодинаковых условий хозяйствования, отраслевых и региональных различий в обстановке стагнации вначале, а сейчас - экономического спада появляются противоположные эффекты: рост безработицы, социальная поляризация общества, существенное возрастание региональных различий. Динамичные изменения в социальной структуре по скорости протекания и глубине могут быть сравнимы лишь с периодом начальной индустриализации.
Так, если показатель безработицы в странах Западной Европы составляет в среднем 10%, то в странах Восточной Европы он заметно выше: в 1993 г. в Польше -15%, в Венгрии - 12%, в Словакии - 14% [151]. В России этот показатель в 1996 г. составлял 9% активного населения (причем, только 2% зарегистрировались в службе занятости). Это объясняется рядом причин. Многие предприятия предпочитают гибкие уровни зарплат и рабочего времени, как-то: неоплаченные отпуска, низкие зарплаты, неполный рабочий день (против чего резко выступают профсоюзы в странах Запада, да и в ряде стран Восточной Европы) при условии сохранения рабочего места.
Работники вынужденно соглашаются на эти условия, ибо предприятия и учреждения предоставляют не только зарплату, но и различные льготы (по социальному обеспечению, жилью), позволяют использовать свои производственные ресурсы для создания частных фирм и "временных трудовых соглашений", обеспечивая вторичную занятость; для многих принадлежность к предприятию является сегодня важным фактором социальной идентификации; кроме того, пособия по безработице крайне малы. Руководители также не заинтересованы в массовых увольнениях, так как приходится платить выходное пособие. Многие руководители по традиции испытывают чувство коллективной ответственности, а кроме того, трудовые коллективы часто являются основными держателями акций предприятий.
В последние годы резко растет занятость в сферах торговли, здравоохранения, образования, финансовых услуг и государственного управления. Падает доля занятых в промышленности, сельском хозяйстве, строительстве, на транспорте и в науке.
Важная характеристика современного российского общества - его социальная поляризация, расслоение на бедных и богатых. Фиксируемая тенденция вряд ли ослабнет и в ближайшем будущем. За время реформ произошли значительные изменения в относительных уровнях оплаты труда по секторам экономики. Идет активный процесс перераспределения труда и капитала.
Значительно ухудшилось положение работников бюджетной сферы. Угрожающие размеры приобретают экономический рэкет и преступность, криминализация экономических и социальных отношений.
Следует ожидать немало и других "неожиданностей", связанных, с социокультурными особенностями России и постсоветской, в частности. Например, мало заметны сдвиги в интенсификации труда на частных предприятиях в сравнении с государственными, но увеличивается трудовая нагрузка (совмещение нескольких работ).
В реальном российском социуме "варится" некая неустойчивая структура, сотканная из множества социальных "материалов" - экономических, социокультурных, политико-властных, из сетей межличностных взаимосвязей, корпоративных интересов, сельских коллективистских полуобщинных зависимостей, рациональных эгоистических интересов.
Сегодняшние исследования позволяют схватить достаточно определенно лишь то, что выступает на поверхности - глубинные основания только нащупываются. Изучение всей сложности происходящего потребует немало усилий, в том числе и методологических новаций.

Литература

1. Аитов Н.А., Филиппов Ф.Р. Управление развитием социальной структуры советского общества / Под ред. В.А. Мансурова. М.: Наука, 1988.
2. Аитов Н.А. Советский рабочий. М.: Политиздат, 1981.
3. Амвросов А.А. От классовой дифференциации к социальной однородности общества. М.: Мысль, 1972.
4. Арутюнян Ю.В. Социальная структура сельского населения // Вопросы философии. 1966, № 5.
5. Арутюнян Ю.В. Социальная структура сельского населения СССР. М.: Мысль, 1971.
6. Астахова В. И. Советская интеллигенция и ее роль в общественном прогрессе. Харьков: ХГУ, 1976.
7. Бабаева Л. В., Лапина Г.П. Малый бизнес в России в эпоху экономических реформ. М.: РАН, Институт социологии, 1997.
8. Беляева Л.Н. Формирование среднего слоя России и его специфика // Кризисный социум нашего общества в трех измерениях. М., 1994.
9. Берви-Флеровский В. Положение рабочего класса в России. СПб., 1896.
10. Бунин И.М. и др. Бизнесмены России. 40 историй успеха. М.: ОА ОКО, 1994.
11. БляхманЛ.С., Здравомыслов А.Г., Шкаратан О. И. Движение рабочей силы на промышленных предприятиях. М.: Экономика, 1965.
12. БляхманЛ.С., Шкаратан О.И. НТР, рабочий класс, интеллигенция. М.: Политиздат, 1973.
13. Бойко В. В. Опыт социологического исследования проблем развития народов Нижнего Амура / Отв. ред. А.П.Окладников. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1973.
14. Весоловский В. Классы, слои и власть / Под ред. А.Г.Здравомыслова. Пер. с польск. М.: Прогресс, 1981.
15. Виленский А.В., Чепуренко А.Ю. Малое предпринимательство в России: состояние и перспективы // Мир России. 1994, № 2.
16. Вселенский М.С. Номенклатура. М.: МП Октябрь, 1991.
17. Высшая школа как фактор изменения социальной структуры развитого социалистического общества / Отв. ред. М.Н. Руткевич и Ф.Р. Филиппов. М.: Наука, 1978.
18. Гилинский Я., Соколов В. Бездомность в России: вчера, сегодня, завтра // Петербургские чтения. 1993, № 1.
19. Гимпельсон В. Новое российское предпринимательство: источники формирования и стратегии социального действия. Мировая экономика и международные отношения. 1993, № 6.
20. Голенкова З. Т. Актуальные проблемы социально-классовой структуры югославского общества / Отв. ред. Ф.Р.Филиппов. М.: ИСИ АН СССР, 1976.
21. Голенкова З.Т. Социальные процессы при социализме // Общественные на-
уки. 1986, № 4.
22. Голенкова З.Т., Игитханян Е.Д., Казаринова И. В. Маргинальный слой: феномен социальной самоидентификации // Социологические исследования. 1996, № 8.
23. Голоса крестьян: сельская Россия XX века в крестьянских мемуарах / Состав. Е.М. Ковалев. М.: Аспект-Пресс, 1996.
24. Гордон Л.А. Социальная политика в сфере оплаты труда // Социологические исследования. 1987, № 4.
25. Гордон Л.А., Назимова А.К. Рабочий класс СССР: Тенденции и перспективы социально-экономического развития / Отв. ред. Э. В. Клопов. М.: Наука, 1985.
26. Гудков Л., Левада Ю. и др. Бюрократизм и бюрократия: Необходимость уточнений // Коммунист. 1989, № 2.
27. Дементьев Е. Фабрика, что она дает населению, и что она у него берет. М.: Тип. Сытина, 1893.
28. Джилас М. Новый класс - лицо тоталитаризма. М.: Новости, 1992.
29. Динамика ценностей населения реформируемой России / Отв. ред. Н.И Лапин, Л.А. Беляева. М.: Эдиториал УРСС, 1996.
30. Жизненные пути одного поколения / Под ред. Л.А. Коклягиной, В.В. Семеновой, М.Х. Титмы М : Наука, 1992.
31. Ершова Н.С. Трансформация правящей элиты России в условиях социального перелома // Куда идет Россия? Альтернативы общественного развития. Под ред. Т.И. Заславской: В 3 т. М.: Интерцентр, 1994-1996.
32. Заславская Т.Н. Бизнес-слой российского общества: понятие, структура, идентификация // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. М., 1994, № 5.
33. Заславская Т.Н. Доходы работающего населения России // Экономические и социальные перемены. 1994, № 2.
34. Заславская Т И. Социализм, перестройка и общественное мнение // Социологические исследования. 1991, № 8.
35. Заславская Т.Н. Стратификация современного российского общества // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. М., 1996, № 1.
36. Из истории рабочего класса СССР. Л.: ЛГУ, 1962.
37. Изменение классовой структуры общества в процессе строительства социализма и коммунизма / Гл. ред. Г.Е. Глезерман. М.: ВПШ и АОН, 1961.
38. Ильин В.И. Основные контуры системы социальной стратификации общества государственно-монополистического социализма // Рубеж. 1991, № 1.
39. Ильясов Ф.Н., Плотникова О.А. Нищие в Москве летом 1993 г. // Социологический журнал. 1994, № 1.
40. Использование системного подхода в проектировании и управлении развитием городов / Ред. Г.Н.Фомина. М.: Стройиздат, 1977.
41. Ионин Л.Г. Культура и социальная структура // Социологические исследования. 1996, № 2.
42. История пролетариата в СССР. 1932, № 2.
43. Кахк Ю.Ю. Черты сходства: Социологические очерки. Таллин: Ээсти Раамат, 1974
44. Качанов Ю.Л., Шматко Н.А. Как возможна социальная группа?: (О проблеме реальности в социологии) // Социологические исследования. 1996, № 2.
45. Классы, социальные слои и группы в СССР / Отв. ред. Ц.А. Степанян и В.С Семенов. М.: Наука, 1968.
46. Коммунист. 1984, № И.
47. Костин Л.А. Производительность труда и технический прогресс. М.: Экономика, 1974.
48. Кугель С.А. Новое в изучении социальной структуры. М.: Об-во Знание - РСФСР, 1968.
49. Куприянова З.В. Малые частные предприятия на рынке труда // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. М., 1995, 4.
50. Левада Ю.А. Элита и масса в общественном мнении: проблема социальной элиты // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. М. 1994, № 6.
51. Ленин В.И. Великий почин // Полн. собр. соч. Т. 39.
52. Ленин В.И. Развитие капитализма в России // Полн. собр. соч. Т. 3.
53. Леонтьев В. Об изучении положения рабочих: Приемы исследования и материалы. СПб., 1912.
54. Лукина В.И., Нехорошков С.Б. Динамика социальной структуры населения СССР. М: Финансы и статистика, 1982.
55. Малые предприятия : новый этап развития // Экономика и жизнь. 1996, № 2.
56. Мануильский Д. Классы, государство, партия в период пролетарской диктатуры. М.: Красный пролетарий, 1928.
57. Межевич М.Н. Социальное развитие и город: Философские и социологические аспекты / Под ред. М.В. Борщевского. Л.: Наука, Ленингр. отд., 1979.
58. Методологические проблемы системного изучения деревни / Под ред. Т.И. Заславской, Р.В. Рывкиной. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1977.
59. Молодежь и высшее образование в социалистических странах / Отв. ред. Ф.Р.Филиппов и П.Э.Митев. М.: Наука, 1984.
60. Молодежь и высшее образование. София, 1982, на рус. и англ. яз.
61. Обзор экономики России. 1995, № 2.
62. От социализма к коммунизму / Ред. П.Н.Федосеев и др. М.: АН СССР, 1962.
63. Панкратова A.M. Проблемы изучения истории пролетариата // Очерки истории пролетариата в СССР/ Ред. Б.Б.Граве. М., 1932.
64. Пивоваров Ю.Л. Современная урбанизация: основные тенденции расселения. М.: Статистика, 1976.
65. Погожее А.В. Учет численности и состава рабочих в России. СПб.: Имп. Академия наук, 1906.
66. Подъем культурно-технического уровня рабочего класса в СССР / Ред. М.Т. Иовчук. М.: Соцэкгиз, 1961.
67. Пожитков К.А. Положение рабочего класса в России. СПб., 1906.
68. Полляк Г. С. Профессия как объект статистического учета. СПб.: Политех. ин-т им. Петра Великого, 1913.
69. Проблемы изменения социальной структуры советского общества / Под ред. Ц.А. Степаняна и В.С. Семенова. М.: Наука, 1968.
70. Проблемы развития социальной структуры общества в Советском Союзе и Польше / Под ред. В. Весоловского и М.Н. Руткевича. М.: Наука, 1976.
71. Проблемы системного изучения деревни / Под ред. Т.Н. Заславской и Р.В.Рывкиной. Новосибирск: ИЭИОПП СО АН, 1975.
72. Проблемы социальной мобильности, кн. 1, 2. Сер. Переводы и рефераты: За рубежом / Под ред. М.Н.Руткевича и Ф.Р.Филиппова. М.: ИНИОН, ИСИ АН СССР, 1974.
73. Проблемы формирования гражданского общества // Отв. ред. З.Т.Голенкова. М.: ИС РАН, 1993.
74. Процессы изменения социальной структуры в советском обществе / Под ред. М.Н. Руткевича. Свердловск: УГУ, 1967.
75. Процессы социального расслоения в современном обществе / Под ред. З.Т. Голенковой. М.: ИС РАН, 1993.
76. Пути развития малых и средних городов / Под ред. Д.Т. Ходжаева. М.: Наука, 1974.
77. Рабочий класс и инженерно-техническая интеллигенция в социалистических странах / Под ред. Г. Денисовского. М.: Наука, 1989.
78. Рабочий класс и технический прогресс. М.: Наука, 1965.
79. Радаев В.В., Шкаратан О.И. Власть и собственность // Социологические исследования. 1991, № И.
80. Радаев В.В., Шкаратан О.И. Социальная стратификация. М.: Наука, 1995.
81. Радаев В. В. Новое российское предпринимательство в оценках экспертов // Мир России. 1993, № 3.
82 Развитие социальной структуры общества в СССР / Отв. ред. В.Н. Иванов. М.: Наука, 1985.
83. Региональные проблемы социальной мобильности / Отв. ред. Ф.Р. Филиппов. М.: Наука, 1991.
84. Розенталь К.Я. Экономический строй и классы в СССР. М.-Л.: Гос. изд-во, 1929.
85 Российская элита: опыт социологического анализа / Под ред. К.И. Микульского. М.: Наука, 1995-1996. Части 1 и 2.
86. Российское предпринимательство: опыт социологического анализа / Под ред. Н.И Лапина. М.: ИНИОН РАН, 1993.
87. Руткевич М.Н. Диалектика и социология. М.: Мысль, 1980.
88 Руткевич М.Н. Интеллигенция в развитом социалистическом обществе. М.: Политиздат, 1977.
89. Руткевич М.Н. Интеллигенция как социальная группа и ее сближение с рабочим классом // Классы, социальные слои и группы в СССР / Под ред. Ц.А. Степаняна и В.С. Семенова. М.: Наука, 1968.
90. Руткевич М.Н. Сближение классов и социальных групп на этапе развитого социализма в СССР. М.: Знание, 1976.
91 Руткевич М.Н. Тенденции развития социальной структуры советского общества. Лекция. М.: Мысль, 1975.
92. Руткевич М.Н., Филиппов Ф.Р. Социальные перемещения. М.: Мысль, 1970.
93 Рывкина Р.В. Традиционные и урбанистические ценности сельских поселений и их зависимость от местожительства // Сибирская деревня в условиях урбанизации. Новосибирск: СО АН СССР, Ин-т экономики и организации промышл. производства, 1979.
94. Рывкина Р.В. Советская социология и теория социальной стратификации // Постижение. М.: Прогресс, 1989.
95. Рывкина Р.В. Социальная структура общества как регулятор развития экономики. АН СО Институт экономики и организации промышленного производства. Новосибирск, 1988.
96. Рывкина Р.В. Влияние новой правящей элиты на ход и результаты экономических реформ // Социологические исследования. 1995, № 11.
97. Святловский В.В. Фабричный рабочий. Варшава, 1889.
98. Семенов B.C. Диалектика развития социальной структуры советского общества. М.: Мысль, 1977.
99. Силласте Г. Г. Женские элиты в России и их особенности // Общественные науки и современность. 1994, № 1.
100. Симуш П.И. Социальный портрет советского крестьянства. М.: Политиздат, 1976.
101. Сорокин П.А. Система социологии. Пг.: Колос, 1920. Т. 1, 2.
102. Социальная стратификация / Под ред. С.А. Белановского. М.: ИНХП РАН, 1992. Вып. 1-3.
103. Социальная стратификация современного российского общества / Отв. ред. Л.А. Беляева. М.: ЦКСИиМ, 1995.
104. Социальная структура городского населения СССР / Под ред. Н.А. Аитова. Уфа: ГЖТО, 1979.
105. Социальная структура и социальная стратификация // РЖ Социология. 1993, №4.
106. Социальная структура и стратификация в условиях формирования гражданского общества / Отв. ред. З.Т. Голенкова. М.: ИС РАН, 1995. Кн. 1, 2.
107. Социальная структура развитого социалистического общества в СССР / Под
ред. М.Н. Руткевича и Ф.Р. Филиппова. М.: Наука, 1976. 108 Социально-демографические проблемы деревни. М., 1975.
109. Социально-демографическое развитие села: региональный анализ / Под ред Т.Я. Заславской, И.Б. Мучника. М.: Статистика, 1980.
110. Социальное и национальное. Опыт этносоциологического исследования на материалах Татарской АССР / Отв. ред. Ю.В. Арутюнян. М.: Наука, 1973.
111. Социальное развитие рабочего класса СССР / Под ред. Э.В. Клопова. М Наука, 1977.
112. Социальное развитие советской интеллигенции / Отв. ред. Р.Г. Яновский. М.: Наука, 1986.
113. Социально-стратификационные процессы в современном обществе / Под ред. З.Т. Голенковой. М.: ИС РАН, 1993. Кн. 1, 2.
114. Социально-экономическое развитие села / Отв. ред. Т.И. Заславская, З.В. Куприянова. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1987.
115. Социальные изменения рабочего класса в СССР в процессе социалистического и коммунистического строительства. Библиографический указатель / Под ред. Ф.Р. Филиппова. М.: ИСИ АН СССР, 1977.
116. Социальные перемещения в студенчество / Под ред. М.Х. Титмы. Вильнюс: Минтис, 1982.
117. Социальные различия и их преодоление / Отв. ред. М.Н. Руткевич. Свердловск, 1972.
118. Социальные структуры и социальные субъекты / Под ред. В.А. Ядова. М.. ИС РАН, 1992.
119. Социальный облик среднерусской деревни / Отв. ред. В.И. Староверов. М.: ИС РАН, 1992.
120. Социология в СССР / Под ред. Г.В. Осипова. М.: Мысль, 1965. Т. I, II.
121. Становление гражданского общества и социальная стратификация // Социологические исследования. 1995, № 6.
122. Становление нового российского предпринимательства / Под ред. В.В. Радаева. М.: ИЭ РАН, 1993.
123. Стариков Е.Н. Социальная структура переходного общества (Опыт инвентаризации) // Полис. 1994, № 4.
124. Староверов В.И. Советская деревня на этапе развитого социализма. М.: Политиздат, 1976.
125. Староверов В.И. Социальная структура сельского населения СССР на этапе развитого социализма. М.: Наука, 1978.
126. Степанян Ц.А. Дальнейшее усиление ведущей роли рабочего класса в условиях развитого социализма. Усиление социальной однородности советского общества. М.: Наука, 1977.
127. Стивенсон С.А. О феномене бездомности // Социологические исследования. 1996, № 8.
128. Стронин А.И. История и метод. СПб., 1869.
129. Структура городского населения СССР. Уфа, 1979.
130. Судьбы людей: Россия XX век. Биографии семей как объект социологического исследования / Отв. ред. В. Семенова, Е. . М.: Институт социологии РАН, Проект "Социодинамика поколений", 1996.
131. Трансформация социальной структуры и стратификация российского общества (отв. ред. Голенкова З.Т.). М.: Институт социологии РАН, 1996.
132. Тимофеев П. Чем живет заводской рабочий. СПб.: Русское богатство, 1906.
133. Троцкий Л.Д. Что такое СССР и куда он идет. Париж, 1988.
134. Трудящаяся молодежь: образование, профессия, мобильность / Под. ред. В.Н. Шубкина. М.: Наука, 1984.
135. Умов В.И. Российский средний класс: Социальная реальность и политический фантом // Полис. 1993, № 4.
136. Филиппов Ф.Р. От поколения к поколению: Социальная подвижность. М.: Мысль, 1989.
137. Формирование социальной однородности социалистического общества / Ред-колл Ф.Р. Филиппов, Г.А. Слесарев. М.: Наука, 1981.
138 Формирование социально-структурных общностей городского населения / Отв. ред З.Т. Голенкова. М.: ИС РАН. 1994.
139 Фортунатов А. Социология и статистика // Вестник воспитания. 1905, № 5.
140 Халипов В.Ф. Власть. (Основы кратологии). М.: Луч, 1995.
141. Хвостов В.М. Социология. Часть 1. М., 1917.
142. Человек и его работа / Под ред. А.Г. Здравомыслова, В.П. Рожина, В.А. Ядова. М.: Мысль, 1967.
143. Чернов В. Крестьянин и рабочий как категории хозяйственного строя. Житомир: Коварский И.Н., 1905.
144. Черныш М.Ф. Социальная мобильность в 1986-1993 гг. // Социологический журнал.1994,№ 2.
145. Численность и состав рабочих в России на основании данных I всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г. / Ред. В. Степанов. СПб.: Мин-во внутренних дел. Статистический совет, 1906.
146. Шкаратан О.И. Проблемы социальной структуры рабочего класса. М.: Мысль, 1970.
147. Шубкин В.Н. Властвующие элиты Сибири // Социологический журнал. 1995, № 1
148. Шубкин В.Н Социологические опыты. М.: Мысль, 1970. 149 Экономическая социология и перестройка / Общ. ред. Т.И. Заславской, Р.В. Рывкиной. М.: Прогресс, 1989.
150. Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Т. 16.
151. Financial Times. 1994, July 29.
152. Inkels A. Social structure and mobility in the Soviet Union 1940-1950 // Social stratification/ J. Lopreato, ed. N.-Y.
153. Popovic M. Problemi drustvene strukture. Beograd, 1971.
154 Teckenberg W. Die Soziale Struktur der sowjetischen Arbeiterklasse im mternationalen Vergleich. Munchen, Wien, 1977.

Глава 5. Социология молодежи (В.Семенова)
§ 1. Вводные замечания

Социология молодежи как отрасль социологического знания формировалась и развивается на основе демографического разделения возрастных когорт для исследования той возрастной группы, которая находится в процессе подготовки к замещению уходящих поколений и воспроизводству социальной структуры.
Для описания специфики данной области целесобразно проследить ее место в ряду других, "граничащих" с ней отраслей социологии.
С точки зрения возрастной дифференциации общества социология молодежи "граничит" с такими областями, как исследования детства, пожилых, жизненного цикла, поколений. Отсюда сходство в проблематике: возрастные границы, возрастная дискриминация, смена поколений; специфика переходного социального статуса, последовательность жизненных событий. Из такого сходства вытекает общее в терминах анализа: повторение и изменение; преемственность или разрыв; конфликт или солидарность. Отсюда общее в методике возрастных исследований, направленной на изучение изменяющегося во времени объекта: ретроспективная, лонгитюдная стратегия, повторные или панельные исследования, событийный анализ.

стр. 1
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>