<<

стр. 3
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>


26

53

13

Социально-экономическая диффе-













ренциация,

11

9

3

21

44

3

в т.ч. бедность

4

4

1

4

13

1

Классы и социально-профессио-












нальная мобильность

10

4

-

2

16

7

Социология села

5

1

-

-

6

3

Трудовая мотивация, удовлетво-













ренность трудом

4

2

1

4

11

3

Потребительское поведение, стиль













Жизни

4

2

-

13

19

2

Финансовое поведение

2

-

-

4

6

1

Теневая экономика, экономическая













преступность

2

-

1

-

3

-

Социальные аспекты экономичес-













ких реформ в России,

18

6

7

20

51

3

в т ч. Отношение населения к эко-













номическим реформам

7

1

2

19

29

-

Модели социально-экономическо-













го развития

9

-

11

-

20

7

Реклама, маркетинг

8

-

-

-

8

-

Рецензии на монографии

12

6

-

-

18



Всего журнальных выпусков

35

10

18

18

81





ПРИМЕЧАНИЯ К ТАБЛИЦЕ
СИ - "Социологические исследования" (не учитывалась рубрика "Письма в редакцию");
СЖ - "Социологический журнал";
ОНС - Общественные науки и современность;
MOM - "Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения";
КНИГИ - монографии и ротапринтные издания, содержащиеся в библиографических разделах журналов "Социологические исследования" и "Социологический журнал" за рассматриваемый период.
Достаточно интенсивно ведется изучение трудовых отношений на разных уровнях. Речь идет прежде всего о потенциале трудовых конфликтов, деятельности различных профессиональных союзов [23, 32], трудовых и статусных позициях разных социально-профессиональных групп на предприятии [6, 46].
Скромнее обстоят дела в сфере изучения общего строения и функционирования хозяйственных организаций38 Впрочем, повышенный интерес вызывают проблемы приватизации предприятий, где находят свое отражение и важные социологические элементы.
Обильная литература посвящена тематике рынка труда [18, 19, 38, 69, 73, 77]. Причем, не менее половины авторов данных работ непосредственно обращаются к проблемам нарастающей безработицы и группам безработных [39, 68], что в нынешних условиях вполне естественно.
В целом трудовая тематика исследуется российскими социологами в русле институционального направления, характерного для дисциплины, получившей среди западных исследователей название "индустриальные отношения". Работы в области экономики труда, особенно связанные с неоклассическими направлениями экономического анализа, как правило, не упоминаются.
Повышенное внимание привлечено к различным аспектам социально-экономической дифференциации населения, характерной для переходного периода [5, 44]. Одной из наиболее популярных становится тематика бедности. Предлагаются попытки систематизации теоретического наследия [64, 81] и эмпирических оценок положения бедных слоев [24, 45, 71, 82]. К изучению богатых обращаются намного реже [36].
По-прежнему активно ведутся исследования в области социально-профессиональной структуры и мобильности [20, 31, 72]. Третирование ортодоксального марксизма не помешало возрождению элементов классового анализа в постмарксистском духе [60].
Удерживаются завоеванные позиции в области исследования трудовой мотивации и удовлетворенности трудовым процессом [42, 69]. Традиционно эти исследования содержат сильный социально-психологический элемент. Вклад классической и современной экономической теории в моделирование трудового и, более широко, хозяйственного поведения привлекается весьма слабо.
Еще с советского периода также явно просматривается традиция социологических исследований потребительского поведения (помимо работ по бюджетам времени) [48, 65]. Прежде они велись под знаком политикоэкономизма, ставившего "объективные" потребности выше "субъективных" мотивов. Сегодня эта традиция изучения стилей жизни продолжается за пределами производственного детерминизма [26, 35, 57, 58].
В то же время неважно обстоят дела с таким направлением, как социология финансового поведения. Причем, это касается как аспекта финансовой и инвестиционной активности директоров (или управляющих) хозяйственных организаций, банков, корпораций, фирм, так и финансовых стратегий населения. Пока дело ограничивается преимущественно конъюнктурными опросами о структуре доходов и журналистскими повествованиями о последствиях финансово-спекулятивной деятельности. Впрочем, имеются отдельные работы по монетарному поведению [И, 13] и мотивам сберегательного поведения [41, 67]. Здесь, однако, мы находимся - самое большее - в начале пути.
Не слишком объемной, но важной частью экономической социологии по-прежнему остаются работы по социально-экономическим проблемам села [16,49, 78].
Многие публикации с трудом подвергаются классификации, ибо затрагивают широкий круг социально-экономических аспектов российских реформ и социальных последствий экономических преобразований - от жилищной и налоговой политики до ценностных ориентации населения [4, 7, 30, 47, 74]. Особое место заняли здесь опросы общественного мнения, связанные с отношением населения к реформам.
По сравнению с периодом конца 80-х - начала 90-х годов серьезно ослабло внимание к моделям социально-экономического развития [12, 22, 79]. Некоторый интерес к ним продолжают поддерживать журналы общегуманитарного профиля.
К сожалению, малоизведанной периферийной областью остается социология экономического знания [55]. Большинство исследователей по-прежнему предпочитает заниматься непосредственным изучением социально-экономических процессов, игнорируя различия "стилей мышления" (К.Манхейм) относительно этих процессов. Неизбывные претензии на объективность и "деидеологизированность" закрывают путь к изучению множественных хозяйственных идеологий.
"Рыночные приложения" социологии, посвященные маркетингу и рекламной деятельности, пока с большим трудом могут претендовать на особое место. Хотя вопросы рекламы уже вызвали определенный интерес. И количество посвященных ей работ, судя по всему, будет возрастать. Но сомнительно, что их в принципе следует относить к экономической социологии как теоретическому направлению. Скорее, речь идет о смежных прикладных дисциплинах, выходящих на изучение общественного мнения и социологию средств массовой информации.
Рецензирование вышедших изданий никогда не было сильным местом советской периодики. И сегодня экономико-социологические труды рецензиями не избалованы (заметим, что в нашей таблице отражены не только развернутые рецензии, но и довольно краткие аннотации "Книжного обозрения").
Итак, трудно пожаловаться на отсутствие работ, по крайней мере по некоторым направлениям. Тем не менее мы пока не имеем конвенциональных определений предмета экономической социологии, плохо очерчена проблемная область, не проработаны в должной мере методологические подходы, не обобщен богатейший концептуальный материал, накопленный современной зарубежной и отечественной научной мыслью. Требуются серьезные усилия по концептуальному обобщению и "достраиванию" фундамента экономико-социологического здания. Попыткой такого обобщения стал цикл из шестнадцати статей, опубликованный автором данных строк в "Российском экономическом журнале" под рубрикой "Экономическая социология" в 1994-1996 гг.39. Эти позиции развиты и более полно представлены в специальной монографии [56]. Тем не менее значительная часть содержательной работы еще впереди.
Подобная ситуация во многом характерна и для западной научной мысли. Вплоть до 90-х гг. в исследовательских и учебных программах экономическая социология чаще появлялась под другими именами, обозначающими более узкие предметные плоскости (индустриальная социология, социология трудовых отношений и т.п.). Сегодня же происходит ее постепенное утверждение в качестве особой дисциплины. Так что речь идет не о чисто российской проблеме.
Происходящее выдвижение экономической социологии на роль особого исследовательского направления призвано, во-первых, расширить пространство актуальных для социолога предметных областей, во-вторых, теснее интегрировать эти области между собою, и в-третьих, установить их более явные связи с достижениями классической и новейшей экономической теории. Можно предложить примерный список основных предметных областей, которые, хочется надеяться, составят исследовательское поле экономической социологии, а именно:
экономико-социологическая методология;
история экономической социологии;
социология экономической культуры;
социология предпринимательства;
социология хозяйственных организаций;
социология трудовых отношений;
социология занятости;
социология домашнего хозяйства;
социально-профессиональная и экономическая стратификация;
социология истории хозяйства;
социология экономического знания.
Возможны и другие членения предметного поля экономической социологии. Так, экономисту может показаться более близкой иная классификация, построенная по типам рынков, например:
социология финансовых рынков;
социология рынка труда;
социология товарных рынков.
Можно воспользоваться простым разделением по типам поведения в духе политической экономии:
социология производственного поведения;
социология распределительного поведения;
социология обменного поведения;
социология потребительского поведения [14].
Кто-то предложит придерживаться отраслевого признака, выделив индустриальную, аграрную, финансовую социологию и т.п. Альтернативными подходами не следует пренебрегать. Тем более, что структура дисциплины и даже названия отдельных направлений еще не устоялись, и простор для творчества по-прежнему широк. Главное же, разумеется, состоит не в перечислении экономико-социологических "отраслей" (перечни могут корректироваться бесконечно), а в содержательном раскрытии обозначаемых ими проблемных сфер. И какова будет структура российской экономической социологии через десятилетие - зависит от развития конкретных исследований.
Институционализация экономической социологии не только меняет предметную карту, но знаменует собой частичное реструктурирование российского научного сообщества. Некоторые группы этого сообщества оказались в "подвешенном" состоянии. Определенные отрасли были попросту свернуты (пример заводской социологии). Исследователи, занимавшиеся социологией труда и социально-классовой структурой общества, стоят перед необходимостью обновления теоретических воззрений. При этом многие социологи потянулись к экономическим вопросам вследствие общей "экономизации" жизни в период реформ. Непростая ситуация сложилась и в сообществе экономистов. Представители традиционной политической экономии на первом этапе оказались не в состоянии четко переопределить свои позиции в новой ситуации. Многие спешно принялись осваивать и преподавать экономику, подавляя смутное ощущение чужеродности формальных схем. Для них экономическая социология - своего рода "компенсация" за исключение специфических социальных проблем. В итоге на первых порах экономическая социология становится нишей, открытой для "эвакуации" разнородных в профессиональном отношении групп, чтобы по прошествии времени утвердиться как специальная академическая дисциплина.

Литература
1. Авраамова Е., Дискин И. Социальные трансформации и элиты // Общественные науки и современность. 1994, №3.
2 Бабаева Л.В., ЧириковаА.Е. Бизнес-элита России. Образ мировоззрения и типы поведения // Социологические исследования. 1995, № 4.
3. Бессонова О. Раздаточная экономика как российская традиция // Общественные науки и современность. 1994, №3.
4. Бессонова О., Кирдина С., О'Салливан Р. Рыночный эксперимент в раздаточной экономике России. Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1996.
5. Богомолова Т.Ю., Тапилина B.C., Михеева А.Р. Социальная структура: неравенство в материальном благосостоянии. Новосибирск: ИЭиОПП СО РАН, 1992.
6. Борисов В.А., Козина И.М. Об изменении статуса рабочих на предприятии // Социологические исследования. 1994, №11.
7. Бородкин Ф.М., Михеева А.Р. (отв. ред.). Социологические аспекты перехода к рыночной экономике. Новосибирск: ИЭиОПП СО РАН: 1994.
8. Бунин И.М. Социальный портрет мелкого и среднего предпринимательства в России // Полис. 1993, № 3.
9. Бунин И.М. и др. Бизнесмены России: 40 историй успеха. М.: ОА ОКО. 1994.
10. Бутенко А.П. О характере созданного в России общественного строя //Социологические исследования. 1994, № 10.
11 Васильчук Ю.А. Социальные функции денег // Мировая экономика и международные отношения. 1995, № 2.
12. Васильчук Ю.А. Эпоха НТР: конвейерная революция и государство // Полис. 1996, № 2, 3.
13. Верховин В.И. Структура и функции монетарного поведения //Социологические исследования. 1993, № 10.
14. Верховин В.И. Экономическое поведение как предмет социологического анализа// Социологические исследования. 1994, № 10.
15. Веселов Ю.В. Экономическая социология: история идей. С.-Петербург: Изд-во С.-Петербургского ун-та, 1995.
16. Виноградский В.Г. Крестьянские сообщества сегодня (южно-российский вариант) // Социологические исследования. 1996. № 6.
17. Возьмитель А.А. Социальные типы фермеров и тенденции развития фермерского движения // Социологические исследования. 1994, № 10.
18. Гимпельсон В.Е., Магун B.C. Уволенные на рынке труда: новая работа и социальная мобильность// Социологический журнал. 1994, № 1.
19. Гимпельсон В., Липпольдт Д. Реструктурирование занятости на российских предприятиях // Мировая экономика и международные отношения. 1996, № 7.
20. Голенкова З. Т. (отв. ред.). Трансформация социальной структуры и стратификация российского общества. М.: Институт социологии РАН, 1996.
21. Головачев Б. В., Косова Л.Б., Хахулина Л.А. Формирование правящей элиты в России // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1995, № 6; 1996, № 1.
22. Гольденберг И.А. Хозяйственно-социальная иерархия в России до и после перестройки // Социологические исследования. 1995, № 4.
23. Гордон Л., Клопов Э. (ред.) Новые социальные движения в России (по материалам российско-французских исследований). Вып. 1, 2. М.: Прогресс-Комплекс 1993.
24. Гордон Л.А. Четыре рода бедности в современной России // Социологический журнал. 1994, № 4.
25. Давыдов Ю.Н. Веберовская социология капитализма // Социологические исследования. 1994, № 10.
26. Дубин Б.В. К цивилизации обихода // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1995, № 5.
27 Заславская Т.Н., Рывкина Р.В. О предмете экономической социологии // Известия СО АН СССР. Сер. экономики и прикладной социологии. 1984. Вып. 1. №. 1.
28. Заславская Т.Н., Рывкина Р.В. Социология экономической жизни. Новосибирск: Наука, 1991.
29. Заславская Т.Н. Бизнес-слой российского общества: сущность, структура, статус // Социологические исследования. 1995, № 3.
30. Заславская Т.Н. (отв. ред.) Куда идет Россия: Альтернативы общественного развития. М.: Аспект-Пресс, 1995. С. 120-207.
31. Заславская Т.Н. Социально-экономическая структура российского общества // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1996, №1.
31а. Заславская Т.Н. Стратификация современного российского общества. // экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. 1996, № 1.
32. Клопов Э.В. Переходное состояние рабочего движения // Социологический журнал. 1995, № 1.
33 Кондратьев В.Ю. Экономическая социология: поиск междисциплинарных оснований//Социологические исследования. 1993, № 8.
34. Кравченко А.И. Социология труда: тенденция и итоги развития // Социологические исследования. 1994, № 6.
35. Красильникова М.Д. Потребители: новаторы и консерваторы // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1996, № 1.
36. Красильникова М.Д. Богатые: 1% населения // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1996, № 3.
37. Крыштановская О.В. Трансформация старой номенклатуры в новую российскую элиту // Общественные науки и современность. 1995, № 1.
38. Куприянова З.Б. Рынок труда. 1995 год // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1996, № 1.
39. Куприянова З.В. Безработица. Реальность, ожидания, опасения // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1996, №5.
40. Левада Ю.А. Социальные рамки экономического действия // Левада Ю.А. Лекции по социологии. М, 1993.
41. Луценко А.В., Радаев В.В. Сбережения работающего населения: масштабы, функции, мотивы // Вопросы экономики. 1996, № 1.
42 Магун В. С. Трудовые ценности российского населения //Вопросы экономики. 1996, № 1.
43. Макашева Н.А. Этические основы экономической теории. Очерки истории. М.: ИНИОН РАН, 1993.
44 Можина М.А. (отв. ред.). Изменения в уровне жизни и социальные проблемы адаптации населения к рынку. М.: ИСЭПН РАН, 1994.
45. Можина М.А. (отв. ред.) Бедность: взгляд ученых на проблему. М.: ИСЭПН РАН, 1994.
46 Монусова Г.А., Гусъкова Н.А. Влияние профессиональной мобильности производственного персонала на дестабилизацию труда // Социологический журнал. 1995, № 4.
47. Наумова Н.Ф. Жизненная стратегия человека в переходном обществе // Социологический журнал. 1995, № 2.
48. Овсянников А.А., Петтай И. И., Римашевская Н.М. Типология потребительского поведения. М.: Наука, 1989.
49. Петриков А. В. Специфика села в контексте реформ // Социологический журнал. 1994, №4.
50. Радаев В.В. (отв. ред.) Становление нового российского предпринимательства (социологический аспект). М.: Институт экономики РАН, 1993.
51. Радаев В.В. Этническое предпринимательство: мировой опыт и Россия // Полис. 1993, № 5.
52. Радаев В.В. Четыре способа утверждения авторитета внутри фирмы: некоторые результаты обследования предпринимателей // Социологический журнал. 1994, № 2.
53. Радаев В. В. Внеэкономические мотивы предпринимательской деятельности (по материалам эмпирических исследований) // Вопросы экономики. 1994, № 7.
54. Радаев В. В. Что изучает экономическая социология // Российский экономический журнал. 1994. С. 49-55.
55. Радаев В. В. Хозяйственная система России сквозь призму идеологических систем // Вопросы экономики. 1995, № 2.
56. Радаев В.В. Экономическая социология: курс лекций. М.: Аспект-Пресс, 1997.
57. Рощина Я.М. Стиль жизни предпринимателя: типы потребительских ориентации //Вопросы экономики. 1995, № 7.
58. Рощина Я.М. Досуг московских бизнесменов // Социологический журнал. 1995, № 3.
59. Рывкина Р.В., Ядов В.А. (отв. ред.) Социально-управленческий механизм развития производства. Методология, методика и результаты исследований. Новосибирск: Наука, 1989.
60. Рывкина Р.В. Формирование новых экономических классов в России // Социологический журнал. 1994, № 4.
61. Рывкина Р. В. Между социализмом и рынком: судьба экономической культуры в России. Учебное пособие для вузов. М.: Наука, 1994.
62. Социология труда: Учебник / Под ред. Н.И.Дряхлова, А.И.Кравченко, В.В.Щербины. М.: Изд-во Московского университета, 1993.
63. Стэндинг Г., Четвернина Т. Загадки российской безработицы (по материалам обследований Центров занятости Ленинградской области) // Вопросы экономики. 1993, № 12.
64. Сычева В. С. Измерение уровня бедности // Социологические исследования. 1996, № 3.
65. Типология потребления /Под ред. С.А.Айвазяна, Н.М.Римашевской. М.: Наука, 1978.
66. Тощенко Ж. Т. Социология. Общий курс. Учебное пособие. Раздел 2. М.: Прометей, 1994.
67. Хахулина Л.А. Как население намерено использовать свои сбережения //Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1995, № 3.
68. Хибовская Е.А. Угроза безработицы: положение занятых в негосударственном секторе // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1996, № 1.
69. Хибовская Е.А. Трудовая мотивация и занятость // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1996, № 4.
70. Чепуренко А.Ю. (отв. ред.) Малое предпринимательство в контексте российских реформ и мирового опыта. М.: РНИСНП, 1995.
71. Чернина Н.В. Бедность как социальный феномен российского общества // Социологические исследования. 1994, № 3.
72. Черныш М. Ф. Социальная мобильность в 1986-1993 годах // Социологический журнал. 1994, № 2.
73. Четвернина Т.Я. Политика занятости промышленных предприятий России (по материалам обследования МОТ) // Теория и практика управления. 1995, № 2.
74. Шабанова М.А. Ценность и "цена" свободы выбора в процессе социальной адаптации к рынку // Социологические исследования. 1995, № 4.
75. Шанин Т. Три смерти Александра Чаянова // Социологический журнал. 1995, № 1.
76. Швери Р. Теоретическая концепция Джеймса Коулмена: аналитический обзор // Социологический журнал. 1996, № 1-2.
77. Шкаратан О.И., Тихонова Н.Е. Занятость в России: социальное расслоение на
рынке труда // Мир России. 1996. № 9.
78. Штейнберг И. Е. Тенденции трансформации власти в постсоветском селе // Социологические исследования 1996, № 7.
79. Ядов В.А. Россия в мировом пространстве // Социологические исследования. 1996, № 3.
80. Якобсон Л.И., Макашева И.А. Распределительные коалиции в постсоветской России // Общественные науки и современность. 1996, № 1.
81. Ярошенко С.С. Синдром бедности // Социологический журнал. 1994, № 2.
82. Ярыгина Т. В. Бедность в богатой России // Общественные науки и современность. 1994, № 2.
83. Лапыгин Ю.Н., Эйдельман Я.Л. Мотивация экономической деятельности в условиях российской реформы. М.: Наука, 1996.

Глава 13. Социология образования (Я.Астафьев, В.Шубкин)
§ 1. Вводные замечания
Институционализация отраслевых дисциплин в отечественной социологии подчинена своеобразному закону неравномерности: одни отрасли возникают и получают развитие раньше, другие позже. К первым можно было бы отнести исследования социальной структуры, социальной мобильности, девиантного поведения, социальных организаций и др. Как правило, мощные ускорения им придавали ученые, работавшие в этой области и ставшие затем признанными лидерами исследовательских направлений.
Социология образования относится к тем дисциплинам, которые сформировались и институционализировались позже, когда накопленный груз практических дел и проблем стал требовать своего социологического осмысления. По сути дела, социология образования и сегодня находится в стадии становления. Слишком уж различны привлекаемые в ней теории для выработки рутинизированного образа объекта и норм его исследования. Не всегда годятся зарекомендовавшие себя в других отраслях методы, в частности, количественного анализа. Не решены "пограничные" вопросы теоретического разграничения с педагогикой, психологией, а также экономикой образования и демографией.
Это относится к развитию социологии образования и в Советском Союзе, и в постсоветской России. Как будет показано ниже, ее становление и ускоренная динамика начинаются лишь в 1960-е гг., когда группа научных работников - философов, экономистов, юристов, педагогов, - исходя из принципа "прозрачности" междисциплинарных границ, стала осуществлять широкомасштабные исследования проблем перехода от образования к труду, профессиональному самоопределению и карьере, игнорируя идеологические табу. Научный интерес отечественных ученых к этой области был обусловлен тем, что в советском обществе важным фактором социального расслоения стало образование. Его уровень и качество начали играть большую роль в социальной мобильности, в процессах формирования элитных групп. В силу этого дискуссии в советской социологии образования часто имели острый политической подтекст. То же самое происходило и в том случае, когда ученые начинали изучать профессиональные карьеры выпускников учебных заведений. Здесь неминуемо приходилось пользоваться терминами и цифрами, которые касались таких явлений, как трудоустройство, занятость, безработица. Социологи невольно подрывали святая святых пропаганды, которая утверждала, что в СССР нет и не может быть безработицы и всегда обеспечивается полная занятость. Выявились также отличия в шансах молодых людей различных демографических когорт на получение образования и успешную профессиональную карьеру.
Как эти, так и другие исследования в рассматриваемой области оказали большое влияние на решение практических задач, способствовали институционализации социологии в целом.

§ 2. Социологические подходы к проблемам народного образования до 1917 года

Возникновение социологии образования в нашей стране нельзя привязать к конкретной дате или публикации. Сам по себе социологический ракурс рассмотрения проблем образования и воспитания весьма характерен для отечественной обществоведческой мысли. Работы, касающиеся социальных аспектов педагогики, появляются в России еще до собственно социологических трудов. Это было неудивительно в силу запаздывающего характера экономического развития страны, когда задачи образования и скорейшей профессиональной подготовки населения для нужд модернизации стояли особенно остро. Просвещение в России наряду с подготовкой профессиональных кадров порождало движение общественности, которая уже с начала XIX в вступила в борьбу с властью за те идеи, которые неизбежно несло с собой образование. Как отмечал П.Н.Милюков , "история школы и просвещения в XIX в., собственно, и есть замаскированная история этой борьбы" [23, с. 279].
В начале 1860-х гг. правительство начало обсуждать очередную учебную реформу, причем гласно в самых широких масштабах. Проект нового устава был разослан в высшие учебные заведения, ученым и общественным деятелям в России и за границей и несколько раз переделывался согласно их замечаниям. Именно в это время появляются многочисленные публикации по социальным проблемам образования. Преимущественно эти публикации носили теоретический характер. Что касается высшей школы, то здесь обсуждались вопросы автономии профессорской корпорации, положения студентов в учебных заведениях, надзора за учащимися. В отношении средней школы дискуссии велись главным образом вокруг проблемы, придать ли среднему образованию классический или "реальный" характер40.
Дискуссии на данные темы стимулировали развитие исследований в области теории и истории образования в России. Однако значение этих исследований не стоит преувеличивать. Дореволюционная литература по нашему предмету слагается в основном из публицистических статей и немногочисленных юбилейных изданий, написанных профессорами, преподавателями, чиновниками на основе официальных источников и представляющих собой достаточно объективистские хроники деятельности как Министерства народного просвещения в целом, так и отдельных учебных заведений.
Значительное явление представляет собой работа П.Н.Милюкова "Очерки по истории русской культуры" [23]. Она посвящена преимущественно социальным вопросам истории школы и просвещения в России, начиная с православной школы Древней Руси. Обсуждается состояние знания в соответствующие периоды отечественной истории, соотношение духовного и светского, классического и реального образования, этапы политической борьбы за школу и просвещение в связи с пятью учебными реформами XIX в. Много места уделено обсуждению социального состава учителей и учащихся различных учебных заведений, характерных особенностей начальной, сельской школы, учительских семинарий, а также вопросам, связанным с народным чтением и книгоиздательской политикой.
Интересны различные социолого-статистические обследования, предпринятые по инициативе чиновников министерства и самих студентов. Работа осуществлялась студенческими семинарами, научными обществами учащихся высших школ, кружками под руководством видных профессоров-экономистов и юристов, землячествами. Выяснялись экономическое, материально-бытовое и правовое положение студентов, сословный состав, вероисповедание учащихся, их культурные запросы и политические ориентации [32].
В конце XIX - начале XX вв. в России развернулась общественная дискуссия об организационных формах высшего педагогического образования. На суд специально созданных комиссий было представлено несколько проектов. Анализируя опыт, накопленный учебными заведениями, готовящими педагогические кадры (университеты и историко-филологические институты), большинство участников дискуссии выступило против создания специальных высших педагогических институтов. В качестве аргумента выдвигалось подкрепленное исследованиями утверждение, что данные институты будут содействовать замкнутости своих питомцев, отрыву их обучения от реальной жизни.
В результате было принято решение осуществлять подготовку учителей на базе университетского образования. В 1910-х гг. в Педагогическом институте Москвы (созданном в 1911 г.) было развернуто обучение учителей гимназий и средних школ из числа выпускников университетов и духовных академий. И хотя количество обучающихся было невелико, данным институтом, можно утверждать, закладывался фундамент на будущее. Создание корпуса столь квалифицированных воспитателей выступало основанием для всестороннего социально-экономического развития страны.

§ 3. Политизация исследований в первые годы советской власти

После революции в государственной политике относительно образования наступил коренной перелом. Образование было поставлено на службу политике. Его первоочередной задачей выступило воспитание нового поколения людей, от деятельности которых зависело превращение России в социалистическое государство. Естественно, эта задача существенно отличалась от той, что выдвигали даже самые радикальные педагоги предыдущей эпохи, стремившиеся создать новую школу. Когда перед школьным преподаванием была поставлена политическая цель, прогрессивные педагогические идеи и методы утратили самостоятельное значение. Они должны были подводиться под неокантианскую формулу "социального воспитания", марксистски выражавшуюся в тезисе "бытие определяет сознание", и под идею классовой борьбы.
Результатами явились устранение имевшейся ранее свободы преподавания и автономии учащихся, создание государственной системы управления образованием, в задачу которой входило как общее, так и детальное управление школой и педагогическим процессом; ориентирование школы в сторону "практизации" и трудового воспитания; многочисленные чистки советской школы от "неблагонадежных элементов", учителей несоциалистической ориентации (а по существу, от тех, кто пытался придать обучению творческий, а не сугубо политически ориентированный характер) и "классово чуждых" учеников. Что касается последних, то устанавливались специальные преграды к получению образования (речь вдет в данном случае о высшем образовании) для детей дворянского, буржуазного и духовного сословий.
Характерным образом строились и социологические исследования в области педагогики и воспитания. С одной стороны, сохранялась объективистская инерция дореволюционных социолого-статистических исследований. Например, в течение нескольких лет осуществлялись обследования мировоззрения учащихся выпускных классов; образовательного ценза учителей; исследовалось экономическое положение рабочей молодежи, в частности, на рабфаках и т.п. (см., например: [17]). С другой стороны, множилось число публикаций идеологического и директивного плана, где обсуждалось должное состояние образования и педагогического, процесса в соответствии с суждениями классиков марксизма и партийными директивами.
Довольно быстро, еще в 1920-х гг., исследования первого типа были практически сведены на нет - по мере вытеснения "буржуазной социологии" марксистским историческим материализмом. В 1929 г. партийными органами было выдвинуто требование вовлечения "всей массы" научных работников и учителей "в активное социалистическое строительство". В связи с этим усиливается идеологический контроль за педагогической наукой. И хотя время от времени появляются некоторые оригинальные исследования в области социальных вопросов образования (например, исследования Л.С.Выготского в области педагогической психологии на основе культурно-исторической теории [4], работы по педологии, междисциплинарному подходу к изучению целостного ребенка [5] и пр.), в целом социология образования надолго прекратила свое существование как позитивная наука. Отрицательную роль сыграли развернувшиеся с 1931 г. политические разоблачения "меньшевистско-идеалистического эклектизма" педологов, закрытие в октябре 1934 г. 29 научно-исследовательских педологических учреждений, журнала "Психотехника". Постановление ЦК ВКП (б) "О педологических извращениях в системе народного образования" (1936 г.) окончательно утвердило идеологический подход к проблемам образования.

§ 4 Становление дисциплины в 1960-1970-е годы

Реально возрождение социологии образования, как и социологии в целом, началось в шестидесятые годы. Однако в первой половине 1960-х гг. количество публикаций в этой области все еще чрезвычайно мало. И в двухтомнике "Социология в СССР", изданном в 1965 г., нет статьи о социологии образования, хотя в ряде разделов рассматриваются отдельные вопросы. В последующее пятилетие число статей увеличивается в несколько раз, затем продолжает возрастать, достигает максимума в 1975-1979 гг. и стабилизируется на уровне примерно 150 публикаций в год [43, с. 4].
Становление социологии образования тесно связано с развитием других смежных областей знания: социологии молодежи, социологии семьи, социологии культуры, социальной психологии, педагогико-социологических исследований и др. Поэтому социологию образования, особенно в период ее возрождения, трудно вычленить в "чистом виде".
К тому же возрождение социологии образования, впрочем, как и всей социологии, началось с эмпирических исследований. Власти были к ним более терпимы: здесь не усматривалось "идеологических диверсий". Предполагалось, что выявление отдельных фактов может оказаться полезным для устранения недостатков и недоработок "на местах".
Новосибирская школа. В начале 60-х гг. в Академгородке под Новосибирском под руководством В.Н.Шубкина были начаты крупные исследования социологических проблем образования [62]. Программа работ охватывала широкий круг социально-экономических, социологических и социально-психологических проблем выпускников средних и, отчасти, неполных средних школ. В частности, изучались объективные и субъективные факторы, влияющие на систему образования, профессиональные склонности, выбор профессии, трудоустройство, жизненные пути различных групп молодежи; престиж различных занятий и видов труда; социальная, профессиональная и территориальная мобильность; эффективность производственного обучения в школах, проблемы совершенствования системы профессиональной ориентации. Ставилась также задача выяснения на основе этих исследований, в какой мере можно прогнозировать личные планы, социальную, профессиональную и территориальную мобильность в связи с выбором профессии среди той группы молодежи, учащихся общеобразовательных школ, которая осуществляла этот выбор при минимальной регламентации.
Исследователи исходили из того, что вступление в самостоятельную трудовую жизнь можно описать как игровую ситуацию. Эта игра развертывается на огромном поле, на территории огромной страны между миллионами юношей и девушек, стремящихся найти свое место в жизни, поприще для приложения своих сил, с одной стороны, и обществом, которое предлагает определенное число вакансий, мест работы и учебы, - с другой.
Первый выбор - начало пути. К делу своей жизни человек идет до конца дней своих, все полнее самоосуществляясь, все глубже осознавая себя в этом мире. Экономический человек просто трудоустраивается, так сказать, готов на любую работу, лишь бы добыть кусок хлеба. Человек социальный выбирает профессию. Человек духовный ищет смысл жизни. Такие этапы, такие слои угадывались сибирскими исследователями за проблемой выбора.
В методологическом и методическом плане это исследование было примечательно [61]. В первой серии обследований (1963-1973 гг.) роль социологов заключалась в том, чтобы, во-первых, весной с помощью "Анкеты выпускника" фиксировать личные планы, аспирации, ожидания, отношение к различным профессиям тысяч юношей и девушек и, во-вторых, осенью собирать данные о том, какие профессии они избрали, в какой мере осуществили свои планы сразу после окончания средней школы. Здесь речь шла в основном о первых, всегда сложных самостоятельных шагах молодежи в возрасте 17 лет. Поэтому исследование называлось "Проект 17-17".
Был и более общий смысл в таком методологическом подходе, когда в одной анкете агрегировалась информация не только о планах, желаниях, аспирациях, но и об осуществлении этих планов, о реальных решениях и поведении выпускников уже за порогом школы. Эти стартовые решения, которые фиксировались в "Проекте 17-17", были дополнены и развиты в "Проекте 17-25", когда изучались жизненные пути молодых людей уже в возрасте от 17 до 25 лет.
Предполагалось установить взаимосвязь между структурой потребностей данного региона в кадрах (по профессиям), системой производственного обучения в школах и профессионально-технических училищах и структурой профессиональных аспирации выпускников. Однако не все предусмотренные программой исследования задачи были решены. Выяснилось, что областная плановая комиссия, несмотря на соответствующие директивы Госплана СССР, не имеет реальных данных о потребностях в кадрах, ибо большинство предприятий принадлежит ВПК и не представляет соответствующих данных в областные органы. Не была реализована и идея о проведении обследований по этой программе в рамках РСФСР. Демографические данные о численности и половом составе учащихся в рамках республики (не говоря уже об СССР в целом) были секретными, и их можно было использовать только в закрытых публикациях. Поэтому в исследовании использовались лишь отдельные данные о потребностях в кадрах, оно было ограничено рамками Новосибирской области (Новосибирск, крупные города области, средние и малые города, села и деревни).
Спецификой этого проекта была прогностическая ориентация. Поэтому обследования по одной и той же анкете и по тем же объектам повторялись ежегодно более 10 лет подряд.
Еще одна особенность проекта - широкое использование количественных методов. Этому способствовало то, что работа проводилась в учреждениях Сибирского отделения АН СССР, где были не только Институт математики, но и Вычислительный центр и лаборатории, занимавшиеся применением статистики и математики в различных областях науки. Благодаря этому взаимодействию была издана монография [16] (в переработанном виде она вышла в Москве, Берлине и Варшаве), где широко использовались методы математической статистики и оптимального планирования, разработанные нобелевским лауреатом Л.В.Канторовичем.
Говоря о теоретических и эмпирических результатах этого исследования, нужно прежде всего сказать о так называемых пирамидах профессий. Первая пирамида отражала потребности общества в кадрах по профессиям, которые были ранжированы по привлекательности от самых непрестижных внизу до наиболее престижных вверху. Потребности же в рабочей силе по каждой из профессий фиксировались по горизонтали. В итоге мы получаем нечто вроде пирамиды. Если же теперь провести опрос среди тех юношей и девушек, которым предстоит работать или учиться и которые должны заполнить все эти вакансии, то получится вторая, как бы перевернутая пирамида профессиональных аспирации.
Рассматривая эти две структуры, исследователи фиксировали, что число желающих работать по самым престижным профессиям значительно превышает потребность в работниках. Напротив, меньше всего желающих работать по профессиям с низким престижем. Здесь число вакансий больше числа претендентов Создавались возможности измерить потери разных групп молодежи при вступлении в самостоятельную жизнь. Каждый знает, что если человек свыкся с мыслью о своей незаурядной роли в будущем, ему не всегда просто адаптироваться к роли, которую он вынужден исполнять, и наоборот.
К тому же исследование новосибирских социологов проводилось в специфической демографической ситуации. Юноши и девушки, которые обследовались в 1963 г., представляли собой последнее поколение родившихся в годы Второй мировой войны. Известно, что в воевавших странах в годы войны наблюдался резкий спад рождаемости Он был тем глубже, чем активнее участвовала в войне страна. И наоборот, после окончания войны рождаемость резко увеличилась [58]. Поэтому в начале шестидесятых в СССР наблюдалось своеобразное "демографическое эхо" войны. Оно выражалось в лавинообразном увеличении численности молодежи в возрасте 17-18 лет, вступающей в самостоятельную жизнь. Так, по расчетам сибирских исследователей, число юношей и девушек в Новосибирске в возрасте 17 лет увеличилось за 1963-1965 гг. на 60%, а в возрасте 18 лет - на 70%. Численность учащихся, оканчивающих школы области, увеличилась в несколько раз.
Впервые советские социологи прямо обратились к властным структурам с вопросом о трудоустройстве оканчивающих средние учебные заведения и необходимости воссоздания не только Министерства труда, но и бирж труда (они назывались в публикациях "территориальными управлениями перераспределения рабочей силы"), которые, во-первых, информировали бы население о потребностях в кадрах; во-вторых, давали бы руководителям предприятий информацию об имеющихся трудовых ресурсах; в-третьих, занимались бы трудоустройством, переподготовкой и переквалификацией работников. Эти публикации вызвали острую полемику в стране и за рубежом.
В исследовании новосибирских социологов отмечалась целая "обойма" конфликтов, которые постоянно сказываются на развитии системы образования. Это противоречие не только между потребностями общества в кадрах и профессиональными склонностями, но и между задачей наиболее эффективного использования интеллектуального потенциала страны и задачей изменения социальной структуры; между задачей подготовки квалифицированных специалистов для различных отраслей народного хозяйства, что предполагает специализацию, и проблемами передачи культуры, где узкая специализация противопоказана; между подходом к системе образования с позиций перспективных потребностей общества и подходом, ориентированным на ближайшие нужды; между новыми потребностями общества и сложившимися организационными структурами в системе образования; между имеющимися финансовыми возможностями общества и потребностями образования и пр., и пр.
Большое внимание в исследовательском проекте уделялось социальной и профессиональной мобильности. Анализ материалов массовых обследований молодежи позволил установить, что социальный статус родителей оказывает заметное влияние на жизненные ориентации детей, выбор профессии, обусловливает специфические социальные переходы. Если брать профессиональный аспект, то продолжать линию родителей желали 88% сыновей техников и математиков, 56% сыновей естественников и лишь 5% - гуманитариев. У дочерей же наоборот: в первой группе оказались 30%, во второй - 46%, в третьей - 50%. Реально поступили учиться и работать по первой группе 83% юношей и 45% девушек. По второй - 8% юношей и 19% девушек" По третьей - 7% юношей и 30% девушек.
При анализе "вертикальной мобильности" все занятия отцов на основе оценок экспертов были разбиты на три группы: первая - наименее творческие, вторая - промежуточные, третья - наиболее творческие профессии. Была установлена следующая закономерность: большинство детей, выходцев из первой группы, стремится перейти во вторую, большинство из второй группы - в третью. Большинство из третьей группы хочет в ней же и остаться. Те же тенденции были выявлены и при анализе реальных социальных перемещений в связи с выбором профессии.
Такая же "ступенчатость" в стремлениях и реальных переходах различных групп молодежи обнаруживается и при группировке отцов по социальным показателям. Большинство детей из семей колхозников и сельскохозяйственных рабочих хочет стать промышленными рабочими; большинство детей рабочих - служащими и работниками интеллектуального труда; большинство детей интеллигентов - остаться в этой же группе.
Все это свидетельствовало о том, что система образования обусловливает интенсивную социальную и профессиональную мобильность, что не может не сказываться и на воспроизводстве социальной структуры.
Большое внимание в исследовании уделялось изучению престижа профессий, что многим руководителям казалось ненужным. Считалось, что все профессии важны и нужны, и куда тебя партия и правительство направят, там ты и должен служить. Однако проведенные в Сибири массовые обследования перечеркнули эти представления. Оказалось, что в сознании молодежи имеются своеобразная иерархия различных занятий, шкалы предпочтений, которые дифференцированы в разрезе различных классов и социальных групп.
Уже при проведении первых обследований в начале 60-х гг. был установлен крайне низкий престиж профессий сферы обслуживания и сельского хозяйства. И это в условиях, когда потребности в таких специалистах в стране резко возрастали. Поскольку по данной методике вскоре стали проводить обследования в других регионах страны, было установлено, что выявленные различия имеют массовый характер.
Выявлялась и динамика престижа профессий во времени и пространстве, например, под влиянием урбанизации: оценки ленинградских выпускников так относились к оценкам выпускников города Новосибирска, как последние относились к оценкам в деревнях и селах Новосибирской области.
Были обнаружены "ножницы" в оценках городской и сельской молодежи: в городе выше оценивали профессии преимущественно умственного, а в селе -физического труда. Вместе с тем повторные ежегодные обследования показывали, что "ножницы" закрываются, т. е. наблюдается сужение разрыва в оценках в пользу города за счет села.
Рассчитывались и шансы молодежи из различных социальных групп на продолжение образования. И опять, поскольку обследования по той же методике и на тех же объектах продолжались ежегодно 10 лет подряд (затем через 20 и через 30 лет), создавалась возможность прогнозировать шансы молодежи. На основе разработанной модели был сделан прогноз шансов, а затем он сопоставлялся с реальными шансами выпускников (юношей и девушек) разных лет [20].
С годами расширялась и география такого рода опросов. Исследования проводились в Ленинградской области, в десяти областях центра России, в Латвии, Эстонии, Узбекистане, Таджикистане, Армении, среди малых народов Сибири и Дальнего Востока. Поскольку все они основывались на единой методике, создавались предпосылки для выявления тенденций в аспирациях и поведении молодежи в самых разных районах страны [38, 40, 44, 55].

§ 5. Развитие социологии образования в 1970-1980-е годы

В этот период количество исследований по различным вопросам социологии образования и в самых разных регионах страны существенно возросло [43]. Это прежде всего работы М.Х.Титмы в Эстонии по ценностным ориентациям при выборе профессии [11, 38]. В Ленинграде большую работу по социальным проблемам высшей школы и молодежи вели Л.НЛесохина, В.В.Водзинская, В.ТЛисовский [3, 21, 22]. Интересные исследования по проблемам молодежи и студенчества осуществлялись на Украине [55]. В Москве начались социально-педагогические обследования под руководством Р.Г.Гуровой [8].
На Урале выделяются публикации о жизненных путях учащихся (Ф.Р.Филиппов, Л.Н.Коган). В Нижнем Тагиле было предпринято исследование, цель которого заключалась в изучении изменений в социальном составе школьников и учащихся профтехучилищ одного и того же поколения по мере их продвижения к выпускному классу. Выяснилось, что в средней школе существуют определенные социально-дифференцирующие факторы, результатом действия которых являются некоторый отсев детей рабочих после окончания обязательного восьмилетнего образования и увеличение в выпускном классе доли детей специалистов и служащих с высшим образованием [49]. В 1973 г. почти аналогичные результаты дало обследование учащихся различных учебных заведений шести регионов страны, проведенное под руководством М.Н.Руткевича и Ф.Р.Филиппова Институтом социологических исследований АН СССР. Обнаружились неравномерное распределение учителей-выпускников университетов и педагогических институтов между школами города и села, оседание значительной части выпускников наиболее крупных вузов в местах расположения этих учебных заведений, низкий уровень приживаемости выпускников крупных вузов в сельской местности, особенно в восточных районах страны. Все это сказывалось на уровне подготовки школьников и. в конечном счете, способствовало воспроизводству социальных различий в области образования [49, с. 43, 82]. Исследования Филиппова обнаружили нарастающую феминизацию учительских кадров при неравном распределении юношей и девушек между различными формами среднего образования.
Очевидно, что уже первые работы в области социологии образования несли в себе сильный социально-критический заряд. Хотя в них не было прямых выпадов против господствующей идеологии, статистические выкладки и их анализ рисовали образ совсем иного общества, иной системы образования. Выявилось, что в существующей системе очевидны острые противоречия между аспирациями и потребностями, неравенство шансов на получение образования, большие различия между социальными группами в отношении к профессиям, многие учащиеся не уверены в том, что они смогут работать по тем профессиям, которые им нравятся, так как производственное обучение поставлено плохо.
Здесь нет возможности перечислить всех исследователей, которые принимали участие в становлении социологии образования, да и сам процесс специализации еще не зашел так далеко, чтобы можно было четко выделить тех, кто работал именно в этой области знания.
Эмпирические исследования стимулировали и теоретические разработки. Они велись, во-первых, в рамках самих эмпирических исследований, когда полученные данные обобщались на уровне главным образом "теорий среднего уровня". Одновременно эта сфера знания подпитывалась исследованиями, которые вели социологи других направлении, а также социальные философы, психологи и культурологи.
Важную роль в развитии социологии образования сыграла опубликованная в 1967 г. книга И.С.Кона по проблемам социологии личности [19]. Выходит ряд публикаций по социологическим и социально-психологическим проблемам образования (работы А. Г. Здравомыслова, В.А.Ядова [53], С Н.Иконниковой [13], В.В.Водзинской [3] и др.). Они были важным стимулом для разработки теории и проведения эмпирических исследований в области социологии образования.
В начале 1970-х гг. был, по сути, разгромлен ведущий социологический центр, Институт конкретных социальных исследований АН СССР, и введена жесткая цензура. В результате социология образования более чем на десятилетие утратила динамизм; разработки в данной области стали в большей степени ориентироваться не на разрешение актуальных проблем и практических задач, но на политическую конъюнктуру и диктуемые сверху идеологемы (скажем, "становление социальной однородности", "повышение политического сознания молодежи" и пр.). Многие исследователи вынуждены были находить и "открывать" в эмпирическом материале то, чего там не было, но что отвечало данным идеологемам, при этом скрывая или искажая реальные социальные факты.
Тем не менее и в это время появляются значительные и отличающиеся высоким профессионализмом исследования в рассматриваемой предметной области: например, изучение формирования социального облика молодежи в процессе воспроизводства социальной структуры общества (работы Н.А.Аитова, М.Х.Титмы. О.И.Шкаратана и др. [7, 11, 35, 46]). В работах Ф.Р.Филиппова второй половины 1970-х - начала 1980-х гг. [51] заострялось внимание на том, что выбор социального статуса и профессии выпускником учебного заведения не исчерпывает всей сложности его социальных ориентации. Социальный облик молодого человека следует рассматривать целостно, отмечал автор, в том числе с точки зрения его социального происхождения и направленности его жизненных планов. Именно в результате определяющего действия этих факторов и происходит воспроизводство и развитие социальной структуры общества.
Продолжались исследования профессиональных ориентации и образа жизни отдельных групп молодежи, в частности, анализировались профессиональные аспирации выпускников средних школ (Д.Л.Константиновский, В.Н.Шубкин [20]), образ жизни и духовный облик студентов высших учебных заведений (В.Т.Лисовский [22, 29]). Л.Г.Борисова в Сибири предприняла попытку изучить учительство как социально-профессиональную группу, а ее коллега В.Н.Турченко - проанализировать влияние НТР на революцию в образовании [2, 48].
В том же ряду - социально-психологические исследования состояния учебно-педагогического коллектива (А.И.Донцов [9]). Опираясь на марксистскую методологию, автор разработал концепцию предметно-ценностного единства как ведущего фактора интеграции коллектива. В результате были выделены показатели для измерения состояния учебно-педагогических коллективов: целостность, организованность, эффективность, целенаправленность, сплоченность, динамичность, самостоятельность.
Активно начинает свою работу по социальному прогнозированию И.В.Бестужев-Лада [31]. Им выдвигается ряд методов и подходов к прогнозированию, которые могли широко использоваться и в системе образования. Исследования строились в рамках комплексной методики разработки социальных прогнозов, которая предусматривает следующие этапы. Вначале осуществляется построение программы прогностического исследования (предпрогнозной ориентации) с уточнением объекта, предмета, целей, задач, рабочих гипотез и пр. Далее следует построение исходной (базовой) модели простейшего типа в виде совокупности минимально необходимого числа показателей, а также модели прогнозного фона в виде параллельной системы аналогичных показателей по внешним факторам, влияющим на развитие объекта исследования, - научно-техническим, демографическим, экономическим, социологическим и другим. Затем следует поисковый прогноз (экстраполяция в будущее показателей исходной модели с учетом данных прогнозного фона для выявления перспективных проблем, подлежащих решению средствами управления) и нормативный прогноз (построение средствами целеполагания "дерева целей", определение альтернативных путей их достижения, т.е. оптимального решения проблем, выявленных поисковым прогнозом). Последним этапом прогнозного исследования социолог полагает верификацию полученных данных и выработку на их основе рекомендаций для принятия решений.
Исследования Бестужева-Лады, ориентированные не столько на ближайшую, сколько на длительную перспективу, явились одним из направлений поисков путей развития системы образования. В них доказывалась необходимость глубокого реформирования отечественной школы перед лицом тех социально-культурных проблем, с которыми столкнется общество на пороге XXI в [1].
По мере ужесточения цензуры, дабы избежать обсуждения советских реалий и не следовать навязываемым сверху идеологемам, некоторые исследователи вынуждены были уйти от собственно социологической трактовки образования и воспитания молодых людей в сторону психологизации тематики. Ярким примером являются работы И.С.Кона, который сконцентрировал внимание на внутренних механизмах человеческого "Я" и на том, как модифицируются процессы самосознания в сравнительно-исторической, кросскультурной. возрастной перспективе [18]41. Этот поворот благоприятно сказался на исследованиях ученого' в профессиональном отношении его труды существенно выиграли. В них также содержались значительный нравственный пафос, утверждение независимости личности, автономии ее мыслей и действий. В абстрактной форме на материале иных культур и общественных систем обсуждались проблемы личной ответственности индивида за его социальный и нравственный выбор. Работы Кона идейно стимулировали к продолжению исследований многих социологов образования и молодежи, морально поддерживали их в условиях цензуры и необходимости бороться за каждое обобщение фактуальных данных о социальной действительности.
Международные исследования. В 1970 г. на Всемирном социологическом конгрессе в Варне по предложению советских специалистов при Исполкоме Всемирной социологической ассоциации был создан Научно-исследовательский комитет по социологии образования, который стимулировал международное сотрудничество. Был реализован ряд международных проектов, в которых активное участие принимали советские ученые.
Прежде всего, сотрудничество охватывало социологов из СССР и стран Восточной Европы. Так, специальный международный проект был реализован в конце 70-х гг. исследователями из СССР, Болгарии, Венгрии, ГДР, Чехословакии. Он был нацелен на изучение общего и специфического в сознании и поведении различных групп молодежи в период завершения образования и начала трудовой деятельности. Итоги проекта были опубликованы в монографии "Трудящаяся молодежь: ориентации и жизненные пути" [47], где содержались эмпирические данные и методические документы. Проводя эти исследования, участники проекта исходили из необходимости многостороннего подхода к изучению социологических проблем образования: анализу ценностных ориентации, профессиональных склонностей, личных планов и т.п. и реального поведения, т.е. социальной, профессиональной, территориальной мобильности, жизненных путей выпускников школ.
Такие исследования проводились и позже социологами из СССР и Восточной Европы. Специалисты в области социологии образования отчетливо представляли себе, что эти проблемы имеют не только академический интерес. Обсуждались практически важные проблемы, связанные с профессиональным самоопределением, т.е. те, с которыми приходится сталкиваться молодежи, органам просвещения и социального управления: в чем специфика престижа профессий среди разных групп выпускников школ; какие социальные факторы влияют на выбор профессии; как сказывается первый выбор на процессах социальной мобильности, на жизненных путях молодежи; как разрешается противоречие между потребностями общества в кадрах и аспирациями и экспектациями молодого поколения; в чем специфика современной демографической ситуации и какое влияние оказывает она на профессиональное самоопределение разных социальных групп; с какими проблемами и трудностями в этом плане придется столкнуться в ближайшие годы; какой опыт накоплен в каждой стране-участнице данного проекта в решении этих проблем и в какой мере он может быть использован в других странах?
Дальнейшее развитие исследований в области социальных вопросов образования у нас в стране было тесно связано с политической ситуацией и отношением представителей власти к социологии.

§ 6. Исследования после 1985 года

Эпоха перестройки и поворот России на путь либерально-демократического развития наложили свой отпечаток и на исследования в области социологии образования. Вместе с вторичной "реабилитацией" социологии и снятием цензурных ограничений появилась возможность привлечения новых фактических и статистических материалов, возникли реальные перспективы для более глубоких теоретических обобщений в данной сфере и для практических решений проблем, назревших в системе образования.
В целом в социологии образования после 1985 г. можно выделить ряд направлений. Одно из них связано с обобщением опыта социологических исследований, проведенных в предыдущие годы. В 1985 г. выходит книга Г.А.Чередниченко и В.Н.Шубкина "Молодежь вступает в жизнь" [54], где в сравнительной перспективе разрабатываются материалы эмпирического исследования "Двадцать лет спустя" уже без цензурных ограничений.
В середине 1980-х гг. осуществляется международное исследование под эгидой ЮНЕСКО и Европейского центра исследований в области социальных наук (Венского центра) "Молодежь и новые технологии: ориентации европейской молодежи в отношении работы и окружающей среды" В рамках этого исследования изучалось отношение молодых людей к новым техническим средствам, с которыми они сталкиваются в учебе, на работе и дома, анализировались изменения во взглядах и поведении, обусловленные проникновением новых технологий в жизнь подрастающего поколения [63].
Среди аналитических монографий, обобщающих опыт эмпирических исследований, появляются новые работы Ф.Р.Филиппова. В книге "От поколения к поколению: социальная подвижность" [50] автор анализирует опыт проведенных под его руководством лонгитюдных обследований одних и тех же групп молодежи на протяжении относительно длительного периода их жизненного цикла. Изучались группы населения в возрасте 15-30 лет различных регионов страны (Урал, средняя полоса России, Москва и Московская область, Ленинград и Ленинградская область, Псковская область и др.), различного социального происхождения (из села, малых, средних и крупных городов, городов-миллионеров). Исследования были сфокусированы на роли образования в формировании жизненных стратегий, самоопределении основных групп молодежи. Фиксировалась ярко выраженная поэтапность самоопределения молодежи, отмечалось, что каждый пройденный этап детерминирует прохождение следующих. Этапы самоопределения различались исследователем по социальным условиям, в которые включается молодежь по мере своего созревания и по "социальному возрасту", достигнутому в данном процессе. Лонгитюдная стратегия позволила проследить процесс самоопределения по внешним (ситуативным) и внутренним (психологическим) параметрам смены этих этапов.
Во второй половине 1980-х гг. осуществляются исследования социального облика учащихся на базе Института молодежи, бывшей Высшей комсомольской школы (Л.А.Коклягина). Особенность этих исследований - акцент на региональные проблемы. Изучались процессы воспроизводства социальных структур регионов за счет включения в трудовую жизнь когорты учащейся молодежи, составляющей значительную часть молодого поколения. Регионы были типологизированы по ряду критериев: социально-классовым, образовательным, поселенческим с преобладанием воспроизводства и развития. В регионах разного типа одни и те же процессы (например, урбанизационной миграции молодежи) имеют социально различные последствия.
Выяснилось и обратное - зависимость процессуальных моментов от структурных характеристик. Наличие сети средних профессиональных учебных заведений существенно влияет на межрегиональную миграцию молодежи. Различия в социально-структурных характеристиках регионов определяют специфику социального облика выпускников школ и направленности их жизненных планов, связанных с включением в различные социальные подструктуры региона.
Во второй половине 1980-х годов продолжались исследования системы образования, в частности высшей школы. Важную роль играла межвузовская программа "Общественное мнение" (руководитель А.А.Овсянников), поддержанная и финансируемая Министерством высшего образования. В ее рамках (она осуществлялась в режиме мониторинга) объединились социологи более 90 вузов. Было выполнено 114 проектов. В их числе: проекты по оценке состояния и реформированию системы образования, экономике системы образования, условиям труда и быта студентов, преподавателей, учителей, ценностным ориентациям учащейся молодежи и студенчества, национально-культурным взаимодействиям в системе образования, социально-психологическим последствиям Чернобыльской катастрофы, социальному престижу учительства, вузовского преподавателя и т.п. Изучались взаимодействия института образования и общества, причины невостребованности знаний, умений, профессионализма, что вело к снижению интереса к приобретению знаний. Доля студентов с установкой на получение высшего профессионального образования снизилась за период с 1988 г. по 1994 г. с 58 до 24%. Такие явления среди студентов, как пьянство, проституция, наркомания, воровство, выросли с 1,2 случая на 10 тыс. студентов в 1985 г. до 15,9 случая в 1993 г. Исследования обнаруживали, что высшая школа становится институтом усиления социального неравенства. Так, в 1996 г. 58% студентов были выходцами из состоятельных семей (20% в общем числе семей), а 42% студентов - выходцами из среднеобеспеченных и бедных семей (80% в общем числе семей). Доступность высококачественного образования все в большей степени определялась социальным статусом семьи.
По существу, программа выполняла важную профессионально-интегрирующую функцию в прикладной социологии образования. В этом территориально разбросанном по всей стране сообществе выдвинулись лидеры - руководители исследовательских проектов: российские социологи С.С.Балабанов (Нижний Новгород), Л.С.Гурьева (Томск), А.К.Зайцев (Калуга), Ю.С.Колесников (Ростов-на-Дону), В.ТЛисовский и В.М.Маневич (Санкт-Петербург), Н.Н.Маликова и А.П.Мерен-ков (Екатеринбург), В.Г.Немировский (Красноярск), Н.М.Тартаковский (Самара), А.В.Филиппов и А.Н.Эфендиев (Москва), АЛ.Салагаев (Татарстан), Ф.С.Файзулин (Башкирия), социологи из других республик - В.Л.Арбенина и Е.А.Якуба (Украина), С.Н.Бурова и Д.Н.Ротман (Белоруссия), Э.А.Кюрегян (Армения), Ю.ИЛеонавичюс (Литва), М.Д.Хасанова (Таджикистан) и др.
Важным направлением в социологии образования пореформенного периода выступили работы новых исследовательских коллективов. В их числе - лаборатория педагогической социологии Временного научно-исследовательского коллектива (ВНИК) "Школа", созданного в 1987 г. при Академии педагогических наук СССР. Здесь изучались проблемы современного состояния средней школы, основные направления перестройки системы среднего образования, взаимодействие средств массовой коммуникации и школы [56]. Школьное образование, структуры и взаимосвязи различных субъектов, участвующих в педагогическом процессе (учителя и ученика, школы как института, телевидения), рассматривались с точки зрения перспектив демократизации образования. Выявлялись различные "тормозящие" демократизацию факторы: снижение уровня культуры и профессиональной этики, приспособление подрастающих поколений к требованиям командно-административной системы, наличие затяжного конфликта учителей с учениками. В то же время выявились инновационные моменты в ориентациях большой группы учительства, выступающие базовым основанием демократизации школы.
Коллектив ВНИК "Школа" стал основой созданного в 1992 г. при Российской Академии образования Центра социологии образования (руководитель В.С.Собкин). Здесь были проведены исследования ценностно-нормативных ориентации, динамики художественных предпочтений, отношения к образованию, политических взглядов старшеклассников [33, 34]. Был проведен международный кросскультурный социологический опрос учителей, учащихся и родителей Москвы и Амстердама 137) и выявлены различия оценок респондентами своих жизненных перспектив, межнациональных отношений, уровня криминогенности в молодежной среде, отношения к профессиональной деятельности и семейной жизни, а также мнения учителей, учащихся и родителей о современном состоянии системы образования, их характеристики основных целей современного школьного образования и той мотивации, которая определяет необходимость повышения уровня образования.
Сотрудниками Центра социологии образования при поддержке Фонда фундаментальных исследований в 1994 г. было проведено эмпирическое исследование ценностных ориентации старшеклассников в связи с выбором будущей профессии. Изучались представления об образовании, профессиональные намерения и жизненные ориентации выпускников девятых и одиннадцатых классов Москвы, Новосибирска, Новосибирской области и Краснодарского края. Результаты представили большой материал для понимания современных профессиональных склонностей молодежи.
Снятие прежних запретов на развитие контактов российских социологов с европейскими и американскими учеными сказалось на использовании новых теоретических подходов в отечественной социологии образования. Так, Г.А.Чередниченко [42] изучает учащихся средних специальных школ с углубленным знанием иностранного языка, ставя задачу выявить скрытые стратегии обретения разнообразных социальных ресурсов (капиталов), позволяющих в дальнейшем выпускникам данных школ занимать более высокие позиции в социальной структуре, нежели их сверстникам из обычных школ. При этом обнаруживается, что данные образовательные институты создают и воссоздают социальное неравенство, воспроизводят латентные механизмы присвоения одними людьми власти, собственности, престижа при недостаточности или отсутствии этих атрибутов у других. Таким образом, система образования становится ключевым моментом в стратегиях по обеспечению преемственности в среде высших слоев (элит).
В последнее время появляются также работы на стыке социологии, социальной психологии и психосемантики. Ведутся исследования, связанные с восприятием учащимися представителей новых социальных групп и профессий (имидж предпринимателя и пр.). Наконец, все большее внимание уделяется социологическому изучению конфликтов в коллективах учащихся, педагогов, конфликтов в системе образования.

§ 7. Взгляд в будущее

По мере развития социологии образования ее задачи усложняются. К тому же в настоящее время эта область знания находится на распутье Помочь ей найти свою подлинную роль - одна из важных проблем, которые стоят перед работающими в этой области [41, 42].
Функции института образования расщепляются на открытую (задачи освоения знаний, навыков, социализации) и латентную (воспроизводство социального неравенства). Латентная функция образовательной системы сближает проблематику этого социологического направления с исследованиями в области социальной стратификации.
В стране, переживающей острый экономический и политический кризис, резко возрастает непредсказуемость действий различных социальных групп и организаций. Это также ставит новые задачи перед обществоведами, поскольку нельзя изучать такое общество с помощью доктрин, рожденных веком Просвещения. Новое состояние социума требует и новых подходов [60]. Все более ощущается потребность в использовании концепций и теорий, которые расширяют возможность изучения таких сложных, многослойных феноменов [30]. Если социология, в том числе и такая ее ветвь, как социология образования, возрождалась в СССР как область знания, широко использующая статистические и математические методы, то сегодня ей предстоит значительно расширить применение качественных методов. Без этого трудно понять роль образования в социокультурном воспроизводстве, в развитии экономики, его влияние на социальную структуру, на демографические процессы.
Общество, которое в своем развитии стремится ориентироваться на либеральные модели, неизбежно сталкивается с их позитивными и негативными последствиями, и социальные исследования в области образования призваны обнаруживать возникающие конфликты, их механизмы. Социальная селекция в таком обществе осуществляется при помощи тонкого, замаскированного и тем не менее четко работающего механизма. Он включает в себя разнообразие каналов обучения, формальную и неформальную иерархию типов школ, явные и латентные ценностные ориентации различных образовательных организаций, специфические критерии оценки успеваемости, "судей-педагогов", которые принимают должные правила игры. Без понимания этих скрытых от прямого наблюдения механизмов невозможно оценить плюсы и минусы различных моделей образования в контексте происходящих социальных сдвигов.
Если ориентироваться лишь на экономические показатели темпов роста национального дохода, рентабельности, конкурентоспособности и т.п., т.е. рассматривать систему образования как придаток производства, то мы получим структуру, далекую от демократических традиций, ориентированную на подготовку элиты - специалистов высокой квалификации, которые затем получают доступ к рычагам власти в экономике и политике. Что же касается образования широких масс населения, то оно будет консервироваться на весьма низком уровне. В качестве придатка к диплому об образовании учащиеся освоят и эрзац-культуру Ее определяют как массовую культуру, но, вероятно, более точно можно было бы сказать: стандартизированная, не требующая для освоения работы ума и души. Некоторые западные социологи называют такое явление в национальных культурах процессом "макдоналдизации".
В современных условиях социология образования все более расширяет свои границы, смыкаясь не только с проблематикой социального расслоения, но и с анализом широкого спектра социокультурных процессов, происходящих в российском обществе.

Литература
1. Бестужев-Лада И.В. К школе XXI века. Размышления социолога. М.: Педагогика, 1988.
2. Борисова Л.Г., Ершов А.П. (отв. ред.). Проблемы и перспективы развития образования в Сибири. Новосибирск: Наука, Сиб. отделение. 1982.
3 Водзинская В. В. Ориентация на профессии // Социальные проблемы труда и производства. М.: Мысль, 1970.
4. Выготский Л. С. Педагогическая психология. М.: Педагогика, 1991.
5. Выготский Л. С. Собр. соч. в 6-ти т. Т. 3. М.: Педагогика, 1982.
6. Высшая школа в зеркале общественного мнения / Отв. ред. А.А.Овсянников. М.: Высшая школа, 1989.
7. Высшая школа как фактор изменения социальной структуры развитого социалистического общества/ Отв. ред. М.Н.Руткевич, Ф.Р.Филиппов. М.: Наука, 1978.
8. Гурова Р.Г. К вопросу о конкретных социально-педагогических исследованиях // Советская педагогика. 1966, № 2.
9. Донцов А.И. Психологическое единство коллектива. М.: МГУ. 1979.
10. Жизненные планы молодежи / Отв. ред. М.Н.Руткевич. Свердловск: УГУ, 1966.
11. Жизненные пути молодого поколения / Отв. ред. М.Х.Титма. Таллинн: Ээсти раамат, 1985.
12. Зборовский Г.Е. Социология образования: В 2-х т. Екатеринбург, 1993-1994.
13. Иконникова С.Н. Молодежь. Социологический и социально-психологический анализ. Л.: ЛГУ, 1974.
14. Иудин А., Овсянников А., Стрелков Д. Новое поколение: надежды, цели, идеалы. М.: Изд. НИИ ВШ, 1992.
15. Коган Л.Н. Рабочая молодежь. Труд, учеба, досуг (Социологический очерк). Свердловск: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1969.
16. Количественные методы в социологических исследованиях / Отв. ред. А.Г.Аганбегян и В.Н.Шубкин. Новосибирск: НГУ, 1964.
17. Колотинский П.Н. Опыт длительного изучения мировоззрения учащихся выпускных классов. Краснодар: Красная новь, 1929.
18. Кон И.С. В поисках себя. Личность и ее самосознание. М.: Политиздат, 1984.
19. Кон И.С. Социология личности. М.: Политиздат, 1967.
20. Константиновский Д.Л., Шубкин В.Н. Молодежь и образование. М.: Наука, 1977.
21. Лисовский В. Т. Советское студенчество: Социологические очерки. М.: Высшая школа, 1990.
22. Лисовский В. Т., Дмитриев А.В. Личность студента. Л.: ЛГУ, 1974.
23. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Т. 2. Ч. 2. Искусство. Школа. Просвещение. М.: Прогресс-Культура, 1994.
24. Молодежь и образование / Отв. ред. В.Т. Лисовский. М.: Молодая гвардия, 1972.
25. Молодежь: Ориентации и жизненные пути / Под ред. М.Х. Титма. Рига: Зинатне, 1988.
26. Народное образование в условиях перестройки: Социологические очерки / Под общ. ред. Е.А.Якубы. М.: Изд-во НИИ ВШ, 1990.
27. Начало пути: Поколение со средним образованием / Под. ред. М.Х.Титмы, Л.А.Коклягиной. М.: Наука, 1989.
28. Нечаев В.Я. Социология образования. М.: МГУ, 1992.
29. Образ жизни современного студента: социологическое исследование / Отв. ред. В.Т.Лисовский. Л.: ЛГУ, 1981.
30. Образование в социокультурном воспроизводстве: механизмы и конфликты / Отв. ред. В.Н.Шубкин. М.: ИС РАН, 1994.
31. Прогнозирование социальных потребностей молодежи. Опыт социологического исследования / Отв. ред. И.В.Бестужев-Лада. М.: ИС АН СССР. 1978.
32. Радин Е.П. Душевное настроение современной учащейся молодежи по данным петербургской общестуденческой анкеты 1912 года. СПб.: Н.П.Карбасников, 1913.
33. Российская школа на рубеже 90-х: Социологический анализ / Отв. ред. В.С.Собкин. М.: ЦСО РАО, 1993.
34. Российское образование в переходный период: программа стабилизации и развития / Под ред. Э.Д.Днепрова. В.С.Лазарева, В.С.Собкина. М.: ЦСО РАО, 1991.
35. Рубина Л.Я. Советское студенчество. М.: Мысль, 1981,
36. Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности / Под ред. В.А.Ядова. Л.: ЛГУ, 1979.
37. Собкин B.C., Писарский П. С Жизненные ценности и отношение к образованию: Кросскультурный анализ. Москва- Амстердам. М.: ЦСО РАО. 1994.
37а. Социальные аспекты формирования молодого поколения: тенденции, проблемы, опыт (Международные исследования под редакцией Е.Андича и В.Шубкина). Будапешт: ИОН, 1986.
38. Социально-профессиональная ориентация молодежи / Отв. ред. М.Х.Титма. Тарту Ээсти раамат, 1973.
39. Социальные проблемы труда и производства Советско-польское сравнительное исследование / Отв. ред. Г.В.Осипов, Я.Щепаньский. М.- Мысль, 1969.
40. Социология и высшая школа / Отв. ред. А.А.Терентьев. В.В.Туранский. Горький: ГГУ, 1975.
41. Социология образования. Т. 1 . Вып. 1 / Под ред В.С.Собкина. М.: ЦСО РАО, 1993.
42. Социология образования. Т. 2. Вып. 3 / Под ред. В.С.Собкина. М.: ЦСО РАО, 1994.
43. Социология образования. Библиографический указатель публикаций на русском языке / Отв. ред. В.С.Собкин. М.: ЦСО РАО, 1993.
44. Студенчество: социальные ориентиры и социальная практика. Актуальные очерки / Под общ. ред. А. Овсянникова, А.Иудина, М.: Изд-во НИИ ВШ, 1990.
45. Титма М.Х. Выбор профессии как социальная проблема. М.: Знание, 1975.
46. Титма М.Х.. Саар Э.А. Молодое поколение. М.: Мысль, 1986.
47. Трудящаяся молодежь: ориентации и жизненные пути / Под. ред. Ф.Гажо и В.Н.Шубкина. Будапешт: ИОН, 1980.
48 Турненко В.Н. Научно-техническая революция и революция в образовании. М.: Политиздат, 1973.
49. Филиппов Ф.Р. Всеобщее среднее образование в СССР. Социологические проблемы. М.: Мысль, 1976.
50. Филиппов Ф.Р. От поколения к поколению: Социальная подвижность. М.: Мысль, 1989.
51. Филиппов Ф.Р. Социология образования. М.: Наука, 1980.
52. Филиппов Ф.Р. Школа и социальное развитие общества. М.: Педагогика, 1990.
53. Человек и его работа / Под ред. А.Г.Здравомыслова, В.П.Рожина и В.А.Ядова. М.: Мысль, 1967.
54. Чередниченко Г.А., Шубкин В.Н, Молодежь вступает в жизнь (социологическое исследование проблем выбора профессии и трудоустройства). М.. 1985.
55. Черноволенко В., Оссовскип В., Паниотто В. Престиж профессий и проблемы социально-профессиональной ориентации молодежи. Киев: Наукова думка, 1979.
56. Школа 1988. Проблемы. Противоречия. Перспективы / Отв. ред. В.С.Собкин. М.: ВНИК "Школа", 1988
57. Шубкин В.Н. Выбор профессии в условиях коммунистического строительства // Вопросы философии. 1964, № 8.
58. Шубкин В.Н. Молодежь вступает в жизнь (на материале социологического исследования проблем трудоустройства и выбора профессии) // Вопросы философии. 1965, № 5.
59. Шубкин В.Н. Начало пути. М.: Молодая гвардия, 1979.
60. Шубкин В.Н. Пределы // Новый мир. 1978, № 2.
61. Шубкин В.Н. Социологические опыты. М.: Мысль, 1970.
62. Шубкин В.Н., Артемов В.И., Москаленко Н.Р., Бузукова КВ., Калмык В.А. Количественные методы в социологических исследованиях проблем трудоустройства и выбора профессии // Количественные методы в социологических исследованиях / Отв. ред. А.Г.Аганбегян и В.Н.Шубкин. Новосибирск: НГУ, 1964.
63. Astafiev J., Firsova О., Shubkin V. Youth and New Technologies in the USSR // European Youth and New Techologies: A Comparative Analysis of 12 European Countries / Ed. by R. Furst-Dilic. Vienna, 1991.
64. Social problems of the young generetion today International Comparative Study. Board of Editors: K.Gospodinov, V.Shubkin, J.Andies. Sofia, 1986.
65. Youth and Labour. Editorial Board: V.Shubkin, K.Gospodinov, F.Gazho. Sofia 1983.

Глава 14. Социология науки (В.Келле, Р.-Л.Винклер)
§ 1. Предварительные замечания
Как самостоятельная дисциплина отечественная социология науки возникла в 1960-е гг. [1; 36; 43, с. 3-24; 68, с. 42-56; 78, с. 11-12]. Ее вызвали к жизни потребности времени: возрастающая роль науки в развитии производительных сил и всего общества, научно-техническая революция, превратившая и науку в массовую профессию и вызвавшая быстрый рост расходов на науку. В советской России научная деятельность была престижным занятием. Это определялось не только практическими запросами обороны и народного хозяйства, но и идеологией, согласно которой новое общество созидается на научной основе. Поэтому можно было полагать, что исследования науки не встретят серьезного сопротивления.
Эмпирическая социология в Советском Союзе переживала в это время свой ренессанс, впервые после более чем 30-летнего перерыва получив возможность, хотя и ограниченную, исследовать социальную реальность своими методами. Однако социологический анализ научной деятельности находился на обочине ее интересов. Недоставало импульса, который бы стимулировал эмпирическое изучение социальных аспектов функционирования и развития науки. Этот импульс пришел извне самой социологии. Им послужило появление нового направления в изучении науки, которое получило название науковедения. Оно объединило целый комплекс дисциплин, предметом которых была наука и ее взаимоотношения с обществом.
Что касается идейных предпосылок социологии науки, то здесь дело обстояло сложнее [64]. В 20-е гг. социальные аспекты развития науки привлекали к себе внимание философов, экономистов, историков науки и даже естествоиспытателей и стали предметом конкретных исследований и обсуждений, освещались в журналах и книгах. Однако в период сталинизма это направление, как и многие другие, было задушено, журналы закрыты, дискуссии прекращены. С корнем вырывалось все, что было связано с эмпирическими исследованиями советской действительности, ибо их результаты могли вступить в противоречие с теми идеологическими штампами, которые предписывалось воспринимать как выражение реальности. Методологические положения марксизма в отношении науки как социального явления воспроизводились в философской литературе, но вне связи с социальными фактами они превращались в идеологические заклинания. Философия специальным анализом науки не занималась, ограничиваясь общими гносеологическими проблемами, критикой идеализма и защитой материалистической теории познания. Об изучении науки в двадцатые годы в России знали весьма приблизительно, ибо почти вся литература тех лет была малодоступной. Эта ситуация оставалась неизменной до второй половины 50-х гг. Сейчас очевидно, что основы социологии науки закладывались именно в первой половине столетия, и прежде всего в 20-е гг., когда в области социальных исследований еще не была полностью подавлена возможность проявления научной инициативы.

§ 2. Социологические исследования науки в СССР в 20-е годы

Размышления о сущности науки - органическая составляющая ее истории, однако внимание к научной деятельности как специфическому объекту познания стало появляться примерно с середины XIX в. В работах того времени преобладали в основном философские, логические, психологические проблемы познания и научного творчества. Например, в посвященных общим проблемам науки трудах Э.Маха, В.Оствальда, А.Пуанкаре и др. социальные аспекты развития науки были представлены меньше всего. Правда, были и исключения, например, работа АДекандоля "История науки и ученых за два века" [104|. Для социологии науки как самостоятельной дисциплины мыслители и ученые XIX в. [96] создали некоторые идейные предпосылки. Собственную же се историю можно ограничить XX в, - веком превращения науки в необходимый компонент развития современного общества.
Первая мировая война стимулировала потребность в создании мощной науки. Организация в России КЕПСа (1915)42 была как раз связана с задачами повышения готовности страны к защите. 20-30 гг. - время, когда было выявлено проблемное поле изучения социальных аспектов развития науки, что привело к постановке ее социологических проблем. При этом для Западной Европы, Америки и России проблемы эти во многом различались, поскольку всюду внимание обращалось прежде всего на внутренние процессы, обусловленные социальным контекстом развития науки, национальными традициями в области образования и научных исследований.
Существенная черта социологии науки в СССР в отличие от Запада - ее формирование в рамках того направления исследований общих проблем организации и развития науки, для обозначения которого И.Л.Боричевский еще в 1926 г. предложил использовать понятие "науковедение" [5, с. 779-786]. Он писал: "Теоретик науки должен прежде всего отмежеваться от двусмысленной терминологии ходячей школьной "науки". Он поступит правильно, если изберет для своей науки особое название. Самым подходящим, как нам кажется, было бы такое: теория науки или науковедение" (цит. по: [30, с. 23]). Представляет интерес и высказывание И.А.Боричевского по вопросу о том, что собою, по его мнению, должна представлять теория науки: "Теперь мы имеем уже достаточно данных для того, чтобы ответить на вопрос, чем должна быть наука о науке - теория науки? В чем заключается истинный предмет теории науки?.. С одной стороны, это изучение внутренней природы науки, общая теория научного познания. С другой, это исследование общественного назначения науки, ее отношение к другим видам общественного творчества, то, что можно было бы назвать социологией науки. Область знания, пока еще не существующая, но она должна существовать: этого требует уже само достоинство ее предмета, революционная сила точного знания" [30, с. 22-23]. Ссылаясь на работы С.Ф.Ольденбурга по организации науки, Боричевский предложил уже тогда создать специальный науковедческий институт [4].
Теоретические и практические, в том числе социальные и организационные, аспекты развития науки и научного творчества интересовали многих общественных деятелей, естествоиспытателей и обществоведов того времени, таких, как Л.С.Берг, А А.Богданов, Н.И.Вавилов, П.И.Вальден, Н.С.Державин, А.Е.Ферсман, А.В.Луначарский, Д.Б.Рязанов, К.А.Тимирязев, Н.А.Семашко и др. Однако их влияние на формирование социологии науки было лишь косвенным.
В 20-е гг. в целях управления наукой и обеспечения нужных условий для работы ученых проводились различные конкретные теоретические и эмпирические исследования, историческая и научная ценность которых до сегодняшнего дня недостаточно осмыслена [59]. Собственное значение для формирования социологии науки в СССР имели, в частности, кроме уже названных публикаций И.А.Боричевского, также работы С.Ф.Ольденбурга [65, с. 3-14; 66], В.И.Вернадского [18, 20], Ю.А.Филипченко [97, 98], С.Г.Струмилина [89, 91], Н.И.Бухарина [7, 16], Б.М.Гессена [24], Т.И.Райнова [74, 75], И.С.Тайцлина [92, 93], И.С.Самохвалова [79, 80] и др.
Работа Б.М.Гессена в 30-е гг. была широко известна на Западе благодаря ее публикации в материалах Международного конгресса по истории науки в Лондоне в 1931 г. Участие делегации советских ученых во главе с Н.И.Бухариным на этом конгрессе не прошло бесследно. Дело в том, что работы советских авторов в основном публиковались на русском языке, и потому за рубежом с ними были мало знакомы. Конгресс познакомил Запад с ведущимися в России исследованиями по установлению связей науки с социальными условиями и факторами ее развития, что стимулировало изучение там социальных аспектов научного прогресса. Если же оценивать эти исследования сегодня, то вполне правомерно считать их начальным, ранним периодом формирования социологии науки. При этом многие из работ 20-х гг. базировались преимущественно на анализе научной деятельности в частных дисциплинах. Таков, например, характер исследований Ю.А.Филипченко по вопросам евгеники, С.Г.Струмилина, посвященных проблемам, находящимся на стыке экономики и социологии труда, В.И.Вернадского по истории науки [18, с. 213-224] и др. Новаторской была работа С.Ф.Ольденбурга об организации науки, поскольку до этого времени она не признавалась самостоятельным предметом научного исследования.
Проблемами организации науки в 20-30-х гг. занимались многие видные ученые страны, озабоченные поиском форм планирования науки, связи науки и производства [71]. Для России 20-х гг. типична тенденция своеобразной социологизации большинства общественных дисциплин, доходящая подчас до вульгарного социологизма: работа исследователя сводилась порой к единственной задаче - обнаружению социального существа изучаемых явлений, в том числе и науки, научной деятельности. Теоретические истоки этого явления - не само по себе бурное развитие социологических исследований после 1917 г., а примитивная трактовка марксистской методологии, негативно проявившаяся и в дисциплинах, традиционно занимающихся вопросами развития науки (философия, теория познания, история науки и т.д.).
Вместе с тем следует отметить, что изучение социальных аспектов функционирования науки с самого начала сочеталось с развитием историко-научных исследований и в Академии наук, и в Комакадемии. Именно эти учреждения, несмотря на их сложную судьбу в советской истории, стали своеобразной базой тогдашних науковедческих исследований. Начальный этап организации историко-научных исследований в Академии наук связан с деятельностью комиссии по изданию сборника "Русская наука" (1917-1920 гг.), которой руководил А.С.Лаппо-Данилевский в 1917-1919 гг. Группа по истории и развитию естественных наук была создана (1924) в институте Красной профессуры [72] (члены: М.Я.Выготский, Б.М.Гессен, Т.И.Райнов, З.А.Цейтлин, С.Я.Яновская, И.И.Аголь, М.Л.Левин, С.Г.Левит). Секция методологии при Комакадемии (1923) объединяла сотрудников Комакадемии и Московского университета. В ней работали ученые разных специальностей, в том числе математики В.А.Косицин, Н.Н.Лузин, О.Ю.Шмидт, физики В.К.Аркадьев, Ю.В.Вульф, А.К.Тимирязев, химик Н.А.Изгарысев, экономисты Е.С.Варга, С.Г.Струмилин, М.Н.Смит-Фалькнер и др., принимали участие В.И.Невский, А.В.Луначарский, Н.И.Бухарин. А.А.Богданов, Г.М.Кржижановский и др. [2].
В.И.Вернадским в 1921 г. была организована комиссия Академии наук по истории знаний [83]. С.Ф.Ольденбург руководил двумя комиссиями: "Наука и научные работники" и "Вопросы учета научных сил СССР", издания которых стали первыми ласточками в изучении научных кадров [81, 102, 103].
Стремлением сохранить научные кадры в тяжелых материальных условиях послереволюционного времени объясняется создание по инициативе В.И.Ленина и А.М.Горького [70] Центральной комиссии по улучшению быта ученых (1921-1931) (ЦЕКУБУ). В ней работали видные ученые, в том числе Ю.А.Филипченко, К.Х.Кекчеев. Штатным сотрудником ЦЕКУБУ являлся И.С.Тайцлин, автор превосходных статей о структуре научных кадров РСФСР и женщинах в науке [93, 92].
В 20-е гг. изучению научных кадров страны уделялось много внимания, о чем свидетельствует издание с 1920 по 1928 гг. шести работ, содержащих разнообразные сведения о научных кадрах РСФСР [56, с. 6]. В 1930 г. также был опубликован ряд сборников, посвященных этой теме [57, 59, 97, с. 3-82; 98, с. 22-38]. Большой интерес представляют работы Т.И.Райнова о разносторонности ученого, которые можно рассматривать как наиболее зрелый образец социологического подхода к анализу творчества ученого [75, с. 101-127].
С.Г.Струмилин [90], Н.И.Бухарин [10, 12, 14], Б.М.Гессен [24], И.С.Самохвалов [79, 80] и И.С.Тайцлин [92, 93] ставили и рассматривали широкий круг содержательных проблем новой, по сути, области социологического знания - социологии науки. Среди них функционирование науки в качестве социального института, анализ деятельности ученого и научных коллективов, условия научного труда, соотношение фундаментальной и прикладной науки, планирование и управление наукой, оценка труда ученых, структура научных кадров, проблема женщин (женщина-ученый) в науке, бюджет времени ученого, сущность научной профессии, положение ученого в обществе и многие другие. В этих исследованиях активно использовались количественные, в том числе статистические методы, интервьюирование, анализ документов и т.д.
Серьезно интересовался социальными проблемами науки Н.И.Бухарин. Его работы в этой области носят весьма многоплановый характер и связаны с его деятельностью как организатора науки, теоретика и практика в области экономики и политики. Работы Бухарина фактически были посвящены анализу социального института науки, хотя сам он не употреблял этого термина. Он обосновывал идеи коллективного научного творчества, писал о соотношении индивидуального и коллективного творчества, необходимости планирования науки [8]. Особое внимание Бухарин уделял вопросам технологического применения науки, связи науки и производства. Его работы по методологии науки и организации исследований возникли на фоне кардинальной для тогдашней России проблемы использования науки для решения задач строительства социализма. Не случайно соотношение фундаментальных и прикладных исследований Бухарин рассматривал в контексте более глубокой системы взаимосвязей теории и практики.
Значение этих работ и в том, что все они находились как бы у истоков науковедения и социологии науки как исследовательской области. Были созданы журналы, где обсуждались вопросы организации и развития науки (например: "Научный работник" 1925-1927, "Научное слово" 1928-1931, "Социалистическая реконструкция и наука" - "Сорена" 1931-1936). Но институционализации этой исследовательской области в то время еще не произошло. Созданный в 1932 г. Институт истории науки и техники АН во главе с Н.И.Бухариным, где работали ученые различных специальностей, в том числе "науковедческого профиля", был в 1938 г. закрыт в связи с арестом и осуждением самого Бухарина.
Наиболее важными для развития социологии науки теоретико-методологическими подходами к изучению науки в этот период являются: 1) институциональный подход, т.е. рассмотрение развития науки как социального института; 2) социально-структурный подход к субъекту науки, статистические методы анализа; 3) историко-социологическая методология; 4) социолого-демографическая направленность исследований; 5) наукометрическая ориентация; 6) тенденция использования методов и подходов социологии знания к социологии науки; 7) социально-политическая ориентация в социологии науки.
В конце 20-х гг. (1929) в связи с известной переориентацией отношения к социологии как дисциплине, когда на сам термин "социология" был наложен запрет, а социологию заклеймили как "буржуазную науку", работы по социологическим проблемам науки появляются без использования этого термина. (В связи с этим можно высказать гипотезу об искусственном замедлении формирования социологии как дисциплины, вызванном "считавшимся нормой" запретом мыслить в адекватных терминах). Не получила распространения в России и социология знания. Она, по крайней мере в 30-е гг., воспринималась скорее как идеологизированная буржуазная концепция. Написанная в эти годы и опередившая свое время работа К.Р.Мегрелидзе, касающаяся проблем "социологии мышления", увидела светлишь в 1965 г. [45].
В середине 30-х гг. знамя развития социологии науки переходит в Англию (работы Дж.Бернала и связанной с ним группы левых ученых) и в США (Р.К.Мертон и его школа). В Германии развивается прежде всего социология знания (М.Шелер, К.Мангейм). Макса Вебера, собственно говоря, нельзя считать социологом науки, хотя его знаменитый доклад "Наука как профессия" и его методологические взгляды на социальную науку оказали влияние на развитие социологии науки. Следует назвать и почти забытые работы Р.Мюллера-Фрейенфельса [105], являющиеся, по сути дела, ранним немецким вариантом более поздних работ Т. Куна. Заслуживают внимания и работы польских ученых Ф.Знанецкого, М. и С.Оссовских, Л.Флека и др., которые внесли значительный вклад в обоснование важности исследования социальных аспектов науки.

§ 3. Формирование дисциплины. Дискуссии о предмете:
науковедение и социология науки

Критика сталинизма, "хрущевская оттепель" привели в движение общественные науки. Они стали постепенно выходить из прежнего замороженного состояния. Росло и новое поколение, не знавшее сталинского террора, имевшее большие возможности для получения хорошего образования, знакомства с западной социологической литературой. Появились первые социологические исследования. В Институте философии АН СССР был создан социологический сектор, правда, сперва под кодовым названием: "Сектор новых форм труда и быта". Затем были легализованы сами термины "социология", "социальная психология". Их перестали однозначно связывать лишь с "буржуазной общественной наукой". Сфера допустимого в рамках официальной идеологии значительно расширилась, но тяжелая доля по-прежнему доставалась тем, кто позволял себе выходить за эти рамки. Еретиков не лишали жизни, как при Сталине, но ломали ее основательно. За "идеологической чистотой" следили не только те, кому это было положено по должности, но и бдительные "борцы" за марксизм из среды преподавателей и научных сотрудников, которые "ставили в известность" руководство о допущенных кем-то "отклонениях" и требовали принятия к виновникам строгих мер. Этот слой людей был социальной опорой догматизма и застоя.
Социологию в стране возрождали ученые, пришедшие в нее из различных областей знания, - историки, экономисты, философы, правоведы, математики, инженеры. Социологии повезло в том отношении, что интерес к ней привлек талантливых людей, ставших лидерами формировавшегося социологического научного сообщества. При этом им пришлось преодолевать сопротивление догматически настроенных руководителей, стоявших у руля общественных наук и стремившихся подчинить себе также и нарождающуюся область знания. Однако "процесс пошел", и остановить его было уже невозможно.
С развитием социологии пробуждался интерес к социальным исследованиям науки, анализу взаимоотношений науки и общества, науки и производства.
Науковедение. Принципиальное значение в информационном обеспечении этих исследований (как и общественных наук в целом) имело появление Института научной информации по общественным наукам. Выпускаемые им реферативные сборники, переводы, аналитические материалы знакомили специалистов и научную общественность с мировым потоком литературы в данной области знания. В 60-е гг. на Западе социология науки еще не была достаточно развита. В фундаментальной работе Г.Беккера и А.Боскова "Современная социологическая теория" (1961) социология науки лишь упоминается, а в сборнике "Социология сегодня" (1965) хотя и есть специальная глава о социологии науки, но ее автор (Ю.Барбер) пишет, что это направление находится в состоянии застоя [3, с. 249]. Можно сослаться также на авторитетное высказывание Н. Каплана, что на Западе еще "не существует разработанной и приемлемой концепции, которая определила бы границы социологии науки и главные объекты ее изучения" [32, с. 143]. Но все-таки пользовавшиеся научным авторитетом на Западе исследования по социологии науки в рамках структурно-функциональной социологии (имеются в виду Р.Мертон и его школа) показывали, что данное понимание социологии науки завоевывает себе место под солнцем. В СССР это направление считалось главным образом материалом для критики, хотя, конечно, литература школы Мертона изучалась и определенное влияние оказывала.
На этом фоне отчетливо выделились те импульсы к развитию исследования науки в СССР, которые исходили от Д.Бернала и Д.Прайса. Д.Бернал в 1939 г. издал книгу "Социальная функция науки", фактически положившую начало формированию на Западе направления, названного "наука о науке". В 1966 г. появился русский перевод сборника "Наука о науке", посвященного 25-летнему юбилею этой книги, включавшего статьи ряда видных ученых, в том числе самого Д.Бернала, П.Л.Капицы, Дж.Нидама, Д.Прайса и др. [55]. Этот сборник сыграл значительную роль в стимулировании социальных исследований науки вообще и в СССР, в частности. Он показал советским читателям, какое важное значение выдающиеся ученые нашего времени придают такого рода исследованиям. Привлекла внимание также идея Прайса о развитии науки как естественном процессе, который подчиняется количественным закономерностям и может изучаться методами естествознания.
В 1966 г. во Львове состоялся советско-польский симпозиум по проблемам комплексного изучения развития науки, на котором развернулась оживленная дискуссия о существе и названии этого нового направления. Из многих возможных вариантов: наука о науке, наукология, наукознание, науковедение - был принят именно последний. Симпозиум собрал большие научные силы. В нем приняли участие Б.М.Кедров, С.Р.Микулинский, П.В.Копнин, Г.М.Добров, А.А.Зворыкин, М.Г.Ярошевский, Н.И.Родный, М.М.Карпов, Г.АЛахтин и др. Польскую сторону представляли И.Малецкий, Е.Ольшевский, Б.Валентинович, Я.Качмарек и др. Сотрудничество с польскими учеными помогло определиться новому направлению исследований в нашей стране и в этом смысле было весьма плодотворным. В Польше, в отличие от России, социальное исследование науки уже институционализировалось как особое научное направление под названием "наукознавство". Здесь оно опиралось на достаточно давнюю традицию, идущую еще от Ф.Знанецкого и М. и С.Оссовских [21]. И в дальнейшем сотрудничество с польскими науковедами и историками науки было довольно интенсивным вплоть до конца 80-х гг., когда связи были прерваны, да и ушли многие из старшего поколения, кто их поддерживал.
Как ранее отмечалось, термин "науковедение" уже встречался в российской научной литературе 20-х гг. Автор этого термина, И.А.Боричевский, обозначил им будущую теорию науки.
Для участников симпозиума было очевидно, что такой единой теории науки пока не существует. Вопрос заключался в том, как определить границы науковедения, его современное состояние и перспективы. Выявились основные позиции. Б.М.Кедров, С.Р.Микулинский и Н.И.Родный считали, что науковедение представляет собой комплексную науку о взаимодействии различных аспектов изучаемого предмета, синтезирующую знания о нем. П.В.Копнин вообще отрицал возможность существования такой комплексной науки. Для него науковедение - просто федерация различных дисциплин, изучающих науку. Г.М.Добров связывал науковедение с разработкой информационного подхода к науке. В дальнейшем он несколько изменил свою позицию и стал рассматривать науковедение как объединяющее название для комплекса дисциплин [26, с. 6-10]. Сформулированная Боричевским задача создания единой теории науки в новых условиях фактически определилась как сверхзадача, хотя и была выражена наивно-оптимистическая надежда на достаточно быстрое ее решение.
На симпозиуме и в дальнейшем обсуждении выдвигались различные варианты построения этой единой теории науки. Многие полагали, что она должна быть философской и строиться на основе теории познания. П.В.Копнин в качестве основы единой теории науки предлагал использовать логику науки [38], Б.М.Кедров - историю науки [25], С.Р.Микулинский - сумму науковедческих дисциплин [46], И.А.Майзель - социологию науки [43, с. 16], Г.М.Добров выделял "общее науковедение" как теорию науки [26]. М.Г.Ярошевский справедливо утверждал, что науковедение возникает на стыке различных самостоятельных дисциплин и объединяет их в той мере, в какой они делают своим предметом науку, формируя тем самым новый синтез понятий и методов, придавая им специфическую направленность [82]. В общем, вопрос так решен и не был, участники дискуссии не пришли к согласию. Сейчас все эти споры выглядят, может быть, несколько схоластическими, ибо разные трактовки предмета и методов науковедения выделили лишь различные аспекты изучения науки. Появление науковедения стимулировало ее изучение. В его рамках было сделано много монодисциплинарных работ и проведены комплексные исследования. Но науковедение как единая теория науки и как комплексная наука не состоялось. Дискуссии же сыграли определенную роль в осмыслении круга проблем, возникающих в рамках социально-когнитивного анализа науки.
Имело значение и то, что от науковедческих дисциплин ожидалось получение данных для совершенствования форм организации, планирования научной деятельности, повышения ее эффективности, т.е. решение практических задач.
В рекомендациях симпозиума была развернута широкая программа развития науковедения в СССР не только в плане выявления актуальных проблем для исследования, но и в практически-организационном. В частности, были поставлены вопросы о создании реферативного журнала и переводе иностранной литературы по науковедению, подготовке кадров, развитии международного сотрудничества и т.п.
Социология науки. На Львовском симпозиуме был поднят вопрос и о предмете социологии науки, которая рассматривалась как одна из дисциплин науковедческого комплекса. Западные социологи науки не занимались обычно формальным определением предмета дисциплины, ограничиваясь перечислением основных проблем, входящих в ее компетенцию. Так, Н.Каплан выделял четыре группы проблем, которыми фактически занимаются социологи, исследующие науку: природа науки, природа ученых, организация науки, взаимоотношение науки и общества [32, с. 143]. В советской литературе этот вопрос также не получил тогда должной разработки, хотя о месте и роли науки в обществе, о ее взаимоотношении с различными общественными явлениями было написано немало. Следовательно, оформление социологии науки в качестве самостоятельной дисциплины на Западе и в СССР происходило практически в одном временном интервале, но в первом случае в рамках социологии, в другом - на стыке социологии и науковедения.
Контуры предмета социологии науки В.Ж.Келле представил на симпозиуме следующим образом: исследование специфики науки как социального института, ее структуры и социальных функций, взаимодействия науки и общества; системы отношений в науке, которые складываются между людьми в процессе научной деятельности от зарождения идеи до ее реализации на практике, форм организации научной деятельности, места человека в системе внутринаучных отношений и роли ученого в обществе.
А.И.Щербаков (Новосибирск) в центр внимания социологии науки ставил проблемы организации научного труда, занимался разработкой программы их исследований; Г.М.Добров связывал социологические исследования науки с разработкой основ государственной политики в науке.
Вскоре после советско-польского симпозиума в 1966 г. в Киеве вышла книга Г.М.Доброва "Наука о науке" [26], в центре внимания которой находилось использование количественных методов анализа науки, рассматриваемой как информационная система, с целью решения практических задач прогнозирования, планирования и управления в сфере науки. Он считал, что если история естествознания и техники изучает их прошлое, то науковедение - настоящее и будущее научно-технического прогресса. На базе информатики, логики и истории науки должна быть построена теория науки как методологическая основа "общего науковедения". О социологии науки в книге сказано то же, что и на симпозиуме.
А.А.Зворыкин выдвинул концепцию соотношения науковедения и социологии науки, обратную той, которая доминировала на симпозиуме: "Считаем необходимым включить в социологию науки, понимаемую в широком смысле слова, и науковедение, одновременно подчеркивая специфику этого направления" [28, с. 57]. Расширяя приведенную выше схему Н. Каплана, он предложил следующее построение проблематики социологии науки: 1) природа науки; 2) методика исследований по социологии науки; 3) место ученого в обществе; 4) личность ученого; 5) организация науки; 6) влияние науки на общество; 7) влияние общества на науку; 8) науковедение; 9) прогнозирование науки; 10) изучение сравнительного потенциала науки [28, с. 69]. Социология науки, по его мнению, должна заняться разработкой социальных проблем науки и ее перспектив. И это задача государственного значения. Исходя из этой установки, он предложил широкую программу мер, необходимых для развития социологии науки В 1968 г. появились две книги под одним и тем же названием: "Социология науки". Одна написана Г.Н.Волковым и издана Политиздатом [23], другая - группой авторов из Ростова-на-Дону и выпущена издательством РГУ [87]. По Волкову, социология науки занимается преимущественно отношением науки и общества. Во всяком случае, он выделяет именно эту тему. Ростовские авторы (М.М.Карпов, М.К.Петров, А.В.Потемкин, Е.З.Мирская, Э.М.Мирский и др.) попытались соединить анализ науки как социального института с рассмотрением когнитивного аспекта науки, характеристикой познавательной деятельности (познание как функция общества, проблемы научного творчества и т.д.). В работе не проводились разграничения между наукой о науке, науковедением и социологией науки. Наука о науке рассматривается как новое течение социологической мысли, социология науки включает в себя проблематику науки о науке.
Надо сказать, что все названные работы, хотя в них и даны самые разнообразные трактовки социологии науки, были объединены общим стремлением поддержать новое, нарождающееся направление исследования науки. Они сыграли положительную роль в становлении, утверждении и популяризации науковедения и социологии науки43.
Таким образом, к началу 70-х гг. определились основные точки зрения советских ученых на науковедение, социологию науки и на их соотношение. Конечно, в дальнейшем эти взгляды эволюционировали, уточнялись, систематизировались, выдвигались новые аргументы в защиту той или иной позиции, но их общая панорама в основном сохранялась в том виде, как она сложилась во второй половине 60-х гг. [37].
Западными исследователями науки термин "наука о науке" в общем принят не был. Ныне можно сказать, что западным аналогом науковедения, но без его претензий на создание единой комплексной науки, является направление, именуемое "социальные исследования науки" (Social Studies of Science). Видимо, под влиянием этого обстоятельства и у нас в последние годы термин "науковедение" многими начинает восприниматься как несколько архаичный. Но это касается только термина, а не содержания направления, ядром которого всегда было изучение различных социальных аспектов развития науки. Оно вполне современно и весьма актуально, поскольку происходящие в российском обществе изменения вызвали в сфере науки такие социальные процессы, для изучения которых требуется использование всего арсенала методов и средств науковедческих дисциплин, и в первую очередь социологии науки.

§ 4. Сообщество исследователей социологических проблем науки в 70-80-е годы

Формирование социологии науки, естественно, сопровождалось постановкой и решением организационных задач, появлением творческих коллективов, установлением научных контактов и т.д. Этот организационный аспект также представляет исторический интерес, ибо показывает, в какой мере судьба нового направления зависит не только от условий, но и от людей - их энтузиазма, заинтересованности, настойчивости, способностей.
Значительный вклад в становление социологии науки внес коллектив кафедры философии естественных факультетов Ростовского государственного университета. Ее заведующий М.М.Карпов еще в 1961 г. опубликовал работу о роли науки в развитии общества, т.е. на тему, относящуюся к компетенции социологии науки [34], и поддерживал интерес к этой проблематике у привлекаемой на кафедру научной молодежи. Здесь были подготовлены уже упоминавшаяся "Социология науки", серия сборников по проблемам научного творчества, диссертации по проблематике социологии науки, социальной детерминации научного познания и т.д. На этой кафедре работал М.К.Петров - талантливейший человек трагической судьбы. Именно он перевел сборник "Наука о науке". Он был неформальным научным лидером коллектива. Но в 1970 г. за якобы допущенные "идеологические ошибки" его лишили права преподавания и фактически возможности издания своих работ. Это было большой потерей не только для университета, но и для науки.
Киевская школа Г.Доброва. Следует сказать здесь и о подразделении, созданном Г.М.Добровым в 1965 г. в АН Украины и именуемом ныне Центром исследования научно-технического потенциала и истории науки. С 1969 г. он начал издавать журнал "Науковедение и информатика". Благодаря исключительной энергии и организаторскому таланту Г.М.Доброва - и руководителя, и научного лидера коллектива - центр своей продуктивной работой быстро завоевал авторитет и вышел на международную арену, участвуя в социологической программе ЮНЕСКО по изучению эффективности научных групп. Первоначальная информационная трактовка науковедения не помешала Г.М.Доброву постепенно усиливать в исследовании науки социальную составляющую, что и позволяет здесь говорить о его вкладе в становление социологии науки в СССР. Проблематика социологии науки присутствовала в программах симпозиумов и конференций, которые регулярно проводились в Киеве и собирали специалистов со всего Советского Союза и стран-членов СЭВ. Ныне это Центр им. Г.М.Доброва, но для российской социологии он является уже зарубежным научным подразделением.
А.А.Зворыкин. В Москве столь же энергичного лидера социология науки нашла в лице А.А.Зворыкина. Круг его научных интересов был весьма широк: история техники, наука и общество, культура, личность. Не случайно он работал некоторое время заместителем главного редактора Большой советской энциклопедии, в течение многих лет руководил группой, работавшей над пятитомной историей научного и культурного развития человечества, которая готовилась специалистами многих стран под эгидой ЮНЕСКО. В 1968 г. эта группа, хотя и в усеченном виде, перешла в созданный Институт конкретных социальных исследований АН СССР. Пополнив ее, А.А.Зворыкин в 1969-1970 гг. сформировал сектор (отдел) социологии науки. Он многое сделал для подготовки специалистов по проблемам социологии науки. Так, аспирантуру у него закончили Т.З.Козлова, Г.В.Субботина и др. Вокруг него всегда была молодежь. Сектор был ориентирован на разработку проблем методологии социологических исследований науки [29, с. 7-25], организации и управления в науке, планирования и оценки работы научных коллективов, повышения эффективности научной деятельности, объединяя вокруг себя практических работников, связанных с организацией прикладной науки. Об этом свидетельствует и продукция сектора: "Социально-экономические и организационные вопросы науки в СССР". М., 1970 (4 выпуска); "Основные принципы и общие проблемы управления наукой". М., 1973; "Научный коллектив: опыт социологического исследования". М., 1980 и т.п. В ней значительное место занимают описательные материалы, но имеются также аналитические и прогностические подходы.
Лебединой песней коллектива стал проведенный им в 1982 г. всесоюзный симпозиум "Социально-экономические проблемы повышения эффективности науки", собравший очень большое количество участников. В том же году сектор был ликвидирован, а его сотрудники раскассированы по другим подразделениям института. Ссылались при этом на возраст заведующего (в 1981 г. А.А.Зворыкину исполнилось 80 лет). Фактически же тогдашнее руководство института не было заинтересовано в развитии этого направления, неправомерно считая его более науковедческим, чем социологическим. Социологическими проблемами научной деятельности продолжали заниматься отдельные ученые (Д.Д.Райкова и др.), но специального подразделения в Институте социологии создано не было.
С.Р.Микулинский. В это время социологические исследования науки разворачивались в рамках отдела науковедения Института истории естествознания и техники АН СССР. Становление этого отдела приходится на вторую половину 60-х-начало 70-х гг. Теоретической основой его формирования послужила программная статья С.Р.Микулинского и Н.И.Родного, опубликованная в 1966 г. [47]. Несколько позже, в 1968 г., Микулинский выступил с докладом "О науковедении как общей теории развития науки" [46], в котором его концепция науковедения предстала уже в отшлифованном прошедшими дискуссиями виде.
В течение нескольких лет он сумел создать сильный в научном отношении коллектив. В институт были приглашены специалисты по организации науки - Ю.М.Шейнин и В.И.Масленников, группа системных исследований науки - И.В.Блауберг, Э.Г.Юдин, В.Н.Садовский, Э.М.Мирский. Логикой научного познания занимались директор института Б.М.Кедров, а также В.С.Библер и Н.И.Родный, психологией научного творчества - М.Г.Ярошевский. В отделе работали тогда опальные философы П.П.Гайденко, М.К.Мамардашвили, А.П.Огурцов и "сосланный" в институт историк В.П.Волобуев. С.Р.Микулинский организовал выпуск серии сборников под общей рубрикой "Науковедение: проблемы и исследования". Первые книги вышли уже в 1969 г. Многообразие специальностей действительно позволяло осуществлять комплексное междисциплинарное исследование науки. Разрабатывались и методологические проблемы междисциплинарности [50]. При этом состав отдела обусловил его ориентацию на решение преимущественно теоретических, а не прикладных проблем науковедения.
Обращение института к проблематике социологии науки имело место задолго до организации соответствующего сектора.
Сектор социологии науки в ИИЕТ. В 1969 г. В.Ж.Келле, работая в Институте философии АН СССР, совместно с С.Р.Микулинским разработал программу конкретного исследования деятельности академических научных коллективов, которое было проведено в течение 1970-1973 гг. На каком-то этапе в него включились социологи из ленинградского отделения ИИЕТ под руководством С.А.Кугеля [36]. Кроме того, был опубликован в 1974 г. в серии "Науковедение" сборник по социологическим проблемам науки [86]. В 1975 г., впав в немилость в Институте философии, В.Ж.Келле перешел в ИИЕТ, где в 1979 г. сформировал группу, преобразованную затем в сектор социологических проблем науки.
Сектор был создан, когда на Западе социальные исследования науки превратились в одну из самых быстро развивающихся ветвей социологии. В 60-е гг. в социологии науки доминировала нормативная концепция Р.Мертона, согласно которой институциональные аспекты научной деятельности обеспечивали оптимальный режим развития науки, но никак не влияли на содержание добываемого ею знания. В 70-е гг. социология науки испытала на себе влияние работ Т. Куна. Его идея, что знание обретает статус научного, когда оно принято научным сообществом, привела в социологии науки к абсолютизации представления о науке как процессе "социального производства нового знания". В результате возродилась релятивистская трактовка научного знания, его рассмотрение как интеллектуальной конструкции субъекта познания. Науку лишили ее эпистемологически "привилегированного" положения и поставили в один ряд с другими формами общественного сознания, зависимыми в своем содержании от социальных условий. Новые теоретические концепции и связанные с ними программы эмпирических исследований научной деятельности чрезмерно акцентировали социальную составляющую научного знания, что использовалось для утверждения его якобы конвенциального характера. Вместе с тем более полное выявление социальной природы науки сблизило социологию науки с философией и методологией науки, что имеет принципиальное значение для дальнейшего развития исследования закономерностей функционирования науки.
Эта смена идей и потребность определения адекватных подходов к выявлению особенностей отечественной науки выдвинули на первый план теоретико-методологические проблемы. Проделанный критический анализ западной социологии науки [84] показал, что характерные для нее преобладание деятельностно-коммуникативной парадигмы, акцент на анализе научного сообщества и активности субъекта не могут без корректив служить методологическим эталоном при изучении советской науки, быть основой для отказа от трактовки науки как вида духовного (интеллектуального) производства и социального института.
В качестве интеллектуального производства наука представляет собой единство деятельности научного сообщества и информационных, организационных и социальных отношений, складывающихся в процессе научного труда. И само же интеллектуальное производство осуществляется в рамках института науки с его деятельностно-коммуникативными, социально-организационными и ценностно-нормативными параметрами, где ключевой фигурой является ученый со всеми его личностными качествами (В.Ж.Келле [35], Е.З.Мирская, Н.С.Злобин). Его деятельность регулируется институциональными нормами и механизмами, но развитие науки действительно зависит прежде всего от его собственной познавательной активности. Социологический анализ человека в науке включал в себя, в частности, типологию ученых по их социальным ролевым функциям (Е.З.Мирская); подход к ученому как субъекту всеобщего труда, делающего науку явлением культуры (Н.С.Злобин); характеристики ученого, определяемые его нахождением в системе научных коммуникаций (Г.Г.Дюментон). Опираясь на свои многолетние исследования личных научных коммуникаций, Дюментон пришел к выводу, что на основе их изучения социолог получает возможность дать объективную оценку многих явлений научной жизни, например, выделить реальных научных лидеров различного ранга ("звезд"), на которых замыкается наибольшее количество научных связей, определить результативность ученых и научных коллективов, значимость формальных и неформальных аспектов организации научной деятельности и т.д. [27].
Колоссальное возрастание влияния науки не только на производство, но и культуру, общественное сознание, на развитие современной цивилизации актуализировало проблематику науки как феномена культуры. В публикациях сектора показано, что ее разработка открывает новые грани как самой науки, так и ее отношения к миру человеческих ценностей, человеческой субъективности [53, 101].
Социология науки применяет как традиционные социологические методы, так и методы, специально разработанные для исследования науки (например, библиометрия [44а]). Совокупность количественных методов, используемых в анализе науки, образует наукометрию. Своеобразную концепцию наукометрии, основанную на идее применимости негауссовой математической статистики к изучению научной деятельности, создал С.Д.Хайтун [99а].
Вырабатываются и методы подхода к решению более частных проблем, например, для оценки результатов научного труда. Ученые заинтересованы в объективной справедливой оценке их труда и его результатов. Но вопрос этот оказался достаточно сложным, и потому возникло множество различных систем и методов оценки научного труда.
Ю.Б.Татаринов разработал оригинальный метод количественно-качественной оценки научных результатов в области астрономии и физики на основе определения "уровня фундаментальности" научных достижений и открытий [94].
Ленинградская школа. Активная работа в области социологии науки на рубеже 1960-1970-х гг. начала разворачиваться в Ленинграде [40а]. Она связана с именами Ю.С.Мелещенко, И.И.Леймана, И.А.Майзеля, С.А.Кугеля, М.Г.Лазара и некоторых других ученых. В 1968 г. был создан первый в стране сектор социологии науки ЛО ИИЕТ, который возглавил С.А.Кугель. В дальнейшем, однако, он был передан в Институт социально-экономических проблем, где просуществовал до 1975 г и был ликвидирован руководством института. Сохранение же самого направления в Ленинграде во многом обязано незаурядной энергии, настойчивости и преданности делу С.А.Кугеля. Он проводил конкретные социологические исследования, продолжил работу городского методологического семинара по социологии науки, где выступали видные ученые различных отраслей знания. С 1969 г. в Ленинграде проходили всесоюзные конференции "Проблемы деятельности ученого и научных коллективов". В течение 10 лет по материалам этих конференций было опубликовано семь одноименных сборников, их значительную часть составляла социологическая проблематика.
Несмотря на неоправданные трудности с институционализацией здесь этого направления, ленинградские социологи занимались исследованием достаточно широкого спектра проблем социологии науки, в том числе соотношением науки и общества [43, 44], анализом науки как социального института [42], проблемами адаптации молодежи в науке, социального обеспечения новых научных направлений, формирования научных школ, структуры и мобильности научных кадров Ленинграда и страны в целом [40, 58, 60, 63] и т.д.
В Минске активную исследовательскую работу в области социологии науки, ориентированную преимущественно на решение практических задач повышения эффективности научной деятельности в республике, проводил коллектив во главе с Г.А Несветайловым, влившийся в 1980-е гг. в Институт социологии АН Белоруссии в качестве отдела. Несветайлов обратил внимание на роль фактора времени в повышении эффективности фундаментальной и прикладной науки. Запаздывание с поддержкой новых направлений обрекает национальную науку на систематическое отставание от мировой (так же, как разработка новых технологий должна опережать процесс их физического и морального старения) [61, 62].
В широком философско-социологическом ключе разрабатывали теоретические проблемы функционирования и развития науки в Новосибирске (А.Н.Кочергин, Е.В.Семенов и др. [39, 54]) и Томске (В.А.Дмитриенко).
Советские социологи науки работали в творческом контакте со своими коллегами в политически связанных с СССР странах Восточной Европы, и прежде всего Болгарии (Н.Яхиел), Венгрии (П.Тамаш, Я.Фаркаш), ГДР (Г.Кребер, Х.Штайнер), Чехословакии (Р.Рихта, С.Провазник, К.Мюллер). Проводились совместные исследования, симпозиумы и конференции, поддерживались постоянные научные контакты, издавались переводы работ зарубежных коллег, создавались труды с участием социологов различных стран-членов СЭВ. Это сотрудничество было достаточно активным, чему способствовала относительная общность теоретических установок. Оно продолжалось вплоть до распада содружества бывших социалистических государств. Одним из итоговых результатов сотрудничества явилось создание "Основ науковедения" [68] - фундаментальной работы, где широко представлена социологическая проблематика анализа науки. Руководителем авторского коллектива был С.Р.Микулинский.
Контакты и сотрудничество с западными социологами науки были по многим причинам развиты слабо, ограничиваясь преимущественно участием в социологических конгрессах, в деятельности Международной социологической ассоциации, встречами на двусторонней основе. Некоторое оживление связей произошло с началом перестройки.
Таким образом, в СССР сформировалось научное сообщество, занимавшееся изучением социальных аспектов существующей и функционирующей в стране науки.
Особенности организации советской науки, определяющиеся ее тотальным огосударствлением, связями с плановой экономикой, ведомственной разобщенностью отраслевой науки и т.д., в значительной мере обусловливали круг и характер социальных проблем, с которыми сталкивалась наука в своем развитии, ее сильные и слабые стороны.
У мощной по своим масштабам советской науки был ряд слабых мест, значительно снижавших эффективность научного труда: недостаточная (по сравнению с развитыми странами Запада) экспериментальная база, чрезмерная централизация управления, порождающая бюрократизм и монополизм; инертность организационных форм, тормозившая быстрое освоение новых научных направлений; нерациональное соотношение научного и вспомогательного персонала, приводившее к огромной потере времени высококвалифицированных работников; малоэффективная система связи науки и производства и т.д. Для ученых было существенно выявить болевые точки советской науки и найти пути решения беспокоивших проблем, для официальных же кругов было важно продемонстрировать успехи и достижения науки, обосновать преимущества социализма в ее развитии. Поэтому многие проблемы и трудности замалчивались, подлинная статистика скрывалась. Все это создавало весьма противоречивую ситуацию, затрудняло объективное научное исследование реальных процессов.
Но сама природа науки подталкивала к тому, чтобы заниматься действительными, а не вымышленными проблемами. Если проанализировать поток социологической литературы 1970-1980-х гг., касающейся социальных проблем советской науки, то наибольший удельный вес занимали работы, посвященные совершенствованию многообразных сторон организации науки [33, 41, 51, 67], повышению эффективности научной деятельности, усилению связи науки и производства [22, 77]. С начала 80-х гг. повышение эффективности науки стали связывать с ее переходом от экстенсивного к интенсивному развитию, прежде всего за счет укрепления материальной базы науки, повышения качества работы, развития сети научных коммуникаций и улучшения информационного обеспечения, роста квалификации кадров и тому подобных показателей [85]. Наряду с традиционным интересом к изучению личности ученого [49, 52], стали придавать значение этике науки [100]. Начавшаяся в 1985 г. перестройка не внесла существенных изменений в эту проблематику, ибо "болевые" точки науки остались прежними. Но их преодоление все более настойчиво стали связывать с развитием процессов самоорганизации науки, большей свободой творчества и демократизацией управления. Дальнейшие же события поставили отечественную науку перед лицом совершенно новых проблем.

§ 5. Российская социология науки в период реформ

Распад Советского Союза и проводимые в России преобразования экономических и государственных структур радикально изменили положение науки в обществе, социальные условия ее развития и тематику социологических исследований науки. В результате превращения бывших республик СССР в политически самостоятельные государственные образования между ними распределился и его научный потенциал. Тем самым прекратила свое существование в качестве единой системы "советская наука", были нарушены сложившиеся внутри нее научные коммуникации, разорваны многие научные связи. Следующим ударом уже непосредственно по российской науке (которой досталось свыше 70% научного потенциала СССР) было резкое сокращение государственного финансирования, размеры которого не обеспечивали проведение научных исследований и оплату труда ученых на прежнем уровне. Доля науки в ВНП снизилась с 2,9% в 1990 г. до 0,5% в 1995 г., что типично для слаборазвитых стран. Приватизация и спад производства свели к минимуму общественную потребность в научных исследованиях и разработках, а ликвидация многих промышленных министерств сделала бесхозной обслуживавшую их отраслевую науку.
Наступил глубокий и затяжной кризис науки. Значительное сужение возможностей для проведения исследований, для нормальной научной жизни, падение заработной платы ученых вызвали ощутимый отток научных кадров, переход в другие, более высоко оплачиваемые, сферы деятельности внутри страны, а также эмиграцию. Обретенная гражданами свобода выезда за рубеж обернулась для страны "утечкой умов". Наука и научный труд стали терять свой ранее достаточно высокий престиж, что создало проблемы с пополнением науки новыми, молодыми кадрами. На повестку дня встал вопрос о спасении российской науки и реформировании ее социальной организации, с тем чтобы адаптировать ее к условиям рыночной экономики. Если в прежнем виде науку сохранить невозможно, то надо было предотвратить падение научного потенциала ниже такого уровня, который мог бы послужить стартовой площадкой для последующего подъема.
Меры, предпринятые государством с этой целью в период до 1996 г. включительно, свелись к избирательной приоритетной поддержке конкретных научных направлений, школ, организаций и отдельных ученых. Сохранению научного потенциала должно было способствовать создание федеральных научных центров, получающих дополнительные ассигнования и некоторые экономические льготы; учреждение научных фондов для финансирования на конкурсной основе исследовательских программ, стипендий выдающимся ученым и научной молодежи (для претендентов на эти стипендии также предусмотрен конкурс).
С другой стороны, действующие научные организации сами искали альтернативные источники финансирования, а научные сотрудники - работу по совместительству. Определенную финансовую помощь российской науке начал оказывать Запад с помощью научных фондов (фонды Сороса, Макартура, Форда) и финансирования исследований, проводимых российскими учеными совместно с зарубежными.
Хотя все эти действия кардинального решения проблем, стоящих перед российской наукой, не дали, они помогли несколько замедлить процесс ее распада и деградации. Чтобы переломить эту тенденцию, науке требуются ресурсы и такая модель ее организации, которая в большей мере соответствует новым социальным условиям: многообразие источников финансирования, значительный простор началам самоорганизации, интегрированность в мировую науку, наличие инновационной системы и рынка новых технологий, продуманная государственная научно-техническая политика и т.д. Изменение социального контекста науки создает благоприятные предпосылки для демократизации и децентрализации управления, развития процессов самоорганизации, проявления инициативы, для большей открытости и органичного вхождения в мировую науку, для утверждения автономии науки как социального института. Будущее российской науки зависит от решения многих социальных проблем и само представляет собой социальную проблему, в поисках оптимальных вариантов решения которой важная роль принадлежит экономике и социологии науки. Этим определяются исследовательские задачи социологии науки в период российских реформ: обоснованная критика недостатков и слабостей советской системы организации науки, отслеживание процессов и изменений в социально-организационной инфраструктуре российской науки с выявлением негативных и позитивных тенденций, разработка наиболее приемлемых и соответствующих национальным интересам сценариев и социальных моделей ее развития во взаимодействии с обществом.
Таким образом, меняется сам объект социологии науки, что обесценивает многие результаты, полученные при изучении социальных проблем науки в условиях плановой экономики советского периода. Но это не значит, что все, что было сделано социологией науки в советский период, следует отбросить. Имеются принципиальные вещи, сохраняющие свое значение. Надо учитывать, что социальные характеристики науки отражают не только специфику общественного строя, но и особенности познавательной деятельности с ее системой отношений в рамках института науки вообще.
С чисто познавательной точки зрения, происходящие в посткоммунистических обществах процессы в сфере науки представляют большой интерес, ибо с полной очевидностью выявляют огромную зависимость науки от общества в целом, от способа производства, государства и его политики, общественного спроса на науку, системы образования, восприятия и оценки науки общественным сознанием, реального положения науки в обществе и ее престижа, в том числе в глазах молодого поколения и т.д.
Освободившись от тисков полного огосударствления, наука попала в не менее жесткие и беспощадные финансовые тиски. Зажатая ими, она не может использовать в своих интересах и доли тех возможностей, которые у нее появились. Одним из путей преодоления этой опасной ситуации является установление отношений между наукой и государством на новой основе, ибо оно объективно заинтересовано в научном прогрессе и, исходя из этого, должно помогать выходу науки из состояния кризиса. Но не менее важна здесь и собственная активность и инициатива научного сообщества России. Социологи Петербурга провели после 1991 г. ряд обширных социологических исследований, включая анализ структуры научного потенциала своего города, внутренней и внешней миграции, изменений в формах организации науки и в особенности научной элиты, т.е. слоя выдающихся авторитетных ученых. Понятие элиты ныне уже может легально использоваться при исследовании структур российского общества. Для науки оно важно, поскольку научная элита - ядро, главная составляющая потенциала науки, и это та группа людей, которая несет особую ответственность за уровень науки и состояние научного сообщества в стране. Изучение интеллектуальной элиты Санкт-Петербурга (Ленинграда) в историческом и социологическом ключе, проведенное С.А.Кугелем, показало, что действие разрушительных механизмов затронуло и научную элиту этого мощного культурного и научного центра страны. Речь идет об ослаблении научных школ и известных в мире научных учреждений, нарушении преемственности поколений в науке, нарастающем разрыве между научными учреждениями и высшей школой [31]. Ученые довольно высоко оценивают средний уровень российской науки и считают, что причины негативных процессов объясняются не только общим состоянием российского общества, но и слабым руководством наукой и недальновидностью властей. Ученые стоически переносят трудности и полагают, что работать надо при любых условиях. В то же время существенные расхождения в оценках наблюдаются в различных возрастных группах, причем наиболее преданным науке выглядит старшее поколение научных работников. Аналогичные результаты были получены при социологических опросах ряда московских институтов. Вместе с тем престижным институтам, имеющим научные контакты и связи с зарубежными коллегами, если последние также заинтересованы в сотрудничестве, легче получить оплачиваемые заказы на исследования, что дает возможность этим институтам поддерживать свое научное направление.
Организационной базой социологических исследований науки в Санкт-Петербурге был филиал ИИЕТ РАН, где в 1996 г., наконец, удалось создать Центр социолого-науковедческих исследований во главе с С.А.Кугелем. В Москве сектор социологии науки ИИЕТ РАН под руководством Е.З.Мирской в 90-е гг. занимался мониторингом изменений, происходящих в российской фундаментальной, и прежде всего академической, науке под влиянием экономических и политических реформ [106]. Систематически проводились панельные исследования мотиваций, настроений и намерений ученых, их продуктивности, финансирования и организации научной работы и др., вопросов международного сотрудничества, его роли в процессах преобразования российской науки [48]. Сравнительно новым направлением для отечественной социологии науки является изучение компьютерных телекоммуникаций ученых как показатель их включенности в мировую науку. Эти исследования представляют интерес для российских ученых и органов научной политики. Вместе с тем состоянием российской науки интересуется и международная научная общественность, что позволило сектору включиться в международный проект "Процесс трансформации науки в странах Восточной Европы" [107].
В секторе также ведется изучение и сопоставление различных национальных моделей развития науки (Россия, США, Англия, Франция, Германия, Китай и др.) [84а].
В Институте социологии РАН основное внимание уделяется исследованию академической науки, сохранению ее интеллектуального потенциала. Д.Д.Райковой проведена с привлечением специалистов из других академических институтов целая серия эмпирических исследований по темам: "Возможности выживания академической науки в кризисных условиях", "Исследование путей повышения жизнеспособности академической науки", "Международные научные связи институтов РАН в условиях кризиса". Серьезный кризис современного российского общества ставит науку на грань деградации. Вместе с тем исследования показали, что в большей степени реализуется принцип самоорганизации научного сообщества, появляются новые формы и источники финансирования, включая зарубежные, открываются более широкие возможности для контактов с представителями мировой науки и др. [73, 73а].
Большой объем исследований в течение 1992-1997 гг. проведен по проблемам "утечки умов" из российской науки [6]. Массовый переход работников в другие сферы деятельности является прямой потерей для науки. Особенно сильно этот процесс коснулся отраслевой науки, численность занятых здесь значительно сократилась. Главная причина - низкая заработная плата, на которую невозможно прокормить семью, и более высокая оплата труда в коммерческих структурах, что в первую очередь существенно для молодых семей. Но уход молодежи из науки лишает ее будущего. Поддержка молодых ученых призвана приостановить этот процесс.
Изучение внешней миграции показало, что хотя численно она в десять раз меньше, чем миграция внутренняя, и составляла примерно 5-6 тыс. человек в год, но касается преимущественно самых квалифицированных, зрелых и перспективных молодых ученых, которые надеются получить за границей работу по специальности. Поэтому численно количественные показатели не отражают адекватно интеллектуальных потерь российской науки. При этом различаются эмиграция ученых, т.е. их окончательный переезд в другую страну, и "маятниковая" миграция, рассматриваемая как одна из форм международного научного сотрудничества. Детальное изучение миграционных процессов в науке должно способствовать поиску эффективных средств и способов государственного регулирования этих процессов с целью сохранения способности страны иметь науку, работающую на современном мировом уровне. Но фундаментально этот вопрос решается созданием благоприятных условий для самореализации ученых у себя на родине. Существуют еще и скрытые потери, когда научные работники лишь числятся в штате институтов, но либо находятся в длительных отпусках "за свой счет", либо просто не могут заниматься исследовательской работой из-за отсутствия финансов.
Вызванные российскими реформами изменения в научном сообществе стали предметом изучения социологов Новосибирска. Начиная с 1992 г. ими было проведено несколько опросов ученых новосибирского "наукограда" (Академгородка), где воздействие реформ на науку проявилось в особо концентрированном виде. Исследования выявили доминирующую тенденцию: резкое снижение финансирования науки и ее статуса в обществе повергло научное сообщество в шоковое состояние; затем начался постепенный выход из этого состояния на путях поиска альтернативных источников выживания и новых форм самоорганизации науки [69]. Данные исследований также показывают, что и в Москве, и в Санкт-Петербурге, и в Новосибирске реакция академических ученых на происходящие изменения практически идентична.
Научное сообщество, конечно, озабочено судьбой российской, науки, и проблема ее будущего обсуждается не только в специальных изданиях. По этому вопросу имеются как оптимистические, так и пессимистические прогнозы, разрабатываются сценарии возможного развития науки в зависимости от уровня ее финансирования. Некоторые известные исследователи науки утверждают, что в СССР была создана "избыточная" в количественном отношении наука, и эта избыточность сейчас довлеет над российской наукой [76]. Такой подход соответствует и мнениям ряда западных экспертов, утверждающих, что по своим экономическим возможностям Россия может обеспечить лишь одну треть доставшейся ей в наследство от СССР науки. К тому же у нее нет оснований претендовать на место в ряду стран, определяющих технологический уровень современного производства. Она должна отказаться от претензий на "технологический авангардизм". По их мнению, Россия здесь настолько отстала, что в обозримом будущем ей не удастся выйти на уровень передовых в технологическом отношении стран.
Что же существенною способна предложить здесь социология науки? Прежде всего, конечно, принципы подхода к анализу и решению этих проблем, а также объективное исследование современного положения науки. Это положение наглядно свидетельствует о глубокой органичной связи науки и общества. Перспективы развития науки в России зависят от отношения общества к науке. Социальные проблемы науки, таким образом, далеко выходят за пределы самой науки и становятся проблемами всего общества. И потому будущее российской науки зависит от решения вопроса о том, какая наука нужна России. Как великая держава Россия не может существовать без науки, работающей на мировом уровне. Согласиться со своим технологическим отставанием для России означало бы, что она изначально ориентируется на скромное место во втором или третьем эшелоне мирового сообщества. Поэтому вопрос о будущем науки в России - это вопрос о будущем самой страны.
Особенностью современной науки является генерирование не только нового знания, но и новых технологий. Таков конечный результат двух ее взаимосвязанных, но различных ветвей фундаментальной и прикладной науки Мировой опыт свидетельствует, что наука выходила из кризисного состояния лишь с помощью государства. Так было, например, в Германии и Японии после войны. Для России же, где традиционно, еще со времен Петра, организующая роль государства в развитии науки была велика, это имеет особое значение И сейчас от позиции государства, его научно-технической политики в решающей степени зависит судьба российской науки. Особенно это касается фундаментальной науки, которая никогда не являлась коммерческим предприятием, что не исключает поиска иных источников финансирования фундаментальных исследований.
Инновационная система, обеспечивающая технологический прогресс, во всех развитых странах служит передаче достижений науки в производство. Она зависит от состояния всей экономики, развития рыночных механизмов, создания рынка новых технологий и т.д. Однако само формирование этой системы также невозможно без участия государства, которое создает правовые, организационные, налоговые и иные основания этой системы.
Эти темы обсуждаются в сообществе социологов науки.
С 1991 г. в Санкт-Петербурге впервые в России начала работать ежегодная летняя Международная школа социологии науки и техники, где читают лекции ученые России и других стран. На занятиях школы рассматриваются социальные проблемы российской и мировой науки, слушателей знакомят с социологическими методами изучения науки. В 1992 г. выпущено первое учебное пособие по социологии науки [17].
Несмотря на все трудности научная жизнь в области социологии науки продолжается.

§ 6. Заключение

За последние десятилетия мировая социология науки заняла прочное место в ряду быстро развивающихся социологических дисциплин, накопив значительный теоретический багаж и большой объем эмпирических исследований, хотя и не выработала единой общепризнанной парадигмы. Потребность изучения современной науки в социологическом, так же как экономическом, психологическом и др. ракурсах, объективно определяется возрастающей ролью науки как стратегического фактора постиндустриальной цивилизации. Значение же социологии науки определяется большим удельным весом социальных факторов в динамике современной науки. В развитии отечественной науки ее зависимость от общества в последние годы проявилась весьма болезненно. Ходом событий на повестку дня поставлен вопрос, сохранит ли и умножит Россия доставшийся ей в наследство от Советского Союза научный потенциал или превратится во второразрядную научную державу. Это проблема не только научного сообщества, но всего общества. Однако очень многое зависит от активности, инициативы, сплоченности самих работников науки, от деятельности научной элиты, от того, чтобы предпринимаемые действия опирались на объективное знание о реальном состоянии науки и закономерности ее функционирования как социального института.
Для этого и необходимо комплексное изучение науки, в котором социология науки занимает лидирующее положение. Наличие общественной потребности в социологических исследованиях науки открывает широкие перспективы дальнейшего развития социологии науки. В теоретическом отношении в СССР она опиралась на марксистскую трактовку науки и общества, для которой признание социальной природы науки было само собой разумеющимся. Вместе с тем этот подход не допускал абсолютизации социальных характеристик науки, что типично для некоторых западных концепций социологии науки. Но сегодня и в обществе, и в науке произошли такие существенные изменения, что прежняя теоретико-методологическая основа отечественной социологии науки уже не адекватна реальности. Требуется ее дальнейшее развитие.
Данные, предоставляемые социологией науки, необходимы для решения таких глобальных для России проблем, как формирование оптимальной модели организации науки, адаптированной к условиям рыночной экономики, определение путей трансформации структуры науки, создание инновационной системы, рынка новых технологий, преодоление прежней относительной изоляции и интеграция в мировую науку и т.д. Необходимо и развитие прикладных социологических исследований науки, требующихся для решения конкретных управленческих задач.
Особенностью социологии науки в России было то, что она существовала преимущественно в рамках науковедческого комплекса, и социологическое сообщество не обращало на нее должного внимания. На социологических факультетах университетов отсутствует специализация по социологии науки. Поэтому ее научный потенциал в стране никак не соответствовал масштабам российской науки. Сейчас российское общество стало более открытым, и у социологов появились широкие возможности и для исследования происходящих в отечественной науке процессов, и для контактов с зарубежными коллегами.
Все это вселяет надежду на более успешное развитие этой области социологического знания.

Литература

1. Адибекян О.А. Философско-методологические проблемы социологии науки. Ставрополь: Кн. изд-во, 1990.
2. Архив АН Ф. 424. Оп. 1.Ед. 1,2, 13.
3. Барбер Ю.В. Социология науки // Социология сегодня. М.: Прогресс, 1965.
4. Боричевский И.А. Выступление на объединенном заседании научного общества марксистов и конференции психоневрологической академии от 11 апреля 1926 г. // Архив А.Н. Ф. 238. Оп. 1. Ед. 129.
5. Боричевский И.А. Науковедение как точная наука // Вестник знания. 1926, № 2.
6. "Брейн-дрейн" в современной России: внутренние и международные аспекты / Ред. С.Н.Земляной и В.А.Кузминов. М.: ЮНЕСКО-РОСТЕ, 1992. ("Brain Drain" in Modern Russia: Internal and International Aspects / Ed. by Zemljany S.N. and Kouzminov V.A. UNESCO-ROSTE. Moscow, 1992).
7. Бухарин Н.И. Борьба двух миров и задачи науки // Наука СССР на перевале всемирной истории. М.- Л.: Соцэкгиз, 1931.
8. Бухарин Н.И. Избранные труды: История и организация науки и техники. Л.: Наука, Ленингр. отд., 1988.
9. Бухарин Н.И. Мировой кризис. СССР и техника. Доклад на Всесоюзном съезде инженеров и техников, 1932 // Социалистическая реконструкция и наука. 1932. Вып. 9-10. (Также: Правда 15-16 декабря 1932 г. № 345/346).
10. Бухарин Н.И. Наука в СССР // Наука и техника СССР 1917-1927 гг. Т. 1 / Под ред. А.Ф.Иоффе, Г.М.Кржижановского, М.Я.Ляпирова-Скобло, А.Е.Ферсмана. М.. 1927. Т. 1. (Также: Большевик. 1927, № 17. Печать и революция. 1927, № 7.).
11. Научно-техническое обслуживание промышленности / Ред. Н.И.Бухарин. М.-Л., 1934. (Также: Социалистическая реконструкция и наука. 1934. Вып. 3.).
12. Бухарин Н.И. Основы планирования научно-исследовательской работы. М., 1931. 2-е изд. Вступительный доклад на 1-й Всесоюзной конференции по планированию исследовательских работ. 6 апреля 1931 г.
13. Бухарин Н.И. Социалистическая реконструкция и борьба за технику. О технической пропаганде и ее организации. М., 1931.
14. Бухарин Н.И. Социалистическая реконструкция и естественные науки // Социалистическая реконструкция и научно-исследовательская работа. М.: Высший совет народного хозяйства, 1930.
15. Бухарин Н.И. Теория и практика с точки зрения диалектического материализма. Доклад на 2-м Международном съезде по истории наук. Лондон, 29 июня 3 июля 1931 г. // Science at the Cross-Roads. London, 1931; На рус. яз.: Социалистическая реконструкция и наука. 1931, № 1; Отдельная брошюра. М., 1932.
16. Бухарин Н.И. Техническая реконструкция и текущие проблемы научно-исследовательской работы. Доклад на 2-й Всесоюзной конференции по планированию исследовательских работ. М., 1932. (Также: Социалистическая реконструкция и наука. 1933. Вып. 1).
17. Введение в социологию науки. Ч. I, II / Ред. С.А.Кугель и Н.С.Чернякова. СПб., 1992.
18. Вернадский В.И. Мысли о современном значении истории знаний, 1926 // Труды комиссии по истории знаний. М., 1927. Вып. I. (Труды по всеобщей истории науки. 2-е изд. М., 1988.).
19. Вернадский В.И. Труды по истории науки в России. М., 1988.
20. Вернадский В.И. О задачах и организации прикладной научной работы Академии наук СССР. Л., 1928.
21. Вклад польских исследователей в науку о науке. Polish Contributions to the Science of Science / Ed. by B. Walentinowicz. Reidel Publ. Boston, 1982.
22. Волков Т.Н. Истоки и горизонты прогресса. Социологические проблемы развития науки и техники. М.: Политиздат, 1976.
23. Волков Г.Н. Социология науки. М.: Политиздат, 1968.
24. Гессен Б.М. Социально-экономические корни механики Ньютона. 1-е изд. М., 1933; 2-е изд.М., 1934.The Social and Economics Roots of Newton's Principia// Science at the Cross Roads. London, 1931; 2-е изд. 1971; глава "Классовая борьба эпохи английской революции и мировоззрение Ньютона" // Природа. 1933, № 3-4.
25. Давидович В.Е., Петров М.К. На пути к "самосознанию" науки. Советско-польский симпозиум по комплексному исследованию науки // Вопросы философии. 1967, №3.
26. Добров Г.М. Наука о науке. Начала науковедения. 3-е. изд. Киев: Наукова думка, 1989.
27. Дюментон Г. Г. Сети научных коммуникаций и организация фундаментальных исследований. М.: Наука, 1987.
28. Зворыкин А.А. Социология науки // Информационный бюллетень. Материалы заседания Комиссии по охране труда при Президиуме ЦК профсоюзов работников просвещения, высшей школы и научных учреждений. М.: Наука, 1967.
29. Зворыкин А.А., Сливицкий Б.А. Социология науки и науковедение: метаморфоза старой дилеммы // Социология науки в СССР. Сб. докладов советских ученых к X Всемирному социологическому конгрессу. М.: Политиздат, 1982.
30 Из истории социологии науки советского периода (1917-1935) / Ред. сост. Р.Л Винклер. Тюмень, 1992.
31 Интеллектуальная элита Санкт-Петербурга / Ред. С.А.Кугель. СПб., 1993- 1994 Ч. I, II.
32 Каплан Н. Социология науки // Проблемы науковедения (науки о науке). ИИЕТ. Информационный бюллетень реферативной группы. 1966. Вып. X.
33. Кара-Мурза С.Г. Проблемы организации научных исследований. М., 1981.
34 Карпов М.М. Наука и развитие общества. М.: Госполитиздат, 1961.
35 Келле В.Ж. Наука как компонент социальной системы. / Отв. ред. И.С.Тимофеев. М., 1988.
36. Келле В.Ж., Кугелъ С.А., Макешин Н.И. Социологические аспекты организации труда научных работников в сфере фундаментальных исследований // Социологические проблемы научной деятельности. М., 1978.
37. Келле В.Ж., Макешин Н.И. Социология науки в СССР. Обзор основных тенденций и точек зрения. М.: ССА, ИФ АН СССР, 1971.
38. Копнин П.В. Логические основы науки. Киев: Наукова думка, 1968.
39 Кочергин А.Н., Семенов Е.В., Семенова Н.Н. Наука как вид духовного производства. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1981.
40. Кугель С.А. Профессиональная мобильность в науке. М.: Мысль, 1983. 40а. Кугель С.А. Социолого-науковедческие исследования в Санкт-Петербурге // Проблемы деятельности ученого и научных коллективов. СПб., 1996.
41. Лахтин Г.А. Организация советской науки: история и современность. М.: Наука, 1990.
42 Лейман И.И. Наука как социальный институт Л.: Наука, Ленингр. отд., 1971.
43. Майзель И.А. Наука, автоматизация, общество. Л.: Наука, Ленингр. отд., 1972.
44. Майзелъ И А. Социология науки: проблемы и перспективы. Л., 1974.
44а. Маршакова И. В. Система цитирования научной литературы как средство слежения за развитием науки. М.: Наука, 1988.
45 Мегрелидзе К Р. Основные проблемы социологии мышления. Тбилиси: Сабчота Сакартвелло, 1965 (Первоначально: Социальная феноменология знания. 1935).
46. Микулинский С.Р. О науковедении как общей теории развития науки. Доклад на научном симпозиуме: "Управление, планирование и организация научных и технических исследований". М., 1968.
47. Микулинский С.Р., Родный Н.И. Наука как предмет специального исследования // Вопросы философии. 1966, № 5.
48 Мирская Е.З. Академическая наука: распад или преобразование // Эврика. 1994, № 8-10.
49 Мирская Е.З. Ученый и современная наука. Ростов-на-Дону: Гос. ун-т, 1971.
50 Мирский Э.М. Междисциплинарные исследования и дисциплинарная организация науки. М.: Наука, 1980.
51. Мозговая А. В. Научная организация как объект социологических исследований. М., 1992.
52. Мотрошилова Н.В. Наука и ученые в условиях современного капитализма. М.: Наука, 1976.
53. Наука и культура / Ред. В.Ж.Келле. М., 1984.
54. Наука и ценности / Ред. А.Н.Кочергин. Новосибирск, 1987.
55. Наука о науке / Ред. В.Н.Столетов. М.: Прогресс, 1966.
56. Научно-техническая революция и изменение структуры научных кадров СССР / Ред. Д.М.Гвишиани, С.Р.Микулинский, С.А.Кугель. М., 1977.
57. Научные кадры и научно-исследовательские учреждения СССР / Ред. О.Ю.Шмидт и В.А.Смулевич. М., 1930.
58. Научные кадры Ленинграда / Ред. С.А.Кугель, Б.Д.Лебин, Ю.С.Мелешенко. Л., 1973.
59. Научные кадры РСФСР / Ред. Т.Мелик-Парчаданов. М., 1930.
60. Научные кадры СССР. Динамика и структура / Ред. В.Ж.Келле. С.А.Кугель. М.: Мысль, 1991.
61. Несветайлов Т.А. Наука и ее эффективность. Минск: Наука и техника, 1979.
62. Несветайлов Г.А. Интенсификация академической науки. Минск: Наука и техника, 1986.
63. Новые научные направления и общество. М.-Л.: ИИЕТ АН СССР, 1983.
64. Огурцов А.П. Забытые искания // Природа. 1976, № 2.
65. Ольденбург С.Ф. Вопрос организации научной работы // Творчество. Пг., 1923.
66. Ольденбург С.Ф. Положение нашей науки среди науки мировой // Наука и техника СССР 1917-1927. Отд. брошюра. М., 1928.
67. Организация научной деятельности / Под. ред. Е.А.Беляева, С.Р.Микулинского, Ю.М. Шейнина. М., 1968.
68. Основы науковедения. Под ред. С.М.Микулинского. М.: Наука, 1985.
69. Плюснин Ю.М., Гордиенко А.А. Научное сообщество Академгородка в период трансформации общественной жизни России. Новосибирск, 1995.
70. Постановление СНК РСФСР от 10 ноября 1921 г.
71. Проблемы организации науки в трудах советских ученых 1917-1930 гг. / Ред. Б.Б.Пиотровский. Л., 1990.
72. Протокол заседания Бюро социологической секции от 2 ноября 1928 // Архив АН. Ф. 377. Оп. 1. Ед. 438.
73. Райкова Д.Д. Как сохранить жизнеспособность академической науки? // Вестник Российской Академии наук. 1993, № 9.
73а. Райкова Д.Д. Ученые в критической ситуации // Вестник Российской академии наук, 1995, № 8. Т. 65.
74. Райнов Т. И. Волнообразные флуктуации творческой продуктивности в развитии западноевропейской физики XVII и XIX вв. // Вопросы истории естествознания и техники. 1983, № 2. (Wave-like Fluctuationss of Creative Productivity in the Development of West-european Physics in the XVII and XIX Centuries. ISIS. 1929. V. 12. № 38.)
75. Райнов Т.Н. О типе разностороннего ученого // Социалистическая реконструкция и наука. 1934. Вып. 10.
76. Ракитов А.И. Российская наука: прошлое, настоящее и будущее // Вопросы философии. 1995, № 3.
77. Рассохин В.П. Механизм внедрения достижений науки. М.: Наука, 1985.
78. Рачков П.А. Науковедение. Проблемы, структура, элементы. М.: МГУ, 1974.
79. Самохвалов И. С. Научно-исследовательские учреждения СССР: Научные кадры и научно-исследовательские учреждения СССР // Социалистическая реконструкция и наука. 1934. Вып. 1-2.
80. Самохвалов И. С. Численность и состав научных работников СССР // Социалистическая реконструкция и наука. 1934. Вып. 1-2.
81. Сергеевич Л.Е. Вопросы методологии учета научных сил и систематизация представленных ими научных дисциплин и специальностей. Май 1931, Архив АН.Ф. 155.Оп. 1.Ед.72.
82. Симпозиум по проблемам комплексного изучения развития науки. Тезисы докладов. 1966. Библиотека ИИЕТ РАН.
83. Смагина Г.А., Орел В.М. Новые документы о деятельности комиссии по истории знаний АН СССР // ВИЕТ. 1991, № 2.
84. Современная западная социология науки. Критический анализ / Ред. В.Ж.Келле, Е.З.Мирская, А.А.Игнатьев. М.: Наука, 1988. 84а. Социальная динамика современной науки / Ред. В.Ж.Келле. и др. М.: Наука, 1995.
85. Социальные проблемы и факторы интенсификации научной деятельности / Ред. В.А.Ядов, Д.Д.Райкова. М.: Наука, 1990.
86. Социологические проблемы науки / Ред. В.Ж.Келле, С.Р.Микулинский. М.: Наука, 1974.
87. Социология науки /Ред. М.М.Карпов, А.В.Потемкин. Ростов-на-Дону: РГУ, 1968.
88. Социология науки. Библиографический указатель (1960-1979). Томск, 1981.
89. Струмилин С.Г. К методологии учета научного труда. Л., 1932.
90. Струмилин С.Г. Квалификация и одаренность // Вопросы статистики. 1924, № 15; Избранные сочинения. М., 1956. Т. 3.
91. Струмилин С.Г. Наука и производительность труда. Доклад 21 июня 1931 г. Избранные сочинения. Т. 3. М., 1956.
92. Тайцлин И. С. Женщина в советской науке // Научный работник. 1929, № 10.
93. Тайцлин И. С. Научные кадры РСФСР // Научное слово. 1929, № 10.
94. Татаринов Ю.Б. Проблемы оценки эффективности фундаментальных исследований. М.: Наука, 1986.
95. Филатов В.П. Образы науки в русской литературе // Вопросы философии. 1990, № 5.
96. Филипченко Ю.А. Действительные члены в императорской, ныне Российской академии наук за последние 80 лет (1846-1924) // Известия бюро по евгенике. 1926, № 3.
97. Филипченко Ю.А. Наши выдающиеся ученые // Известия бюро по евгенике. 1922, № 1.
98. Филипченко Ю.А. Статистические результаты анкеты по наследственности среди ученых Петербурга // Известия бюро по евгенике. 1922, № 1.
99. Фролов И.Т., Юдин Б.Г. Этика науки. Проблемы и дискуссии. М.: Политиздат,
1986. 99а. Хайтун С.Д. Проблемы количественного анализа науки. М.: Наука, 1989.
100. Ценностные аспекты развития науки / Ред. Н.С.Злобин, В.Ж.Келле. М.: Наука, 1990.
101. Шевченко В.И. Научные ресурсы СССР, их учет и изучение (К 15-летию деятельности комиссии Н. Р. 1916-1931). Архив АН. Ф. 155. Оп. 1. Ед. 75.
102. Шевченко В.И. Наши научные ресурсы, их учет и изучение, использование: К вопросу о реконструкции справочников Н. Р. К вопросу об учете научных сил СССР. 1931. Архив АН. Ф. 155. Оп. 1. Ед. 73.
103. Ядов В.А., Чернякова Н. С., Ломовицкая В.М. Междисциплинарная интеграция исследований по социологии науки (в рамках методологического семинара) // Науковедение и информатика. 1989. Вып. 32.
104. Candolle A. de. Histoire des sciences et des savants depuis deux siecles. Geneve, 187344.
105. Mutter-Freienfels R. Zur Soziologie und Sozialpsychologie der Wissenschaft // Zeitschrift fur Volkerpsychologie und Soziologie. 1932. Jg.VII. Н.1.; ders Zur Soziologie der Gruppenbildung in der Wissenschaft / Inner factions and formations in science. Ebenda. 1933. Jg. IX; ders. Zur Soziologie der Wahrheit. Ebenda.
106. Mirskaya E. Z. Russian Academic Science Taday: Its Societal Standing and the Situatian within the Science Community// Social Studies of Science. 1995. V. 25. № 4.
107. Winkler R.L. Zur Entstehung der marxistischen Wissenschaftssoziologie in der Sowjetunion in der Zeitperiode von 1917-1935 // Jahrbuch fur Soziologie und Sozialpolitik 1989. Berlin: Akademieverlag, 1989.


Раздел четвертый. Духовная жизнь, культура, личность
Глава 15. Социология религии (В.Гараджа)
§ 1. Вводные замечания
История социологии религии как дисциплины, определившей свой предмет и методы исследования, начинается с работ Э.Дюркгейма и М.Вебера. После первой мировой войны центр ее развития переместился из Европы в США. В России социологии религии не повезло, ее перспектива здесь и сегодня достаточно проблематична.
Это не значит, что религия выпала из поля зрения русской социальной мысли С середины прошлого века религия неизменно остается в числе тем, активно обсуждаемых большинством направлений и школ Это понятно, принимая во внимание тот факт, что попытки осмыслить религию как социально-исторический феномен, оценить ее социальную роль, в русской общественной мысли XIX в. предпринимаются прежде всего в контексте споров об историческом пути и судьбах России. В то же время, вплоть до 1917 г., все сколько-нибудь важные достижения в этой области знания, полученные за рубежом, быстро получают отклик в России
Во многом взгляд на религию был задан полемикой между славянофилами и западниками. В русской общественной мысли надолго утверждается такая ситуация, когда вопрос о религии ставится прежде всего и главным образом как вопрос о роли православия. Если славянофилы видели в православии спасительное для России начало, то западники, начиная с Чаадаева, - разрушительное.
На эту полемику наложились европейские влияния, которые для русской социальной мысли, развивавшейся в научном русле, были не просто важным, но во многом конституирующим фактором.
Славянофильство привнесло признание центральной роли православия в народной и государственной жизни, взгляд на религию как опору сложившихся в обществе порядков, равновесия и социального мира в обществе, национальной самобытности и традиционных духовных ценностей. Оставляя в стороне политические и идеологические интенции этого подхода, выделим лишь те моменты, которые перекрывают возможность научного анализа, и прежде всего -деление религий на истинные и ложные. Представляется, что лишь истинная религия предотвращает анархию и социальную дезинтеграцию; она благотворна, следовательно, в той мере, в какой выступает не в качестве "социального факта", если воспользоваться дюркгеймовской терминологией, но в качестве "действительного откровения". Чем важнее и благотворнее для общества "истинная религия", тем губительнее для него последствия ее искажения (как это иллюстрирует Н.Я.Данилевский на примере католицизма, исказившего, с его точки зрения, христианскую истину и тем ввергшего Европу в гибельную анархию [13]).
Не вдаваясь в детали, можно достаточно уверенно утверждать, что подход славянофильства оказался тупиковым с точки зрения развития социологии религии как сугубо оценочный, исключающий возможность научного анализа религии как социального феномена. Этот подход получил продолжение в религиозно ориентированной философско-богословской мысли, но в социологии всходов не дал.
Западники, как и славянофилы, видели в религии составную часть устоев общественной жизни. Та же самая религия, рассматриваемая в тех же самых ее проявлениях, получала противоположные оценки.
Развитие западнически ориентированной социологической мысли испытало воздействие той идеологической критики религии эпохи Просвещения, которая получила развитие в немецкой классической философии, раннем марксизме и позитивистской социологии. В России наибольшее влияние оказали Гегель и Фейербах, а позже Конт и Маркс. Философская критика религии в ее просветительской парадигме к 40-м гг. в Западной Европе в основном выполнила свою функцию в качестве инструмента социальной критики и результировалась в гегелевском тезисе о "снятии" религии философией; фейербаховском сведении теологии к антропологии; контовском позитивизме, противопоставившем религии науку как основу социальной организации. К тому времени, когда для Германии, говоря словами Маркса, критика религии уже, по существу, была окончена, в предреформенной России середины века она только еще начинается и определяет основные подходы к религии в идеологии радикализма - народничестве, анархизме, марксизме.
В результате в русской общественной мысли надолго складывается такая ситуация, когда взгляд на религию вырабатывается как выражение определенной социальной позиции, в качестве идеологемы, а не научной концепции. Самая возможность социологии религии и интрига ее развития в России определяется, таким образом, проблематичностью перевода рассмотрения религии, включая вопрос о ее роли в отечественной истории, в русло объективного научного знания.
Обращение к изучению религии именно в этой перспективе несло с собой влияние со стороны зарождающейся социологии, в более широком плане - эволюционизма и позитивизма. Религия предстает теперь не как объект критики, но прежде всего как эпифеномен общественной жизни людей, значение которого должно быть рассмотрено в ряду других условий, присущих совместной их жизни и делающих ее возможной.
Вплоть до Дюркгейма и Вебера разработка проблематики религии осуществлялась в рамках общей социологии. Возникновение собственно социологии религии как самостоятельной дисциплины предполагало прорыв на новый - по сравнению с контовско-спенсеровским - уровень осмысления религии как социального феномена. Решающее значение имело здесь понимание религии как "социального факта" (Дюркгейм), "социального действия" (Вебер), "культурного института" (Малиновский). В этом смысле вплоть до 20-х гг. XX века говорить о "социологии религии в России" было бы преждевременно, более точной является формулировка "русская социология о религии"45.
Когда в 1909 г. С.Н.Булгаков в связи с вопросом о развитии капитализма обращается к "капитальному исследованию проф. Макса Вебера", работе "Протестантская этика и дух капитализма", он с сожалением вынужден констатировать, что подобного рода анализа русской хозяйственной жизни и религии как важного ее фактора в отечественной литературе нет [6]. Анализ такого рода отсутствует и по сию пору.
И по сей день социология религии в России не представляет собой обладающую серьезным научным весом дисциплину, опирающуюся на богатую традицию, научные школы, которые были бы способны достаточно полно исследовать религиозную жизнь общества - российского в первую очередь. Скудна литература, крупных теоретических исследований по социологии религии практически нет. Катастрофически не хватает ученых, имеющих необходимую подготовку для профессиональной деятельности в этой области.
Тем не менее имеет смысл проследить путь, пройденный в этом направлении российской социологией, чтобы представить достигнутый уровень знаний, возможные точки роста и перспективы будущего. Достаточно обоснованным представляется выделить в нашем обзоре три периода: дореволюционный (вторая половина XIX - начало XX вв.), советский (начиная с 1917 г.) и современный (90-е гг.). Одна из главных задач - проследить, в какой мере социологической мысли в России удалось выйти за рамки инверсионной модели религии как социокультурного феномена.

§ 2. Период до 1917 года

В предреволюционный период религия не выпадает из поля зрения основных школ и направлений русской социологии. Так или иначе эта тема затрагивается в работах большинства видных ученых, начиная от Лаврова и Чичерина и вплоть до Ковалевского и Сорокина. Сколько-нибудь существенные работы в этой области за рубежом быстро становятся известны в России, если не переводятся, то рецензируются. В их числе такие классические труды по социологии религии, как "Протестантская этика и дух капитализма" Вебера и "Элементарные формы религиозной жизни" Дюркгейма.
Однако обзор социологической литературы этого времени показывает, сколь ничтожно мал удельный вес публикаций, непосредственно посвященных религии, по сравнению с работами по социологии других социальных институтов -права, государства, морали, науки, семьи, образования. Религиозная проблематика рассматривается в этот период преимущественно в сфере философской мысли, церковной истории, политической публицистики, разработка же собственно социологических аспектов осуществляется как сопутствующая в рамках общей социологии. История социологии религии как эмпирической науки начинается лишь позже, уже в советский период.
В дореволюционной России характеристика состояния религиозности в обществе была прерогативой органов государственной статистики. Статистика фиксировала не убеждения, а формально-юридическую принадлежность подданных империи тому или иному вероисповеданию по рождению и крещению или соответствующему крещению обряду в нехристианских религиях. Поскольку таким обрядам подвергались практически все рождавшиеся, то в категорию религиозных включались все 100% населения страны.
В "Статистическом ежегоднике России"46 можно найти таблицу распределения граждан по вероисповеданиям. Приведенные здесь данные основаны на материалах всероссийской переписи населения, проведенной в 1897 г. (по губерниям и стране в целом):
православные и старообрядцы 69,9%
мусульмане 10,8%
католики 8,9%
протестанты 4,8%
иудеи 4,0%
прочие христиане 0,96%
прочие нехристиане 0,5%

В социальной же мысли пореформенного периода довлеют в целом идеологические подходы к религии, практически совпадающие с размежеванием социально-политических лагерей, представленных левым радикализмом (народничество, анархизм, марксизм), консерватизмом (Данилевский, Леонтьев) и либерализмом (от Кавелина до Милюкова). Полемика между ними во многом продолжала старый спор между славянофилами и западниками в оценке религии, точнее - православия как фактора, определяющего национальные черты русского характера, государственности, культуры.
Народническая субъективная социология, с присущей ей верой в особое предназначение России и неприятием существующего во имя идеального будущего, рассматривала православие как часть осудившей себя на гибель социальной системы с ее несправедливостью и неравенством. Религиозной вере была противопоставлена вера в науку, идее воздаяния - секулярная утопия, вера в возможность решения общественных проблем средствами научного знания. Социально-революционная партия, писал П.Лавров, "проповеди всех религий, учению всех сект противополагает совершенно определенную проповедь антирелигиозного реализма, учение науки и только науки"; "здоров в умственном отношении только реализм в его разных отраслях: материализме, позитивизме, эволюционизме, антропологизме" [28, с. 260].
В анархизме религия предстает как "главная основа всякого рабства", которое должно быть уничтожено. М.Бакунин видит в освобождении масс от религиозных суеверий предпосылку торжества на земле разума, свободы, человечности и справедливости, "но эта цель может быть достигнута лишь двумя средствами: рациональной наукой и проповедью социализма" [3, с. 45-46].
Марксизм (Г.В.Плеханов, В.ИЛенин) не внес в русскую общественную мысль существенного вклада в понимание религии как социального феномена. В 1909 г. в серии статей "О так называемых религиозных исканиях в России" Плеханов соглашается с мнением, высказанным С.Н.Булгаковым в сборнике "Вехи", о том, что русское "образованное общество" религиозной проблемы просто не замечало и не понимало, что религией интересовалось лишь постольку, поскольку это связывалось с политикой или же с проповедью атеизма, что невежество русской интеллигенции в вопросах религии поразительно: "что правда, то правда: русские "передовые люди" никогда не думали серьезно о религии" [45, с. 184]. Попытка самого Плеханова восполнить этот пробел оказалась малоинтересной: он увидел в религии прежде всего анимистическое объяснение феноменов, которое было вытеснено наукой как несостоятельное. На вопрос о том, что такое религия, Плеханов дал ответ "не по Марксу", а по Э.Тайлору и Дж.Фрэзеру. В "нашем богоискательстве" Плеханов усматривает лишь возврат к "анимизму, без которого нет религии" [45, с. 254].
Ни Плеханов, ни Ленин не смогли принять вызов, брошенный марксизму русским "религиозным ренессансом", и вступить в полемику по существу поставленной им проблемы - революция и религия. Попытка А.Богданова и А.Луначарского раскрыть связь религии с социальной организацией была подвергнута критике как отступление от марксизма. Ленин с порога отмел мысль о том, что религия может рассматриваться как "комплекс идей, будящих и организующих социальные чувства". Его ответ сводился к тому, что никогда идея Бога не связывала личность с обществом, что она всегда усыпляла и притупляла социальные чувства, что все и всяческие религиозные организации марксизм рассматривает как "органы буржуазной реакции, служащие защите эксплуатации и одурманению рабочего класса" [30, с. 416]. В рамках таким образом трактуемого марксизма для социологии религии и связанной с ней проблематики нет места.
Существо поставленной в начале XX в. русской историей национальной проблемы заключалось в выборе путей модернизации. В этой связи возникал вопрос о возможности того, что базой российской модернизации станет массовое христианское движение за демократические реформы. Русский вариант "социального христианства", развиваемый по преимуществу вчерашними марксистами, такими, как С.Н.Булгаков и Н.А.Бердяев, представлял собой попытку связать социальное обновление России с православной церковью или православным этосом, с "новым религиозным сознанием"; мотивировалось это тем, что только религиозная вера в России способна "заразить массы", проникнуть "к сердцу народному" Эта оценка социальной роли религии была противопоставлена не только марксизму и в целом радикальной социологической мысли, но и либеральной социологии, идеологии плюрализма. Булгаков усматривал в политической борьбе, развернувшейся в России в начале века, схватку двух религий - христианского и секулярного социализма, христианского и индивидуалистического гуманизма.
В различных направлениях социологии русского либерализма религии отводится место в духовной жизни общества наряду с искусством, наукой, воспитанием, нравами. Она относится, таким образом, к числу "духовных сил", воздействующих на социум, требующих серьезного социологического и историко-культурного изучения. Однако религия не была в центре внимания этого направления социальной мысли. Сама идея общности законов всемирно-исторического процесса, сходства судеб различных народов (в противовес славянофильскому учению об особом пути России) уже смещала религию на второстепенные позиции по сравнению с государством, правом, экономикой.
Представители "юридической школы" - государственники. Согласно К.Д Кавелину, вся русская история - по преимуществу государственная, политическая; официальная идеология государства выражена в праве, не в религии. В своей первой крупной работе о юридическом быте Древней Руси он утверждает, что в отличие от Запада в России церковь не имела светской власти и в мирском отношении была зависимой от государства. Если христианство повлияло здесь на общество, то это выразилось в том, что оно пересоздало семейный быт, истребив многоженство и наложничество [19].
Б.Н.Чичерин видит в государстве, а не в церкви "вечный и верховный союз на земле", осуществление нравственной идеи, высшее назначение народа. Нравы общества он рассматривает прежде всего в их соотношении с юридическими установлениями. Религия - одна из "духовных сил", воздействующих на общество, на смену и замещение политико-юридических форм, экономических воззрений, классовую структуру, государство, образование. В работах Чичерина религия, в особенности христианство, занимает немалое место. Христианство рассматривается как общечеловеческая религия, преимущественно - в этическом аспекте. В этой связи Чичерин выделяет протестантизм как выражение не столько "народного", сколько общечеловеческого начала.
Социологическая школа права (А.С.Муромцев, В.И.Сергеевич, М.М.Ковалевский и др.) исходила из идеи универсальной роли права как регулирующей системы человеческого общества, единого регулирующего механизма общественного развития. Отсюда признание всеобщности рациональных правовых норм и на этой основе - идея взаимовлияния культур, единства юридической традиции Европы и России как приоритетной культурной традиции, восходящей к римскому праву как первооснове (а не к христианской религии).
Анализ права как социального явления, доступного не только сравнительно-историческому, но и социологическому изучению, намного опережает развитие такого подхода в отношении религии.
В историко-социологической концепции В.О.Ключевского религиозному фактору отводится весьма скромное место. Главные факторы - политический, социальный и экономический. Их специфическое сочетание положено в основу периодизации русской истории: Русь с VII до XIII века - "днепровская, городовая, торговая", с XIII до середины XV - "верхневолжская, удельнокняжеская, вольноземледельческая" и т.д. Принятие христианства - не решающий и отправной момент в этой истории. Христианство было "связью нравственной", но оно распространялось медленно (вятичи не были христианами еще в начале XII века), главной связью разноплеменных элементов Киевской Руси была княжеская администрация.
Будучи государственником, П.Н.Милюков преодолевает односторонность "юридической школы" и принимает сторону многофакторной концепции социальной эволюции, включая в число основных параметров социальной эволюции развитие религии и церкви. В "Очерках по истории русской культуры" (начали печататься с 1895 г.) он реализует этот подход: "церковь и школа - таковы два главных фактора русской, как и всякой другой, духовной культуры" [32, с. 15]. Милюков выделяет социальный аспект в качестве подчиненного культурологическому, полемизируя с "экономическим материализмом" и "субъективной школой", "религиозно-метафизическим догматизмом" и "старым учением" Н.Данилевского о неразложимых национальных типах культуры.
Таким образом, взгляды на религию русской социальной мысли рассматриваемого периода относятся скорее к истории развития национального самосознания в процессе российской модернизации и характеризуют определенный этап духовной жизни. И даже у М.М.Ковалевского, который рассматривает религию в сугубо научном контексте, она еще не выступает в качестве самостоятельного предмета социологического исследования.
Ближе других к созданию собственно социологической теории, включая социологию религии, подошел П.А.Сорокин. Уже в первой работе "Преступление и кара, подвиг и награда" (1914) он исходит из того, что социология изучает человеческое взаимодействие как определенный вид бытия, и соответственно этому вся психика и вся культура представляют собой результат этого взаимодействия. Объектом социологии становится "социальное явление", понимаемое как социальная связь, имеющая психическую природу и реализующаяся в сознании индивидов и в общественных структурах. Тем самым пролагается путь к изучению религии как деятельности, вырабатывающей определенные нормы в качестве специфических регуляторов социального поведения.

§ 3. Советский период

В первые годы советской власти, до эмиграции в 1922 г., продолжает публиковаться П.А.Сорокин. В работах этого времени [50, 51] он уделяет довольно большое внимание религии. Определяя науку как совокупность точных знаний о каком-либо разряде явлений, он противополагает ей верования как объективно неверные, но кажущиеся тому или иному человеку, их разделяющему, правильными идеями и суждениями. Сорокин утверждает, что едва ли не большая часть убеждений, теорий, представлений состоит именно из верований, а не из точных знаний: "человек до сих пор представляет не столько существо знающее, сколько верующее" [51, с. 146].
Верования распространены как в области религии, так и в области правовых и нравственных учений, "общественных наук". Они оказывают влияние на поведение людей и, следовательно, на всю общественную жизнь, представляют собой значительную силу, поскольку ближайшим образом связаны с животными аппетитами человека, с его чувствами, интересами и вожделениями. Под "высокими словами" верований чаще всего кроются весьма прозаические и животные побуждения, провозглашают ли их религиозные авторитеты или же вожди "социалистических и консервативных партий, монархических и советских правительств, когда они для оправдания своих действий ссылаются на "волю народа", на "интересы демократии или пролетариата"" [51, с. 151]. Таким образом, Сорокин превращает социологический анализ религии в критику идеологии: "верования - простая идеология, тонкая вуаль, скрывающая прозаические лица аппетитов и интересов". Придавая этим аппетитам, интересам, инстинктам святость и благородство, верования укрепляют их, усиливают их влияние (там же).
В 1919 г. Сорокин отстаивает необходимость преподавания социологии как средства, позволяющего бороться с общественными бедствиями. Однако социологическая теория, даже в качестве бухаринской "социологии марксизма", была надолго, вплоть до конца 40-х - начала 50-х гг., подвергнута идеологическому остракизму: "верования" и на этот раз одержали победу над "знаниями".
Изучение религиозности в 20-30-е годы. Между тем большевистский режим, рассматривавший религиозные организации как легальное прибежище политических врагов советской власти и социалистического строительства, нуждался в информации о степени влияния религии среди различных групп населения, о классовом составе религиозных общин, содержании и политической направленности проповедей и т.д.
Удовлетворить этот запрос были призваны в том числе и опросы, проводившиеся уже с начала 20-х гг. в трудовых коллективах, населенных пунктах47. Так, в 1926 г. в порядке подготовки партийного совещания по антирелигиозной работе в нескольких губерниях был предпринят опрос и разработан опубликованный в журнале "Антирелигиозник" (1927, № 6) "Вопросник и методические указания по собиранию сведений о сектах", составленный Ф.М.Путинцевым [46, 47]. Опрос проводили лица, специально уполномоченные местными организациями Союза безбожников. Инструкция опрашивающему предостерегала от "отвлеченных рассуждений" и требовала проверенных фактов и цифр. Так, в вопросе о "сектантской культурности" требовалось проверить: "сектанты более грамотны потому ли, что они сектанты, или потому, что среди них много зажиточных; сектанты более зажиточны потому ли, что они сектанты, или же они более религиозны, потому что среди них больше зажиточных и кулаков". Требовалось изучать не только самих сектантов, но и те условия, которые "делают несектантов сектантами".
Примечательна также постановка вопроса о соотношении "церковь-секта": секты стали организациями, равноправными с церковью в религиозном и политическом отношении, так что слово "секты" имеет теперь чисто технический характер, его можно было бы заменить каким-либо другим, если бы это было целесообразно. Далее разъясняется: до революции сектантские нововведения, означавшие "европеизацию" и "американизацию" форм религиозной жизни и методов деятельности, были шагом вперед от "средневековой церкви" и служили выражением политического протеста широких масс против самодержавных политических и религиозных порядков в стране; теперь те же самые особенности являются тормозом социалистического строительства, так как "европеизация" и "американизация" религиозно-политической жизни широких масс в данное время ничего другого не означает, кроме "капитализации".
Основным заказчиком и потребителем социологической информации в этот период являлась компартия, точнее - ее аппарат. С одной стороны, партийное руководство было заинтересовано в получении достоверной информации о процессах, которые помогали понять в первую очередь политические настроения в массах верующих, и поэтому информация должна была соответствовать фактам, ее можно было эффективно использовать в пропаганде и в политическом руководстве. С другой стороны, требовалось, чтобы эта информация соответствовала идеологическим установкам и каждый раз свидетельствовала о новых победах социализма на антирелигиозном фронте. Противоречивость "заказа" неизбежно сказывалась на достоверности получаемой информации.
Тем не менее накапливался некоторый опыт конкретных исследований, хотя и медленно, но все же повышался профессиональный уровень кадров в этой области, расширялись тематика и методы исследований. Вместе с тем власть вынуждала подгонять интерпретацию получаемых данных под очередные партийные установки, обосновывать желаемые выводы.
Проводившиеся с начала 20-х гг. опросы в силу их нерегулярности, локального характера и небольшой достоверности, вследствие непрофессионализма их осуществления не могли в полной мере удовлетворить партийное руководство. Об этом свидетельствует тот факт, что с 1924 г. в центральном аппарате - Агитпропе ЦК РКП(б) начали вести документальный и статистический анализ состояния религиозности по регионам страны на основании сведений, поступавших от местных партийных органов. Он дополнял сведения из исследований, которые предпринимались время от времени. Так, в 1929 г. в Москве было проведено исследование среди рабочих наиболее крупных фабрик и заводов. Было роздано 12 тыс. анкет, получено обратно - 3 тыс. Неверующими среди опрошенных назвали себя 88,8%. Эти результаты послужили основанием для вывода, будто около 90% рабочих столицы освободились от религиозного дурмана. В тех случаях, когда результаты исследований вскрывали "неблагоприятную" религиозную ситуацию, они становились достоянием архивов под грифами различной степени секретности Как правило, в выступлениях партийно-государственных деятелей в 20 - 30-е гг. давались оптимистические оценки и прогнозы относительно "отхода трудящихся от религии". В начале 20-х гг. определялось в качестве установки: от религии отошло 10% населения (П.А.Красиков), к концу 20-х гг. - 20% (А.В.Луначарский), в середине 30-х неверующих "стало" уже столько же, сколько и верующих, но в городах процесс преодоления религиозности шел быстрее, утверждалось, что верующими к этому времени остались только 1/3 горожан, тогда как в деревне их было еще 2/3.
С середины 30-х гг. было провозглашено завершение строительства основ социализма в СССР, теперь уже не просто борьба с врагами народа, "вредителями" и "саботажниками", но совершенствование социализма и постепенный переход к строительству коммунизма ставится как приоритетная задача. Цифры, характеризующие уровень религиозности в стране, приобретают новое значение. Составной частью программы коммунистического строительства было воспитание "нового человека" В этом контексте религия надолго получает статус вредного "пережитка прошлого", свидетельства "отсталости" и "идейной незрелости" ее носителей: верующий - не обязательно политический враг, но - человек, сознание которого затемнено антинаучными предрассудками. Преодоление религии выдвигается в качестве одной из главных задач идейно-воспитательной работы в массах. Социологические исследования призваны были обслуживать эти установки партии и давать материал, свидетельствующий об отходе трудящихся от религии48.
И хотя результаты опросов были ненадежны или оставались достоянием архивов, исследования сектантства второй половины 20-х - начала 30-х годов велись с применением широкого спектра методик анкетирования, интервью, сбора статистического и документального материала. Это были исследования социологического и этнографического профиля [22].
В течение двух десятилетий, с конца 30-х до конца 50-х гг., исследования не проводились, это были годы войны и трудные послевоенные годы Лишь в 60-е гг. социология религии вступает в новый этап.
Теория и практика социологических исследований в 50-80-е годы. В 50-е гг. партийное руководство начинает проявлять интерес к социологии, инициируя критику "буржуазной социологии" и разработку социологии марксистской, включая проведение социологических исследований. Оба эти процесса получили отражение и в области социологии религии.
В 1963 г. в сборнике "Философские проблемы атеизма" появилась статья Ю.А.Левады "Основные направления буржуазной социологии религии", а в 1965 г. - его книга "Социальная природа религии". В этих публикациях критика немарксистской социологии религии предложена как "момент позитивного рассмотрения" соответствующих проблем. Речь шла, в сущности, о том, чтобы освоить и ввести в научный оборот тот багаж, который был накоплен к этому времени "западной социологией"49. Конечно, Левада анализирует предмет с позиций "марксистского атеизма" и в русле "социологических проблем критики религии" [29, с. 4]. Он прежде всего описывает подходы, предложенные Э.Дюркгеймом и Б.Малиновским, хотя М.Вебер также упоминается. Помимо этого, имеются ссылки на И.Ваха, В.Герберга, Ч.Глока, Г.Ле Бра, некоторых других авторов. Используемый в работе Ю.А.Левады материал к нашему времени в значительной мере устарел, но и сейчас во многих отношениях она представляет научный интерес.
Книга Ю.А.Левады симптоматична для 60-х гг. Ее можно рассматривать в контексте поисков определенной частью советской научной интеллигенции "подлинного" Маркса, "социализма с человеческим лицом". Религия, трактуемая в основном в рамках марксистского подхода, рассматривается в качестве социального института, связанного с развитием регулятивной системы, и как одна из семиотических подсистем, которая должна быть сопоставлена с другими формами коммуникации: "Только на пересечении обеих плоскостей (семиотической и коммуникативной) может быть рассмотрена религия как специфическое социальное явление" [29, с. 79]. Советский марксизм начинает говорить о религии на языке современной социологии.
Этому способствуют международные научные обмены и контакты. В 1965 г. в Иене (ГДР) состоялся "Первый международный коллоквиум по социологии религии в социалистических странах", созванный по инициативе О.Клора. Среди его участников была Е.Кадлецова, тогда - руководитель отделения теории и социологии религии в Институте социологии чехословацкой Академии наук, а впоследствии активная участница "пражской весны" 68-го года. Ю.А.Левада выступил с докладом о религии как предмете социологического исследования [60]. В этом симпозиуме участвовали также Д.М.Угринович и А.Ф.Окулов.
В 1973 г. вышла в свет работа Д.М.Угриновича "Введение в теоретическое религиеведение" (второе, значительно расширенное ее издание появилось в 1984 г. [52]. Основным в этой работе является второй раздел - "Социологический анализ религии", в сущности, самостоятельное исследование - "книга в книге". Достаточно осторожный в формулировках, наученный горьким опытом партийных проработок Ю.Левады50, Д.Угринович дает тем не менее развернутую панораму всей послевоенной западной социологии религии, представляет концепции главных действующих в ней лиц и направлений - Р.Мертона, Т.Парсонса, П.Бергера, Т.Лукмана, Э.Грили; в числе других и "небезызвестный П.Сорокин".
Исследования религиеведческих проблем, включая социологию религии, получают в 60-е гг. организационную базу: в это время создается ряд кафедр "научного атеизма" в университетах и гуманитарных вузах, ведется работа в академических институтах, в первую очередь - Институте философии АН СССР. В 1964 г. был создан Институт научного атеизма АОН при ЦК КПСС. Расширяются международные контакты, обмен информацией51. Советские социологи начинают принимать участие в работе Исследовательского комитета по социологии религии на международных конгрессах.
Разработка теоретических и методологических проблем социологии религии в 70-80-е гг. осуществляется в двух направлениях. В одном доминирует изучение и освоение современного социологического знания, прикрываемое в большей (Д.М.Угринович) или меньшей (Ю.А.Левада) мере критикой "идеализма" и "буржуазного объективизма". Другое направление связано с потребностью теоретического обеспечения развертывающихся в это время социологических исследований религиозности и более ориентировано на идеологический заказ - "внести вклад" в коммунистическое строительство.
В рамках первого направления, где социология религии рассматривается самостоятельно или как составная часть тех или иных школ, кроме упомянутых работ Левады и Угриновича, можно назвать также исследования Е.В.Осиновой "Социология Эмиля Дюркгейма" (1977), Л.Г.Ионина "Георг Зиммель - социолог" (1981), П.П.Гайденко и Ю.Н.Давыдова "История и рациональность. Социология Макса Вебера и веберовский ренессанс" (1991). В эти годы в ИНИОН АН СССР выходит серия реферативных сборников и обзоров публикаций западных социологов религии ("Эволюция религии и секуляризация". М., 1976; "Социология религии". М., 1978; "Зарубежные исследования социальных функций религии". М., 1988 и др.). Об общем уровне знаний в этой области определенное представление дает вышедший в 1990 г. словарь "Современная западная социология", в котором статья по социологии религии принадлежит Д.М.Угриновичу.
В партийных установках середины 70-х гг. подчеркивается необходимость "исследовать теоретические проблемы развитого социализма", воспитания коммунистической сознательности; признается целесообразным использовать в этих целях социологические данные. Показательной в этом контексте является вышедшая в 1979 г. книга И.Н.Яблокова "Социология религии" [56], в которой этот предмет рассматривается как составная часть научного атеизма; общая его задача, по определению автора, заключается в том, чтобы способствовать "совершенствованию управления процессом преодоления религиозности" [56, с. 3]. "Социология религии, - пишет Яблоков, - с нашей точки зрения, представляет собой составную часть научного атеизма. Социологическая теория религии может плодотворно развиваться лишь в рамках системы знания о роли религии и атеизма. Какие бы понятия социологии религии мы ни взяли, они так или иначе связаны с соответствующими понятиями других разделов научного атеизма. Правомерность рассмотрения социологии религии в качестве составной части научного атеизма вытекает также из того, что марксистская социология религии имеет научно-атеистическое содержание, ориентирована на совершенствование управления процессом атеистического воспитания" [56, с. 12].
Марксистская социология религии отделяется от немарксистской как научная от ненаучной: до марксизма и вне марксизма не было и нет научной социологии, включая научную социологическую теорию религии. Социология религии в такой интерпретации брала на себя помимо собственно научной еще и идеологическую задачу. Так, в разделе о функциях религии подчеркивается, что "религиозное сознание занимает второстепенное место в общественном сознании"; в качестве показателя кризиса и отмирания религии в условиях социалистического общества рассматривается "атеизация сознания масс и индивидов" [56, с. 72, 116, 160].
И.Н.Яблоков опирается на данные конкретных исследований, которые к этому времени проводятся довольно активно. Он обращается к проблеме операциональной интерпретации понятия "религиозность", а также обобщает уже имеющиеся результаты, формулируя ряд выводов: религия в нашей стране имеет "периферийный статус"; население и различные социально-демографические группы в значительной степени освободились от влияния религии; в общественном сознании господствует научное материалистическое мировоззрение, влияние религиозных идей и настроений сравнительно невелико; резко сужено поле действий функций религии, они не действуют на уровне общества в целом, в больших социальных группах; в малых социальных группах (например, в семье) функции религии могут оказаться значимыми, но и здесь существенно сужен круг этих функций; большее значение функции религии имеют на уровне личности, однако и на этом уровне их роль падает [56, с. 146].
Помимо понятия секуляризации в качестве показателя кризиса религии в условиях социалистического общества вводится понятие "атеизация" сознания масс и индивидов. В обоснование введения этого понятия приводилось по недоразумению как раз то место из "Экономическо-философских рукописей" Маркса, где он говорил, что атеизм в качестве "теоретического гуманизма", опосредуемого отрицанием религии, становится излишним, когда ему на смену приходит "практический, положительный" гуманизм, т.е. коммунизм, "опосредованный самим собой путем снятия частной собственности", а не бога. Проявлениями процесса атеизации считались действия, направленные на преодоление религиозности и утверждение атеистических взглядов, убеждений и установок в сознании индивидов, групп, масс [56, с. 160]. Атеизация представлялась как процесс, вытекающий из объективных потребностей и тенденций развития общества и включающий два уровня - обыденного и теоретического атеистического сознания.
Две позиции в вопросе о "преодолении религии". Наличие противоречий концептуального характера в рамках марксистской социологии религии этого периода обнаруживается прежде всего в трактовках проблемы "преодоления религии". В отличие от представленной выше позиции Яблокова о процессе секуляризации как переходе "от религии к научному атеизму", Левада подчеркивает, что этот процесс не может рассматриваться только как следствие целенаправленных антирелигиозных мероприятий или как результат влияния "передовой, научной идеологии". Он рассматривает секуляризацию в широком социокультурном контексте как отход от "веками укоренившихся культовых систем" [29, с. 233], как переоценку рутинных форм культуры вообще, как открывающуюся возможность либерализации общества, отказа от использования тех каналов воздействия на массовое сознание, которые за долгие века проторили культовые системы и которые были использованы в XX в. тоталитарными режимами52. Процесс секуляризации нельзя свести к "разовому", всестороннему, сознательному отрицанию религии и тем более - утверждению научного мировоззрения; вообще не существует никакого единого показателя (или устойчиво определенной совокупности таковых) для разграничения людей "религиозных" и "нерелигиозных" [29, с. 253]. В конкретных исследованиях следует отказаться от дихотомических способов описания состояния религиозности, т.е. от суммарного понятия "религиозный человек", во имя выявления отдельных направлений, форм, уровней его религиозности. При этом "теряется" общее разграничение религиозных и нерелигиозных людей, теряет смысл постановка в качестве главной задачи установление их численного соотношения и т.д., но это компенсируется конкретизацией критериев религиозности и адекватностью тому объективному факту, что граница между религией и безрелигиозностью весьма подвижна - вопреки идеологическому догматизму.
Вполне определенно, хотя и осторожно, Ю.А.Левада освещает вопрос о "социальных корнях религии в социалистическом обществе". Он квалифицирует как проявление "односторонности" представление о том, что все социальные условия для отхода масс от религии уже даны в социалистической системе хозяйства и культуре и дело ее преодоления сводится лишь к идейному воздействию на умы отдельных отсталых людей [29. с. 261]. Иными словами, "преодоление религии" не является простой производной от степени "развитости социализма" и не сводится к "атеизации".
Иная позиция, получившая признание в качестве концептуальной основы конкретных исследований того времени, была предложена Д.М.Угриновичем: "Самыми глубокими и определяющими источниками секуляризации в социалистическом обществе являются объективные экономические, социальные и культурные преобразования, осуществляемые в ходе строительства и дальнейшего совершенствования социализма" [53, с. 192]. Отсюда логично утверждение: поскольку СССР вступил на путь социализма раньше других государств, то соответственно и процесс секуляризации продвинулся здесь дальше, чем в других социалистических странах Религиозность - показатель и проявление того, что "еще существует своеобразное отчуждение отдельных личностей от общества и социалистических коллективов" [53. с. 203].
В книге "К обществу, свободному от религии (Процесс секуляризации в условиях социалистического общества)", в которой подведены итоги проведенного в 1967-1969 гг. Институтом научного атеизма (ИНА) и Пензенским обкомом КПСС исследования по теме "Атеизм и духовный мир человека", секуляризация трактуется с позиций, сформулированных Д.М.Угриновичем. А именно: "В условиях социализма секуляризация обогащается позитивной программой и позитивным содержанием, направленными на утверждение в общественном и индивидуальном сознании научного атеизма" [27, с. 17]; она превращается в "процесс постепенной и полной эмансипации общества и личности не только от влияния церкви, но и от религии вообще" (там же). Борьба против религии - борьба за социализм, показатели уровня религиозности в этом контексте - это показатели того, какая часть населения уже преодолела отставание/отчуждение, а какая - еще нет. В "обществе развитого социализма" проявления неразвитого сознания не могли быть слишком заметными, по мере его развития они должны были год от году снижаться.
Тем не менее сам по себе важен тот факт, что возрождается практика социологических исследований. I960-1970-е гг. - период их наиболее интенсивного развития, в том числе и в области социологии религии. В это время складываются исследовательские коллективы в Институте философии и Институте конкретных социальных исследований АН СССР, в Московском, Ленинградском, Свердловском университетах, в Институте научного атеизма и его опорных пунктах (Воронеж, Казань, Орел, Пермь, Чебоксары, Ярославль и ряд других).
Одним из первых стало изучение христианского сектантства, осуществленное в 1959-1961 гг. в Тамбовской, Липецкой и Воронежской областях под руководством А.И.Клибанова. Хотя по степени охвата и по методам это было скорее этнопсихологическое исследование и оно не могло претендовать на широкую репрезентативность, тем не менее опыт и результаты работы оказались ценными для последующих исследований религиозности. Богатый эмпирический материал, собранный в ходе этого исследования, позволял дать обоснованные характеристики духовного мира, ценностных ориентации и образа жизни верующих, очертить основные типы религиозности. Тем самым были созданы теоретические и методические предпосылки для последующих массовых обследований. Методический опыт и результаты исследований сектантства в эти годы были обобщены в сборнике "Конкретные исследования современных религиозных верований", подготовленном ИНА [25]. А.И.Клибанов оценивал их следующим образом: "Наибольший и, на наш взгляд, наиболее удачный опыт накоплен в области интервью, наблюдения и сбора документального материала. Сильная сторона большинства перечисленных исследований та, что явления, составившие их предмет, изучались в динамике, путем широкого привлечения источников, характеризующих данное явление в данном месте и на большом отрезке времени, а также путем повторных исследований. Преимущественное внимание уделялось внутренним процессам, происходящим в сектантстве: изменениям его социально-демографической структуры, численности, эволюции его идеологии. Однако, как правило, конкретные исследования обходились без применения математико-статистических методов, а социологический эксперимент вообще не нашел в них применения. Кроме того, мало внимания было уделено социально-психологическому ракурсу изучения и семейно-бытовым отношениям в сектантстве" [22, с. 35]. В большинстве случаев исследования велись методом "основного массива", реже - выборочно, еще реже - монографически.
Постепенно исследования религиозности приобретают больший размах и начинают проводиться довольно систематически, ширится их география; объектами специального изучения становятся отдельные группы населения - рабочие, сельские жители, интеллигенция, молодежь; последователи православия, ислама, протестантизма. В это время уже нередко осуществляются повторные исследования на одних и тех же объектах с определенным временным интервалом, большинство из них - по репрезентативной выборке. Широко используются математические методы обработки данных. Одним из наиболее крупных в этом ряду было уже упоминавшееся изучение процесса секуляризации в 1968 г. под руководством П.К.Курочкина в Пензенской области (затем серия аналогичных исследований была проведена и в других регионах страны).
Сегодня вполне очевидно, что эти работы страдали изъянами в самой концептуальной основе - стремлении подчеркнуть "пережиточный характер" религии и неуклонное сокращение ее влияния, ее негативную роль в духовном развитии личности. Идеологическая заданность нередко достигалась путем некорректного сопоставления качественных характеристик целостных групп верующих и неверующих без дифференциации по возрасту, полу, социальному положению. Например, поскольку лица старших возрастов преобладали среди верующих, по сравнению с группой неверующих, то, естественно, показатели социальной активности у первых оказывались ниже, чем у вторых. Вопреки здравому смыслу это обстоятельство относилось на счет негативного влияния религии, ослабляющей социальные связи и "отвлекающей" людей от активного участия в общественной жизни. Другие же недостатки были просто связаны с теоретическим уровнем социологии религии, отсутствием традиции, научной школы в этой области. Как правило, результаты почти одновременно проводившихся исследований оказывались трудносопоставимыми, поскольку исследователи пользовались разными программами и методиками, а иной раз действовали просто кустарно. Так и не была выработана согласованная типология религиозности. За редким исключением эмпирическое исследование проводилось без предварительной концептуализации.
Нельзя не отметить при этом расширение тематики в области социологии религии на протяжении 60-х-70-х гг. Предметом социологического исследования становятся религиозная община [18], социально-психологические аспекты религиозности [14, 16], религиозная психология и нравственное сознание [2], религиозный синкретизм [26], религия и национальные традиции [49], общественное мнение по вопросам религии и атеизма [23] и другие проблемы.
Разработка теоретико-методологических проблем и развертывание эмпирических исследований в этот период оставались под жестким идеологическим контролем. Следовало "обеспечивать" формирование "нового человека" в процессе коммунистического строительства - т.е. общества, "свободного от религии" - и внести свой вклад в борьбу между буржуазным религиозно-идеалистическим и марксистским научно-материалистическим атеистическим мировоззрением. Отсюда - отчетливо наметившаяся тенденция разработки марксистско-ленинской "социологии религии и атеизма". В двухтомной "Советской социологии" под редакцией Г.В.Осипова и Т.В.Рябушкина, которая подводила итоги развития социологических исследований в стране и представляла доклады советских участников на X Всемирном социологическом конгрессе, ознаменовавшемся, как и предыдущие, "победой марксистско-ленинских взглядов по кардинальным проблемам социологической науки", социология религии представлена Д.М.Угриновичем в разделе "Принципы анализа религиозности и атеистичности в социалистическом обществе" f53]. Значение социологических исследований религиозности и атеистичности, проводившихся на протяжении 20 лет, в этой публикации усматривается в том, что был собран значительный материал, "характеризующий отношение к религии и атеизму населения ряда регионов, социальных, демографических и профессиональных групп". Автор предлагает типологию мировоззренческих групп, основанием которой является отношение личности к религии, точнее - степень религиозной веры или соответственно атеистической убежденности. Эмпирические признаки религиозности и атеистичности, относящиеся к сферам сознания и поведения, зеркально противоположны: если признак религиозности - вера в сверхъестественное и участие в коллективных культовых действиях, то атеистичности - неверие в сверхъестественное и неучастие в коллективных культовых действиях и т.д. [53, с. 216]. Предложенная типология мировоззренческих групп учитывает уровень религиозности-атеистичности, т.е. характеристики отношения к религии и атеизму (определяется на основе выделения религиозных людей или атеистов из общего числа членов группы и выявления их доли во всей группе), а также "характер религиозности", например - "качественные различия религиозности представителей разных религий или конфессий" [53, с. 217]. В целом нерелигиозная группа населения в этой типологии делится на индифферентных и атеистов, последние - на активных и пассивных.
Примечательно, что при всей жесткости идеологического противопоставления атеизма религии в качестве объектов социологического исследования они оказываются приравненными друг к другу. Социология в данном случае подтверждает сказанное Ф.Энгельсом: атеизм как простое отрицание религии сам есть религия. Следует отметить, что описанная выше типология была рекомендована секцией социологии религии и атеизма Советской социологической ассоциации как основа программ проведения исследований с тем, чтобы они были сопоставимы.
При всех оговорках о погрешностях, обусловленных в первую очередь идеологической мотивацией и цензурой, данные социологических исследований 60-70-х гг. все же заслуживают большего внимания в качестве показателей реальной ситуации, нежели данные 20-30-х гг. Они опираются на активную проработку методологических проблем, в какой-то мере учитывают и используют опыт мировой науки, "немарксистской социологии".
Помимо количественного измерения некоторых визуально наблюдаемых параметров религиозности (уровень религиозности разных возрастных групп - в старших выше; социальных слоев - у сельских жителей выше, чем в городе; более высокий уровень религиозности в регионах традиционного распространения ислама - в Татарии и Северной Осетии около 40%, в Чечено-Ингушетии до 50%; уменьшение религиозности в группах с более высоким образовательным цензом), был с достаточной степенью надежности установлен - при всем стремлении его занизить - уровень религиозности по регионам, а в некоторых зафиксирована динамика уровня религиозности в определенном временном интервале.

Уровень религиозности в 60-80-е гг. (% к числу опрошенных)

Пензенская область

Воронежская область

Горьковская область

Марийская АССР

1968
28,9

1966 1980
25,1 18,4

1972
27,2

1973 1986
27,1 24,1


Общая тенденция сокращения доли верующих, согласно данным исследований этого периода, объяснялась как результат снижения воспроизводства религиозности в новых поколениях, естественной убыли представителей старших возрастных групп, в которых верующие составляли большинство, а также - отхода от религии некоторой части верующих.
Исследования конца 70-х и начала 80-х гг. выявляли некоторые новые и неожиданные с точки зрения принятой концептуальной схемы проявления массовой религиозности. Прежде всего, - стабилизацию ее уровня, а в ряде мест и некоторый рост. Было отмечено также повышение уровня образованности верующих, что объяснялось общим ростом образовательного ценза населения, и увеличение доли мужчин в религиозных общинах, которое интерпретировалось как следствие выравнивания пропорций соотношения мужчин и женщин в стране, нарушенного в годы Отечественной войны. Зафиксировано и омоложение состава верующих, что объяснялось общим омоложением населения.
Были отмечены также новые тенденции в характере религиозности: формирование слоя относительно молодых верующих, религиозность которых стала мировоззренческой позицией. Эти верующие проявляли интерес к философским и этическим проблемам, достижениям науки и культуры в поисках подтверждения правоты своих убеждений. Они стремились не только к обладанию истинной верой, но и к "жизни по вере" в соответствии со своими убеждениями. На основе этих данных был сделан вывод о появлении нового типа верующих: относительно молодых, с достаточно высоким уровнем образования, социально активных, глубоко убежденных.
Опросы, проведенные в конце 80-х гг., зафиксировали изменение в массовом сознании оценки роли религии в жизни общества, в отечественной истории и культуре. Во многом этому способствовало отмечавшееся в 1988 г. 1000-летие крещения Руси. В сознании многих, особенно молодых, был серьезно поколеблен стереотип негативного отношения к религии. По данным Института социологических исследований, избрание в 1989 г. народными депутатами Верховного совета СССР ряда священнослужителей было положительно воспринято 71,3% опрошенных москвичей, и лишь 3% отнеслись к этому отрицательно.

§ 4. Исследования религиозности в постсоветский период

К концу 80-х гг. социологические исследования религиозности сворачиваются. Угасает активность основного заказчика - партийно-государственных структур. Но главное - изменения в общественном сознании и необходимость смены парадигмы исследований. До сих пор их пафос был направлен на выявление секуляризационных тенденций во всех областях жизни общества, углубление "необратимых" кризисных явлений в религии, знаменующих собой ее отмирание. С упразднением идеологического диктата КПСС, утверждением мировоззренческого плюрализма религия становится равноправным участником общественной жизни, крупнейшие религиозные организации демонстрируют стремление внести позитивный вклад в решение конфликтных ситуаций в политике, служить своего рода балансирующим идеологические противоречия фактором массового общественного сознания. Смена знака в оценке религии на государственном, общественно-политическом и культурном уровне потребовала перестройки концептуальных, операциональных и организационно-технических сторон исследований: в 90-е гг. религия оказывается включенной в новый социокультурный контекст модернизации российского общества, меняются важнейшие параметры ее взаимодействия с обществом, она предстает в новой перспективе мирового цивилизационного развития.
Масштаб и значение "социального заказа" в области изучения религиозности как реального фактора современного общественного развития сегодня несопоставимы с реальным состоянием и возможностями отечественной социологии религии. С 1989 г. динамику религиозности в какой-то мере отслеживает в своих систематических опросах Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ). Взаимовлияние религии и политики в контексте современных общественных процессов в России изучалось в 1991-1995 гг. аналитическим центром при Президиуме Российской академии наук (РАН) и социологическим центром Российского научного фонда. Институт социально-политических исследований (ИСПИ РАН), где до недавнего времени существовал сектор социологии религии, осуществил ряд проектов, в частности - по проблемам межконфессиональных отношений, религиозности в армии (СД.Яковлев). Исследования межрелигиозных и межконфессиональных отношений были проведены в 1993 г. и в 1995 г. центром "Религия в современном обществе" Российского независимого института социальных и национальных проблем (РНИСиНП), Социологическим центром МГУ им Ломоносова. Наряду с общероссийскими опросами в 1991 - 1995 гг. проводились локальные исследования в Москве, С.-Петербурге, в Пермской и некоторых других областях. Одно из наиболее крупных было посвящено изучению связи религии и политики в массовом сознании [48].
Эти исследования носят спорадический характер, тематика их узка - преобладает политический аспект, - недостаточно глубока проработка эмпирических данных (сказываются и финансовые трудности). Все же они дают определенную картину современной религиозности и обнаруживают ее тенденции, позволяют оценивать влияние религии на состояние массового сознания.

Уровень религиозности в 90-е гг. (% к числу опрошенных)53

Источник

1988 г.

1991 г.

1993 г.

1995 г.

1996г.

ВЦИОМ

18,6

39

43

64,2

60,8

ИСПИ





56

67



РНИСиНП





76

73,5




На основе данных, полученных разными исследовательскими коллективами в 1988-1996 гг., трудно с уверенностью делать вывод о реальном уровне религиозности населения. Во-первых, слишком высок разброс результатов, что объясняется различиями методик опросов и какими-то дефектами выборки. Во-вторых, к категории верующих отнесены все те, кто сам заявил о своей религиозности. Однако самооценка, как известно, не может служить достаточным и надежным основанием для характеристики мировоззренческой позиции человека. Несомненно лишь то, что религиозность взрослого населения страны в девяностые годы имела положительную динамику, а доля лиц, считающих себя верующими, приближалась в 1995 г. к 50-60%.
Вопрос о причинах, характере, последствиях и перспективах наблюдавшегося в начале 90-х гг. роста религиозности требует глубокого анализа. Предложен целый ряд интересных и обоснованных суждений по этому вопросу, но это пока не более чем предварительные соображения, а не теоретически состоятельная и эмпирически обоснованная концепция, разработать которую "кустарным" образом одиночкам или маломощным научным коллективам просто не под силу.
Исследования фиксируют повышенную религиозность молодежи (до 20 лет) -она превосходит соответствующие показатели средней возрастной группы и вплотную приближается к показателям старшей. Вместе с тем при высоких самооценках религиозности фиксируются не соответствующие им характеристики религиозного сознания и поведения. Так, по данным исследований РНИСиНП [36, с. 22-31], представление о Боге как личности, творце и мироуправителе свойственно одной трети тех, кто считает себя верующими православными или мусульманами; посещают храм (мечеть) не реже одного раза в месяц 18,5%, молятся ежедневно - 17%. Это свидетельство широкого распространения "ситуативной религиозности", которая характеризует скорее не мировоззренческую позицию, но умонастроение, отличающееся значительной неустойчивостью. Отмечается также увеличение доли тех, чья религиозность не вписывается в рамки какого-либо из традиционных вероисповеданий, носит аморфный характер (по преимуществу представители интеллигенции, студенческой молодежи). Есть основания полагать, что уровень религиозности к настоящему времени достиг апогея и появились симптомы, указывающие на его возможное снижение.
Оценки общественным сознанием роли религии и религиозных институтов в общественной и духовной жизни России достаточно противоречивы. Согласно данным некоторых исследований, 3/4 населения страны считает, что религия благотворно влияет на духовный климат в обществе, на нравственность. Религиозные организации, в первую очередь Русская православная церковь (РПЦ), находятся в числе лидеров среди государственных и общественных институтов по рейтингу доверия. Однако уровень этого доверия за последние годы снизился, и довольно значительно (как, впрочем, и к другим институтам). По данным ИСПИ РАН, в 1992-1994 гг. в отношении к РПЦ он составлял 57%, а в 1995 г. - 33%. Можно допустить, что более ранние оценки были основаны, скорее, на идеальных ожиданиях, чем на имевшемся опыте.
Будучи существенным фактором общественной и духовной жизни сегодняшней России, религия не является, однако, предметом сколь-нибудь серьезного, глубокого и разностороннего изучения. В вопросах, касающихся религии, сегодня в общественном сознании по-прежнему доминируют идеологические спекуляции.

§ 5. Перспектива

Перспективы социологии религии в стране, по крайней мере ближайшие, неутешительны. Нет кадров, и они не готовятся. Крайне скудна литература, появившиеся в последние годы немногочисленные публикации [11, 12, 21, 36, 38] существенно этой ситуации не изменяют.
Перспективы отечественной социологии религии достаточно проблематичны и потому, что помимо общих трудностей, переживаемых сегодня наукой, ей в России еще приходится заниматься самоутверждением и в научном сообществе, и в общественном сознании. Начинать почти заново, со скудным наследством - дело трудное, но в противном случае остаются открытыми вопросы и о реальном состоянии религии в сегодняшнем российском обществе, и о будущем религии в перспективе его развития.
Все же хочется верить, что отечественная социология религии будет развиваться. Быть может, за это нелегкое, но стоящее дело возьмется кто-то из тех, кто прочитает эту книгу. Помимо индивидуальных склонностей, здесь требуются общественные предпосылки, прежде всего - не отягощенное никакими комплексами состояние духа, свобода видеть в религиозной сфере вещи такими, какие они есть.
Дальнейшее развитие социологии религии диктуется научным интересом к тому, что происходит с религией и как меняется ее воздействие на общество в контексте тех кардинальных сдвигов, которые происходят на пороге XXI века. Каким потенциалом обновления обладает сегодня религия? Способна ли она сыграть в культурно-исторических переменах на пути к постиндустриальному обществу роль, сопоставимую с той, которую сыграли мировые религии в рождении из великих культур древности современного мира, или протестантизм в становлении научно-технической цивилизации Запада? Очевидно не только научное, но и более широкое, общественное значение этой проблематики.
Для России сегодня важна также прикладная проблематика религии, т.е. накопление эмпирических данных о религиозной жизни в различных ее аспектах и выходах на демографические, этнические, образовательные и другие проблемы современного российского общества. Отсутствие подобной эмпирической основы, естественно, приводит к тому, что религиозный фактор зачастую как бы сбрасывается со счетов в таких отраслях социологии, как политическая, экономическая, социология образования, семьи и др., хотя, казалось бы, очевидно, что этого не должно быть, если мы хотим иметь достаточно полную и достоверную картину жизни нашего общества.

Литература
1. Алексеев Н.П. Социалистический труд в советской деревне и преодоление религиозных прежитков (опыт конкретно-социологического исследования). Орел, 1965.
2. Андрианов Н.П., Лопаткин Р.А., Павлюк В.В. Особенности современного религиозного сознания. М.: Мысль, 1966.
3. Бакунин М.А. Федерализм, социализм и антитеологизм. Первая публ. 1895 // Бакунин М.А. Философия. Социология. Политика. М.: Правда, 1989.
4. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990.
5. Балтанов Р.Г. Социологические проблемы в системе научно-атеистического воспитания. Казань, 1973.
6. Булгаков С.Н. Народное хозяйство и религиозная личность // Булгаков С.Н. Сочинения в 2-х т. Т. 2. М.: Наука, 1993.
7. Булгаков С.Н. Героизм и подвижничество (Из размышлений о религиозной природе русской революции) // Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. М., 1909.
8. Булгаков С.Н. Два града: Исследования о природе общественных идеалов. Т. 1-2. М.: Путь, 1911.
9. Воронцова Л.М., Филатов С.Б., Фурман Д.Е. Религия и политика в современном массовом сознании // Религия и политика в посткоммунистической России / Отв. ред. Л.Н.Митрохин. М., 1994.
10. Гайденко П.П. Социология господства и религии // Гайденко П.П., Давыдов Ю.Н. История и рациональность. Социология Макса Вебера и веберовский ренессанс. М.: Политиздат, 1991.
11. Гараджа В.И. Социология религии. М.: Наука, 1995; 2-е изд. М.: Аспект-Пресс, 1996.
12. Гараджа В.И., Руткевич Е.Д. Религия и общество. Хрестоматия по социологии религии для вузов. Ч. 1-2. М.: Наука, 1994; 2-е изд. 1996.
13. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому. СПб.: Общественная польза, 1869.
14. Демьянов А.И. Религиозность: тенденции и особенности проявления (социально-психологический анализ). Воронеж, 1994.
15. Добренькое В.И., Радугин А.А. Методологические вопросы исследования религии: Спецкурс. М.: Изд-во МГУ, 1989.
16. Дулуман Е., Лобовик Б., Танчер В. Современный верующий. Социально-психологический очерк. М.: Политиздат, 1970.
17. Зуев Ю.П. Динамика религиозности в России в XX в. и ее социологическое изучение // Гараджа В.И. Социология религии. М.: Аспект-Пресс, 1996.
18. Иванов А. С., Пивоваров В.Г. Социологическое исследование религиозной общины (методика и результаты). М., 1971.
19. Кавелин К.Д. Мысли и заметки о русской истории // Кавелин К.Д. Наш умственный строй. Статьи по философии русской истории и культуры. М.: Правда, 1989.
20. Калашников М. Молодое поколение и религия. Пермь, 1977.
21. Каариайнен К., Фурман Д.Е. Верующие, атеисты и прочие (эволюция российской религиозности) // Вопросы философии. 1997, № 6.
22. Клибанов А.И. Религиозное сектантство и современность (Социологические и исторические очерки). М.: Наука, 1969.
23. Кобецкий В.Д. Социологическое изучение религиозности и атеизма. Л.: ЛГУ, 1978.
24. Ковалевский М.М. Родовой быт в настоящем, недавнем и отдаленном прошлом. Вып. 1, 2. Спб.: Брокгауз-Ефрон, 1905.
25. Конкретные исследования современных религиозных верований (методика, организация, результаты) / Отв. ред. А.И.Клибанов. М.: Мысль, 1967.
26. Кудряшов А.И. Динамика полисинкретической религиозности. Чебоксары, 1974.
27. К обществу, свободному от религии (Процесс секуляризации в условиях социалистического общества) / Отв. ред. Курочкин П.К. М.: Мысль, 1970.
28. Лавров П.Л. Научные основы истории цивилизации. Роль славян в истории мысли. Хаос буржуазной цивилизации за последнее время // Лавров П.Л. О религии. М.: Мысль, 1989.
29. Левада Ю.А. Социальная природа религии. М.: Наука, 1965.
30. Ленин В. И. Об отношении рабочей партии к религии // Поли. собр. соч. Т. 17.
31. Лялина Г.С., Попова М.С. Мировоззрение населения и экология городской среды // Религия, церковь в России и за рубежом. М., 1995. Информ. бюлл. № 4.
32. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры в 3-х т. Т. 2. Ч. I. M.: Прогресс, 1994.
33. Митрохин Л.Н. Баптизм. М.: Политиздат, 1996; 2-е изд. М.: Политиздат, 1974.
34. Митрохин Л.Н. Религия и политика в российской исторической перспективе // Религия и политика в посткоммунистической России / Отв. ред. Митрохин Л.Н. М., 1994.
35. Москаленко А. Т., Чечулин А.А. Микросреда верующего и атеистическое воспитание. Новосибирск: Наука, 1979.
36. Национальное и религиозное / Ред. кол. Горшков М.К. и др. М., 1996.
37. Новгородцев П.И. Об общественном идеале. М., 1917 // М.: Пресса, 1991.
38. Новый курс России: предпосылки и ориентиры: Социальная и социально-политическая ситуация. Год 1995. М.: Academia, 1996.
39. Осипова Е.В. Социология Эмиля Дюркгейма. М.: Наука, 1977.
40. Опыт и методика конкретных социологических исследований / Под ред. Г.Е.Глезермана, В.Г.Афанасьева. М.: Мысль, 1965.
41. Очерки методологии познания социальных явлений. М.: Мысль, 1970.
42. Пивоваров В.Г. Социологические исследования религиозной общины. М., 1971.
43. Пивоваров В.Г. На этапах социологического исследования (Теория и практика социологических исследований проблем атеизма и религии). Грозный, 1974.
44. Писманик М.Г. Личность и религия. М.: Наука, 1976.
45. Плеханов Г.В. О так называемых религиозных исканиях в России. Статьи 1909 г. / / Плеханов Г.В. Избр. филос. произв. Т. III. M.: Госполитиздат, 1957.
46 Путинцев Ф.М. Методы изучения и критики сектантства // Коммунистическое просвещение. 1926, № 5.
47. Путинцев Ф.М. Политическая роль сектантства. М.: Безбожник, 1928.
48. Религия и политика в посткоммунистической России / Отв. ред. Л.Н.Митрохин. М., 1994.
49. Соловьев В.С. По пути духовного прогресса. Некоторые итоги повторных социологических исследований проблем быта, культуры, национальных традиций, атеизма и верований населения Марийской АССР. Йошкар-Ола, 1987
50. Сорокин П.А. Система социологии. Т. 1-2. Петроград: Колос, 1920.
51. Сорокин П.А. Общедоступный учебник социологии. М.: Наука, 1994.
52. Угринович Д.М. Введение в религиеведение. М.: Мысль, 1984.
53. Угринович Д.М. Принципы анализа религиозности и атеистичности в социалистическом обществе // Советская социология. Т. I. Социологическая теория и социальная практика / Отв. ред. Рябушкин Т.В., Осипов Г.В. М.: Наука, 1982.
54. Человек, общество, религия / Под ред. А.С.Иванова и др. М.: Мысль, 1968.
55. Филимонов Э.Г. Социально-политические ориентации верующих и неверующих // Национальное и религиозное / Ред. кол. Горшков М.К. и др. М., 1996.
56 Яблоков И.Н. Социология религии / Под общ. ред. Гапочки М.П. и Гараджи В.И. М.: ИНИОН РАН, 1979.
57. Эволюция религии и секуляризация. М., 1976.
58. Социология религии. М., 1978.
59. Зарубежные исследования социальных функций религии. М., 1988.
60. Religion und Atheismus heute. Ergebnisse und Aufgabe marxistischer Religionssoziologie. Hrsg. von O.Klohr. Berlin, 1966.

Глава 16. Исследования культуры в парадигме культурной коммуникации (Л.Коган)
§ 1. Вводные замечания

В качестве отраслевой социологической дисциплины социология культуры имеет историю особую, совершенно не схожую с такими, например, направлениями, как социология труда, досуга или семьи. Предмет социологического анализа в данном случае трудно схватывается: либо дробится во множестве предметных субдисциплин, либо, напротив, определяется в качестве целостной теории социокультурного анализа общества [1-4]. Здесь мы представим один подход, а именно:
Социология культуры как исследования культурной коммуникации. Этот образ предметной области ориентирует на преимущественно эмпирическое изучение культурных коммуникаций. В неявной (неартикулированной) форме он складывался уже в середине прошлого века. Г.В.Плеханов говорил о трудности разграничения "социального" и "социологического" в культуре, а немецкий социолог А.Хаузер писал: "Все в искусстве социально обусловлено, но не все социологически объяснимо" [5].
Ни история, ни теория культуры, ни искусствоведение, ни эстетика не могут отказаться от анализа социальной обусловленности феноменов.
Культура - это "мир человека", созданный его социальной деятельностью. Это - специфический способ деятельности человека, его сверхприродного бытия. Культура - интегрированный социальный опыт, "социальная наследственность" человечества. Это способ взаимосвязи между людьми, между индивидом и обществом, человеком и природой [6, 7]. В новейшей книге Л.Г.Ионина "Социология культуры" ее предмет определяется так: "Наука, рассматривающая строение и функционирование культуры в связи с социальными структурами и инструментами и применительно к конкретно-историческим ситуациям" [8, с. 16].
Социологию культуры поэтому можно рассматривать как метасоциологическую дисциплину в рамках структурального, функционалистского и системного подходов.
Решительно все отраслевые социологические дисциплины так или иначе имеют дело с культурным "срезом" своей предметной области, будь то экономическая, социальная или духовная жизнь общества, будь то социология труда (культура трудовых отношений или социокультурный тип экономического поведения), будь то семья (культура быта и т.д.), будь то социология искусства.
Одно из возможных направлений вычленения предмета социологии культуры - рассмотрение культуры в концептуальных рамках коммуникативных процессов (В.А.Конев). В принципе можно выделить четыре основных элемента культурной коммуникации: 1) создатель культурной ценности; 2) созданное им произведение; 3) продюсер, обеспечивающий материальные возможности исполнения, копирования, тиражирования, распространения тех или иных культурных ценностей; 4) публика (аудитория), воспринимающая произведение культуры [9].
Эта концепция дает неплохие основания для рассмотрения прежде всего эмпирических исследований в отечественной социологии культуры, советского ее периода в особенности.

§ 2. Предыстория социологии культуры в России

С 40-х до 80-х годов XIX в. социальные исследования культуры охватывали мир искусства и по существу образовывали одно целое с литературной критикой и эстетикой.
В годичных обзорах русской литературы В.Г.Белинский, несомненно, применял уже элементы социологического анализа, стремясь выделить общественные причины и обстоятельства появления и развития литературных направлений, состояние "читающей публики", предвидел ее реакцию на произведения. В его библиографических дневниках и рецензиях была широко представлена новейшая научная и теологическая литература, книги по вопросам истории, права, религии, морали и педагогической науки.
Этот альянс литературоведения, эстетики и социологии характеризует фактически всю историю российской общественной мысли. Такую традицию поддерживали разные по своим убеждениям представители русской интеллигенции - от Н.И.Надеждина и В.Н.Майкова до Н.Г.Чернышевского и Д.И.Писарева. Этот союз имел значительные позитивные результаты для анализа общественных причин, вызвавших к жизни те или иные направления искусства. Вместе с тем его "издержками" стало распространение вульгарно-социологических теорий.
Другой особенностью исследований культуры в России середины и второй половины XIX в. было обостренное внимание к социальной роли религии. Соответствующие исследования, начатые работами славянофилов А.С.Хомякова, Ю.А.Самарина и др., были затем продолжены Н.Я.Данилевским и целой плеядой религиозных философов и социологов "серебряного века". При значительном различии социальных позиций школ и направлений становящейся российской социологии для всех них в центре находилось изучение творческого влияния культуры на общественную жизнь. Разные общественные группировки сходились на мысли, что просвещение народа, подъем его культуры вызовут изменение всех социальных отношений и институтов страны. Цель всех народов одна, писал в 1846 г. К.Д.Кавелин, - "... безусловное признание достоинства человека, лица и всестороннее его развитие"; личность, считает он, - необходимое условие духовного развития народа, а искусство идет впереди общего движения народа, указывая ему цель [10]. Не случайно российские исследователи культуры всегда ставили в центр внимания публику, народ, причем публика существовала для них в трех аспектах: потребитель культуры, цель воздействия культуры, судья и ценитель ее творений.
Российская социология культуры исходила из презумпции высочайшей нравственной ценности культуры [11]. При всех разногласиях и борьбе ее направлений эти принципы для русской интеллигенции были незыблемыми.
К началу XX в. проблемы культуры интенсивно разрабатывались представителями всех основных социологических направлений.
Н.К.Михайловский за восемь лет до публикаций известного французского социолога Г.Тарда исследовал психологические и социальные механизмы, действующие в толпе. Этим было положено начало научному изучению публики. Л.И.Мечников показал значение географической среды (в частности, "великих исторических рек") в культурном обмене между народами. В работах Н.Я.Данилевского и Н.И.Кареева содержится попытка раскрыть культурно-исторические типы общества. Большой вклад в развитие сравнительно-исторического метода внес М.М.Ковалевский.
Можно утверждать, что в конце XIX-начале XX вв. в России конституируется как особая научная дисциплина теоретическая социология культуры. Ее становлению во многом способствовали работы Г.В.Плеханова. Он был не только "пропагандистом ортодоксального марксизма", как его часто называют, но разрабатывал некоторые области, оставшиеся "белыми пятнами" в работах Маркса и Энгельса.
Он не раз предупреждал против вульгарного понимания зависимости культуры от экономики и считал, что без глубокого эстетического и искусствоведческого анализа социология искусства невозможна. Далеко не всегда отмечается, что Плеханов был убежденным сторонником кантовской концепции незаинтересованности и непреднамеренности эстетического.
И сегодня, почти через сто лет после их создания, труды Г.В.Плеханова по социологии не потеряли своей научной ценности. Однако явная абсолютизация классового подхода явилась причиной его заблуждений. Говоря об идее произведения, Плеханов требовал от критика ее перевода "... с языка искусства на язык социологии". Он недооценивал то обстоятельство, что сама идея произведения искусства является художественной и чаще всего на язык социологии непереводима. Плеханов считал, что появление "искусства для искусства" - следствие разлада художника с обстоятельствами его жизни. В "Письмах без адреса" он соглашается с механистической теорией происхождения искусства из ритма работы, содержащейся в трудах К.Бюхера. Вероятно, ритм работы играет здесь определенную роль, но эту роль нельзя абсолютизировать. Вслед за Бюхером он противопоставляет труд игре, принижая роль последней в становлении культуры [12].
С 70-х гг. XIX в. проводятся первые социологические исследования в сфере культуры, опирающиеся на методы опросов, бесед, наблюдения читателей. Значительные исследования грамотности рабочих, состояния воскресных школ, быта разных слоев населения были осуществлены земствами. Например, в Пермском земстве выяснилось, что в 1904 г. воскресные школы имелись в 5 из 12 уездов губернии. В Кунгурском уезде на содержание таких школ ассигновалось всего 35 рублей в год. Здесь обучалось 118 человек, а две школы Оханского уезда посещали всего 21 человек [13]. В Москве А.Д.Ярцев изучал зрительскую аудиторию в народных театрах при Трехгорной мануфактуре, фабриках Цинделя и Тили [14]. Сведения о зрителях Василеостровского народного театра в Петербурге можно найти в сообщении И.Щеглова [15].
С 1895 г. в журнале "Мир Божий" начали печататься "Очерки по истории русской культуры" П.Н.Милюкова. Эту объемную работу с полным основанием можно назвать культурологической. Она синтезирует достижения предшествующих исследований культуры. В центре внимания историка - проблема "культура и государство", разрабатываемая русской социологией права. Явно чувствуется влияние школы географического детерминизма, работ В.О.Ключевского. П.Н.Милюков рассматривает историю культуры как закономерный процесс, полагая, что научный синтез снимает противоположность духовного и материального начала. Главной единицей анализа в истории культуры он считает конкретную, национальную культуру. Каждый национальный организм рассматривается при этом в эволюции, во взаимодействии с другими национальными культурами. Определяются общие черты, "закономерные социологические ряды", позволяющие сопоставлять и сравнивать их между собой. Социология должна дать и научное объяснение роли личности в культуре [16]. В отличие от других курсов по истории культуры, П.Н.Милюков включает в предмет историю заселения страны, элементы экономической истории, образования, религии и церкви, всех видов искусств. Думается, что трехтомные "Очерки..." Милюкова и сегодня остаются лучшим изложением истории отечественной культуры.
Глубокий след в российской социологии культуры оставил П.А.Сорокин. До насильственной высылки из России в 1922 г. он публикует книгу "Преступление и кара, подвиг и награда" (1913), двухтомную "Систему социологии" (1920) и ряд статей. Проведенные им исследования социальной стратификации и социальной мобильности, социального статуса, структуры социальных групп и др. имели крайне важное значение и для социологов культуры.

§ 3. Послеоктябрьский период: вульгаризация культурных процессов
с позиций классового подхода

После революции в течение 20-х гг. появляется множество школ и направлений в теоретической социологии, но лишь немногие из них специально обращались к проблематике духовной жизни общества. Прежде всего это представители господствовавшего тогда ортодоксального марксизма - Л.Д.Троцкий. Н.И.Бухарин. М.Н.Покровский и их многочисленные последователи. Позже, в 30-е гг., все они были отлучены от марксизма и объявлены его "врагами", но в 20-е гг. именно эти авторы господствовали в обществознании. В 1921 г. выходит книга "Исторический материализм" Н.И.Бухарина, в 1924 г. - "Исторический материализм" М.Н.Покровского, в 1927 г. - "Курс теории исторического материализма" И.П.Разумовского. Социология духовной жизни сводилась к проблеме "соотношения базиса и надстройки", понимаемому часто крайне вульгарно. "Надстрочные явления", куда включались все феномены духовной жизни, механически определялись состоянием экономики. При этом отрицалась всякая (даже относительная) самостоятельность сознания, а тем более - его роль в общественной жизни.
Монополия на обладание методом "исторического материализма" в сфере культуры была организационно присвоена РАППом и другими центрами "пролетарского искусства". Противники, отлучаясь от "истмата", практически постепенно изгонялись из науки. От "ортодоксальных" марксистов требовались не только признание зависимости перемен в духовной жизни общества непосредственно от изменений в экономике, но и безупречно "классовый" подход к любым явлениям культуры и отрицание с этих позиций всей предшествующей культуры как классово "чуждой интересам пролетариата".
Наиболее известные представители этой школы в проблематике культуры - В.М.Фриче, И.И.Иоффе, В.Ф.Переверзев и др. В.М.Фриче видит главную задачу социолога-материалиста в том, "... чтобы установить закономерное соответствие известных поэтических стилей определенным экономическим стилям". "Экономический стиль" в его представлении - абстрактный и неточный аналог способа производства. В рамках "экономического стиля" необходимо определение классовой позиции художника, его "политического стиля". В этом случае реализм Л.Н.Толстого оказывается "реализмом светского барства", А.Н.Островского - "реализмом патриархальной купеческой буржуазии", а Г.Успенского - "реализмом мелкобуржуазной разночинной интеллигенции". Искусствоведение должно изучать, по мнению Фриче, не творчество тех или иных художников, а "художественный процесс", "стиль эпохи", ибо личный стиль художника - "только вариант господствующего социального стиля". Фриче, в частности, полагал, что преобладание в произведениях живописи цветовых пятен или линий непосредственно зависит от состояния классовой борьбы в данном обществе [17, с. 110,11З, 147].
И.И.Иоффе создает "синтетическую историю культуры", в которой имеется немало интересных наблюдений. Однако произведения разных видов искусства объединяются на основе философских методов. Скажем, Некрасов, Перов, Мусоргский объявляются приверженцами "метафизического материализма", а Лермонтов - "диалектического идеализма". Вульгарный социологизм и до сих пор полностью не утратил своих позиций. И сегодня в школьных программах художественно-эстетический анализ произведений искусства нередко подменяется сухим социологическим перечнем "черт" образов героев.
"Социологизм" проник и в "психологические направления" исследований духовной жизни. Они охватывали широкий спектр явлений культуры - педагогику, психологию, право, мораль, искусство - и были тесно связаны с эмпирическими исследованиями. Эти направления способствовали также ознакомлению российских социологов с новыми течениями в западной социологии. В книге по истории психоанализа в России А.Эткинд убедительно показал серьезный вклад психоанализа в развитие разных сторон российской культуры [18]. Однако вульгарный социологизм не оставил без внимания и это направление. А.В.Луначарский надеялся, что психология "осветит перед нами самый важный ... процесс производства нового человека параллельно с производством нового оборудования, которое идет по хозяйственной линии". Известный психолог П.П.Блонский говорил о "новой науке" - "человеководстве", родственной зоопсихологии [18, с. 318]. Особо следует сказать о работах А.А.Богданова и его последователей.
А.А.Богданов считал себя марксистом. Во всяком случае, по ряду вопросов он был ближе если не к букве, то к духу марксизма, чем "ортодоксы" типа Бухарина. Критика богдановских попыток "соединения" марксизма и эмпириокритицизма, его "организационной теории", биологизма и "тестологии" достаточно освещена в литературе. Но при этом не надо забывать, что в противоположность "молодым" пролеткультовцам (Плетневу, Калинину) Богданов ставил перед пролетариатом задачу овладения классическим наследием, "социальным опытом" прошлого. Богданов говорил о "культурной несамостоятельности" пролетариата, призывая его учиться. Он писал о "моральных принципах" пролетарской культуры, отрицая рабство и стадность сознания, нарушения благородства и чистоты целей. Богданов, конечно, преувеличивал значение непосредственной производственной деятельности в развитии искусства, но его идеи "производственного искусства" вызвали к жизни российскую школу дизайна (А.К.Гастев и др.) [19].
Вульгаризаторы хозяйничали не только в социологии искусства. Их воздействию подвергалась и мораль. В эти годы шли непрерывные дискуссии о половой морали, о настоящем и будущем семьи, о коммунистическом быте. При этом вопросы морали решались согласно простой формуле: морально то, что служит интересам пролетариата.
Что касается эмпирических исследований, то 20-е гг., по справедливости, отмечены бумом многообразных опросов, статистических переписей разных слоев и групп населения54. В их числе и обследования бюджетов времени (С.Струмилин), и социологические исследования художественной культуры. С долей условности их можно разделить на три группы: 1) изучение психологических реакций на произведения искусства - они проводились психоаналитиками методом тестов; 2) анкетные опросы зрителей преимущественно в зрелищных предприятиях, реже - по месту работы и жительства; 3) изучение непосредственной поведенческой реакции публики во время просмотра спектакля (фильма).
Наиболее крупным и известным исследованием зрителя были работы А.В.Трояновского и Р И.Егиазарова, проведенные в Москве, Туле и Армавире. Авторы ставили три задачи: изучение художественных вкусов зрителей, коммерческих сторон работы кинопроката и мнений зрителей о качестве работы кинотеатров (подробный анализ достоинств и просчетов их исследований см. в [21, гл. 1]).
В разработке методики и в проведении исследований участвовали в те годы и крупные деятели культуры. Так, исследования состава зрителя театра прифронтовой полосы проводил во время выездов в отряды Красной Армии Передвижной театр П.П.Гейдебурова. Интересную статью "К вопросу об изучении зрителя" написал В.Шкловский [22]. В.Э.Мейерхольд разработал шкалу возможного поведения зрителя в ходе спектакля, включающую 20 позиций, начиная от "тишины" и кончая "бросанием предметов на сцену" и даже "вбегом на сцену" [23]. И.Соколов, например, считал комедию удачной, если в зале не менее 30 раз фиксировался "хохот", не менее 40 раз - "смех" и не менее 25 раз - "усмешки" [24]. Подобного рода методики, стандартные для современных техник "жесткого" наблюдения в экспериментальной ситуации, подвергались критике и публичному осмеянию [25].
В начале 30-х гг. эмпирические исследования повсеместно прекращаются, а точнее - прекращаются публикации их результатов, ибо имеются некоторые свидетельства о работах, предпринятых в 30-х гг.55

§ 4. Исследования 60-х-70-х годов в рамках
культурно-коммуникативной парадигмы

Попытки возрождения исследований по социологии культуры можно датировать второй половиной 60-х гг. Здесь прежде всего следует назвать школу С.Н.Плотникова, создавшего свое направление в советской социологии культуры. В 1968 г. выходит его книга (в соавторстве с А.Вахеметсой) "Человек и искусство". Помимо анализа обширных данных эмпирических исследований (российских и эстонских), авторы сделали попытку рассмотреть проблему "человек и искусство" с точки зрения теоретической социологии. Обсуждая предмет с позиций марксизма, авторы полемизировали со структурными функционалистами, феноменологами, тем самым побуждая читателя к методологической рефлексии. Под редакцией С.Н.Плотникова вышло 7 томов ежегодника "Социология культуры", в том числе посвященных эмпирическим методам исследования культуры; по его инициативе и под его редакцией выходят переводы работ виднейшего французского социолога культуры А.Моля. С.Н.Плотников предпринял эффективную организационную работу по созданию секции социологии культуры в Советской социологической ассоциации, активно содействовал международным связям в этой области, в начале 90-х гг. был инициатором создания научного общества по изучению читателя. Школа С.Н.Плотникова отличалась, между прочим, и тем, что опиралась на отечественную традицию И.Рубакина, выдающегося исследователя читательской аудитории, но в то же время интерпретировала новейшие достижения западной социологии культуры.
Между сложившимися в те годы центрами социологии культуры имелось определенное "разделение труда". Общесоюзные исследования читательских интересов были проведены под руководством В.Д.Стельмах научным отделом Государственной библиотеки СССР им. Ленина в Москве. Вслед за этим исследованием ("Советский читатель") коллектив подготовил монографии о книге и чтении в небольших городах России и на селе. Читательским интересам школьников были посвящены работы Ю.У.Фохта-Бабушкина. В Москве систематически изучались запросы кинозрителей (М.М.Жабский, И.С.Левшина, И.Е.Кокарев, Н.А.Хренов). Несомненную роль в разработке методик и в проведении широкомасштабных исследований, не доступных регионам в 70-80-х гг., играл НИИ культуры России (Э.А.Орлова, Е.Суслова).
Новосибирскими социологами (В.Э.Шляпентох) осуществлено крупнейшее в стране исследование интересов читателей газет, в первую очередь "Правды" и "Известий".
В Ленинграде (С.-Петербурге) А.Н.Алексеев, О.Б.Божков, В.Н.Дмитриевский не ограничились при характеристике зрителей театра анкетными опросами, но сочетали их с глубоким анализом статистики ленинградских театров. Наиболее крупные и основательные исследования телевизионной аудитории были проведены Б.М.Фирсовым, концертной деятельности - Ю.В.Капустиным. Ленинград в те годы стал центром изучения духовной жизни молодежи (С.Н.Иконникова, В.Т.Лисовский).
Многолетние исследования роли духовной культуры в развитии личности проводились в Нижнем Новгороде (Л.А.Зеленов), традиционными стали ежегодные майские конференции по этой проблеме.
Имела свое лицо свердловская (екатеринбургская) школа исследователей культуры. Происходил постепенный переход от изучения отдельных видов культуры (кино - 1968, телевидение - 1973 и др.) к попыткам комплексного анализа взаимодействия каналов приобщения к культуре разных слоев населения, прежде всего - рабочих. В результате этих поисков под редакцией Л.Н.Когана были изданы книга "Духовный мир советского рабочего" (М., 1972) и методологическая работа "Культурная деятельность" (М., 1981). Такое комплексное изучение духовной жизни групп характерно и для других уральских социологов. Пермские социологи (З.И.Файнбург) выдвинули ряд оригинальных проектов, результаты которых, к сожалению, еще не опубликованы. Так, были собраны материалы об интересах и структуре читателей научной фантастики, о влиянии функциональной музыки. Приоритет в социологическом изучении клубных учреждений во многом принадлежит челябинским социологам, руководимым В.С.Цукерманом, автором книги "Музыка и слушатель".
Свердловские социологи зафиксировали, что в 70-начале 80-х гг. происходит серьезное расслоение общества в культурном отношении. Исследования позволили выявить типологические группы, существенно отличающиеся по направленности и содержанию их культурной деятельности:
- группа, ориентированная на "высокую" классическую и современную культуру, на чтение, серьезную музыку, регулярное посещение театров, библиотек, художественных выставок, филармонических концертов. В кинотеатрах представители этой категории бывают редко, в клубы практически не ходят. Группа состоит в основном из гуманитарной интеллигенции, включая и часть естественно-научных и технических специалистов;
- группа, ориентированная на "мидикультуру" - популярные развлекательные жанры. Это постоянная аудитория мастеров эстрады, любители "легкой музыки", телешоу. В кино ее представители предпочитают иностранные кинокомедии, читают мало, в основном - детективно-приключенческую литературу, часто посещают кинотеатры и клубы. Типичный состав группы - ИТР, часть учащейся молодежи, служащие-неспециалисты, определенная часть рабочих;
- группа, ориентированная на традиционную народную культуру, чаще всего в сочетании с официальной мидикультурой. Особенно большое место здесь занимает просмотр телевизионных передач, выступающих не только главным, но чуть ли* не единственным средством информации. В составе этой группы - значительная часть крестьянства;
- группа, ориентированная на "массовую" культуру, в основном западного образца. Это - постоянные зрители зарубежных фильмов, аудитория бесчисленных вокально-инструментальных ансамблей, нередко самого низкого качества. В театры и на выставки ее представители практически не ходят. Огромное место в бюджете свободного времени занимают у них компании, бесцельное времяпрепровождение. Типичный состав группы - учащиеся среднего профтехобразования, часть учащихся средних школ.
Разумеется, деление на эти группы было условным, еще более условна "привязка" тех или иных групп к социальным слоям общества, однако некоторую ориентировку в анализе культурной жизни населения они все же давали.
Весомый вклад в изучение духовной культуры внесли социологи ряда союзных республик. В Армении группой Э.С.Маркаряна на материале народной армянской культуры была прослежена связь этносоциологии и социологии культуры.
Мировое признание получили исследования по культурологии Ю.М.Лотмана (Тарту), имевшие несомненное значение и для социологии культуры. Академия
наук Эстонии вела систематическое изучение духовной культуры населения (К.Какх, Э Ранник) Уникальные, единственные в стране масштабные и глубокие исследования восприятия изобразительного искусства были проведены В.Э.Лайдмяэ.
Сотрудником Академии наук Белоруссии Г.С.Соколовой написан ряд работ, показывающих связь общей культуры личности с культурой труда.
На Украине возник ряд социологических центров изучения культуры (Киев, Харьков, Одесса, Запорожье и др.). Широкую известность в стране получили исследования художественных потребностей, проведенные А.И.Семашко.
Однако мы не склонны идеализировать "социологический бум" 60-70-х гг. Уже к концу 70-х можно было говорить о резком снижении интереса к этой тематике Большинство результатов социологических исследований оставалось невостребованным Партийная верхушка нуждалась в работах, которые подтверждали бы декларации о том, что СССР - самая образованная, самая культурная, самая "читающая" страна. Результаты же исследований с данными декларациями согласовывались плохо, поэтому работы сворачивались.
Множество разрозненных исследовательских центров, часть из которых не имела сколько-нибудь квалифицированных кадров, не могли опираться на какую-либо академическую структуру. Многолетние попытки организации сектора культуры в Институте конкретных социологических исследований АН СССР не увенчались успехом Социологические же отделы в республиканском и союзном НИИ культуры были слишком малочисленны, слишком задавлены "текучкой", чтобы претендовать на эту роль. Не мог не сказаться также многолетний отрыв советской социологии культуры от западных социологических школ.
Что же удалось установить в эмпирических исследованиях того периода? В 60-е гг. преобладал подход, не вполне точно получивший название "институционального" (точнее - "ведомственного"). Изучались статистика посещения театров, концертов, кинозалов, клубов, выдачи книг в библиотеках и т.д. Такой подход, во-первых, ограничивался количественными показателями, по негласному принципу "чем больше, тем лучше". Во-вторых, исследователи исходили из положения, что овладение культурой возможно только вне дома, домашние виды культурной деятельности не принимались во внимание. Точно так же игнорировалось самостоятельное культурное творчество. Учитывались лишь официальные участники клубной самодеятельности.
К концу 60-началу 70-х гг. этот подход все более сменяется "личностным": в центре внимания исследователя оказывается реальная личность, ее духовные потребности и интересы, ее деятельность в сфере производства, распространения и применения культуры. Являясь главным и решающим, этот подход совмещается с институциональным.
Остановимся на некоторых основных тенденциях, характеризующих культурную ситуацию к концу 70-началу 80-х гг. Разумеется, исследования, проведенные в разных регионах, существенно отличались друг от друга, однако основные тенденции оказывались общими.
Исследования все в меньшей степени поддерживали миф о "единой, монолитной, социалистической по содержанию и национальной по форме" культуре советского общества. Из года в год все более открыто заявляла о себе, находя все больше сторонников, оппозиционная контркультура. Повсеместное увлечение так называемой туристской песней, небывалое, ни с чем не сравнимое увлечение стихами и песнями Б.Окуджавы, В.Высоцкого, А.Галича, Ю.Визбора и др. "опальных" поэтов, ажиотаж вокруг спектаклей Театра на Таганке, повсеместное распространение театрализованных представлений "КВН", студенческой эстрады, наряды конной милиции, сдерживающие желающих прорваться на литературные вечера, - все это проявления оппозиционной культуры, которая подрывала влияние культуры официальной. К этому необходимо добавить широкое распространение нелегальной литературы "Тамиздата" и "Самиздата".
Широкое распространение телевещания в 60-е и особенно в 70-е-начало 80-х гг. произвело радикальные изменения в повседневной культурной деятельности миллионов людей. Центр духовной жизни перемещается в семью, а точнее -к домашнему экрану. Распространение видеосистем в 80-90-е гг. укрепляет эту тенденцию. Средства массовой информации, наряду с институтами культуры, оказывают решающее влияние на процесс "массовизации" культурных символов, образов и смыслов.
Вместе с тем исследования разных авторов (Д.Дондурей, Л.Коган. Б.Фирсов, В.Цукерман и многие другие) обнаруживают существенный разрыв между культурными запросами разных групп населения и унифицированной, идеологизированной государственной культурной политикой. Фиксируется резкое падение посещаемости клубных учреждений, театров, кинозалов. Обнаруживается растущая популярность рекреационных форм культурной деятельности. В совокупном репертуаре драматических театров России первое место по количеству постановок и посещаемости публики заняли явно развлекательные пьесы Ратцера и Константинова. В репертуаре кинотеатров, как показало исследование свердловских социологов 1967 г., особой популярностью пользовались индийские мелодрамы; среди телевизионных передач лидировали "КВН", сохранившие свою популярность вплоть до сегодняшних дней. По опросам клубных посетителей, 55,7% искали в клубе развлечения (для сравнения укажем, что интерес к лекциям испытывали всего 8,2%).
Исследования 70-х гг. отмечают резкое сокращение самостоятельного культурного творчества. Происходит повсеместное сокращение числа участников клубной самодеятельности. Последняя все в большей степени ориентируется на парадные концерты и смотры "самодеятельных артистов"; на талантливых людей, желающих заняться творчеством для своего собственного развития, внимание не обращалось.
Вся культурная политика "брежневской эпохи" фактически сводилась к чрезвычайно жесткой системе социального контроля за репертуаром учреждений культуры и строжайшим запретам всяких "отступлений от норм". При этом подчас даже произведения, разрешенные к демонстрации на профессиональной сцене, изымались из репертуара самодеятельности.

§ 5. Состояние эмпирических исследований культуры в конце 80-х-90-е годы

К этому периоду обозначился разрыв между несомненными успехами в разработке теоретических проблем социологии культуры и весьма скромными (если не более) достижениями в проведении эмпирических исследований. Появилось большое количество работ, полностью или частично посвященных теоретическим проблемам социологии культуры56. Книг же, в которых содержались бы результаты конкретных исследований, в конце 80-х-90-е гг. крайне мало. Приятное исключение составляет серьезная работа "Тенденции социо-культурного развития России. 1960-1990 гг.", подготовленная сотрудниками Российского института культурологии [27]. По интересующей нас тематике в журнале "Социологические исследования" в 1992-1993 гг. не опубликовано ни одной статьи, в 1994 г. - четыре, в 1995 г. - три.
В современный период численность госбюджетных социологических групп значительно снизилась. У государственных органов нет средств, а продюсеры, частные фирмы утверждают, что состояние спроса публики им хорошо известно из анализа рынка культурной продукции. Но такая точка зрения глубоко ошибочна. Об этом свидетельствует широкомасштабный опрос, проведенный Институтом книги и социальных программ Комитета РФ по печати в начале 1996 г. (оно охватило Москву, Дагестан, Алтайский край, Кировскую и Псковскую области). Российский гражданин приобретает в среднем 0,8 книги в месяц. 44% респондентов за половину 1996 г. книг либо вообще не покупали, либо купили одну-две. Только 1/5 часть респондентов можно отнести к "активным" покупателям (более 10 книг за полгода). Основные причины снижения интереса к покупке книг - низкий доход и дороговизна книг. Однако, как показало исследование, сказывается и неудовлетворенность наиболее активных читателей ассортиментом публикаций. Ранжирование интересов покупателей показало, что на первом месте - исторические романы и повести, далее следуют ( в порядке снижения рейтинга) классика, книги по садоводству и огородничеству, детективы и современная проза. Заполняющие же книжные развалы триллеры заняли в ранговых предпочтениях читателей 20-е место, религиозная литература - 22-е, приключения - 16-е, а книги о сексе - 19-е место [28]. Таким образом, книжный рынок заполнен продукцией, не находящей сбыта, а нужную литературу читатель купить не может.
Исследования, проведенные в последние годы Г.Г.Дадамяном, Д.Б.Дондуреем и другими социологами, показывают, что подобное положение сложилось и в кинопрокате: люди устали от американских триллеров и секс-фильмов. Постепенный (хотя и очень робкий) крен в сторону серьезной музыки замечается среди части молодежи.
Как никогда раньше сегодня нужны исследования интересов и предпочтений публики. В недавние годы впервые в России в таких городах, как Санкт-Петербург, Екатеринбург, Челябинск, при государственных учебных заведениях начата подготовка профессиональных социологов культуры. Будем надеяться, что эти люди смогут работать по специальности и коренным образом изменят положение, сложившееся в этой отрасли социологии.

Литература

1. Смелзер Н. Социология. М.,1964. Разд. 1. Гл. 2; Гидденс Э. Социология: учебник 90-х гг. Реферированное изд. Челябинск. 1991. Ч. II и др.
2. Кравченко А.И. Введение в социологию: Учебное пособие. М.: Новая школа, 1995; Фролов С.С. Социология. М., 1966 и др.
3 Тощенко Ж. Т. Социология. М.,1996. Разд.V. § 3; Розин В.М. Введение в культурологию. М., 1994, и др.
4. Культурология / Под ред. проф. Н.В.Драча. Ростов-на-Дону, 1995.
5. Hauser A. Ziele und Grenze des Sozioliogie des Kunst // Soziologie. Franfurkter Beitruge zur Sociologie. 1955. Bd. I.
6. Гуревич П. С. Философия культуры: Учебное пособие. 2-е изд. М.: Аспект-Пресс, 1995.
7. Ерасов Б.С. Социальная культурология. В 2-х ч. М.: Аспект-Пресс, 1994.
8. ИонинЛ.Г. Социология культуры. М., 1996.
9. Конев В.А. Социальное бытие искусства. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1975.
10. Кавелин К.Д. Наш умственный строй. М.: Правда, 1989.
11. Давыдов Ю.Н. Этика любви и метафизика своеволия. М.: Молодая Гвардия, 1982.
12. Плеханов Г.В. Искусство и литература. М.: Гослитиздат, 1948.
13. Сборник Пермского земства. Отд. Ш. Пермь. 1904, № 3, 4.
14. Артист. 1897, № 110.
15. Щеглов И.Л. Заметки о народном театре // Артист. 1892, № 24.
16. Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. В 3-х томах. М, 1993. Т. 1. 17 Фриче В.М. Проблемы искусствоведения. М.-Л.: Гослитиздат, 1931.
18. Эткинд А. Эрос невозможного: История психоанализа в России. СПб.: Медуза, 1993.
19. Любутин К., Змановский Г. Пролегомены к "богдановщине". Екатеринбург 1996.
20. Новикова С. С. История развития социологии в России. Учебное пособие. М.- Воронеж: НПО "МОДЭК", 1996.
21. Кино и зритель. Опыт социологического исследования. М.: Искусство, 1968.
22. Шкловский В. К вопросу об изучении зрителя // Советский экран. 1923, № 50.
23. Фролова Е. Из опыта изучения зрителя в 20-х гг. // Методологические проблемы советского искусствознания. Л., 1975, № 6.
24. Соколов Ип. Работать на массового зрителя // Кино и жизнь. 1929, № 2.
25. Скородумов Л. Зритель и кино // Пролетарское кино. 1932, № 19, 20.
26. К-ва.Е. Проблема изучения кинозрителя // Советское кино. 1934. № 7.
27. Тенденции социокультурного развития России. 1960-1990 годы // Под. ред. И.А.Бутенко и К.Э.Разлогова. Российский институт культурологии. М., 1996.
28. Книжный рынок, покупательский спрос на книжную продукцию в 1-м полугодии 1996 г. М., 1996.

Глава 17. Социология культуры: теоретический аспект (А.Согомонов)
§ 1. Культурологическая реконструкция отечественной социологии от 60-х к нынешнему времени
Как особое направление теоретизирования социология культуры в мировой социальной мысли концептуально и категориально оформляется постепенно, начиная с рубежа 60-70-х гг., а в отечественной науке и того позже. Отмежевавшись как от чистой социальной теории, так и от сопредельных отраслей социологии искусства, культурной антропологии, культурологической компаративистики, а шире - от культурного анализа, социология культуры окончательно и полноценно реализовалась как научный проект лишь параллельно с развитием постмодернистской социологической парадигмы.
При этом социология культуры не возникает как бы из небытия. Для ее кристаллизации в качестве социологического проекта потребовалось, как нам представляется, сочетание по крайней мере трех условий:
1) кризис внутреннего ресурса развития холистически замкнутой теории культуры; точнее, той теории, которая претендовала на свою предметную специфичность (культура выступает здесь особым общественным феноменом, нуждающимся в научной концептуализации);
2) трансформация в глобальных первоосновах мировых "культурных практик", смена культур, цивилизационный кризис;
3) парадигмальная перелицовка социокультурной роли ученого в современном, а скорее - постсовременном мире; точнее - сознательный отказ обществоведа от установки на истинность, объективность и социальное законотворчество в союзе науки и практики в пользу установки на интерпретаторство, поиск методов и стилей толкования социокультурных феноменов.
Лишь теперь, как это ни покажется парадоксальным, мы можем по-настоящему оценить одну из принципиальных максим эпохи "брежневского" социализма, а именно: "практика культурного строительства и теория культуры развиваются преимущественно "параллельными курсами"" [5, с. 4].
Сочетание упомянутых условий в истории отечественной социологии, как представляется, можно было наблюдать лишь в эпоху перестройки, и соответственно открытым оно стало для последующего научного анализа в постперестроечное время. Однако было бы несправедливым оценивать сегодняшнее состояние российской социологии культуры, умалчивая при этом о стимулировавших ее теоретических источниках.
Очевидно, что без широкомасштабного развития эмпирических социологических исследований, которое происходило в СССР со все возрастающей интенсивностью по мере приближения к эпохе перестройки, невозможен был бы генезис отечественной социологии культуры. С одной стороны, накопление данных эмпирических наблюдений в области изучения культурных коммуникаций (см. предыдущую главу), равно как повседневного поведения групп и индивидов, образа жизни, системы общественных и приватных ценностей, труда, досуга и других аспектов социокультурной природы советского общества, все активнее подталкивало аналитиков к теоретическому осмыслению и концептуализации макрокультурных процессов и феноменов советского общества. С другой стороны, исследователи неизбежно наталкивались на множество запретов и препон, чаще всего идеологического свойства, связанных с попытками независимого теоретизирования. И все же в "брежневском" обществоведении латентно происходило оформление элементов, чаще всего слабо связанных друг с другом, нарождающейся теоретической концепции социологии культуры. По крайней мере, можно говорить о существовании тогда множества среднеуровневых теорий значимости культурных факторов социальных процессов. Так, важными источниками генезиса отечественной социологии культуры становились эмпирические исследования в области изучения читательских интересов, искусства, театрального и кинозрителя, но также и трудовых ценностей, образа жизни, бюджетов времени, досуговых предпочтений населения страны и т.п. Подробно эти исследования рассмотрены в других разделах книги, в частности, в главах, посвященных социологии личности, труда и производства, бюджетов времени и девиантного поведения.
В настоящей главе мы ограничимся анализом теоретической составляющей отечественной социологии культуры. В ней не будет строго выдержан хронологический режим. Как нам кажется, временная переменная не играет здесь существенной роли. Более адекватной видится достаточно наивная дихотомизация на два культурно-исторических континуума эпохи социологических вчера и сегодня, взаимозависимых и взаимопроникающих друг в друга.
Вчера в отечественной культурологии всегда было обращено как бы в будущее модернистской социокультурной утопии (в ее официальной марксистской версии). Куда отчетливее, и в этом смысле социологически корректнее, понималась в науке "культура" идеальной модели общества, т.е. то, чему "культура" нормативно должна была бы отвечать, чем то, что она реально из себя представляла. Напротив, сегодня в отечественной социологии культуры более жестко сориентировано на понимание ушедшей эпохи, а посему столь же условно и субъективно.
Как уже говорилось, эмпирические исследования, касающиеся в той или иной степени культуры и советского и постсоветского обществ, будут, конечно, приниматься во внимание, но не в строго "позитивистском" к ним отношении - скорее в качестве источников для осмысления их культурологических значений. Наша задача: по мере возможности показать путь теоретического становления отечественной социологии культуры на ряде ярких примеров.
Таким образом, в фокусе внимания останутся те работы, которые отвечают прежде всего следующим нормам социокультурного анализа:
(а) социальные действия выступают в этих исследованиях в их символико-экспрессивных значениях и смыслах;
(б) культура рассматривается в ее отношении к сегодняшнему или вчерашнему состоянию российского общества;
(в) понимание культуры в нашей интерпретации должно быть системным, концептуально целостным.
Для нас принципиально важно в духе собственно культурного анализа осветить специфичность отечественного стиля социологического теоретизирования и попытаться обозначить проблему зарождающейся сегодня концептуально новой российской социологии культуры. Это комплексная проблема зависимости социологии культуры от теории и философии культуры, от цивилизационной ломки мировых культурных практик и, более специфично, от процесса интеллектуального самопознания российской культуры последней четверти века.

§ 2. Вчера отечественной культурологии
Культурология эпохи "брежневского" социализма сыграла двойственную роль в становлении отечественной социологии культуры. С одной стороны, она претендовала на неаксиологическое понимание культуры, и, безусловно, усилиями многих выдающихся исследователей того времени было сделано чрезвычайно много для концептуализации того, что аккумулируется культурными традициями, как культура формирует социальное поведение человека, и тому подобных проблем холистически замкнутой культурологии. С другой - она подчас неосознанно способствовала формированию сциентистски верифицированных культурных символов эпохи, "кодируя" образцы общественных типов личности, с которыми и до сих пор социологу нелегко разобраться (достаточно вспомнить о "всесторонне развитой личности", "советском человеке" и прочих культурологических фантомах). Хотя, конечно же, для своего времени "простой советский человек" и "советская интеллигенция" выступали пусть даже и иллюзорными, но все же научно и идеологически обоснованными культурными канонами, интегрировавшими культуру общества так называемого реального социализма, гармонизировавшими его ценностную систему и типы социального поведения.
Модернизирующееся общество (а большевистский "путь", очевидно, является одним из базовых инвариантов социокультурной модернизации) реализует свою идентичность посредством утверждения в обществе усредненного и прозрачного общественного типа личности, аксиологически и праксеологически распредмеченного в системе функционального взаимодействия. Не случайна в этой связи концентрация отечественной культурологии на сюжетах теории историко-культурных типов личности и функциональном объяснении культурных феноменов (см., к примеру: [3, 4, 7]). Но поскольку общественная система, а равно и культурные практики того времени не подлежали социальной критике, то главным предметом социологического анализа оставался "обычный" человек - субъект повседневных будней социализма. Он хоть и выступал носителем "отдельных недостатков", но считался при этом главным экспериментальным полигоном непрестанной сверхсоциализации личности на пути ее бесконечного приближения к идеалу "гармонического" человека.
Однако поскольку эта аппроксимация шла с отрицательным знаком по пути все большего удаления от канона, то логически свершалась неизбежная идеализация социального типа личности для его противопоставления актуальной личности homo soveticus. Дихотомия актуальной и нормативной личности в социологии "позднебрежневской" эпохи достигла предельно циничного разрыва.
Отсюда понятно происхождение двух отличительных черт "ортодоксальной" культурологии эпохи развитого социализма, а именно: историцизма и прогрессивизма. Интерпретация культуры, выполненная в духе ее марксистского противопоставления природному, шла преимущественно по линии объяснения культурного феномена как проявления социально активной, исторически преобразующей позиции человека в обществе. А под этим углом зрения, как пишет В.М.Межуев, само развитие культуры необходимо отождествлять с "развитием человека как общественного существа" [5, с. 57, 65]. Из этого несложно вывести, что культура - это прогрессирующее развитие личности, а в этом отношении естественно, что лишь коммунизм "способен" обеспечить совпадение исторического и культурного развития. Иными словами, незатейливое отнесение искомого социального типа личности (т.е. культурного канона, репрезентирующего общество) в отдаленное будущее позволяло социологу диалектически "разобраться" с печальным обликом позднесоциалистического индивида. Аналитический взгляд, брошенный на реалии социалистической практики брежневской эпохи (к тому времени эмпирическая социология приобрела нужную масштабность и методическую зрелость), приводил исследователя, правда, далеко не каждого, к мысли о драматическом несоответствии актуальной личности и культурного канона. Если отбросить идеологически зашоренные интерпретации, то концепцию маргинальной личности (наряду с богатой диссидентской традицией) по праву можно считать одной из предтеч современной социологии культуры. Так, З.И.Файнбург, развивая марксистский тезис о том, что культура буржуазного общества "формирует предпосылки социализма", выраженные, в частности, в постулировании новых ценностей (скажем, ценности трудолюбия), в секуляризации общественного типа мышления и возникновении научного анализа общественных явлений, утверждает, что культурное развитие стран, переходящих к социализму, минуя капиталистическую стадию развития, означает буквально следующее: "...всякая пропущенность суть "пропуск", "пробел" в культуре - пробел, который должен быть чем-то восполнен" [5, с. 139].
По Файнбургу, в культуре наличествуют две стороны: динамическая (творческая деятельность) и консервативная (цели, навыки, нормы и т.п.). "Возможность фиксации в нормах, правилах, ролях, институтах нового, то есть закрепление этого нового в масштабах общества (в том числе в первую очередь классового, группового) и есть подвижный предел; лишь постепенно и в определенном темпе изменяется расширяющаяся граница преобразования культуры в целом" [5, с. 144].
Именно этот механизм преобразования культуры реализуется в изменениях типов личности. Продолжая, автор выводит историческое отставание темпов культурного развития от производства: производственные знания и практика изменяются куда быстрее культурных стереотипов. "Отсюда в конечном счете и вытекает возможность разнокачественности, разновременности (с точки зрения исторической принадлежности) слоев культуры у одного и того же человека, внутренняя противоречивость элементов культуры у так называемой маргинальной личности" [5, с. 147].
Иными словами, концепция маргинальной личности поставила под сомнение социальную онтологичность самого культурно-символического канона личности социалистической, однако все же не приступила к его систематическому толкованию и расшифровке.

§ 3. Толкование культурно-символических кодов57: русский характер и советский простой человек

Интеллектуальное неудовлетворение, связанное с холистической тупиковостью ортодоксальной марксистской культурологии, сопровождалось на рубеже 70-80-х гг. глубинным культурным кризисом, точнее, кризисом идентичности модернистского субъекта.
В незамысловатом рядовом человеке уже с трудом угадывался "благородный" символический код "советского человека". Незаполитизированная постановка вопроса "кто мы?" неизменно подталкивала исследователей к сциентистским проектам культурно-символических кодов, иллюзорность которых к тому времени уже мало у кого вызывала сомнение. Исследовательская сосредоточенность на теме толкования символических кодов знаменует начальный этап новой парадигмы отечественной социологии культуры. Этот шаг стал возможным лишь благодаря сознательному отказу от "формационной" логики в анализе культуры, равно как и от идеологизированного прогрессизма.
Раскодирование, т.е. новое осмысление - амбивалентный процесс. С одной стороны, мы действительно наблюдаем объективированный культурно-символический кризис в обществе, утрату идентичности, по типу "мы - советские люди". С другой стороны, социологические попытки расшифровать прежние символические коды, по сути, представляют собой реконструирование прошлого.
Процесс научного осмысления универсальных идентификационных кодов культуры (т.е. осмысления своего я в социокультурном пространстве) стимулировался литературным потоком диссидентской, как, впрочем, и просто запрещенной русской философской мысли, дореволюционной и русского зарубежья, на разные лады истолковывающей русский характер и советского человека.
"А был ли вообще советский человек советским?" или он, скорее, был озабочен конструированием наборов черт и характеристик, которые предписывались ему довлеющими социальными институтами? Уже в начале 80-х гг. в отечественной социологии наметилось интеллектуальное продвижение в сторону понимающей парадигмы социологического знания.
В 80-е гг. тенденция к толкованию (в том числе и конструированию) культурно-символических кодов, по сути, обозначает начальный этап отечественной социологии культуры, исследующей символические, экспрессивные и интерактивные аспекты социального поведения человека, групп, институтов общества и т.п. Разумеется, всякое толкование символических кодов есть всего лишь приближение к действительности, но именно в этой приближенности и проявляется социологическая природа самого знания. Установка на истинность сменяется установкой на операционализм, структурную целостность, иерархичность, соподчиненность знания, социологическую иронию в конце концов. Зачастую отдельные фрагменты подобных конструкций выглядят трюизмами, однако в системе социологического толкования - приращением знания и усовершенствованием метода культурного анализа. Работ, которые с уверенностью можно было бы отнести к числу социокультурологических, пока еще немного. В нашем обзоре мы хотели бы остановиться на трех наиболее ярких примерах.
Один из таких проектов был начат в 70-е гг. и завершен в начале 80-х, но опубликован лишь в 1994 г.
Его автор К.Касьянова ставит перед собой задачу структурировать то, что в повседневном языке советского общества уже давно обрело исключительно одиозное звучание, а именно русский национальный характер [2]. В целях упрощения автор метафорически определяет национальный характер как "общество внутри нас", проявляющееся в виде однотипных реакций людей одной и той же культуры "на привычные ситуации в форме чувств и состояний" [2, с. 26], т.е. как "структуру базовой личности". Рассматривая смысл исторического противоборства интеллигенции и государства "за народ" в течение двух последних столетий, Касьянова вполне резонно утверждает: равно как "попытка русской интеллигенции выработать приемлемый для всего общества комплекс идей, на основании которого могла бы сложиться нация, окончилась неудачей", так и "формальные отношения, налаживаемые государством, этими "социальными архетипами" не осваиваются" [2, с. 86]. Авторская интерпретация подобного неприятия проста: все идеологии и учения не затрагивали "иерархии ценностей", скрытой в коллективных представлениях, связанных с "социальными архетипами" [2, с. 87].
"В основе национального, точнее, этнического характера..., - пишет Касьянова, - лежит некоторый набор предметов или идей, которые в сознании каждого носителя определенной культуры связаны с интенсивно окрашенной гаммой чувств или эмоций... Появление в сознании любого из этих предметов приводит в движение всю связанную с ним гамму чувств, что... является импульсом к более или менее типичному действию" [2, с. 32].
Национальный характер описывается через набор априорных предметов и идей, окрашенных в сознании личности - носителя национального характера - сентиментами, мотивирующими тот или иной тип социального действия. Социальные архетипы в этой логике выступают структурами более сложного комплекса национального характера. Какими же архетипами Касьянова наделяет русский национальный характер?
Исходно психологизируя национальный характер, автор считает возможным описывать русский этнотип через его относительное сближение с типологически конкретной моделью акцентуированной личности. В данном случае русский характер - с эпилептоидным типом личности, наделенным вдобавок выраженной циклоидностью. Эпилептоиду свойственны построение сложных систем целепола-гания, последовательная реализация собственных планов, при этом он крайне мало учитывает, "что делает или что думает его социальное окружение". Будучи
циклоидой, в спокойные периоды он апатичен, упрям, основателен, умеет добиваться результата, невзирая на любые трудности. В неспокойном цикле он может долгое время блокировать накапливаемую эмоциональность, но если уж "зарядился энергией", то "взрывается, бурно и сокрушительно" [2, с. 128]. Заметим, что Касьяновой все же удается не встать на шаткий путь гипертрофированного психологического детерминизма, она, скорее, наоборот, пытается донести до читателя свое понимание культуры как главного фактора воздействия на наследственно-природный генотип. Культура в этом процессе противостоит генотипу.. Дело генотипа - создавать затруднения, дело культуры - их преодолевать. Таким образом, мы не есть чистые эпилептоиды. Мы культурные эпилептоиды [2, с. 131].
Эпилептоид чрезвычайно подвержен обыденному ритуализму действий, совершая многие из них автоматически. В этом смысле его практически невозможно убедить отказаться от привычной рационализации поведения. Будни эпилептоида описаны Касьяновой с чувством сокровенного феноменологического сопереживания. В результате сам тип становится до боли выстраданным, а не просто описанным со стороны, отчего с легкостью узнаешь в созданных типажах если уж не себя самого, то по крайней мере многих из своего окружения.
Парадоксален автор в утверждении того, что русские - лучшие достижители, чем американцы, имея в виду, что "суждение о русских как о нецелеустремленных, неиндивидуалистичных людях, лишенных той черты, которую американцы именуют "достижительностью", социологически и культурологически верно с точностью до наоборот" [2, с. 161]. Более того, по конкурентности, как выясняется, русские фактически не уступают среднему американцу и лишь слегка отстают по установке на деловитость. Если вспомнить, что книга писалась до появления так называемых новых русских, то как не удивиться авторскому пророчеству.
Однако Касьянова все же возвращается в лоно стереотипного представления о русских. Достаточно настойчиво автор подчеркивает, что в русской культуре "существуют собственные архетипы целеполагания и целедостижения, непохожие на западноевропейские"; точнее, "наш соотечественник отдает предпочтение действиям ценностно-рационального типа перед целерациональными" [2, с. 164].
Смысл достижительского императива русского этнотипа Касьянова передает формулой: "Добиваться личных успехов - это не проблема, любой эпилептоид умеет это делать очень хорошо; а ты поработай на других, постарайся ради общего дела!" По сути, это означает, что "как только на горизонте появляется возможность реализации ценностно-рациональной модели, культурный эпилептоид с готовностью откладывает свои планы и всякие "житейские попечения", он чувствует, что вот наступил момент и он может, наконец, сделать "настоящее дело", то дело, из которого он лично никакой выгоды не извлечет, и вот это-то и есть в нем самое привлекательное".
В соответствии с выстроенной архетипической моделью, русскому этнотипу устроение дел социума куда важнее его собственных дел; равно и участие в делах социального целого приносит ему больше смысложизненного удовольствия, чувство нужности и значимости. В логике подобного метафизического рассуждения есть опасность идеолого-культурологических номинаций. И Касьянова не избегает этой участи. Как бы невзначай автор делает вывод, для нее принципиально значимый. Она пишет: "Мы народ воистину коллективистский, мы можем существовать только вместе с социумом, который мы постоянно устраиваем, охорашиваем, волнуемся и переживаем за него, который, в свою очередь, окружает нас теплом, вниманием, поддержкой... Наш социум, наша группа - это средостение, связующее звено между нами и этим миром. Чтоб стать личностью... мы должны стать соборной личностью" [2, с. 180].
Упомянем некоторые другие базовые черты, которыми Касьянова наделяет русский культурно-символический код. По ее мнению, даже современный русский типаж отличает так называемый религиозный фундаментализм. Подразумевается же под этим свойственное русскому человеку фундаменталистское отношение к моральным правилам и склонность к самоотказу и аскетизму, пусть даже и при всем парадоксальном сочетании этого с утраченной верой в обществе в Бога. Нам думается, что и здесь речь идет, скорее, об универсальном феномене культурного ригоризма, не выражающем исключительную специфичность русского этнотипа.
Подводя предварительный итог, заметим, что "эпилептоидная" картина русской истории и культуры, при всех очевидных откровениях и пророчествах, культурологически остается не вполне завершенной и концептуально несистемной. Одна из причин, как нам представляется, заключается в намерении автора воссоздать целостную картину культурно-символического кода русского национального характера и выстроить его в логике структурирования взаимосвязанных социокультурных черт и характеристик, противопоставив их культурно-родовым универсалиям человека современного. Учитывая время и условия, когда создавался этот труд, нельзя отказать книге Касьяновой в почетном праве открыть отечественный список социолого-культурологических штудий в области семантической структуры нашего соотечественника.
Другой пример социолого-культурологической аналитики в определенном смысле демонстрирует отказ от философско-методологической намеренности на всеобъемлющий исторический охват.
Советский простой человек. Уже в перестроенный период тема раскодирования (напомним - переосмысления) простого советского человека становится не только предметом научного анализа, но и задачей культурно-идеологического самопознания.
Очевидно, что советский человек - это канон интегративного типа советской культуры, продукт советской модернизации, а посему приближающийся к любому другому канону модернизма (например, к коду средний американец или средний француз). Возможна ли вообще в таком случае интегральная модель советского человека? Теоретически, да. Вопрос же заключается в том, насколько эта модель советского человека социологически корректна и соответствует реалиям.
Появление в 1993 г. книги под редакцией Ю.А.Левады "Советский простой человек" явило собой событие в плане становления отечественной интерпретативной социологии культуры [6].
В основе книги - крупномасштабное исследование, проведенное Всероссийским центром изучения общественного мнения по репрезентативной национальной выборке еще в ноябре 1989 г. Авторский коллектив не стремился осуществить всеохватывающий, систематический анализ феномена советский человек.
В отличие от Касьяновой, авторы "Советского простого человека" не конструируют никаких стержневых гипотез, на которых выстраивается культурно-символический код, хотя, конечно же, наделяют советского человека набором базовых характеристик, число которых не столь значительно. Что же отличает советского человека в первую очередь?
1. Представление о собственной исключительности: советский - это особый человек. Он воспринимает себя как носителя исключительных ценностей, "своей системы социальных мер и весов... вплоть до эстетических, этических и гносеологических категорий ("свои" критерии истины и красоты) и т.п." [6, с. 14].
2. Государственно-патерналистическая ориентация, при которой нормативное социальное чувство вовлеченности в государственное дело сопряжено с обратными ожиданиями отеческой заботы со стороны государства о подданных.
3. Сочетание внутренней установки на иерархичность миропорядка с выраженной экспрессией эгалитаризма - антиномия, парадоксально именованная авторами иерархическим эгалитаризмом. Советского человека отличают сознательность (т.е. готовность принять существующий порядок и режим) и справедливо-практический эгалитаризм, отвергающий лишь то неравенство, которое не соответствует принятой иерархии, например, незаслуженные привилегии и нетрудовые доходы.
4. Имперский характер этого социального типа, построенный, по мнению авторов, в той же антиномической схеме: национальное - ненациональное.
"Все перечисленные характеристики скорее говорят о принадлежности человека определенной системе ограничений, чем о его действиях. Отличительные черты советского человека - его принадлежность социальной системе, режиму, его способность принять систему, но не его активность" [6, с. 24].
Метафора всей семантики советского человека - его универсальная простота. Это и ориентация на всеобщее усреднение (требование "быть как все"), и отвержение элитарности, как, впрочем, и всякого уклонизма, открытость для понимания со стороны себе подобных, и простая забота о выживании, и привычка довольствоваться малыми радостями. А для такого социального характера достаточно и простого государственного контроля и управления: между простым человеком и простой властью как бы исчезает опосредующее звено - социально-групповые идентификации, т.е. собственно гражданское общество. И поэтому вовсе не неожиданно звучит вывод исследователей:
"В свое время принято было говорить о "коллективности" человека советского. Этой черты мы попросту не обнаружили. Между тоталитарным государством и одиноким индивидом не занимали сколько-нибудь важных позиций никакие социально-психологические общности, связанные с профессией, занятием, интересами и т.д." [6, с. 26]58.
Кульминационным пунктом становится утверждение авторов, что важнейшей особенностью советского человека является принципиальная невозможность осуществления всего набора его нормативных установок. А отсюда двойной стандарт образцов поведения: принятие высших (идеологизированных) ценностей становится необходимым условием для реализации ценностей приватных. В результате практически каждый совершал "сделку с дьяволом", стремясь сохранить себя. Эти сделки, губительные для личности, разрушали нравственные критерии общественных отношений и в конечном счете размывали само общество.
"...Мы можем рассматривать феномен человека советского в его социологических параметрах как феномен исторически преходящий" [6, с. 32].
Авторы "Советского простого человека" обнаруживают, что советский человек отказывается от достижений, сдержан он и в отношении инициативы других. В чем природа такого феномена? Авторы исследования предпочли интерпретировать эту нерациональную, с точки зрения западной культуры достижительства, социальную природу советского человека спецификой властных отношений, господствовавших в советском обществе, и особым ролевым статусом человека как государственного человека (метафора принадлежит А. Платонову).
Советский человек выступает, с одной стороны, носителем определенных функциональных качеств и свойств, а с другой - субъектом лояльности по отношению ко всему иерархическому пространству власти. Иными словами, "начальник" приобретает статус начальника прежде всего в силу своего лояльного отношения к высшим инстанциям власти. Так проявляется приоритет лояльности перед собственно деловыми качествами - компетентностью и профессионализмом.
В этой логике авторы формулируют вывод, принципиально значимый для понимания процесса становления отечественной социологии культуры:
"Поскольку государственная (идеологическая и партийная) лояльность не включает в себя достижительских критериев эффективности, инструментальной рациональности, а производственное достижение не гарантирует социального статуса и в строгом смысле вообще не связано с адекватным вознаграждением и социальным продвижением, то внутри самой системы советского общества (равно как и в устройстве советского человека) заложено неустранимое противоречие. Невозможно заставить работать индивида без реального вознаграждения, а вознаграждать его невозможно, не признавая значимости индивидуальных достижений, способностей, компетентности и не увеличивая тем самым авторитета работника. Поэтому понятно, что в советской действительности имеют место не фактическая лояльность, но и не фактическое исполнение той или иной функции в организации любого типа, а их разыгрывание, демонстративное исполнение" [6, с 75].
Как кажется, рано или поздно авторы склоняются к универсализации своих наблюдений. В самом деле, разве не на том же согласии покоится все социальное целое сегодняшней российской социальной системы при том, что принципиально изменилось символическое пространство общества. Следуя этой логике, мы понимаем, что не свершилось-таки в постсоветском обществе раскодирование советского человека.
Иными словами, распад тоталитарной системы в нашей стране слабо коррелирует с социокультурными принципами, на которых и поныне выстраиваются социетальная и институциональная структуры постсоветского общества.
В этом отношении заключительный постулат авторов книги о том, что "человек постсоветского общества надолго останется советским" [6, с. 265], видимо, корректнее было бы сформулировать в обратной направленности: социальные и властные системы преобразующегося общества выстраиваются в модальности и логике, навязываемых известными культурно-символическими и культурно-антропологическими схемами.
Обе рассмотренные книги - "Советский простой человек" и "О русском национальном характере" - объединяют склонность к излишней онтологизации символических кодов и социокультурных архетипов, недооценивание универсальной природы современного субъекта, а подчас и неосознанный отказ увидеть его в русско-советском культурно-антропологическом типе. Авторы рассмотренных культурологических проектов, видимо, не были озабочены проблемой включения отечественной культуры в ткань мировой цивилизации и истории. В результате мы получили теории единичного факта, социологическое отношение к которым может быть самым разным.
Разработка универсальных теоретических схем, в том числе и выстроенных на материале российской истории и культуры, означает дальнейший шаг отечественной социологии по пути выработки искомой модели социологии культуры.

§ 4. Концепция репрезентативной культуры.
Возможное завтра российской социологии культуры

Одну из вероятных версий универсализации социолого-культурологического теоретизирования предпринял недавно Л.Г.Ионин, который уже не только апеллирует к чистым категориям социологического анализа, но и демонстрирует принципиально иной стиль теоретизирования и логику понимания культурных феноменов.
С точки зрения Ионина, социокультурную историю любого, в том числе и российского, общества можно разделить на две глобальные фазы - моностилистической и полистилистической культурной репрезентации. Интегрирующая общественную систему, т.е. репрезентативная, культура является моностилистической в том случае, если ее элементы, обладая внутренней связанностью, активно разделяются или пассивно принимаются всеми членами общества. Такого рода культурные системы "не просто служат орудием интерпретации феноменов, но как бы определяют форму и способ их явления в обществе" [1, с. 7].
Нетрудно проиллюстрировать моностилистическую культурную репрезентацию на множестве исторических примеров, подавляющее большинство исторически известных культурных систем являлись моностилистическими. В таком ракурсе культура Союза - далеко не единственно чистый и даже не самый типичный пример. В любом случае очевидно, что перечисленные выше каналы реализации моностилистической культурной репрезентации чрезвычайно выпукло просматриваются в тексте социокультурной истории нашего самого недавнего прошлого.
Формально-логически исторический тип личности, как культурная форма и как специфический продукт моностилистического культурного творчества, репрезентирует собой особую логику разворачивания моностилистического культурно-символического кода (к примеру, исторически разные типы русского национального характера или советского человека). Используя филологическую типизацию художественных стилей, автор раскрывает моностилистическую культуру через ее следующие характеристики:
а) иерархия как выстраивание способов репрезентации господствующего мировоззрения, а равно и культурных экспертов;
б) канонизация форм культурной репрезентации;
в) упорядоченность в смысле строгого регулирования культурной деятельности в пространственно-временном отношении;
г) тотализация как универсальная интерпретационная схема, "исчерпывающе объясняющая и толкующая человеческую культуру";
д) исключение "чуждых" культурных элементов;
е) упрощение сложных культурных элементов;
ж) официальный консенсус в смысле единства восприятия и способов интерпретации культурных феноменов;
з) позитивность в легитимации и ориентации на status quo;
и) телеология - "постулирование цели социокультурного развития служит консолидации социокультурного целого и делает возможным "трансляцию" общих целей развития в частные цели каждого конкретного человека" [1, с. 10-11].
В соответствии с этой теоретической схемой описанная модель культурной репрезентации служит своего рода ключом к пониманию любых социальных феноменов советского общества - будь то экономика, ставшая "жертвой" моностилистической культуры, или правовая, или политическая системы и т. д.
Что же происходит с Россией сегодняшней? Россия постепенно становится полистилистической, что, собственно, и детерминирует логику всех теперешних изменений.
Полистилистическое состояние культуры общества характеризуется противоположным набором свойств. Смешение социокультурных жанров и стилей в обществе приводит к деканонизации. Реализация культурных явлений осуществляется неупорядоченно, и даже более того, культура лишается какого-либо видимого и воспринимаемого единства, т.е. происходит ее детотализация. Существенно изменяется система взаимодействия между культурными стилями и жанрами. На смену социокультурным исключению и упрощению приходят включение и диверсификация. На смену официальному консенсусу - эзотеричность стилей, культурных форм и культурных групп. В результате в масштабах всего общества торжествует негативностъ (отрицание или равнодушие) в признании социокультурного порядка и ателеологичность с ярко выраженной тенденцией к полному отрицанию культурно значимого канонического целеполагания.
Если принять эту гипотезу, то можно предположить, что вся последующая логика социокультурного развития России будет подчинена борьбе между всевозможными культурными формами (идеологиями, мировоззрениями, эзотеричными культурными проектами и т.п.) и соответственно - если в этой борьбе не обнаружится один победитель, то рано или поздно в полистилистическом культурном пространстве окончательно исчезнет самая основа для обретения обществом своей устойчивой идентичности. Общество, таким образом, превратится в подмостки социокультурных (симуляционных) "инсценировок" (термин Л.Ионина) для обобщающих работ по социологии культуры.
Одна из главных сложностей на пути становления отечественной социологии культуры, да и социологической теории в целом, заключается в драматическом лингвистическом напластовании в языке науки. Язык западной теории признается не всегда и не вполне адекватным для анализа и описания российских социокультурных реалий, а собственно русский язык признается, в свою очередь, чересчур метафорическим и аллегорическим, что не отвечает запросам академической науки.
В любом случае, как бы ни развивалась далее российская социология культуры, ее научно-скептическая (а подчас и ироническая) позиция в отношении всех остальных отраслей социального знания будет провоцировать те же парадигмальные изменения в отечественной социологии, которые происходят сейчас в мировой социологической мысли. Социология культуры способна выступить в роли стимулятора в процессе формирования национальной российской социологической школы.

Литература

1. Ионин Л.Г. От моностилистической к полистилистической культуре. Современное развитие России // Социодинамика культуры. М.: ИС РАН, 1993. Вып. 2: Социокультурная дифференциация.
2. Касьянова К.О русском национальном характере. М.: Институт национальной модели экономики, 1994.
3. Кон И. С. Социология личности. М.: Политиздат, 1967.
4. Маркарян Э.С. Очерки теории культуры. Ереван: АН АрмССР, 1969.
5. Проблемы теории культуры. М.: НИИ культуры, 1977.
6. Советский простой человек: опыт социального портрета на рубеже 90-х гг. / Под ред. Ю.А.Левады. М.: Мировой океан, 1993.
7. Соколов Э.В. Культура и личность. Л.: Наука, Лен. отд., 1972.

Глава 18. Личность в российской социологии и психологии (В.Ольшанский)
§ 1. Введение
Большая часть двадцатого века прошла в противостоянии двух систем. Одним из критериев их различения явилось отношение к человеку. Социализм утверждал абсолютный приоритет общества, а в личности видел лишь проекцию общественных отношений; либерализм - приоритет личности, принцип laissez faire - "не мешайте человеку жить".
В отечественной литературе крайности социологизма и психологизма вызвали свои трудности в теории [6, с. 322-327]. Если одни выдвигали идею интегративного подхода к личности [5], то другие вспоминали "популярную в 20-х гг. педологию, задачей которой было сведение всех знаний о ребенке, добытых другими науками" [24, с. 109].
В конечном счете возобладала идея представить личность как диалектическое единство социального и индивидуального [2]. Такой подход закрывал дорогу безудержным претензиям психологизма и социологизма. Требовалось обнаружить конкретные звенья, опосредующие взаимосвязь социального и индивидуального.
Предмет науки складывается в ходе ее истории. Следуя хронологическому порядку, рассмотрим проблематику и понятийный аппарат социологии личности, как они исторически складывались.

§ 2. Проблематика личности в дореволюционный период

Еще в середине XIX в. А.И.Герцен декларировал: "Физиология доблестно выполнила свою задачу, разложив человека на бесчисленное множество действий и реакций, сведя его к скрещению и круговороту непроизвольных рефлексов. Пусть же она не препятствует теперь социологии восстановить целое, вырвав человека из анатомического театра, чтобы возвратить его истории" [36, с. 439- 440]. "Если педагогика хочет воспитывать человека во всех отношениях, - писал в 1868 г. К.Д.Ушинский, - она должна прежде узнать его тоже во всех отношениях". И он перечислял чертову дюжину наук, "в которых обнаруживаются свойства предмета воспитания, т.е. человека" [142, с. 22, 23].
Проблема личности была одной из наиболее актуальных в русской философии и социологии. В построениях самых разных дореволюционных социологов "детерминантой общественных явлений" объявлялась психика человека [132, с. 35]. Наиболее цельную концепцию представляла субъективная школа ПЛ.Лаврова. Чтобы покончить со спорами партий, считал он, "следует прежде всего построить теорию личности", тем более, что "теория личности имеет свое значение и, может быть, немаловажное в практической жизни общества" [67, с. 10, 94]. Последнее образуется из соединения людей, каждый из которых преследует собственные цели, но в своем развитии постоянно обусловливается силами и стремлениями других людей [67, с. 9]. В самой личности заложено и индивидуальное, и социальное, их исследование - предмет теории личности [67, с. 10]. Важнейшим понятием здесь является личное достоинство человека, с которым связаны требования уважения, самостоятельности, целенаправленной деятельности и устранения преград: "оно требует свободы личности" [67, с. 30].
П.Л.Лавров подчеркивал, что "истинная общественная теория требует не подчинения общественного элемента личному и не поглощения личности обществом, а слияния общественных и частных интересов" [94, с. 79]. Он утверждал, что общества существуют "лишь в личностях, их составляющих, именно в сознании личностями своей солидарности как с собой, так и с коллективностью" [8, с. 34]. Новые формы инициирует критически мыслящая личность - "без них обществу грозит застой, гибель цивилизации" [94, с. 65].
Другой представитель субъективной школы - Н.К.Михайловский, по утверждению советских исследователей, разработал концепцию влияния разделения труда на личность раньше Дюркгейма, а проблему подражания - раньше Тарда [132, с. 178-179]. Иллюстрируя последнюю, он привлек обширный материал (от поведения крестоносцев до современной ему "стигматизации", воспроизведения "язв гвоздных" Христа под влиянием мыслей о Голгофе). Изучая механизм отношений между толпой и тем человеком, которого она признает великим, Михайловский вычленяет исторический момент, общественный строй, личность героя, психологию массы и какие-то "пока неизвестные причины, которые превращали людей в автоматов" [95, с. 289-358].
Приведенные примеры имели целью показать, что зарождающаяся социология личности до революции вполне соответствовала европейскому уровню. Разумеется, субъективная школа была далеко не единственной в России.
Н.И.Кареев заключает: функция термина "личность" в системе теоретических понятий - связать воедино влияния органические и неорганические. Последние выступают в двух формах: культуры и социальной организации. Первая из них определяется через постоянно и единообразно воспроизводимые членами общества мысли, поступки и отношения. Вторая помогает людям совместно добывать средства к жизни и защиту. "Социальная организация есть предел личной свободы. Культурная группа есть предел личной оригинальности" [45, с. 477]. "То, что в личности есть продукт истории, привносится к ней из над-органической среды, а то, что делает ее оригинальной, дается ей не историей, а природой, не воспитанием, а рождением" [45, с. 485]. В приводимой ниже таблице демонстрируются представления Н.И.Кареева о различиях между биологией, психологией и социологией по пяти сопоставимым параметрам. Эти различия обусловлены воздействием или органической структуры, или культуры, или социальной организации [45, с. 502].
Обозначенные в таблице аналитические различия эмпирически представлены в едином объекте - человеческой личности.

Аналитические различия исследования человека в разных науках



БИОЛОГИЯ

ПСИХОЛОГИЯ

СОЦИОЛОГИЯ

1. Объекты изучения

вид

культурная группа

социальная организация

2. Признаки

органическое строение

культура

социальные формы

3 Факторы единения

физическая наследственность строения

психологическая трансляция культуры

консервация социальных форм

4. Факторы изменчивости

индивидуальная изменчивость

личная инициатива

свобода личности

5 Главные явления

борьба за существование

психическое взаимодействие

социальная солидарность


Выдающийся русский социолог М.М.Ковалевский не мыслил науки без комплексного изучения личности. Еще в 1884 г. он стал одним из основателей Московского психологического общества. В 1908 г. профессор Ковалевский совместно с профессором де Роберти и позднее ассистентами П.А.Сорокиным и К.М.Тахтаревым составили ядро первой в России кафедры социологии Петербургского психоневрологического института, созданного В.М.Бехтеревым. Тем самым была заложена основа координированной работы прежде разрозненных специалистов. Знаменательно, что это произошло путем укрепления контактов с физиологами, к тому времени прочно занявшими свои позиции в научном мире. Приведем свидетельство американского психолога: "Русские физиологи больше, чем кто бы то ни было, заложили основу американского бихевиоризма. Даже до того, как Павлов взволновал научный мир своими экспериментами над условными рефлексами, И.М.Сеченов развил механическую психологию" [162, с. 229]. Развернулась борьба за развитие точных методов изучения личности.
Марксистско-ленинская альтернатива. Представление К.Маркса о личности было отчеканено в знаменитом тезисе: "сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность (в немецком оригинале "ансамбль") всех общественных отношений" [89, с. 3].
В полемике с представителями субъективной социологии В.И.Ленин упрекал последних в том, что они начинают с личностей, будто личность есть нечто первичное и элементарное. На деле же личность - продукт всей человеческой истории, общественно-исторической формации, представитель определенного класса [78, с. 391]. Социолога должны интересовать не состояния отдельных индивидов, а вероятные действия определенных классов. "Личные исключения из групповых и классовых типов, конечно, есть и всегда будут. Но социальные типы останутся" [76, с. 207]. "Дело тут именно в социальном типе, а не в свойствах отдельных лиц" [77, с. 140]. Впрочем, последнее утверждение вполне согласуется с представлениями о личности западных классиков социологии ("личность - проекция культуры").
Отметим здесь, что и в последующие годы ленинско-сталинская редакция исторического материализма отличалась упрощенным представлением о личности. Человек рассматривался как существо в основном рациональное. Достаточно сделать людей сознательными - и они будут делать то, что хорошо, и не будут делать то, что плохо. Роль эмоций, страстей недооценивалась.
Ленинградский социолог А.В.Баранов провел контент-анализ газеты "Известия" с 1919 по 1964 гг. Словарь упоминаемых мотивов колебался от 12 до 20. В 1919 г. первые места по числу упоминаний занимали: 1. верность идеалам коммунизма, долг перед государством; 2. национальные чувства; 3. материальная заинтересованность. Далее шли классовая солидарность, классовый инстинкт; страх за жизнь и имущество; голод; стремление к знаниям. Политические чувства всегда встречаются чаще любого класса мотивов, но в 1939 и в 1954 гг. они упоминаются чаще, чем все другие, взятые вместе (см. подробнее: И.Б.С. № 9. Материалы и сообщения. Количественные методы в социальных исследованиях. М., 1968).
С каждым годом идеологическая линия становилась все более жесткой. Некоторые обществоведы столь усердно демонстрировали свою марксистскую партийность, что вообще отрицали необходимость изучения личности. Один из них, например, писал: "Поскольку личность с ее индивидуальными, чисто личными чертами накладывает только второстепенный отпечаток на исторические события, поскольку сила ее не в ее личных, а в ее общеклассовых чертах, поскольку основную роль в поведении и психике людей играют общеклассовые черты, постольку ясно, что поведение и психика индивида не могут и не должны быть основным объектом изучения, что основным объектом должны быть поведение и психика класса" [147, с. 38]. В развитом виде это направление представлено позднее [43].

§ 3. 1917-1955 годы. Социально-философская позиция немарксистов

После победы революции большевики поглощены неотложными делами, и поначалу идеологический контроль еще слаб: публикуются произведения самых разных по отношению к марксизму направлений.
Предрекая неудачу коммунистических опытов, П.А. Кропоткин упрекает марксистов: они требуют, чтобы люди стали не тем, что они есть [61. с. 129]. Между тем даже самый высший министр остается человеком, т.е. хочет иметь пост, власть, вознаграждения [61, с. 255]. Среди потребностей личности великий анархист выделяет потребность в свободе: "свобода есть возможность действовать, не вводя в обсуждение своих поступков боязни общественного наказания" [61, с. 138]. Вслед за Спенсером целью общественной жизни он считает наиболее полное накопление объема жизни индивидуальной - "индивидуацию" [61, с. 300].
После революции наиболее систематически абрис социологии (в значительной мере социологии личности) дал П.А.Сорокин (1889-1968). Составленная им Программа преподавания социологии начинается с анализа социального взаимодействия, причем особо исследуются его элементы - индивиды и свойства последних. Подробно рассматриваются влияющие на поведение факторы - космические, биологические, социально-психологические.
Наряду с рассмотрением экономики и других разделов социальной механики, в Программе особо предполагается "анализ судеб личности с момента ее появления и до момента ее смерти" [127, с. 533]. Шаг за шагом здесь прослеживаются детерминирующее влияние социальных сил на личность и этапы формирования в биологическом организме социального Я, постепенная "социализация". Социология в Программе понимается как "наука о поведении людей (формах, причинах и результатах), живущих в среде себе подобных, а не как наука о каком-то едином обществе. De te fabula narratur (о тебе идет речь) - таков девиз социологии по адресу каждого человека" [127, с. 534].
Опубликованная в 1920 г. книга В.М.Хвостова (1868-1920) по своей структуре близка к Программе Сорокина. Видимо, многие идеи "витали в воздухе". Хвостов заявляет, что "правильным является парадоксально звучащее положение, что общество древнее личности" [148, с. 63]. Последняя выступает не в качестве биохимической единицы, а в качестве существа, обладающего самосознанием и отстаивающего свою свободу. Автор принимает некоторые понятия исторического материализма, попутно демистифицируя их. "Вместилищем общественного сознания, конечно, является психика отдельных участников общества" [148, с. 70], хотя содержание общественного сознания есть плод взаимодействия индивидов (нынешнего и прошлых поколений). Хвостов ставит "вопрос о том, почему различные члены класса... одного и того же общества могут неодинаково мыслить, поступать и реагировать на одни и те же события" [148, с. 75]. Он отмечает неоднозначность, противоречивость социальной детерминации личности: "С одной стороны, человек стремится к общению и дорожит им. С другой же стороны, он отстаивает свое личное бытие и свою свободу и протестует против всяческих ограничений" [148, с. 87]. Поэтому не всегда социальное воздействие на личность достигает желаемого результата.
В те годы еще представлялось немыслимым обойтись без изучения личности: "Пусть экономическое истолкование событий 9-го января будет представлено с подавляющей полнотой, - писал в 1924 году Л.Н.Войтоловский. - Даст ли это, однако, нам право утверждать, что мы вполне разобрались во мраке этого грозного исторического пролога? Объяснит ли оно слепую веру в Гапона? Расшифрует ли душу этого российского Мирабо, в которой фарисейство, предательство и трусливая ложь так тонко и грозно перевиты со взрывами удали, скромности и слепой, кипучей отваги?" [30, с. 10-12].
Естественнонаучные подходы. Авторитетный психолог Г.И.Челпанов. основатель и директор московского Психологического института (1912-1923), придерживался идеалистической концепции. Свободу воли он трактовал "не в том популярном значении слова, что она беспричинна, а в том, что наше Я само является причиной перед судом нашего самосознания; мы или наше Я есть истинная причина нашего действия" [150, с. 46].
Альтернативную позицию обозначил В.М.Бехтерев59. "Первый и существенный просвет в изучении человеческой личности, - писал он, - был положен нашим физиологом и общественным деятелем И.М.Сеченовым" (цит. по: [161, с 441]). Сеченов не только доказал, что ни один акт психической реальности не дан человеческому уму непосредственно, он указал путь опосредованного наблюдения психических явлений. Именно следуя этим путем, Н.НЛанге выводил психический акт за пределы сознания. "Воспризнание есть воспроизведение в нас прежней реакции, характерной для данного предмета" [71, с. 234].
По Бехтереву, наши ощущения представляют собой "субъективные символы", выражающие внешние количественные различия в раздражениях [21, с. 18]. Это такие реакции, которые основаны на сочетании следа от нового раздражения со следами прежнего - "сочетательные рефлексы" [21, с. 23]. Наибольшей силой обладают внутренние раздражения, поскольку они связаны с удовлетворением или неудовлетворением насущных потребностей организма. В них находит свое выражение "активно индивидуальное отношение живого существа к внешним раздражителям" [21, с. 44], определяя цель и направление внешних реакций.
"Можно считать установленным, - писал В.М.Бехтерев в 1921 г., что личность есть явление биосоциальное. При этом биологическим элементом в ней являются темперамент и инстинкты, наклонности и способности" [20, с. 66]. Наряду с "личной сферой органического характера" развивается "личная сфера социального характера", которая является "важнейшим руководителем" всех реакций, связанных с другими людьми и отношениями с ними. Она преобладает над органической сферой личности [21, с. 57].
В отличие от Дж.Уотсона [163], определявшего содержание поведения как совокупность двигательных реакций на внешние стимулы, наши соотечественники исходили из представления о целостной личности.
Честь открытия условных рефлексов И.П.Павлов предоставлял Э.Торндайку [107, с. 15]. Русский ученый обнаружил не приспособительные мышечные реакции, а иной способ общения организма со средой. Раздражителями становятся свойства предметов, побуждающие работу желез своими сигнальными характеристиками, в соотнесении не только с объектом, но и с потребностями организма, стимулирующими "подкрепление". В двадцатых годах И.П.Павловым была выдвинута идея второй сигнальной системы.
Казалось бы, работы физиологов далеки от социологии. Но вот факт. В павловской лаборатории было установлено, что электрический ток (разрушительный агент), прилагаемый к коже животного, может быть положительным раздражителем, вызывающим пищевую реакцию. Посетивший лабораторию и наблюдавший эти опыты Шеррингтон сказал, что "теперь для него сделалась понятной стойкость христианских мучеников" [108, с. 208]. Открытое А.А.Ухтомским явление доминанты состоит в том, что господствующий в нервной системе очаг не только тормозит другие, но и усиливается за счет возникающего в них возбуждения [141, с. 299].
Направленность поведения зависит не от потока несущихся в нервную систему раздражителей, а от предуготованности организма к определенному действию, от его "диспозиции". Доминанта выступает как явление, соотносимое с мотивационной сферой. Кстати, Павлов тоже вводил понятие "рефлекс цели" - "он есть основная форма жизненной энергии каждого из нас" [107, с. 310]. Возможно, речь идет об историческом предшественнике понятия "мотив достижения" [161, с. 463-464].
М.Я.Басов (1892-1931) замечает, что социальная среда, окружающая и формирующая личность, порой накладывает отпечаток даже на чисто биологические проявления организма. Поэтому личность "надо относить к породившей ее среде, к условиям ее социального бытия" [12, с. 38]. Чтобы отграничить свой подход от рефлексологического, Басов впервые в истории советской науки вводит категорию "деятельность". Теперь и сам человек предстает "как деятель в окружающей среде" [13, с. 65]. Особо Басовым выделяется понятие "эмоциональной установки", при которой весь строй организма "представляет нечто единое, согласованное во всех своих элементах, нечто, имеющее свою специфическую характеристику. В каждый отдельный момент времени личность находится в некоторой определенной эмоциональной установке" [12, с. 71-72]. Не правда ли, похоже на "доминанту" Ухтомского? М.Г.Ярошевский не без основания выражает сомнение в том, что история понятия "установка" прямо ведет от вюрцбургской школы к опытам Д.Н.Узнадзе [161, с. 467].
Психоаналитическое направление. Работы З.Фрейда, фундаментально исследовавшего бессознательное в личностной структуре, уже в 10-е гг. вызвали большой интерес в России. Видными представителями этого направления были Н.Осипов, М.Вульф, Н.Вырубов, С.Шпильрейн. В начале 20-х гг. в Москве был создан - один из первых - Государственный психоаналитический институт (профессор И.Д.Ермаков) и открыты психоаналитические центры во многих городах. Однако уже в середине 20-х гг. начались жестокие преследования психоаналитиков, ибо, как отмечал тогдашний директор психологического института К.Корнилов, психоанализ совершенно не применим к марксизму. В этом он, конечно, был прав, не подозревая, что психоаналитическое направление окажется одной из репрессированных наук наряду с генетикой. Десятки психоаналитиков были физически уничтожены, другие высланы или эмигрировали, или же сменили профиль своей деятельности. Скрываясь от репрессий, погибла во время фашистской оккупации одна из общепризнанных классиков психоанализа Сабина Шпильрейн, все члены ее семьи были впоследствии расстреляны в Москве.

<<

стр. 3
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>