<<

стр. 4
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Активное возрождение психоанализа началось уже в годы перестройки. В 1990 г. группой энтузиастов была основана Российская психоаналитическая ассоциация (А.И.Белкин), в 1991 г. - учрежден Восточноевропейский институт психоанализа (М.М.Решетников) и, наконец, в 1996 г. случилось нечто вовсе невероятное: Президент России издает указ "О возрождении и развитии философского, клинического и прикладного психоанализа".
Особая роль психоаналитического направления связана не только с медико-клиническим его значением. Теория Фрейда позволяет анализировать бессознательные механизмы поведения личности и даже коллективное поведение: групповые агрессии, фобии, другие психопатические проявления, возникающие именно в условиях социальной нестабильности, депривации основных потребностей больших групп людей.
Не исключено, что развитие психоаналитических исследований, в том числе и коллективного исследования, позволит пролить свет на многие события в современном российском обществе, чреватом вспышками массового возбуждения, групповой жестокости, проявлениями "афганского" и "чеченского" синдромов, связанных с вовлеченностью военнослужащих в "непонятные войны".
Практика воспитания нового человека 20-х - начала 30-х годов. Алексей Капитонович Гастев, рабочий, профессиональный революционер, становится руководителем Центрального института труда. "Слово "установка", - пишет он, -давно уже вошло в рабочий обиход" [35, с. 131]. Его лозунг: "Машина работает исправно тогда, когда правильно установлена станина и инструмент... С человеком то же самое: установка тела и установка нервов определяет движение, определяет трудовую сноровку...".
Благодаря исследованию процессов труда была существенно переосмыслена категория мотива. Теперь она не ограничивалась сугубо биологическими детерминантами (инстинктами, гомеостатическими побуждениями). Утверждался принцип активности человека - не рефлекторного, а деятельного существа. От "трудовых установок" мысль идет к "вероятностному предвидению", к модели предвидимого будущего [18, 19, 154, 155]. "Если профессиональный подбор берет задачу рассортировать существующие способности и индивидов, то трудовая установка берет на себя активную задачу создать те качества..." [35, с. 135].
"Соцвос", как любили тогда сокращать "социалистическое воспитание", воздействовал на массу новым типом отношения к человеку [27, с. 47]. Одна из форм - сделать каждого участником театрализованного действия: ТРАМ, выступления "синеблузников", "красных косынок", диспуты, шествия, речевки, сжигание чучел классовых врагов и т.д. и т.п. [91, 92, 149].
Показательный факт: в 1919-1921 гг. на фронтах гражданской войны действовало 1200 театров и около тысячи групп "художественной самодеятельности" [65, с. 151]. Особое внимание уделялось развитию образования. Толчок дала революция 1905 г. [26, 32, 63]. Год 1917 потребовал более радикальных преобразований. Цели социалистического воспитания сводились к формированию преданных делу коммунизма, всесторонне развитых людей, имеющих научное мировоззрение, подготовленных как к физическому, так и к умственному труду. Считалось, что лишь в коллективе личность ребенка может наиболее полно и всесторонне развиваться [62]. В 1922 г. возникла пионерская организация. В 1924 г. она насчитывала 161 тыс. чел., в 1925 - полтора миллиона.
В работах видных советских педагогов - П.П.Блонского, И.П.Пинкевича, М.М.Пистрака, В.Н.Сорока-Росинского, С.Т.Шацкого и многих других получили освещение первые опыты советской школы. А.С.Макаренко наиболее ярко реализовал марксистскую идею трудового воспитания и рассказал о нем в "Педагогической поэме" и других сочинениях.
...Привезли беспризорных ребят, собранных в течение нескольких дней на улицах и вокзалах. И сказали им: вы здесь хозяева. Нет кроватей - сделайте для себя кровати, нет столов - сделайте для себя столы, сделайте стулья, побелите стены, вставьте стекла, почините двери. Труд воспитывал коллектив. Макаренко писал, что "коллектив требует от личности определенного взноса в общую трудовую и жизненную копилку... защищает каждую личность и обеспечивает для нее наиболее благоприятные условия развития... Личность... не объект воспитательного влияния, а его носитель - субъект, но субъектом она становится, только выражая интересы всего коллектива" [88, с. 78-79].
Культурно-историческое направление. Основоположник данного направления - Л.С.Выготский (1896-1934) впервые в истории советской психологии обратился при изучении поведения к системе культурных знаков. "Взамен диады "сознание-поведение", вокруг которой вращалась мысль остальных психологов, сосредоточием его искания становится триада "сознание-культура-поведение"" [161, с. 502]. Еще в 1925 г. он назвал искусство средством преобразования личности. "Чувство первоначально индивидуально, а через произведение искусства оно становится общественным или обобщается" [33а, с. 309].
Чтобы понять сложные психические процессы, считал Выготский, надо изучать их историю. "Всякая психическая функция была внешней потому, что она была социальной раньше, чем стала внутренней, собственно психической функцией: она была прежде социальным отношением двух людей" [33а, с. 197]. Он обращает внимание на "застывшие" в поведении индивида, уже утратившие под собой почву древнейшие культурные образования, "рудиментарные функции". Именно здесь надо искать ключ к тому, чем человек отличается от животных.
"Основной и самой общей деятельностью человека, отличающей в первую очередь человека от животного с психологической стороны. - писал Выготский, - является сигнификация, т.е. создание и употребление знаков" [34, т. 3, с. 79-80]. В большинстве случаев индивид не изобретает знаки заново, а использует те, которые уже созданы прежними поколениями и сохраняются в культуре.
Для Выготского индивидуальное выступает как сознание, а социальное представляет собой деятельность... Соотношение индивидуального и общественного, по Выготскому, таково, что сознание индивида повторяет, воспроизводит структуру поведения, деятельности, строится по его типу [2, с. 102].
Важнейшими положениями излагаемой концепции представляются следующие:
знаки - элемент культуры, обеспечивающий ее сохранение и передачу от поколения к поколению; наиболее развитая система знаков - язык - составляет сердцевину культуры;
индивид способен управлять знаками, а через них - своим сознанием и поведением;
эти знаки и способы управления возникают в группе людей, в процессе социального взаимодействия: коллектив использует знаки, чтобы управлять поведением своих членов;
лишь под влиянием других людей они усваиваются, "интернализуются" индивидом - происходит их "вращивание" в сознание.
Выготский имел случай проверить свою теорию. В опытах И.А.Соколянского невозможность воздействовать на аномального ребенка словом в качестве устного (в случае глухоты) или письменного (в случае слепоты) раздражителя компенсировалась раздражителем, доступным другому анализатору. "Важно, - подчеркивал теперь Выготский, - значение, а не язык. Переменим знак, сохраним значение" [34, т. 5, с. 74].
Динамика "значений" ребенка представлена в книге Выготского "Мышление и речь" (1934). Эта книга оказалась последней, изданной при жизни автора. Но в 60-80-е гг. советская психология доросла до идей талантливого ученого. Был опубликован целый ряд его трудов, причем многие из них - впервые. Ближайшими сподвижниками Выготского были А.Н.Леонтьев [79], А.Р.Лурия [86] и другие психологи. Главные итоги были подведены на научной сессии, посвященной 85-летию ученого [103].
Деятельностный подход. Во второй половине 20-х - начале 30-х гг. ожесточилась борьба за марксистскую идеологию. В 1934 г. С.Л.Рубинштейном (1889-1960) была опубликована программная методологическая статья. Автор утверждал, что психическая реальность существует не иначе, как в деятельности и поступках. "Вся деятельность человека для Маркса есть опредмечивание его самого, или, иначе, процесс объективного раскрытия его "сущностных сил "...В труде "субъект" переходит в "объект"... Тем самым смыкается связь не только между субъектом и его деятельностью, но связь между деятельностью и ее продуктами... В объективировании, в процессе перехода в объект формируется сам субъект" [121, с. 25]. Объективируясь от своей деятельности, человек включается в контекст не зависящей от него и от его воли ситуации, детерминированной общественными закономерностями.
Почти одновременно с Рубинштейном, в 1935 г., к выводу о решающей роли деятельности пришел А.Н.Леонтьев (1903-1979). "Историзм и общественная природа психики ребенка заключается... не в том, что он общается, но в том, что его деятельность (его отношение к природе) предметно и общественно опосредствуется" [80, с. 74].
Принципиальный характер имеет формула Рубинштейна: "Социальность не остается внешним по отношению к человеку фактом: она проникает внутрь и изнутри определяет его сознание. Через посредство а) языка, речи - этой общественной формы сознания, б) системы знания, являющейся теоретически осознанным и оформленным итогом общественной практики, в) идеологии, в классовом обществе отражающей классовые интересы, наконец, г) посредством соответствующей организаций индивидуальной практики общество формирует как содержание, так и форму индивидуального сознания каждого человека" [120, с. 60]. Личность и ее психические свойства "одновременно и предпосылка и результат ее деятельности" [116, с. 622]. Направленность отвечает на вопрос, чего хочет человек, способности - что он может, характер - что он есть. Развитие природных дарований - не причина, а следствие разделения труда. Оно "пускает корни" в природные особенности рабочих. Характер определяет человека как субъекта деятельности. В основе его лежит темперамент, который зависит от многообразных условий, "вплоть до нравов той общественной среды, в которой живет человек, и общественного положения, которое он в ней занимает" [119, с. 661].
Ученик А.Н.Леонтьева А.Г.Асмолов отмечает: "В рамках системно-деятель-ностного историко-эволюционного подхода разрабатывается принципиально иная схема детерминации развития личности. В этой схеме свойства человека как индивида рассматриваются как "безличные" предпосылки развития личности, которые в процессе жизненного пути могут стать продуктом этого развития". А ниже констатируется: "Индивидом рождаются. Личностью становятся. Индивидуальность отстаивают" [10а, с. 429, 430].
Теория отношений личности В.Н.Мясищева. Еще в прошлом столетии врач-психиатр А.Ф.Лазурский (1874-1917) попытался "построить человека из его наклонностей", а также составить естественную классификацию характеров [70, с. 351]. Он впервые предложил "естественный эксперимент". "Мы исследуем личность самой жизнью, - писал Лазурский, - и потому становится доступным обследованию все влияние как личности на среду, так и среды на личность" [68, с. 186]. В последней он различал две стороны: внутреннюю, прирожденную ("эндопсихика"), куда входили психо-физиологические функции, и внешнюю ("экзопсихика"), характеризующую отношения личности и окружающей действительности. В основе классификации оказалась природная одаренность, в зависимости от которой якобы складывались различия по социальному положению [69].
Категория "отношения" более адекватно выражала связь личности со средой, чем прежнее представление о механических толчках. Однако после революции установили, что слово "отношения" уже раньше наделил определенным значением К.Маркс. "Там, где существует какое-нибудь отношение, оно существует для меня; животное не "относится" ни к чему и вообще "не относится"; для животного его отношение к другим не существует как отношение" [90, с. 29].
Ученик Лазурского В.Н.Мясищев (1893-1973) попытался представить отношения как предмет особой отрасли психологии [99]. Основой формирования личности является не деятельность, но "определяющую роль играют взаимоотношения между людьми, обусловленные структурой общества" [74, с. 79]. Указывалось, что "реакция на различные обстоятельства жизни обусловлена не только их объективным значением, но и личным, субъективным отношением к ним человека" [74, с. 78]. Хотя справедливость обоих суждений не вызывает сомнений, создается впечатление, что речь идет о разных "отношениях".
В первом случае явно говорится про "объективные" отношения, сложившиеся в обществе, где живет данный человек. "Эти объективные общественные отношения, - поясняет авторитетный специалист, - находят свое отражение в тех внутренних, субъективных психических отношениях, какие в наибольшей мере характеризуют личность каждого человека... Именно эти внутренние отношения к действительности и составляют центральное ядро личности... Психическая деятельность есть единство отражения и отношения. В самом отражении заложено определенное отношение к действительности" [126, с. 263].
Когда речь зашла об измерении отношений, Мясищев был вынужден сблизить свой термин с английским "attitude" (социальная установка личности) [98]. Категорией, соотносимой с "отношением" как с чем-то субъективным, таящимся "в глубине" личности, излагаемая концепция считает внешнее "обращение" - объективное действие, направленное на другого человека. Иногда обращение не соответствует отношению, но именно обращение с индивидом формирует его отношения, которые, в свою очередь, проявляются во взаимодействии с другими.
В спорах с Б.Г.Ананьевым Мясищев требовал отойти от статической характеристики свойств личности и перейти к динамической характеристике отношений. Эксперименты по воздействию на личность показали, что самый робкий ребенок может быть превращен в самого активного, если окружающие изменят с ним обращение. Испытуемым пермских психологов была предоставлена исключительная возможность самостоятельной инсценировки и организации ролевой игры. Приводимая таблица показывает, как изменилось среднее количество реакций общения по четырем играм (первая колонка - до воспитывающего эксперимента, вторая - после):

Наташа П.

6,25

16,75

Алеша Г.

6,25

16,80

Эти данные [93, с. 32] наводят на мысль, что даже параметры экстраверсии и интроверсии могут изменяться под влиянием отношения.
В педагогической психологии выяснялось влияние отношения учителя к детям. Например, в экспериментах А.В.Воробьева учащимся предлагались задачи, требующие самостоятельного решения, причем на видном месте выставлялись портреты их учителей. Выяснилось, что некоторые портреты стимулировали более добросовестную работу, тогда как другие оказывали обратное воздействие: школьники исподтишка нарушали правила [ПО, с. 24].

§ 4. Утверждение ролевой концепции личности
(середина 50-х - конец 80-х годов)

Еще В.М.Бехтерев изучал влияние коллектива наличность [22]. Его концепции оказали сильное воздействие на исследования тех лет [50, с. 55]. Однако с годами слово "коллектив" все более мифологизировалось. Вот свидетельство эффективности этого мифа. В начале шестидесятых годов социологическая группа ЦК ВЛКСМ (В.Г.Васильев, А.С.Кулагин, В.И.Чупров) провела анкетирование, где, в частности, выяснялось отношение к комсомолу. Ответы большинства респондентов свелись к формуле: "по стране в целом полезен и необходим, но в нашей организации давно уже мертв".
Когда несколько ослаб идеологический пресс, были изданы первые переводные работы [16, 96]. Исследователи с энтузиазмом набросились на социометрическую методику, стала модной проблема конформного поведения [11, 51, 137].
Однако к "иностранным новшествам" подходили с разных позиций. Одни советские авторы приписывали зарубежным очевидные глупости, а потом с пафосом их разоблачали. Другая позиция состояла в стремлении "преодолеть железный занавес", отделявший отечественную социологию от мировой. Ниже речь пойдет в основном о работах, близких ко второй позиции.
В 1965 г. под редакцией Г.В.Осипова был издан двухтомник "Социология в СССР", где раздел "Группа и личность" представляли статьи Н.Г.Валентиновой, В.И.Селиванова и В.Б.Ольшанского [133, с. 433-530]. Авторы не шли далее описания "особых жизненных обстоятельств" и "группового сознания" изученных коллективов. Было доказано, например, что при определении социальных ценностей влияние рабочей группы оказывается более действенным, чем влияние возраста, или пола, или образования [133, с. 503].
В 1967 г. вышла в свет книга И.С.Кона, где разъяснялось, что "главным понятием для описания личности является понятие социальной роли" [58, с. 41]. Одновременно были опубликованы статьи В.Б.Ольшанского о социальных ролях и теории ролей [144, с. 518-519, 520-521]. Это метафорическое понятие, в середине 30-х годов введенное в научный обиход культурантропологом и социологом Р.Линтоном и одновременно психологом и философом Дж.Мидом, становится частью нормативной лексики в советской социологии [17, 66, 72, 125].
В ролевой теории личности основными аналитическими единицами, позволяющими моделировать связь индивида и группы, являются социальная роль (единица культуры), социальный статус (единица социальной структуры) и собственное Я (единица личности).
В отечественной литературе существуют частные разногласия в понимании термина "роль" и классификации ролей социологами. Большинство согласно, что роли различаются в зависимости от той системы взаимодействия, в которую они входят как элементы. В содержательной монографии А.Г.Асмолова различаются "роль для всех", "роль для группы" и "роль для себя" [10, с. 262]. В каждой роли можно выделить обязанности основные, непосредственные, и те, которые осуществляются или нет по собственному усмотрению исполнителя. Исследование К.Муздыбаева показало, что "ответственность за исполнение неосновных обязанностей осознается субъектом слабее, чем основных, и осуществляется она в меньшей степени" [97, с. 145].
Роли заданы социальными ожиданиями, которые концептуализируются в социологии как "социальные нормы" [104, с. 454-455]. Избрав объектом изучения поведение людей в очереди, М.И.Бобнева исследовала нормативную регуляцию поведения [23]. Индивид всегда исходит из собственных интересов, как он их понимает. Известно, однако, что если его поведение будет значительно отклоняться от ожидания окружающих, он подвергнется социальным санкциям [106]. Условием согласованности ожиданий является общность их основания - ценностно-ориентационное единство группы [109, с. 193]. Социальные ожидания фиксируются не на индивидах, а на статусах ("позициях"), которые индивиды занимают в социальном взаимодействии. Так, опросив репрезентативную выборку социальной группы, ленинградские социологи выявляют присущие ей условия труда и быта и заключают, чего хочет, что умеет и может типичный ее представитель [81, 130].
Каждый статус может сравниваться с другим по тому или иному признаку, соотносимому с господствующей системой ценностей, приобретая таким образом определенный социальный престиж. Престиж ранжирует статусы в общественном мнении. Исследования престижа профессий В.Шубкин, В.Водзинскай и другие проводили многократно [28, 151, 156]. Обращалось внимание и на "престижное потребление" [40].
Общение людей строится так, что в статусе индивид выступает как объект ориентации участников взаимодействия, а исполняя роль, он сам ориентируется на других действующих лиц [55, с. 40]. Роль входит в личность, но в то же время является элементом поведения группы - так индивидуальное связывается с социальным.
Исследованные в школе Выготского значения и символы позволяют соотносить роль, статус и Я. Поскольку индивид включен в несколько групп, для понимания его поведения особо значима "референтная" группа. Иногда возникают внутриролевой и межролевой конфликты [105, с. 182-190]. Выпавшую ему роль индивид соотносит не только со статусом партнера, но и со своим Я.
Самые сложные проблемы связаны именно с понятием Я. Подход к ним наметил еще С.Л.Рубинштейн: "Реальное бытие личности существенно определяется ее общественной ролью: поэтому, отражаясь в самосознании, эта общественная роль тоже включается человеком в его Я" [119, с. 681]. Не случайно И.С.Кон вслед за "Социологией личности" две книги посвятил человеческому Я [52, 55].
Проблема "Роль и личность" изучалась как применительно к учебным заведениям [31, 140, 152], так и в других типах социальных организаций [60, 113, 114, 124]. При рассмотрении проблемы включенности индивида в организацию, что является необходимым условием его "управляемости", было показано, что важно не столько количество требований, сколько их структура [73, с. 132]. Несоответствие условий труда, стиля руководства, системы стимулирования и т.д. образу Я является причиной текучести кадров и низкой производительности труда. Изменение личности работников приводит к изменению их ожиданий, обращенных к социальной организации.
Роли и Я. Еще в 60-е гг. Л.Божович рассматривала Я в функции мотивации и в функции организации действий субъекта [24, с. 115]. Другие авторы обратили внимание на вклад Дж.Мида: с помощью понятия "роль" он объяснял механизмы формирования Я, а далее посредством Я моделировал индивидуальность ролевого поведения [59].
Процесс социализации раскрывается через принятие роли "значимого другого", "генерализованного другого", формирование образа Я с позиции этого другого. Работы советских исследователей во многом совпадают с позицией Дж.Мида.
Разрабатывавшаяся школой Выготского проблема значений позволяет соотнести между собой роль и Я как значения.
Деятельностный подход блестяще оправдал себя в исследовании развития человека при полном отсутствии зрения и слуха. В отечественной литературе прослежены возрастные изменения психики ребенка [29, 52, 55, 57]. Замечено, что младшего школьника развивает не учеба, а отношение взрослых к учебе [130, с. 87]. С годами расширяется набор ролей, отношения все более индивидуализируются. И.С.Кон тщательно исследовал проблемы юношеской дружбы [54].
Было показано, что особое значение в социализации личности имеют детские игры (Д.Б.Эльконин [157]). Выполняя роль то доктора, то пациента, ребенок овладевает искусством "принимать роль другого": "входить в роль" и "выходить из роли". Принимая общие правила игры, он научается ориентироваться на соционормативную систему в социальном взаимодействии.
Подчеркивалась важность ролевого исполнения, ибо сыгранные роли неизбежно отлагаются на Я-исполнителя и влияют на последующее поведение. Составляющие Я-концепцию важнейшие определения самого себя образуют своего рода якоря, прикрепляющие индивида к социальному миру [105, с. 161-163]. Важнейший аспект Я-концепции человека - его самооценка. Именно она соотносится с оценкой роли и предопределяет отношение к ней. Иногда, однако, осознаваемая самооценка не совпадает с коренящимся "в глубине души" самоуважением Это вызывает сложные коллизии в отношениях с ролью.
Мотивы и регуляция поведения. Сегодня признано, что поведение человека детерминировано его наследственными задатками и условиями социализации. Однако вся этика, и прежде всего принцип личной ответственности, базируются на безусловном признании абсолютной свободы воли. Это противоречие породило многовековую дискуссию.
Наиболее убедительной из представленных ныне точек зрения выглядит концепция П.В.Симонова. Впечатление о свободе иллюзорно, поскольку человек не осознает все движущие им мотивы. Однако субъективно ощущаемая свобода и вытекающая из нее личная ответственность включает механизмы всестороннего и повторного анализа последствий того или иного поступка, что делает окончательный выбор более обоснованным. Видимо, лишь неполное, частичное осознание человеком движущих им мотивов позволяет снять противоречие между объективной детерминированностью поведения и субъективно ощущаемой свободой выбора. Речь идет о своеобразном принципе дополнительности: человек детерминирован с точки зрения внешнего наблюдателя, в то же самое время тот же человек свободен с точки зрения его собственного рефлектирующего сознания (см. подробнее: Симонов П.В. Детерминизм и свобода выбора: Методологические проблемы физиологии высшей нервной деятельности. М.: Наука, 1982; Симонов П.В., Ершов П.М. Темперамент. Характер. Личность. М.: Наука, 1984).
В своих работах А.Г.Здравомыслов назвал ряд элементов, опосредствующих связь личности с обществом [41]. Особое внимание уделяется потребностям. Отмечается, что последние сформировались в ходе истории общества, и, следовательно, все они социально опосредствованы. Однако более конкретно выделяются витальные (жизненные), социальные (социогенные) и духовные потребности. Так, Л.И.Божович много писала о познавательных мотивах школьников и отмечала их связь с социальными [24, с.316.]. Она утверждала, что становление иерархической системы мотивов обеспечивает устойчивость личности [24, с. 422].
Одна из первых дискуссий о социогенных потребностях представлена в специальной книге [115]. Впоследствии было разъяснено, что содержание социальных потребностей состоит в принадлежности к человеческому обществу, что находит целый ряд проявлений (уважение, привязанность, любовь близких и т.д.). Социальная потребность заключается в связях человека с окружающими людьми, налагающими взаимные права и обязанности. Двойственность этих сложных взаимосвязей, согласно концепции П.В.Симонова, выступает, ощущается, оценивается и функционирует как потребность в справедливости. Беда лишь в том, что каждый, стремясь к справедливости, понимает ее по-разному. В этом еще раз обнаруживается важность разграничения между значением и смыслом, предложенного А.Н. Леонтьевым [79, т. 2, с. 180-186].
Исходя из соотношения прав и обязанностей, многие авторы различали два типа людей: одни считают, что ущемляются "мои права", другие же видят упущение в выполнении "своих" обязанностей. Отсюда - "индивидуалистическая" и "коллективистическая" направленность у Божович, образы "для себя" и "для других" - у Симонова и Ершова. Ю.Н.Козырев и П.М.Козырева противопоставили диссенсиализм консенсиализму, обнаружив в общероссийском исследовании 90-х годов доминирование диссенсиалистов [49, с. 23-42]. О.Л.Краева и Г.Л.Воронин, используя реакции респондентов на пословицы (поговорки) и математические методы обработки, выделили пять типов социального поведения личности: 1) консенсиалистский; 2) агрессивно-альтруистский; 3) обывательский; 4) толерантно-эгоистический; 5) диссенсиалистский [59а, с. 151-158].
Уместно отметить, что если в прежние годы упор чаще делался на разумных потребностях личности, то позднее стали акцентировать внимание на эмоциональных, ценностно-нормативных аспектах.
В качестве социальных детерминантных потребностей человека в середине 60-х гг. часто упоминались научно-техническая революция, урбанизация и индустриализация. Изучая рабочих, В.С.Магун рассматривал деятельность как средство удовлетворения потребностей, но заметил, что достижение любого положительного результата всегда сопряжено с некоторым отрицательным. Поэтому надо говорить о "цене потребностей" [87, с. 168-170].
Есть потребности, которые не являются ни адаптивными, ни гомеостатическими. Ссылаясь на В.А.Петровского, А.Г.Асмолов пишет, что движущей силой может быть неиспользованная, резервная зона потенциальных возможностей индивидов. "Бескорыстный риск, например, - это проявление надситуативной неадаптивной активности" [10, с. 27]. Позднее Асмолов рассматривает избыточную неадаптивную активность как один из четырех принципов эволюционной динамики [10а, с. 137-154].
Грандиозные политико-экономические преобразования в нашей стране заставили по-новому взглянуть на проблему потребностей 1114а]. Был назван как самостоятельный "мотив обладания" [39, с. 77]. В.Радаев и О.Шкаратан в 1990 г. специально исследовали мотивацию обладания различных групп населения и объекты, способные "опредметить" соответствующую потребность [117а].

§ 5. Человек в кризисном обществе

Особое значение имеют исследования состояния личности в условиях радикальных социальных перемен. Но как поступает человек, когда он ощущает себя наедине с хаосом, абсурдом переходной реальности? Некоторые активизируют выработанные столетиями и сохранившиеся в культуре механизмы. В одном из опросов Н.Ф.Наумова предлагала испытуемым оценить печальную мудрость Екклезиаста (12 высказываний). Наиболее распространенными элементами кризисного мироощущения оказались смирение, принятие вечных ценностей, стойкость, самоирония, объективность [101, с. 75]. Нестабильное общество характеризуется неожиданными, резкими, быстрыми и непредсказуемыми изменениями социальной среды. И происходит это на фоне уменьшения индивидуального жизненного ресурса и разрушения систем социальной регуляции поведения. Люди вынуждены готовить себя к непредвиденному, к наибольшему числу возможных вариантов. Тут не действует и не может действовать логика рациональной выработки решений.
Н.Ф.Наумова описала особенности свободного (не рационального) выбора: 1) альтернативное (многоплановое) переживание человеком своей жизни; 2) антиномичность тех предположений об индивидуальном существовании, которые закладываются в основание выбора; 3) намеренное сохранение в момент выбора одного из элементов целеполагания неопределенным; 4) случайность выбора как способ актуализации скрытых возможностей личности; 5) свободное структурирование и интерпретация объективного и субъективного времени [102, с. 16-37]. Индивид свертывает, упрощает стратегию - только бы сохранить внутреннюю свободу выбора, следовать собственной логике, а не логике социума. Возникают переходные модели поведения, неуловимо превращающиеся "в устойчивые образцы действия" [101, с. 61].
Опросы, проводимые Наумовой в последние годы, показали, что массовое сознание по-прежнему ориентируется на ценности социальной справедливости, однако содержание представлений о ней постепенно меняется. Наблюдается также ослабление доверия между людьми, т.е. сужение социального пространства.
Анализируя результаты массовых опросов, Г.Г.Дилигенский выявил, что часто сфера общественных потребностей образуется путем экстраполяции в нее потребностей индивидуальных [39, с. 71]. При этом активную роль играет макросоциальная атрибуция - индивиды приписывают обществу ответственность зато, что происходит в их собственной жизни. Иногда экстраполяция возникает на основе "имплицитных теорий". Так, за антипатией к "новым русским" кроется неосознанная теория передела имущества: "раздать людям незаконно нажитое богачами". В 1993 г. "лишь один из десяти россиян усвоил "имплицитную теорию", соответствующую принципам свободного рынка" [39, с. 76]. Вслед за К.ААбульхановой-Славской Г.Г.Дилигенский признает "социальность и индивидуальность равно необходимыми свойствами личности", из чего возникает тенденция к общению и к обособлению [39, с. 101]. Поэтому "любой человек стремится к поддержанию тех или иных форм социальных связей с другими людьми и в то же время - к утверждению себя... как самостоятельного субъекта этих связей, что невозможно без психологического дистанцирования, обособления от других" [39, с. 102].
Многие особенности общественных потребностей объяснимы лишь с позиции социологии: их количественные и качественные параметры определяются социально-культурными нормами, на которые ориентируется данная часть общества. Действует закон социального сравнения [39, с. 79; 100, с. 22], причем эталоном выступает референтная (нормативная или корпоративная) группа. Важный фактор динамики потребностей - социальные ожидания [39, с. 80; 104, с. 454-455], представление об уровне жизни близких субъекту, "соседних" групп, а также оценка возможностей достижения успеха. Каждый человек стремится быть "не хуже других". Но социокультурная система очень сложна, многомерна. В конечном счете свобода воли, самоопределение личности, бремя выбора, творчество - это нормативные понятия, принятые в данной культуре.
Социальная идентификация. Сегодня Россия переживает становление новой социальной субъективности. Люди остро ощущают ломку устоявшихся социальных идентификатов. "Ответ на вопрос, какие группы и общности человек признает "своими", а какие - частично близкими или враждебными, становится принципиально важным для понимания социальных отношений" [160, с. 36].
Группа сотрудников Института социологии РАН под руководством В.А.Ядова объединилась в исследовании социальной идентификации [128]. В содержательной статье Т.С.Барановой рассматриваются современные отечественные и зарубежные теоретические модели. Автор отличает социальную идентичность от личностной, основанной на персональных качествах и характеристиках индивида [128, с. 35-46]. Теоретические понятия уточняются и Ю.Л.Качановым [128, с. 24-34].
Советская интерпретация марксизма подменяла проблему субъективной идентификации навязыванием индивиду ограниченного набора категорий, которые автоматически сочетались с его социопрофессиональной принадлежностью. Однако уже тогда люди типизировали друг друга в понятиях здравого смысла, сложившихся в обыденной жизни. Наша методика (использование неоконченных предложений, например: "люди в нашем городе делятся на...") позволила выявить соответствующую систему классификации. Опрос студентов МАДИ, проведенный С.Г.Климовой в 1980 г. и повторно - в 1992-м, позволил заключить, что в обыденном восприятии социальной структуры стали более значимыми критерии, предполагающие большую автономию субъекта и усиление его активности (политическая принадлежность, доход, стиль жизни) [128, с. 69- 83]. Официально установленную классификацию самодеятельного населения на рабочих и служащих или рабочих и интеллигенцию приняли в 1980 г. только 4,5%, а в 1992 г. - 3,6% студентов. В 1980 г. вместо этой классификации чаще упоминались профессии продавца и шофера. В 1992 г. таких упоминаний не оказалось вообще, зато появились бизнесмены, предприниматели, коммерсанты, бомжи, безработные. В последнем опросе люди стали реже характеризоваться как носители личностных черт и значительно чаще - как безличные представители статусно-ролевых групп социума.
"Нежесткие" методики, соответствующие феноменологическому подходу, применяли также ЮЛ.Качанов, Н.А.Шматко, О.Н.Дудченко и А.В.Мытиль [128]. В условиях социальной нестабильности и непрозрачности общественных взаимоотношений, в частности межгрупповых, такая стратегия исследования вполне понятна.
Идентификация обусловлена так называемой оценкой возможностей индивида [39, с. 46] и сопровождается социальной атрибуцией: индивид приписывает себе, связывает со своим Я определенные интересы и смыслы.
В посттоталитарном обществе обостряются как стремление индивида к объединению с другими, выражающееся в идентичности, так и стремление к самоизоляции. Состояние маргинальное(tm) ведет к распаду социальных связей, к хаотичности системы самоидентификации. Работа Т.З.Козловой показывает, что в группе 20-24 лет идентификация еще не сложилась, а к старости она размывается [128, с. 107-125].
Е.Д.Игитханян отмечает, что наиболее размыта социально-слоевая идентификация интеллигенции. Делается вывод об утрате специалистами самостоятельного социального статуса [128, с. 158-159]. М.Ф.Черныш заключает, что жизненный успех приводит к изоляции, возможно, вследствие непризнания легитимности "новых русских" большинством населения [128, с. 159-166].
Три мониторинговых исследования 1992-1993 гг. позволили Е.Н.Даниловой и В.А.Ядову выявить ранговый порядок групп, составляющих те точки опоры, которые люди стремятся найти в окружающем социальном пространстве. На первом месте оказались группы повседневного общения (семья, друзья, близкие). За пределами этого сравнительно узкого круга социальное пространство формируется на основе стереотипов, созданных повседневным общением и средствами массовой коммуникации. Второе место занимают "товарищи по работе" (учебе, профессии), ниже - группы по признакам национальной принадлежности, верований, гражданства, наконец, по имущественному признаку (достаток) и по политическим взглядам. Минимальную близость обнаружили конструируемые группы: например, "граждане СНГ", "советский народ", "все люди на планете" [128, с 129-130].
Стала классической в российской социологии концепция В.А.Ядова, представившего личностные диспозиции60 разного уровня как взаимосвязанную иерархическую систему [159]. Описанные образования связаны с различными уровнями обобщенности социальной действительности. Высший уровень в иерархии образуют ценностные ориентации на цели жизнедеятельности и средства достижения этих целей. Концепция была проверена и скорректирована в многолетнем исследовании [123]. В основе структурированности, по Ядову, "длительность времени, в течение которого сохраняется основное качество данных условий, т.е. ситуацию деятельности можно принять как устойчивую или неизменную" [159, с. 94].
Соотнесение наблюдаемых процессов с диспозиционной концепцией регуляции социального поведения личности показывает, что идентификация с ближайшим окружением активизирует ситуативные установки; идентификация на уровне обобщенных социальных установок - это диспозиции, относящиеся к типичным ситуациям и позитивно-негативным объектам (корпоративно-солидарное поведение, например, участие в забастовке); идентификация на уровне ценностей и идеалов - включение в массовые социальные движения, отражающие интересы социального класса, нации, страны.
Идентификация с группой (общностью) существенно влияет на коллективное поведение. Как правило, социальные конфликты сосредоточиваются в зоне "корпоративных" солидарностей. Социальная дезинтеграция создает благоприятную почву для "моментной" мобилизации граждан под тем или иным обобщающим лозунгом или под воздействием выдающегося лидера. По мнению компетентного социолога, ни того ни другого, к счастью, не наблюдается [160, с. 36].
Социокультурные проблемы. Объяснение личности из взаимодействия социальной роли и Я в малой группе является необходимым, но не достаточным. Содержание названных переменных обусловлено влиянием макроструктур, культурным и социальным порядком общества61.
Солидный материал, имеющий прямое отношение к теме, представлен в трудах И.С.Кона [52, 53, 55, 57]. Автор показывает, как в ходе истории изменялась индивидуализация и персонализация человека, причем прежние структуры личности не просто отбрасывались, а включались в новые, более сложные системы. Повсюду изменение индивидуального "идет в ногу" с изменением социального. Сложное, динамическое общество несовместимо с примитивно-однообразным человеческим материалом, а духовно богатая, разносторонняя личность не может существовать и развиваться в примитивной и недифференцированной социальной среде.
Истории религии, искусства, литературы и языка свидетельствуют, что каждая этническая культура формирует специфический образ человека как личности. "Но в этом образе или, точнее, системе образов, которая представляется индивиду в качестве естественной нормы, отражается индивидуальность самой этой культуры, обусловленная ее историей" [55, с. 145].
Было проведено оригинальное исследование русского национального характера [46]. Автор осуществила сравнительный анализ ответов на многоступенчатый тест MMPI. Ответы "среднего американца" (средняя выведена уже давно) сопоставляются с ответами "среднего русского" (выведено в результате опроса). Различия этих "средних" дают материал для нетривиальных интерпретаций. Раскрываются отличительные черты русского характера: повышенная терпеливость, готовность к самоограничению жизненных потребностей, социальная интраверсия, т.е. склонность к ограничению контактов, самоуглубленность, правдоискательство, акцентуированная эпилептоидность (циклические чередования весьма умеренной и бурной активности, переходящей в агрессивность), высокий престиж социального статуса и склонность к принятию лидерства харизматических персонажей. Особую ценность монографии придают строго эмпирический характер исследования и индуктивная система выводов.
Социальные архетипы существуют на бессознательном уровне, они с трудом поддаются изучению. Десять основных шкал MMPI и около ста дополнительных представляют обширный материал к размышлению. Автор постоянно соотносит его с отечественной и зарубежной социологической, а также философско-религиозной литературой.
В статье "Россия в европейском социокультурном пространстве" (Социологический журнал. 1994, №3) на материалах анализа данных общеевропейского исследования ценностных ориентации Б.З.Докторов показал, что "российский менталитет во многом не схож с английским, качественно отличен от немецкого и по целому ряду характеристик близок к романскому". Также было показано, что по ряду ценностных структур народы стран бывшего "социалистического лагеря", независимо от их давнего историко-культурного прошлого (например, венгры, немцы, поляки и русские), на момент обследования (90-е гг.) были близки друг другу, особенно по критериям отношения к власти, открытости к переменам и др.
В 1995-1996 гг. А.М.Демидов осуществил исследование социокультурных стилей в странах бывшего Варшавского пакта [38а]. Основу типологии, опирающейся на десять блоков ценностных суждений, образовали пять социостилей, расположенных на оси координат: надежда - разочарование, активность - пассивность. "Ретрограды" отличаются пессимизмом, страхом перед будущим, стремятся к порядку, стабильности, патернализму. Для "победителей" также характерна ценностная дезинтеграция, однако они активны, индивидуалистичны, стремятся взять все от жизни. " Традиционалисты" скептичны, пассивны, однако обладают твердой системой традиционных ценностей, что заряжает их оптимизмом. "Новаторы" опираются на мораль XXI в., открыты к новому, верят в прогресс и общество, в отличие от "победителей" их амбиции не столь эгоистичны и циничны. "Истеблишмент" стремится к сочетанию индивидуальных свобод и социальной ответственности, отличается толерантностью, сюда входят как активные, так и пассивные люди.
В России преобладают ретрограды (55%) и победители (28%), для обеих групп характерна ценностная дезинтеграция. Социально уверенные составляют всего 18% населения. Несмотря на развитое чувство общности, россияне слабо идентифицируют себя как часть общества, более материалистичны, меркантильны и индивидуалистичны, чем жители других стран. Россияне больше других не доверяют и не верят своему государству, более разочарованы во всех социальных институтах и идеологиях.
Динамике ценностей населения нашей страны (1990-1994) посвящена коллективная монография под редакцией Н И.Лапина и Л.А.Беляевой [39а]. "В условиях патологического социокультурного кризиса, - пишет Лапин, - именно ценности принимают на себя функции аттракторов (как бы встроенных магнитов), одни из которых удерживают общество вблизи хаотической области, а другие влекут его из этой опасной зоны к новому социокультурному состоянию" [39а, с 14]. Было обнаружено, что за период исследования усилились либеральные ценности ("человек волен жить в любой стране", "свобода - смысл человеческой жизни"). В то же время ослабли такие ценности, как "помогать бедным и слабым" Наблюдается "рационализация" ценностных смыслов жизни и деятельности россиян. В 1990 г. большинство связывало решение своих проблем с деятельностью властей или руководства, в 1994 г. более половины обследованных надеялись прежде всего на себя.
Н.Ф.Наумова полагает, что переходный период формирует долговременные "стратегические" установки и ценностные ориентации. "Новая" ценность включает "старую" как частный случай. Сегодня ценности возникают в разболтанной, разлаженной, но живой и действующей нормативной системе [39а, с. 45]. Ценностные ориентации выстраиваются в иерархию оптимальную, с точки зрения данного человека, в новой ситуации. Наумова прослеживает стадии разития жизненных стратегий человека: реверсивную (эйфория, иррациональные надежды, целерациональная ориентация на разрушение - человек собирает силы, чтобы преодолеть хаос исторического перелома), затем кризисную (ощущение незащищенности и зуд нетерпимости) и, наконец, адаптацию и стратегическое поведение (внешние воздействия уже не могут оказать влияния на формирование жизненных стратегий: реформы переживаются как стихийный, неуправляемый процесс).
За сравнительно короткий период исследование обнаружило, что доля тех, кто предпочитает уход в частную жизнь, возросла на 19%, а доля тех, кто приветствует коллективные формы протеста, снизилась более чем на одну треть.
Социокультурные типологии личности советского и постсоветского человека обстоятельнее рассматриваются в гл. 17, к которой мы и отсылаем читателя

§ 6. Заключение

Область социологии личности, как мы видели, перекрещивается с проблематикой психологии и социальной психологии. Вряд ли возможно и нужно искать их чистое размежевание. Больше того, мы полагаем, что в будущем тенденция междисциплинарных исследований проблем личности (включая этнологию, культурологию) будет доминировать.
Широкий пласт исследований в этой области, который мы здесь не затрагивали, - работы культурологов и специалистов в сфере социологии культуры. Собственно культура, ее особенности и формируют социальный тип личности. То, что сегодня называют "хомо советикус", есть не что иное, как сформированное нашей недавней историей особое сочетание социальных характерологических свойств.
Преобразования и изменения социально-типических черт - длительный и болезненный процесс, исследования которого, как и сам процесс, только обозначаются.

Литература

1. Абульханова К.А. О субъекте психической деятельности. М: Наука, 1973.
2. Абульханова-Славшая К.А. Диалектика человеческой жизни: (Соотношение философского, методологического и конкретно-научного подходов к проблеме индивида). М.: Мысль, 1977.
3. Агеев B.C. Межгрупповое поведение М., 1988.
4. Агеев B.C. Психология межгрупповых отношений. М., 1983.
5. Ананьев Б.Г. Человек как предмет познания. Л., 1968.
6. Андреева Г.М. Социальная психология. М.: МГУ, 1980.
7. Апраушев А.В. Воспитание оптимизмом. М., 1983.
8. Арнольди С.С. (Лавров П. Л.) Задачи понимания истории. СПб., 1898.
9. Артемова О.Ю. Личность и социальные нормы в раннепервобытной общине. М., 1986.
10 АсмоловА.Г. Психология личности. М.: МГУ, 1990.
10а. Асмолов А.Г. Культурно-историческая психология и конструирование миров. М., Воронеж, 1996.
11. Баранов А.В., Сопиков А.П. Влияние группы на индивида // Социальные исследования. М., 1970. Вып. 3.
11а. Баранова Л.Я. Личные потребности. М., 1984.
12. Басов М.Я. Методика психологических наблюдений над детьми. М.-Л.: Госиздат, 1926.
13. Басов М.Я. Общие основы педологии. М.-Л., 1931.
14. Боткин Л.М. О социальных предпосылках Итальянского Возрождения // Проблемы итальянской истории. М., 1975.
15. Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса. М., 1965. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979.
15а. Бекаров A.M. Свобода человека в социальном пространстве. Н.Новгород, 1992.
16. Беккер Г., Бесков А. Современная социологическая теория в ее преемственности и изменении / Под ред. Г. В. Осипова. М.: Прогресс, 1961.
17. Беляев Э.В., Шалин Д.Н. К понятию "роль" в социологии // Социальные исследования. М., 1971. Вып. 7.
18. Бернштейн И.А. Общая биомеханика. М., 1926.
19. Бернштейн Н.А. Очерки физиологии движений и физиологии активности М., 1967.
20. Бехтерев В.М. Коллективная рефлексология. Пг.: Колос, 1921.
21. Бехтерев В.М. Объективная психология. СПб., 1907. Вып. 1.
22. Бехтерев В.М., Ланге М.В. Влияние коллектива на личность // Педология и воспитание. М., 1928.
23. Бобнева М.И. Социальные нормы и регуляция поведения. М.: Наука, 1978.
24. Божович Л.И. Личность и ее формирование в детском возрасте. М.: Просвещение, 1968.
25. Бюджет времени русского рабочего и крестьянина в 1922-23 гг. М.-Л., 1924.
26. Вахтеров В.П. Внешкольное образование народа. СПб., 1913.
27. Вертов Дзига. Статьи, дневники, замыслы. М.: Искусство, 1966.
28. Водзинская В. В. О социальной обусловленности выбора профессии // Социальные проблемы труда и производства: Советско-польское сравнительное исследование. Москва- Варшава, 1969.
29. Возрастная и педагогическая психология М., 1978.
30. ВойтоловскийЛ.Н. Очерки коллективной психологии: В 2 ч. Психология масс. М.-Пг., 1924. Ч. 1.
31. Войтко В. И. Л ичностно-ролевой подход к построению учебно-воспитательного процесса // Вопросы психологии. 1981, № 3.
32. Всеподданейший отчет министерства просвещения за 1913 г. СПб., 1916.
33. Выготский Л. С. Психология искусства. М: Искусство, 1968.
ЗЗа. Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. М., I960.
34. Выготский Л. С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1982-1984.
35. Гастев А.К. Трудовые установки. М., 1973.
36. Герцен А И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 20. Ч. 1. М.: АН СССР, 1960.
37. Гургенидзе Г. С., Ильенков Э.В. Выдающиеся достижения советской науки // Вопросы философии. 1975, № 6.
38. ГуревичА.Я. Категории средневековой культуры. М., 1972. 38а Демидов А М. Социокультурные стили в Центральной и Восточной Европе // Социологические исследования. 1997, март.
39. Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. М.: Наука, 1994. 39а Динамика ценностей населения реформируемой России / Отв. ред. Н.И.Лапин, Л А.Беляева. М.: Эдиториад УРСС, 1996.
40. Замошкин Ю.А., Жилина Л.Н., Фролова И. Т. Сдвиги в массовом потреблении и личность // Вопросы философии. 1969, № 6.
41. Здравомыслов А.Г. Потребности. Интересы. Ценности. М.: Политиздат, 1986.
41а. Ионин Л.Г Социология культуры. М.: Логос, 1996.
42. Кабо Е.О. Очерки рабочего быта: Опыт монографического исследования домашнего рабочего быта. М., 1928.
43. Каммари М.Д. Марксизм-ленинизм о роли личности в истории. М., 1953.
44. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. М., 1984.
45. Кареев Н.И. Сущность исторического процесса и роль личности в истории. СПб., 1890
46. Касьянова К. О русском национальном характере. М.: Институт национальной модели экономики, 1994.
47. Касьянова К. Представляем ли мы, русские, собой нацию? // Знание-Сила. 1992, № 11.
48. Коган Е.Б., Лебединский М.С. Быт рабочей молодежи (по материалам анкетного обследования). М., 1929.
49. Козырев Ю.Н., Козырева П.М. Дискурсированность социальных идентичностей // Социологический журнал. 1995, № 2.
50. Коломинский Я.Л. Психология взаимоотношений в малых группах. Минск: БГУ, 1976.
51. Коломинский Я.Л., Розов А.И. Изучение взаимоотношений школьников социометрическими методами // Вопросы психологии. 1962, № 6.
52. Кон И. С. В поисках себя: Личность и ее самосознание. М.: Политиздат, 1984.
53. Кон И. С. Вкус запретного плода. М.: Молодая гвардия, 1992.
54. Кон И. С. Дружба: Этико-психологический очерк. М., 1980.
55. Кон И.С. Открытие Я. М.: Политиздат, 1978.
56. Кон И С Психология старшеклассника. М.: Просвещение, 1980.
57. Кон И.С. Ребенок и общество. М., 1988.
58. Кон И.С, Социология личности. М.: Политиздат, 1967.
59. Кон И. С., Шалин Д.Н. Дж.Мид и проблема человеческого Я // Вопросы философии. 1969, № 12
59а. Краева О.Л., Воронин Г.Л. Типология ценностно-нормативных ориентации // Социологический журнал. 1995, № 3.
60. Кричевский Р.Л., Рыжак М.М. Психология руководства и лидерства в спортивном коллективе. М., 1985.
61. Кропоткин П.А. Современная наука и анархия. СПб., М., 1920.
62. Крупская Н.К. К вопросу о социалистической школе // Пед. соч. М., 1958. Т. 2.
63. Крупская Н К. Народное образование и демократия // Пед. соч. М., 1957. Т. 1.
64. Кряжев П.Е. О диалектике общения и обособлении личности в обществе // Диалектика материальной и духовной жизни общества. М., 1966.
65. Кузнецов Г.В. Журналист на экране. М.: Искусство, 1985.
66. Куртиков Н.А Социальный объект управления - коллектив. М., 1974.
67. Лавров П.Л. Очерки вопросов практической философии. СПб., 1860.
68. Лазурский А.Ф. Об естественном эксперименте // Труды первого Всероссийского съезда по экспериментальной педагогике. СПб., 1911.
69. Лазурский А.Ф. Общая и экспериментальная психология. СПб., 1912.
70. Лазурский А. Ф. Современное состояние индивидуальной психологии // Обозрение психиатрии, неврологии и экспериментальной психологии. СПб., 1897, №5.
71. Ланге Н.Н. Психология. М., 1922.
72. Лапин Н.И. Руководитель коллектива. М.: Политиздат, 1974.
73. Лапин Н.И., Коржева Э.М., Наумова Н.Ф. Теория и практика социального планирования. М.: Политиздат, 1975.
74. Лебединский М.С., Мясищев В.Н. Введение в медицинскую психологию. Л.: Медгиз, 1966.
74а. Левин Б.М., Левин М.Б. Мнимые потребности. М.: 1986.
75. Легезо С. Сознание стихийного // Октябрь мысли. 1924, № 1.
76. Ленин В.И. Очередные задачи Советской власти // Поли. собр. соч. Т. 36.
77. Ленин В.И. Речь на I Всероссийском съезде работников просвещения и социалистической культуры 31 июля 1919 г. // Поли. собр. соч. Т. 39.
78. Ленин В.И. Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве // Соч. Изд. 4-е. Т.1.
79. Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность // Леонтьев А. Н. Избр. психологич. произведения: В 2 т. М., 1983. Т. 2.
80. Психологическое исследование речи // Леонтьев А. Н. Избр. психологич. произведения: В 2 т. М., 1983. Т. 1.
81. Лисовский В. Т., Дмитриев А.В. Личность студента. Л.: ЛГУ, 1974.
82. Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. М.: Наука, 1970.
83. Лихачев Д. С., Панченко A.M., Понырко Н.В. Смех в Древней Руси. М., 1970.
84. Лосев А.Ф. История античной эстетики М.: Высшая школа, 1963.
85. Лотман Ю.М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века / / Труды по знаковым системам. Тарту, 1977. Вып. 8. Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М.: Гнозис, 1992.
86. Лурия А.Р. Об историческом развитии познавательных процессов. М.: Наука, 1974.
87. Магун B.C. Потребности и психология социальной деятельности личности. Л.: Наука, 1983.
88. Макаренко А.С. Педагоги пожимают плечами. 1932 // О воспитании. М.: Политиздат, 1988.
89. Маркс К. Тезисы о Фейербахе // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 3.
90. Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 3.
91. Массовые празднества. Л., 1926.
92. Массовые праздники и зрелища. М.: Искусство, 1961.
93. Мерлин B.C. Индивидуальный стиль общения // Психологический журнал. 1982, т. 3, № 4.
94. Миртов (Лавров П.Л.). Исторические письма. СПб., 1870.
95. Михайловский Н.К. Герой и толпа // Михайловский Н. К. Сочинения. СПб., 1885. Т. 6.
95а. Михеева И.Н. Амбивалентность личности: морально-психологический аспект. М.: Наука, 1991.
96. Морено Дж. Социометрия: Экспериментальный метод и наука об обществе. М., 1958.
97. Муздыбаев К. Психология ответственности. Л., 1983.
98. Мясищев В.Н. Личность и отношения человека // Проблемы личности: Материалы симпозиума. М., 1969.
99. Мясищев В.Н. Основные проблемы и современное состояние психологии отношений человека // Психологическая наука в СССР. М.: АПН РСФСР, 1960. Т. I.
100. Наумова Н.Ф. Влияние переходных социокультурных структур на социальные качества человека. М., 1990.
101. Наумова Н.Ф. Типология поведения в нестабильном обществе: механизмы устойчивости и неустойчивости // Устойчивость и неустойчивость целостных структур как предмет системного исследования. М., 1994. Вып. 1.
102. Наумова Н.Ф. Целеполагание как системный процесс. М., 1992.
103. Научное творчество Л.С. Выготского и современная психология / Отв. ред. В.В. Давыдов. М.: Наука, 1981.
104. Ольшанский В.Б. Ожидания социальные // Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1983.
105. Ольшанский В.Б, Психология практикам: учителям, родителям и руководителям. М.: Тривола, 1996.
106. Ольшанский В.Б. Санкции социальные // Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1983.
107. Павлов И.П. Поли. собр. соч. М.-Л., 1951. Т. III. Кн. 1.
108. Павловские Среды. М.- Л., 1949. Т. 1.
108а. Парыгин Б.Д. Научно-техническая революция и личность. М.: Политиздат, 1978.
109. Петровский А.В. Личность. Деятельность. Коллектив. М.: Политиздат, 1982.
110. Петровский В.А. Принцип отраженной субъективности в психологическом исследовании личности // Вопросы психологии. 1985, № 4.
111. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории. М., 1974.
112. Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1979.
113. Пригожий А.И. Социальная организация. М., 1985.
114. Проблемы руководства научным коллективом / Под ред. М.Г.Ярошевского. М., 1982.
114а. Проблемы формирования гражданского общества / Отв. ред. З.Т.Голенкова. М.: ИС РАН, 1993.
115. Проблемы формирования социогенных потребностей. Тбилиси, 1974.
115а Прогнозирование социальных потребностей молодежи: Опыт социологического исследования / Отв. ред. И.В.Бестужев-Лада. М.: ИСИ АН СССР, 1978.
116. Психология личности: Тексты / Под ред. Ю.Б.Гиппенрейтер, А.А.Пузырея. М., 1982.
117. Рабочий быт в цифрах. М.- Л., 1926.
117а. Радаев В.В., Шкаратан О.И. Власть и собственность // Социологические исследования. 1991, № И.
118. Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. М.: АН СССР, 1957.
119. Рубинштейн С.Л. Основы общей психологии. М.: Учпедгиз, 1946.
120. Рубинштейн С.Л. Основы психологии. М., 1935.
121. Рубинштейн С.Л. Проблемы психологии в трудах Карла Маркса// Рубинштейн С.Л. Проблемы общей психологии. М.: Педагогика, 1976.
122. Рубинштейн С.Л. Человек и мир // Рубинштейн С.Л. Проблемы общей психологии. М: Педагогика, 1976.
123. Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности / Под ред. В.А. Ядова. Л.: Наука, 1979.
124. Свенцицкий А.Л. Социальная психология управления. Л., 1986.
125 Седов Л.А. Роль социальная // Философский энциклопедический словарь. М., 1983.
126. Смирнов А.А. Развитие и современное состояние психологической науки в СССР. М.: Педагогика, 1975.
127. Сорокин П.А. Человек, цивилизация, общество. М.: Политиздат, 1992.
128. Социальная идентификация личности: годичный отчет за 1993 г. по разделу подпрограммы "Человек в кризисном обществе" общеинститутской программы "Альтернативы социальных преобразований в российском обществе" / Под ред. В.А. Ядова. М., 1993.
129. Социальная психология: Учебное пособие для студентов педагогических институтов. М., 1987.
130. Социально-психологический портрет инженера. По материалам обследования инженеров ленинградских проектно-конструкторских организаций. М.: Мысль, 1977.
131. Соколов Э.В. Понятие, сущность и основные функции культуры. Л.: ЛГИК им. Крупской, 1989.
132. Социологическая мысль в России. Л.: Наука, 1978.
133. Социология в СССР: В 2 т. / Под ред. Г.В. Осипова. М.: Мысль, 1965. Т. 1.
134. Сталин В.В. Самосознание личности. М.: МГУ, 1983.
135. Струмилин С.Г. Бюджет времени русского рабочего. М.-Пг., 1923.
136. Тарасенко В.И. Социальные потребности личности: формирование, удовлетворение, развитие. Киев, 1982.
137. Тезисы докладов на II съезде общества психологов. Вып. 5. М., 1963.
138. Топоров В.Н. Образ трикстера в енисейской традиции // Традиционные требования и быт народов Сибири. Новосибирск, 1987.
139. Узнадзе Д.Н. Экспериментальные основы психологии установки. Тбилиси, 1961.
140. Уманский Л.И. Психология организаторской деятельности школьников. М., 1980.
141. Ухтомский А.А. Собр. соч. Л.: ЛГУ, 1950. Т. 1.
142. Ушинский К.Д. Собр. соч. М., 1950. Т. 8.
143. Феноменов М.Я. Современная деревня. М.- Л.: Искусство, 1925. Т. 2.
144. Философская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1967. Т. 4.
145. Флоренский о.П. Из богословского наследия // Богословские труды. Сб. XVII Моск. Патриархии. М., 1977.
146. Флоренский о.П. Столп и утверждение истины. М., 1914.
147. Франкфурт Ю.В. Плеханов и методология психологии. М.- Л., 1930.
148. Хвостов В.М. Основы социологии. 2-е изд. М.: Русский книжник, 1923.
149. Цехновицер О.В. Празднества революции. Л.: Прибой, 1931. 149а. Человек и его работа: Социологическое исследование / Под. ред. АТ.Здравомыслова, В.П.Рожина, В.А.Ядова. М.: Мысль, 1967.
150. Челпанов Г.И. О свободе воли // Мир Божий. 1897, № 12.
151. Черноволенко В., Оссовский В., Паниотто В. Престиж профессии и проблемы социально-профессиональной ориентации молодежи. Киев: Наукова думка, 1979.
152. Шакуров Р.Х. Социально-психологические основы управления: руководитель и педагогический коллектив. М., 1980.
153. Шерозия А.Е. Психоанализ и теория неосознаваемой психологической установки: итоги и перспективы // Бессознательное: природа, функции, методы исследования. Тбилиси, 1978.
154. Шпильрейн И.Н. Положение и задачи психотехники на Западе и в РСФСР / / Вестник социалистической академии. М.-Пг., 1923. Кн. 2.
155. Шпильрейн И.Н. Предмет и задачи психотехники // Психотехника и психофизиология труда. 1930, № 6.
Литература
156. Шубкин В.Н. Социологические проблемы выбора профессии // Социальные проблемы труда и производства: Советско-польское сравнительное исследование. Москва - Варшава, 1969.
157 Эльконин Д.Б. Психология игры. М.: Педагогика, 1978.
158 Этнические стереотипы поведения / Под ред. А.К.Бабурина. Л., 1985.
159. Ядов В.А. О диспозиционной регуляции социального поведения личности // Методологические проблемы социальной психологии. М., 1976.
160. Ядов В.А. Социальная идентификация в кризисном обществе // Социологический журнал. 1994, № 1.
161. Ярошевский М.Г. История психологии. 3-е изд., дораб. М.: Мысль, 1985.
162. RobackA. History of American Psychology. 1952.
163. Watson J.B. Psychology from the standpoint of a behaviourist. Philadelphia, 1919.

Глава 19. Социальная психология (Г.Андреева).
§ 1. Вводные замечания
Специфика становления советской социальной психологии обусловлена двумя обстоятельствами: во-первых, статусом этой дисциплины как пограничной между социологией и психологией (что дает основания рассмотреть ее развитие внутри каждой из названных наук) и, во-вторых, порожденной этим статусом возможностью достаточно специфичного решения проблемы о "взаимоотношениях" социальной психологии с марксизмом.
Что касается первого обстоятельства, то оно характерно не только для судьбы социальной психологии в СССР и России, - оно вообще сопровождает ее развитие на мировой арене. Самым главным фактором при этом является тенденция развития социальной психологии одновременно как в русле социологии, так и в русле психологии. Итогом двух возможных вариантов написания истории социальной психологии является, как известно, различное обозначение ее места в системе научного знания: то как части социологии, то как части психологии, то на их пересечении [2, с. 15]. Характерно, что в одной из последних американских работ прямо говорится о наличии "двух социальных психологии" (книга К.Стефан и В.Стефан [80] содержит эту идею в самом названии и не совсем, правда, последовательно проводит ее на протяжении всего текста). В ряде специальных работ проблема двойственного статуса социальной психологии разработана еще более подробно, что позволяет говорить о "саморефлексии маргинальности" этой дисциплины [62а].
Современное положение социальной психологии в России соответствует этой ситуации, хотя в ее истории дело не всегда обстояло таким образом, что и необходимо более подробно выяснить и обосновать. Если в дореволюционной России самостоятельное существование социальной психологии просто не имело места (напомним, что такой ее статус в мире обозначен лишь с 1908 г., когда одновременно появились книги В.Макдуголла "Введение в социальную психологию" [77] в Европе и Э.Росса "Социальная психология" [79] в Америке), и ее проблематика разрабатывалась во всем комплексе общественных наук, то ситуация после октября 1917 г. радикально изменилась. На протяжении длительного времени социальная психология в СССР развивалась в русле психологической традиции, что, по-видимому, было связано с относительно большей ее независимостью от марксистской идеологии и тем самым - большей "защищенностью" от идеологической критики. Последнее сделает понятным тот акцент, который присутствует в изложении истории социальной психологии в нашей стране: до недавнего времени это преимущественно ее история в русле психологической науки, а отсюда и более тщательная проработка вопроса о ее границах с общей психологией, об адаптации общеметодологических принципов не столько социологического, сколько общепсихологического знания. В последние годы в связи с радикальными преобразованиями в российском обществе эта ситуация существенно изменилась, что должно быть исследовано особо.

§ 2. Дореволюционный период

В связи с "молодостью" социальной психологии как самостоятельной дисциплины практически не приходится говорить о ее собственной истории в дореволюционной России. Вместе с тем проблематика, позже вошедшая в предмет социальной психологии, разрабатывалась в том числе и в некоторых конкретных разделах социологии, а также при выработке самых общих представлений о предмете социологии, круге ее проблем, понятийном аппарате. Спецификой российской истории социальной психологии является, по-видимому, то, что многие ее проблемы оказывались вкрапленными в идейные построения общественных движений и принимались на вооружение различными общественными силами. Отчасти именно поэтому возникла традиция своеобразного "ангажирования" социальной психологии идеологией. Как уже отмечалось, позже, в советское время, эта ангажированность и стала представлять собою определенную "опасность" для судьбы науки и послужила одной из причин "увода" социальной психологии из социологии исключительно в рамки общепсихологического знания.
Одно из первых и систематических употреблений термина "коллективная (социальная) психология" предложено в работе М.М.Ковалевского "Социология", представляющей собой курс лекций, прочитанных в Петербурге в Психоневрологическом институте [23]. Выясняя взаимоотношения социологии с другими науками, Ковалевский уделяет специальное внимание ее отношению к психологии и в этой связи достаточно подробно анализирует концепцию Г.Тарда: он именует ее "психологией коллективной, или групповой" [23, с. 15], хотя замечает при этом, что сам Тард предпочитает термин "социальная, или коллективная психология" [23, с 26] Полемизируя с Тардом по поводу ряда отдельных положений его концепции, Ковалевский согласен с ним в общем определении предмета этой дисциплины и ее несомненной важности: "...единственное средство познать... психологию масс - это изучить всю совокупность их верований, убеждений, нравов, обычаев и привычек" [23, с. 26]. Употребляя современное понятие, Ковалевский говорит там же и о "методах" этой дисциплины: анализ народных сказок, былин, пословиц, поговорок, юридических формул, писаных и неписаных законов. "Этим-то длинным путем, а не прямым анализом, хотя бы и очень остроумным, чувств и душевных движений посетителей того или иного салона или клуба, и будут положены прочные основания коллективной психологии" [23, с. 27].
В рамках социологической традиции упоминания о социальной психологии или обсуждения ее отдельных проблем имели место в трудах правоведа Л.И.Петражицкого, основателя психологической школы права, с точки зрения которого истинными мотивами, "двигателями человеческого поведения" являются эмоции, а социально-исторические образования есть лишь их проекции - "эмоциональные фантазмы" [46]. Хотя методологическая основа такого подхода представляется уязвимой, сам факт апелляции к психологической реальности общественного процесса заслуживает внимания.
Ряд интересных идей содержался и в работах Л.Войтоловского, П.Сорокина и др. Так, в работе А.Копельмана уже в 1908 г. (см. [30]) была поставлена проблема границ коллективной психологии, которую автор считал новой областью психологии - психологией народного духа, проявлением которого являются деятельность и переживания групп людей и коллективов.
Как уже отмечалось, наряду с обозначением коллективной психологии в ряду академических дисциплин, ее вопросы начинают активно разрабатываться в публицистике в связи с идейной борьбой тех лет. В данном случае необходимо прежде всего упомянуть имя Н.К.Михайловского, работа которого "Герой и толпа", опубликованная в 1896 г. [40], дала толчок длительной дискуссии, которую повели с Михайловским революционные марксисты, и в наиболее острой форме В И.Ленин. Интерес Михайловского к социальной психологии был обусловлен стремлением обосновать взгляды народничества. Именно в этой связи он подчеркивает необходимость выделения этой области в специальную ветвь науки, поскольку ни одна из существующих изучением массовых движений как таковых не занимается. Коллективная, массовая психология, с точки зрения Михайловского, еще только начинает разрабатываться, и "сама история может ждать от нее огромных услуг". Для становления этой области исследования важен анализ механизмов изменения психического состояния и поведения больших социальных групп. Эти и другие рассуждения были использованы автором для утверждения определенной общественной и политической позиции, и, возможно, именно это обстоятельство стимулировало и в дальнейшем стремление к включенности российской социальной психологии в политическую борьбу.
Здесь вновь уместно сделать акцент на дальнейшие повороты в судьбе социальной психологии в России. Включенность дисциплины в актуальную идейную (а порой и политическую) борьбу после победы революции вновь могла грозить "проблемами" с точки зрения "безопасности" развития науки. Не здесь ли кроется и секрет того, что все обозначенные в рассматриваемый период направления исследований (в частности, связанные с психологией больших социальных групп) в дальнейшем были заботливо исключены?
Хотя нельзя полностью отрицать связи нарождающейся социальной психологии с общественно-политическими течениями современности и внутри "психологической традиции" развития дисциплины, все же здесь такая связь просматривается значительно слабее. Самым крупным явлением в рамках этой традиции, несомненно, были работы В.М.Бехтерева. Еще до революции вышло два фундаментальных его труда - "Объективная психология" [8] и "Внушение и его роль в общественной жизни" [6]. Если в первой работе преимущественно обсуждался вопрос о предмете новой области науки ("психическая жизнь не только индивидов, но и "групп лиц", толпы, общества, народов"), то во второй всесторонне анализировался важнейший механизм воздействия - внушение, причем рассмотренное не только на индивидуальном, но и на "коллективном" уровне. И в том, и в другом случае были заложены идеи будущей, всесторонне разработанной концепции "коллективной рефлексологии", сделана наметка экспериментального исследования отношений между личностью и коллективом, влияния общения на общественные процессы, зависимости развития личности от организации различных типов коллективов. Бехтереву же принадлежит заслуга организации первого университетского курса по социологии в Психоневрологическом институте (в отличие от Петербургского университета), где в лекциях по этой дисциплине - также впервые в высшей школе - были поставлены проблемы соотношения социологии и социальной психологии.
В целом же развитие социально-психологических идей в дореволюционной России осуществлялось преимущественно не в недрах психологии как таковой, а напротив, в рамках более широкого спектра общественных дисциплин, будучи включенным в общий социальный контекст. Здесь следует искать корни той трансформации в истории социальной психологии, которая произошла после революции.

§ 3. Послереволюционная ситуация: дискуссия 20-х годов

Вскоре после революции 1917 г. во всей системе общественных наук в России развернулась широкая дискуссия относительно философских предпосылок научного знания. Особенно сложный комплекс проблем, связанных с природой марксистского обществоведения, возник, естественно, в социологии. Может быть, именно поэтому более частный вопрос о специфике социальной психологии здесь практически не обсуждался. В психологии же, напротив, эти проблемы оказались в центре полемики. Основанием послужила более широкая дискуссия о необходимости перестраивания психологической науки на основах марксистско-ленинской философии (см. подробно [11, 12]). Русская психологическая мысль уже до революции сформировала достаточно сильную традицию как материалистической ориентации, представленной трудами И.М.Сеченова, В.М.Бехтерева, Н.НЛанге, А.Ф Лазурского и др., так и идеалистической, выразителем которой был прежде всего Г.И.Челпанов. Впрочем, и в том и в другом случае психология выступала в качестве самостоятельной, сложившейся экспериментальной дисциплины. Чел-панову, в частности, принадлежит заслуга создания в 1912 г. Института психологии при философском факультете Московского университета, который стал крупным научным центром экспериментальных исследований.
Начавшаяся в 20-х гг. дискуссия была направлена против идеалистической ориентации в психологии в пользу новой материалистической науки, основанной на марксистской философии. Особое место в дискуссии занял Г.И.Челпанов. Не возражая прямо против "соединения" марксизма с психологией, Челпанов сделал акцент на необходимости разделения психологии на две части: эмпирическую, выступающую в качестве естественнонаучной дисциплины, и социальную, базирующуюся на социокультурной традиции [75]. Основания для такого разделения действительно существовали, и Челпанов видел их, в частности, в трудах Русского географического общества, где уже давно были обозначены предпосылки для построения "коллективной", или "социальной психологии". Челпанов отмечал также, что в свое время Спенсер выражал сожаление, что незнание русского языка мешало ему использовать материалы русской этнографии для целей социальной психологии [67]. Другая же сторона программы Челпанова о выделении социальной психологии из психологии как таковой заключалась в его критическом подходе к необходимости перевода всей психологии на рельсы марксизма. Именно социальная психология была обозначена как такая "часть" психологии, которая должна базироваться на принципах нового мировоззрения, в то время как "эмпирическая" психология, оставаясь естественнонаучной дисциплиной, вообще не связана с каким-либо философским обоснованием сущности человека, в том числе и с марксистским (см. подробно [75, 76]).
Позиция Челпанова встретила сопротивление со стороны целого ряда психологов, выступающих за полную перестройку всей системы психологического знания. Возражения Челпанову были многообразны (см. [12]).
В наиболее общей форме они были сформулированы В.А.Артемовым и сводились к тому, что нецелесообразно выделение особой социальной психологии, коль скоро вся психология будет опираться на философию марксизма; усвоение идеи социальной детерминации психики означает, что вся психология становится "социальной": "существует единая социальная психология, распадающаяся по предмету своего изучения на социальную психологию индивида и на социальную психологию коллектива" [4, с. 75].
Другой подход был предложен с точки зрения получившей в те годы популярность реактологии, методология которой была развита К.Н.Корниловым [26]. Вопреки Челпанову, также предлагалось сохранение единства психологии, но в данном случае путем распространения на поведение человека в коллективе принципа коллективных реакций. Именно на этом пути виделось Корнилову построение марксистской психологии. Как и в случае с идеями В.А.Артемова, здесь полемика против Челпанова оборачивалась отрицанием необходимости "особой" социальной психологии, поскольку постулировалось единство новой психологической науки, построенной на принципах реактологии, что для Корнилова и было синонимом марксизма в психологии. Ограниченность такого рода аналогии проявилась особенно очевидно при проведении конкретных исследований, когда в качестве критерия объединения индивидов в коллектив рассматривались общие для всех раздражители и общие для всех реакции. Хотя при этом декларировалось важное положение о том, что поведение коллектива не есть простая сумма "поведений" его членов (т.е., по существу, один из принципов социально-психологического знания), его интерпретация Корниловым не оставляла для социальной психологии особого предмета исследования, коль скоро требовала унификации любых объяснений в психологии с позиций реактологии.
В дискуссии была специфичной позиция П.П.Блонского, который одним из первых поставил вопрос о необходимости анализа роли социальной среды при характеристике психики человека: "Традиционная общая психология была наукой о человеке, как индивидууме. Но поведение индивидуума нельзя рассматривать вне его социальной жизни" [9, с. 12]. При этом понимание социальной психологии во многом отождествлялось с признанием социальной обусловленности психики. Отсюда призыв к тому, чтобы психология стала социальной, так как "поведение индивидуума есть функция поведения окружающего его общества" [9, с. 14]. Но в этом призыве не было ничего общего с предложением Челпанова: там акцент на отделение социальной психологии от общей, здесь вновь мотив о том, что вся психология должна стать социальной. Правда, Блонский вместе с тем полагал, что поскольку в прошлом социальная психология влачила "самое жалкое существование", постольку речь должна идти о какой-то иной социальной психологии. Поэтому в дальнейшей эволюции взглядов Блонского проступает новый аспект: он апеллирует к биологическим основам поведения. "Социальность" как связь с другими характерна не только для людей, но и для животных. Поэтому психологию как биологическую науку тем не менее нужно включить в круг социальных дисциплин.
Особое место в дискуссии 20-х гг. занимает В.М.Бехтерев, создавший в своих работах, пожалуй, больше всего предпосылок для последующего развития социальной психологии в качестве самостоятельной науки, хотя путь к этому и в его концепции был отнюдь не прямолинейным. Именно на первые послереволюционные годы приходится дальнейшая разработка Бехтеревым его идей, изложенных в дореволюционной работе "Общественная психология". Теперь его взгляды на социальную психологию включаются в контекст рефлексологии [12]. Предметом рефлексологии Бехтерев полагал человеческую личность, изучаемую строго объективными методами так, что понятие психики при этом практически устранялось и его заменяла "соотносительная деятельность" как форма связи между реакциями организма и внешними раздражителями. Предполагалось, что только такой подход дает последовательно материалистическое объяснение поведения человека и, следовательно, соответствует фундаментальным принципам марксизма. Распространив подход рефлексологии на понимание социально-психологических явлений, В.М.Бехтерев пришел к построению "коллективной рефлексологии". Он считал, что ее предметом является поведение коллективов, личности в коллективе, условия возникновения социальных объединений, особенности их деятельности, взаимоотношения их членов. Такое понимание представлялось преодолением субъективистской социальной психологии, поскольку все проблемы коллективов толковались как соотношение внешних влияний с двигательными и мимико-соматическими реакциями их членов. Социально-психологический подход должен был быть обеспечен соединением принципов рефлексологии (механизмы объединения людей в коллективы) и социологии (особенности коллективов и их отношения с обществом). Предмет коллективной рефлексологии определяется так: "...изучение возникновения, развития и деятельности собраний и сборищ,., проявляющих свою соборную соотносительную деятельность как целое, благодаря взаимному общению друг с другом входящих в них индивидов" [7, с. 46]. Хотя, по существу, это было определение предмета социальной психологии, сам Бехтерев настаивал на термине ".коллективная рефлексология", "вместо обычно употребляемого термина общественной или социальной, иначе коллективной психологии" [7, с. 23].
В предложенной концепции содержалась весьма полезная, хотя и не проведенная последовательно, идея, утверждающая, что коллектив есть нечто целое, в котором возникают новые качества и свойства, возможные лишь при взаимодействии людей. Вопреки замыслу, эти особые качества и свойства в дальнейшем рассматривались как развивающиеся по тем же законам, что и качества индивидов. Соединение же социального и биологического в самом индивиде трактовалось достаточно механистически: хотя личность и объявлялась продуктом общества, в основу ее развития были положены биологические особенности, и прежде всего социальные инстинкты; при анализе социальных связей личности для их объяснения привлекались законы неорганического мира (тяготения, сохранения энергии и пр.). В то же время сама идея биологической редукции подвергалась критике. Тем не менее заслуга Бехтерева для последующего развития социальной психологии была огромна. В русле же дискуссии 20-х гг. его позиция противостояла позиции Челпанова, в том числе и по вопросу о необходимости самостоятельного существования социальной психологии.
Участие в дискуссии приняли и представители других общественных дисциплин. Здесь прежде всего следует назвать М.А.Рейснера, занимавшегося вопросами государства и права. Следуя призыву видного историка марксизма В.В.Адоратского обосновать социальной психологией исторический материализм, М А Рейснер принимает вызов построить марксистскую социальную психологию Способом ее построения является прямое соотнесение с историческим материализмом физиологического учения И.П.Павлова [56], при котором социальная психология должна стать наукой о социальных раздражителях разного типа и вида, а также об их соотношениях с действиями человека. Привнося в дискуссию багаж общих идей марксистского обществоведения, Рейснер оперирует соответствующими терминами и понятиями: "производство", "надстройка", "идеология" и проч. С этой точки зрения в рамках дискуссии Рейснер не включался непосредственно в полемику с Г.И.Челпановым.
Свой вклад в развитие социальной психологии со стороны "смежных" дисциплин внес и журналист Л.Войтоловский [14]. С его точки зрения, предметом коллективной психологии является психология масс. Он прослеживает ряд психологических механизмов, которые реализуются в толпе и обеспечивают особый тип эмоционального напряжения, возникающего между участниками массового действия. Войтоловский предлагает использовать в качестве метода исследования этих явлений сбор отчетов непосредственных участников, а также наблюдения свидетелей. Публицистический пафос работ Войтоловского проявляется в призывах анализировать психологию масс в тесной связи с общественными движениями политических партий.
Приведенные примеры свидетельствуют о том, что дискуссия о необходимости становления социальной психологии велась также и в рамках различных разделов обществоведения, причем в достаточно автономном виде, т.е. не соприкасаясь вплотную с дискуссией внутри психологии.
В целом же итоги дискуссии оказались для социальной психологии достаточно драматичными. Несмотря на субъективное желание построить марксистскую социальную психологию, такая задача в 20-е гг. выполнена не была, хотя поиск некоторого позитивного решения вопроса о судьбе социальной психологии все же предпринимался. Он, однако, был обречен на неуспех, что в значительной мере было обусловлено принципиальными различиями в понимании предмета социальной психологии. С одной стороны, она отождествлялась с учением о социальной детерминации психических процессов; с другой - предполагалось исследование особого класса явлений, порожденных совместной деятельностью людей, прежде всего явлений, связанных с коллективом. Те, кто принимал первую трактовку (и только ее), справедливо утверждали, что результатом перестройки всей психологии на марксистской, материалистической основе должно быть превращение всей психологии в социальную. Тогда никакая особая социальная психология не требуется. Это решение хорошо согласовывалось и с критикой позиции Г И.Челпанова. Те же, кто видел вторую задачу социальной психологии - исследование поведения личности в коллективе и поведения самих коллективов, - не смогли предложить адекватное решение проблем.
Итогом этой борьбы явилось утверждение права гражданства лишь первой из обозначенных трактовок предмета социальной психологии. Поскольку в этом понимании никакого самостоятельного статуса для социальной психологии не предполагалось, попытки построения ее как особой дисциплины прекратились на довольно длительный срок. Социология же, как известно, в эти годы вообще оказалась под ударом, поэтому вопрос о существовании социальной психологии в ее рамках практически "угас". Даже в относительно более "безопасной" (в смысле идеологического диктата) области знания, каковой была психология, дискуссия приобрела политическую окраску, что и способствовало ее свертыванию: под сомнение была поставлена принципиальная возможность существования социальной психологии в социалистическом обществе. Вынесенный приговор на долгие годы отодвинул решение проблем этой науки.

§ 4. "Перерыв" в развитии дисциплины

Говоря о дискуссии 20-х гг., следует иметь в виду и общий фон развития этой дисциплины в мире. Именно после Первой мировой войны социальная психология на Западе (прежде всего, в США) переживает период бурного расцвета и становится экспериментальной дисциплиной. Нарастающая изоляция советской науки от мировой особенно сказывалась в отраслях, связанных с идеологией и политикой. Поэтому практически развитие социальной психологии в мире в этот период было "закрыто" для советских ученых. Неудача дискуссии, вместе с указанным обстоятельством, способствовала полному прекращению обсуждения статуса социальной психологии, и этот период получил впоследствии название "перерыв" [30, с. 36]. Тот факт, что социальная психология продолжала развиваться на Западе в русле немарксистской традиции, привел некоторых психологов к отождествлению ее с "буржуазной" наукой, а само понятие "социальная психология" стало интерпретироваться как синоним реакционной дисциплины, атрибут "буржуазной идеологии". В этом смысле судьба социальной психологии повторяла печальную судьбу других "буржуазных" наук, таких, как генетика или кибернетика. И хотя их шельмование приходится на более поздний период истории советского общества, тенденция везде прослеживается достаточно отчетливо.
Вместе с тем термин "перерыв" в развитии советской социальной психологии может быть употреблен лишь в относительном значении: перерыв действительно имел место, но лишь в "самостоятельном" существовании дисциплины, в то время как отдельные социально-психологические исследования продолжались. Они были в значительной степени продиктованы как внутренней логикой развития знания, так и общественной практикой. Нужно назвать по крайней мере три области науки, где этот процесс имел место.
Прежде всего - философия. Социологическое знание как таковое в то время находилось под запретом, и отдельные проблемы социологии разрабатывались под "крышей" исторического материализма. Это, в свою очередь, означало разработку с определенных методологических позиций и ряда проблем социальной психологии. Здесь характерна апелляция к ряду марксистских работ, в частности Г.В.Плеханова. Плеханов выделял в своей известной "пятичленной формуле" структуры общественного сознания "общественную психологию", что позволяло исследовать некоторые характеристики психологической стороны общественных явлений. Он, в частности, утверждал, что для Маркса проблема истории была также психологической проблемой. Это относится к описаниям психологии классов, анализу структуры массовых побуждений людей, таких, как общественные настроения, иллюзии, заблуждения. Особое внимание уделялось характеристике массового сознания в период больших исторических сдвигов, в частности, тому, как в эти периоды взаимодействуют идеология и обыденное сознание. Постановка подобных проблем была включена в общую ткань социальной теории марксизма и не выступала в качестве положении социальной психологии как особой научной дисциплины Аналогично рассматриваются и другие проблемы, имеющие отношение к социальной психологии взаимоотношения личности и общества, личности и малой группы (микросреды ее формирования), способы общения, механизмы социально-психологическою воздействия И в этих случаях речь шла не о конструировании специальных социально-психологических теорий и не о разработке конкретных методов исследования, но лишь о некоторых общеметодологических подходах к изучению определенной группы явлений в рамках марксистской теории.
Другой отраслью знания, которая помогла сберечь интерес к определенным разделам социальной психологии, была педагогика Здесь в основном были сконцентрированы исследования коллектива, главным образом в трудах А.С. Макаренко, А.С. Залужного и др. [20, 35].
Чисто педагогические проблемы коллектива соотносились с идеями В М Бехтерева, высказанными в "Колтективной рефлексологии", хотя позиция по отношению к ним была различной Принималась идея В.М.Бехтерева о том, что коллектив есть всегда определенная система взаимодействий индивидуальных членов Что же касается природы этого взаимодействия, она трактовалось по-разному У самого Бехтерева взаимодействие определялось как механизм возникновения "коллективных рефлексов" В работах же педагогов больший акцент делался на различных сторонах взаимодействия У А.С.Залужного интерпретация взаимодействия была близка к оригинальному пониманию Бехтерева "Коллективом мы будем называть группу взаимодействующих лиц, совокупно реагирующих на те или иные раздражители" [20, с 79] Вслед за Бехтеревым, Залужный не анализировал содержательные характеристики этой совместной деятельности и ее соотношение с внешними социальными условиями Это дало повод А.С.Макаренко не только вступить в полемику с Залужным, но и заняться обоснованием различных признаков коллектива
Отвергая "взаимодействие и совокупное реагирование" как "что-то даже не социальное", А.С.Макаренко, гораздо более строго придерживаясь марксистской парадигмы, утверждает, что "коллектив есть контактная совокупность, основанная на социалистическом принципе объединения, и возможен только при условии если он объединяет людей на задачах деятельности, явно полезной для общества" [35, с 449]. Если отбросить жесткую идеологическую схему, прямо апеллирующую к определению коллектива Марксом (что в значительной степени "задало" дальнейшую разработку проблемы коллектива в советской социальной психологии), то в конкретном анализе психологических проявлений коллектива у Макаренко можно найти много весьма интересных и полезных подходов. К ним относится, например, характеристика особой природы отношений в коллективе " вопрос об отношении товарища к товарищу - это не вопрос дружбы, не вопрос любви, не вопрос соседства, а это вопрос ответственной зависимости" |36, с 210]. В современной терминологии эта мысль означает не что иное, как признание важнейшей роли совместной деятельности как фактора, образующего коллектив и опосредующего всю систему отношений между его членами. Другой важной идеей является концепция развития коллектива, неизбежность ряда стадии которые он проходит в своем существовании, и описание самих этих стадии или ступеней. Красной нитью в рассуждениях Макаренко проходит мысль о том, что внутренние процессы, происходящие в коллективе, строятся на основе соответствия их более широкой системе социальных отношений, что, по-видимому, может быть рассмотрено как прообраз идеи "социального контекста". Несмотря на ортодоксальность и явно нормативный характер постановки проблемы взаимоотношения коллектива и личности, в ней также просматривается значимый пласт социально-психологического исследования этой области.
Наконец, третьим "пространством" латентного существования социальной психологии в период "перерыва" была, конечно, общая психология и некоторые ее ответвления. Особое место здесь занимают работы Л.С.Выготского62, получившие всемирное признание. Из всего богатства идей культурно-исторической школы в психологии, созданной Выготским, две имеют непосредственное отношение к развитию социальной психологии. С одной стороны, это учение Л.С.Выготского о вьгсших психических функциях, которое реализовало задачу выявления социальной детерминации психики (т.е., выражаясь языком дискуссии 20-х гг., "делало всю психологию социальной").
С другой стороны, в работах Л.С.Выготского и в более непосредственной форме обсуждались вопросы социальной психологии, в частности, ее предмета. Полемизируя с Бехтеревым, Выготский не соглашается с тем, что дело социальной психологии - изучать психику собирательной личности. С его точки зрения, психика отдельного человека тоже социальна, поэтому она и составляет предмет социальной психологии. В то же время коллективная психология изучает личную психологию в условиях коллективного проявления (например, войска, церкви [17, с. 20]. Таким образом, в терминологии Л.С.Выготского "социальной" обозначалась специфически трактуемая общая психология, а ее особая часть, изучающая психологию больших социальных групп, была названа "коллективной психологией". Несмотря на отличие такого понимания, обусловленного предшествующей дискуссией, от современных взглядов на социальную психологию здесь много рационального.
В рамках психологии были и другие, довольно неожиданные "приближения" к социально-психологической проблематике. Достаточно упомянуть два из них. Прежде всего, это разработка проблем психотехники (И.Н.Шпильрейн, С.Г.Геллерштейн, И.Н.Розанов). Ее судьба сама по себе складывалась непросто, в частности, из-за "связей" с педологией (распространенной в то время), но в период относительно благополучного существования психотехника в определенном смысле смыкалась с социально-психологическими исследованиями. Разрабатывая проблемы повышения производительности труда, психологической и физиологической основ трудовой деятельности, психотехники широко использовали тот арсенал методических приемов, который был свойствен и социальной психологии: тестирование, анкетные опросы и т.п. Довольно близко к психотехническим исследованиям стояли и работы Центрального института труда (А.К.Гастев), сделавшие акцент на трактовке труда как творчества, в процессе которого вырабатывается особая "трудовая установка" [12]. Все это подводило к необходимости учета социально-психологических факторов.
Потребность в социально-психологическом знании была настолько сильна, что даже популярный в начале этого периода психоанализ иногда трактовался как своеобразная ветвь социальной психологии [72].
Все это позволяет заключить, что "абсолютного" перерыва в развитии социальной психологии в СССР даже и в годы ее запрета не было. Что касается идеологической критики, то она, увы, была достаточно типичной и для других отраслей знания. Предание социальной психологии анафеме как "буржуазной науки", к счастью, не разрушило тот научный потенциал, который понемногу накапливался в смежных областях. Он ждал своего часа.

§ 5. Второе рождение: дискуссия конца 50-х - начала 60-х годов

В конце 50-х - начале 60-х гг. развернулся второй этап дискуссии о предмете социальной психологии и вообще о ее судьбе в советском обществе. Два обстоятельства способствовали новому обсуждению проблемы.
Во-первых, запросы практики. Решение экономических, социальных и политических проблем требовало более пристального анализа психологической стороны соответствующих процессов. Механизмы конкретного взаимодействия общества и личности должны были быть исследованными не только на социологическом, но и на социально-психологическом уровне. "Запросы" на социально-психологические исследования поступали буквально из всех сфер советской действительности: промышленного производства, коммунистического воспитания, массовой информации и пропаганды, демографической, спортивной и проч.
Во-вторых, произошли изменения и в общей атмосфере духовной жизни общества, что было связано с некоторым смягчением идеологического пресса, начинавшейся "оттепелью" и позволяло обсуждать судьбу социальной психологии (так же, впрочем, как и социологии) уже не в качестве "буржуазной науки", а по существу проблемы.
Характерно, что дискуссия вновь началась в рамках психологии, хотя в ней приняли участие и социологи. Опять сыграл роль такой фактор, как большая защищенность психологии от идеологического давления по сравнению с социологией. Да и сама социологическая наука переживала свое второе, официальное рождение, в то время как психология достаточно прочно стояла на ногах, располагая солидными теоретическими работами и разветвленной экспериментальной практикой. Немаловажным обстоятельством явилось и то, что контакты с зарубежной наукой получили в психологии значительно большее развитие, что обусловило большее знакомство ученых с ситуацией именно в области "психологической социальной психологии" на Западе.
Дискуссия началась в 1959 г. статьей А.Г.Ковалева, опубликованной в журнале "Вестник ЛГУ" [21], после чего была продолжена на II Всесоюзном съезде психологов в 1963 г. Почти одновременно дискуссия шла и на страницах журнала "Вопросы философии". Основная полемика касалась не только кардинального вопроса "быть или не быть" социальной психологии, но и более конкретных - о предмете социальной психологии и ее "границах" с психологией и социологией. Несмотря на обилие точек зрения, все они могут быть сгруппированы в несколько основных подходов. Впрочем, общим для всех было абсолютное "амнистирование" социальной психологии, т.е. признание ее права на существование и в условиях социалистического общества. Отдельные рецидивы опасений, пришедшие из первой дискуссии 20-х гг., проявлялись лишь в том, что некоторые авторы стыдливо заменяли термин "социальная" психология на термин "общественная", что, вероятно, рассматривалось как характеристика ее благонадежности. Так, именно под этим названием был введен учебный предмет в программу курса в Вечернем университете марксизма-ленинизма и довольно долго продолжал существовать там в таком обозначении.
Что касается конкретных вопросов, то при их обсуждении обозначились, как это имело место и в западной социальной психологии, две ветви: "психологическая социальная психология" и "социологическая социальная психология". Хотя определения эти и не употреблялись, различие подходов проявилось в толковании как самого предмета, так и границ между социальной психологией и родственными дисциплинами. В определении предмета социальной психологии сложились три подхода.
Первый, получивший преимущественное распространение среди социологов, утверждал социальную психологию как науку о "массовидных явлениях психики" [2]. В рамках этого подхода разные исследователи выделяли разные явления, подходящие под определение. Иногда больший акцент делался на изучении психологии классов, других больших социальных общностей, и в этой связи - на отдельные элементы общественной психологии больших социальных групп (традиции, нравы, обычаи) [45]. В других случаях больше внимания уделялось формированию общественного мнения, таким специфическим массовым явлениям, как мода и пр. В рамках этого же подхода согласно говорилось о необходимости изучения коллективов. Специфически были разделены термины "социальная психология" и "общественная психология". Плехановский термин "общественная психология" был интерпретирован как определенный уровень общественного сознания, т.е. как обозначение необходимого явления, в то время как термин "социальная психология" был закреплен за названием науки.
Второй подход, представленный преимущественно психологами, видел главным предметом исследования в социальной психологии личность. Оттенки проявлялись здесь в толковании контекста исследования личности - то ли с точки зрения типологий личности, ее особенностей, положения в коллективе, то ли, главным образом, в системе межличностных отношений и общения. Часто в защиту этого подхода приводился довод, что он более "психологичен", что и дает большие основания рассматривать социальную психологию как часть психологии.
Наконец, в ходе дискуссии обозначился и третий, "синтезирующий" подход к проблеме. Социальная психология была рассмотрена здесь как наука, изучающая и массовые психические процессы, и положение личности в группе. В этом случае проблематика социальной психологии представлялась достаточно широкой: практически весь круг вопросов, исследуемых в различных школах социальной психологии, включался в ее предмет (см. подробнее [2, с. 13-14]). По-видимому, такое понимание более всего отвечало реально складывающейся практике исследований, а значит и практическим потребностям общества, поэтому оказалось наиболее укоренившимся [2, с. 7].
Но согласие в понимании круга задач социальной психологии еще не означало согласия в понимании ее соотношения с социологией и психологией. Что касается первой, то, поскольку в социологии шла довольно острая дискуссия относительно предмета, сколь-нибудь однозначного ответа на вопрос о границах найдено не было. Эти границы, впрочем, довольно рыхлы до сих пор как в мировой, так и в отечественной социальной психологии. На протяжении длительного времени несколько проблемных областей просто пересекались: например, социология личности и психология личности, социология малой группы и социальная психология малой группы [26] и т.п. Вместе с тем, если сегодня эта ситуация не кажется драматичной, то в дискуссии 50-60-х гг. ей придавалось порою именно такое значение. Вопрос о границах социальной психологии и общей психологии также не был разрешен полностью, хотя какие-то ориентиры и были выстроены; в частности, предполагалось, что основной водораздел проходит по линии личность - личность в группе, хотя конкретное содержание этой оппозиции толковалось по-разному, в зависимости от приверженности автора к той или иной психологической школе. (В отличие от социологии, про которую в ее марксистском варианте вообще не принято было говорить как про науку, обладающую "школами", в психологии проблема решалась более спокойно и принималось, например, деление на "московскую" и "ленинградскую" школы). Так, в "ленинградской школе", более всего представленной Б.Г.Ананьевым, личность трактовалась как совокупность целого ряда факторов, включающих разные уровни - от биологических до социальных. Позже эта позиция была представлена в схеме К.К.Платонова, где уровни были описаны достаточно подробно и названы "подструктурами личности": биологически обусловленная подструктура, психологическая подструктура, подструктура социального опыта, подструктура направленности личности [60]. В "московской школе", прежде всего в концепции А.Н.Леонтьева, предлагался совершенно иной подход: личностью именовалось лишь социальное качество, приобретенное человеком, порожденное его деятельностью [33]. Естественно, при таких различиях проблема личности в социальной психологии неизбежно получала различную трактовку.
Несмотря на недосказанность во многих вопросах, дискуссия на втором ее этапе имела огромное значение для дальнейшего существования и развития социальной психологии. В целом она означала конституирование социальной психологии как относительно самостоятельной дисциплины, на первых порах утвердившейся в качестве таковой в составе психологической науки. Такое решение имело два следствия: оно определяло специфику институционализации советской социальной психологии и специфику решения ее методологических проблем. Первое следствие дало знать о себе по тому, где и как были созданы первые научные и учебные "единицы" этой дисциплины. Социальная психология отныне заняла прочное место в структуре научных конгрессов по психологии (начиная с 1963 г.). В 1962 г. в Ленинградском университете образуется первая в стране лаборатория социальной психологии, а в 1968 г. кафедру с таким названием возглавил Е.С.Кузьмин (в МГУ такая кафедра была создана позже, в 1972 г., под руководством Г.МАндреевой). Обе кафедры возникают на факультетах психологии по той простой причине, что социологических факультетов тогда просто не было. В то же время создаются многочисленные социально-психологические лаборатории и центры, также тяготеющие к психологическим учреждениям, или непосредственно "в практике", например, на промышленных предприятиях. В 1972 г. создается сектор социальной психологии в Институте психологии Академии наук СССР. Таким образом, по целой совокупности причин социальная психология институционализируется как психологическая дисциплина. (Более далеким отзвуком этой ситуации явилось и то, что в перечне профессий, по которым присваивались ученые степени кандидата и доктора наук ВАК СССР, социальная психология оставалась в рубрике "психологические специальности", и лишь много позже она была уравнена в правах - в 1987 г. в социологии появилась специальность "социальная психология").
Второе следствие касалось решения методологических проблем социальной психологии. Коль скоро она "проходила" по рубрике психологических дисциплин, ее взаимоотношения с марксизмом строились по иной модели, чем в социологии. Марксистский подход не выступает здесь в качестве прямого идеологического диктата, но заявляет о себе преимущественно как преломленный в общепсихологической теории некоторый философский принцип. Это не освобождало от идеологических "вкраплений" в проблематику социальной психологии. Наиболее ярко они проявлялись в оценке западных школ социальной психологии, хотя и здесь довольно редко в форме прямых политических "обличений", но, скорее, как критика "ложной методологии" (впрочем, пропорции того и другого варьировали у разных авторов). Апелляции к идеологии присутствовали и в освещении некоторых конкретных проблем, например, коллектива, "психологии социалистического соревнования" и пр. "Идеологический диктат" не насаждался извне или каким-нибудь прямым вмешательством со стороны государственных органов или партии - скорее, он проявлялся как "внутренняя цензура", поскольку основная масса профессионалов была воспитана в традициях марксистской идеологии.
Гораздо важнее опосредованное "влияние" марксизма на социальную психологию через философские основания общей психологии. В данном случае необходимо назвать прежде всего психологическую теорию деятельности, разработанную на основе учения Л.С.Выготского о культурно-исторической детерминации психики. Теория деятельности, развитая в трудах С.Л.Рубинштейна, А.Н.Леонтьева, А.Р.Лурия, была принята большинством представителей психологической науки в СССР, хотя и в различных ее вариантах [2, 12]. Наиболее полно она была интернализована социальной психологией "московской школы", на психологическом факультете МГУ (где деканом был А.Н.Леонтьев) [32, 33]. Кардинальная идея теории, заключающаяся в том, что в ходе деятельности человек не только преобразует мир, но и развивает себя как личность, как субъект деятельности, была воспроизведена в социальной психологии и "адаптирована" в исследованиях группы. Содержание названного принципа раскрывается здесь в понимании деятельности как совместной, а группы - как субъекта, что позволяет изучать ее характеристики в качестве атрибутов субъекта деятельности. Это, в свою очередь, позволяет трактовать отношения совместной деятельности как фактор интеграции группы. Наиболее полное выражение этот принцип получил позже в психологической теории коллектива [53].
Принятие принципа деятельности фундаментальным в значительной степени обусловило весь "образ" социальной психологии как науки. Во-первых, это предполагало акцент не на лабораторные, но на реальные социальные группы, поскольку лишь в них присутствуют действительные социальные связи и отношения; во-вторых, принятый принцип определил логику построения предмета социальной психологии. В программах курса социальной психологии эта логика выглядит следующим образом.
Раздел 1 - введение, где традиционно обозначается предмет социальной психологии, основные вехи ее истории, методологические принципы и конкретные методы исследования.
Раздел 2 - общие характеристики общения и взаимодействия (т.е. коммуникация, интеракция, социальная перцепция), интерпретированные в контексте общественных и межличностных отношений.
Раздел 3 - социальная психология групп: больших (организованных и стихийных, а также массовых движений) и малых (куда включаются вся групповая динамика, а также проблемы развития группы на основе развития в ней совместной деятельности), психология межгрупповых отношений.
Раздел 4 - социальная психология личности, где выделены проблемы социализации, социальной установки, взаимоотношения личности с группой, то есть социальной идентичности и специфики познания личностью социального мира.
Раздел 5 - практические приложения социальной психологии [2].
Описанный подход охватывает практически все традиционные области социальной психологии. Его специфика - лишь в трактовке и последовательности изложения проблем, диктуемых принципом деятельности.
Преломленная таким образом марксистская методология не отгораживала советскую социальную психологию от развития мировой науки, хотя "коренное, качественное отличие" от последней достаточно настойчиво подчеркивалось как символ "марксистского подхода". В действительности некоторые следствия из приложений теории деятельности оказываются весьма близкими современным поискам, особенно европейской социально-психологической мысли с ее акцентом на необходимости учета "социального контекста" [3]. Определенную роль в таком содержательном оформлении социальной психологии сыграла и общекультурная традиция российской мысли, задавшая большую, чем, например, в американской социальной психологии, ориентацию на гуманитарный характер знания или, как минимум, на примирение сциентистских и гуманистических принципов (например, наследие М.М.Бахтина).

§ 6. Современное состояние: области исследований

Итогом второго этапа дискуссии о социальной психологии стало полное признание ее права на существование, и этим начата ее собственная история. 70-80-е гг. - это период весьма бурного развития социальной психологии в СССР. Ее институционализация к этому времени завершена, и основная форма дальнейшего развития - экстенсивное ("вширь") и интенсивное ("вглубь") развертывание двух типов исследований. Последнее относится прежде всего к совершенствованию методического и методологического арсенала науки. И в том, и в другом случае большую роль сыграло расширение сферы международных контактов советских социальных психологов - от участия в международных конгрессах и конференциях, международных организациях (в 1975 г. были избраны членами Европейской ассоциации экспериментальной социальной психологии первые четыре советских ученых: Г.М.Андреева, И.С.Кон, А.Н.Леонтьев и В.А.Ядов) до участия в совместных исследованиях и публикаций в международных журналах.
Обозначаются достаточно четко две сферы социальной психологии и соответственно два типа исследований: фундаментальные и прикладные. Последние получают широкое развитие в таких отраслях общественной жизни, как промышленное производство (с попытками создания здесь социально-психологической службы), деятельность СМИ, школа (с утверждением должности "школьного психолога", выполняющего преимущественно социально-психологическую работу), армия, "служба семьи" и пр. Судьба этой области социальной психологии в дальнейшем значительно изменяется, отчасти в связи с дальнейшей специализацией и отпочкованием так называемой практической социальной психологии (экспертиза, консультирование, тренинг) [13], отчасти в связи с радикальными социальными преобразованиями после 1985 г.
Что же касается "академической" ветви социальной психологии, реализующейся в системе фундаментальных исследований, то здесь получают широкое развитие практически все основные проблемы науки. Оставив позади обсуждение принципиальных проблем существования и статуса социальной психологии, исследователи сосредоточиваются именно на изучении конкретных проблем. Некоторые из исследовательских проектов оказываются в фокусе внимания, так как в них предлагались не только спектр эмпирических работ, но и более или менее разработанные теоретические схемы. В качестве примеров можно привести три области.
Психологическая теория коллектива представлена наиболее полно в работах А.В.Петровского |50, 53]. На фоне широкого спектра исследований малых групп изучение коллектива заняло особое место, чему способствовал ряд обстоятельств. Во-первых, именно здесь оказалось наиболее сильным влияние социальной теории Маркса, ибо в ней обозначена позиция относительно роли коллектива в различных типах обществ. У Маркса коллектив как тип группы возможен лишь в условиях социалистического общества, в то время как при капитализме существуют лишь "суррогаты коллективности". Следовательно, необходимо изучение этой специфической формы объединения людей. Во-вторых, понятие "коллектив" было широко распространено в обыденной речи в советском обществе ("коллектив тружеников такого-то завода, района, учреждения" и т.д.) и начиная с 20-х гг. традиционно исследовалось во всем комплексе общественных наук. Наконец, в-третьих, есть и специфически психологическая традиция его изучения в контексте проблемы развития группы. Психологическая теория коллектива сосредоточена преимущественно в этом, третьем пункте.
Суть концепции А.В.Петровского - доказательство того, что группа лишь при определенных условиях становится коллективом, а именно: когда благодаря развитию совместной деятельности достигает такой стадии, на которой цели группы разделяемы всеми ее членами, так же как и ее ценности. Совместная деятельность, таким образом, выступает не просто как интегратор сплоченности группы, но в значительной степени опосредует собой все групповые процессы, традиционно изучаемые в групповой динамике. Поэтому другое название психологической теории коллектива А. В. Петровского - "теория деятельностного опосредствования межличностных отношений в группе". В многочисленных работах, выполненных в рамках данной концепции, были исследованы отдельные стороны процесса коллективообразования и эмпирически проверялась основная гипотеза [19, 53]. Особое внимание уделялось созданию методики определения уровней развития группы на ее пути к коллективу [41], хотя нельзя сказать, что эта работа получила полное завершение. Несмотря на популярность подхода, особенно в 70-е гг., концепция А.В.Петровского не была принята однозначно, в частности, в данном вопросе сказалось различие "московской" и "ленинградской" школ, поскольку концепция в значительно большей степени опиралась на вариант теории деятельности, предложенной А.Н.Леонтьевым. Тем не менее сама проблема коллектива разрабатывалась весьма активно.
Другой распространенный подход был предложен Л.И.Уманским. В противовес "стратаметрической концепции" (так первоначально именовалась А. В.Петровским "теория деятельностного опосредствования межличностных отношений в группе") этот подход иногда именуют "параметрической концепцией", поскольку в его основу положена идея о четырех основных параметрах группы, по степени развития каждого из которых можно судить об уровне развития группы в целом. Эти параметры: направленность коллектива, организованность, подготовленность и психологическая коммуникативность [65].
Далее устанавливался континуум реальных групп - от момента их создания до достижения социальной зрелости, где были выделены следующие точки: группа-кооперация, группа-автономия, группа-коллектив. С некоторыми допущениями эти пороговые ступени соответствовали стадиям развития группы в концепции Петровского (диффузная группа, группа среднего уровня развития, группа высокого уровня развития - коллектив). В рамках данного подхода также было выполнено много исследований, и опять же не вполне разработанной оказалась методика определения степени развития группы.
Широкий спектр исследований коллектива существовал и вне двух описанных теоретических схем [59, 61]. Размах такой работы был, несомненно, порожден как социальной потребностью (например, множество прикладных работ было посвящено описанию "психологического климата коллектива"), так и общей идеологической окраской проблемы, которая именно в данном случае проявилась в социальной психологии особенно ярко и с исчезновением которой, вместе с началом радикальных социальных преобразований, проблема коллектива практически перестала существовать в предметном поле российской социальной психологии. Как и во многих других случаях, такой разительный "отказ" от столь же разительного "признания" вряд ли оправдан. Сама по себе идея развития группы, безусловно, весьма продуктивна. Не случайно сегодня и в других социально-психологических подходах, в том числе и на Западе, к ней обращаются многие исследователи. В весьма специфической форме идея развития группы присутствовала и в психоаналитической концепции В.Бенниса и Г.Шеппарда, где рассматривалось развитие так называемых Т-Групп [3], в многочисленных исследованиях проблемы "коллективизм-индивидуализм". Но, кроме того, и в рамках ортодоксальной социально-психологической проблематики вопрос изучается в работах Р.Морленда, Дж.Ливайна и М.Чемерса [2]. На этом фоне крайне полезным было бы сопоставление полученных ими данных с данными исследователей, работающих в рамках концепции А.В.Петровского.
Другим примером построения некоторой концептуальной схемы для серии эмпирических исследований явилась "диспозиционная концепция регуляции социального поведения", разработанная в рамках "социологической социальной психологии" В.А.Ядовым [37, 57]. Замысел заключался в том, чтобы преодолеть трудности, которые возникли в традиционной социальной психологии при исследовании социальных установок в связи с утратой целостного представления о социальной установке, особенно при интерпретации парадокса Лапьера. Для преодоления этих трудностей была использована схема возникновения установки, предложенная в советской психологии Д.Н.Узнадзе (появление установки при "встрече" потребности с ситуацией ее удовлетворения). Была высказана мысль о том, что по аналогичной схеме складываются не только социальные установки (аттитюды), но и другие диспозиции, в том числе базовые социальные установки и ценностные ориентации личности, в результате чего можно построить иерархическую пирамиду диспозиций и соответствующих им "единиц" поведения (поведенческий акт - поступок - серия поступков - деятельность). Социальная установка, таким образом, была интерпретирована лишь как одна из ступеней диспозиционной иерархии, что позволило переформулировать проблему соответствия аттитюда и реального поведения в проблему соответствия определенного уровня диспозиции определенному же уровню проявления поведения. Длительное экспериментальное исследование диспозиций в реальной группе [57] в целом подтвердило гипотезу (за некоторыми исключениями) и позволило более корректно интерпретировать многие из проблем, поставленных в традиционных исследованиях социальных установок. К сожалению, заметных новых работ по этой проблеме также нет, и, возможно, здесь вообще проявляется та закономерность в развитии социальной психологии во всем мире, что те или иные проблемы удерживаются на положении "фаворитов" лишь в ограниченных отрезках времени. Вместе с тем схема, предложенная Ядовым, актуальна и для той разработки проблемы аттитюда, которая сегодня имеет продолжение в западных исследованиях. Так, в работах Фишбайна и Айзена предлагается более дробная структура как самого аттитюда (вместо трех традиционно обозначаемых компонентов), так и поведения. Сопоставление аттитюда и поведения осуществляется при этом поэлементарно, т.е. соответствующий элемент аттитюда сопоставляется с определенным же элементом поведения. Такой анализ, как и в схеме Ядова, позволяет дать более тонкую интерпретацию "парадокса" Лапьера. К сожалению, и здесь сравнительных результатов отечественных и западных данных не получено, а сами такие исследования не проводятся.
Наконец, заметной областью исследований оказалось изучение общения. Хотя сама проблематика, как и в только что описанном случае, является традиционной, подход, предложенный в советской социальной психологии, достаточно специфичен, в частности, в понимании соотношения общения и деятельности. Новым было введение самого термина "общение", что не имеет точного эквивалента в европейских языках, и потому общение трактуется как единство трех процессов: коммуникации, интеракции и социальной перцепции. Относительно каждого из этих компонентов исследуется его связь с совместной деятельностью. Признание этой связи - общее место практически для всех исследователей, хотя способы связи общения и деятельности трактуются по-разному [2, с. 68].
Наибольшее развитие получили исследования, посвященные характеристике третьей стороны общения - перцептивной. Начатые на кафедре социальной психологии ЛГУ А.А.Бодалёвым [10], исследования эти впоследствии проводились практически во всех социально-психологических центрах и в самых разнообразных разрезах (например, выделение сильного блока невербальных средств, изучаемых ВАЛабунской в Ростове-на-Дону [31]). На кафедре социальной психологии МГУ была предложена схема исследования социально-перцептивных процессов с точки зрения деятельностного подхода [36, 45]. В этом ключе выявлялись специфические особенности восприятия другого человека в реальной социальной группе в процессе ее развития. Особенный акцент был сделан на изучении в том же контексте атрибутивных процессов, аттракции [18] и т.д. Так, было показано, что по мере развития кооперативных связей в совместной групповой деятельности происходят существенные изменения как в содержании межличностного восприятия членов группы, так и в расставляемых в нем акцентах [36]. В условиях совместной деятельности было продолжено и традиционное изучение атрибутивных процессов в ситуации успеха и неудачи [43]. Так же, как и в других случаях, разработка этого направления осуществлялась в различных теоретических традициях, хотя попытки систематизации исследований преимущественно характерны для последователей деятельностного подхода. Названные примеры не исчерпывают всего многообразия социально-психологических исследований, развернувшихся после окончательного становления этой дисциплины. Перечислить подробно все сферы практически нет возможности, так же как и назвать все публикации. Можно лишь с уверенностью сказать, что мера представленности основных проблем вполне сопоставима с объемом их исследования в других странах.
Естественно, что отчетливо обозначились магистральные направления: психология общения (О.В.Соловьева, Ю.С.Крижанская, В.П.Третьяков), психология малых групп (В.Б.Ольшанский, Я.Л.Коломинский, РЛ.Кричевский, Ю.П.Волков), психология межгрупповых отношений (В.С.Агеев), психология конфликта (А.И.Донцов, Ю.М.Бородкин, Н.В.Гришин), этнопсихология (Т.Г.Стефаненко), социализация (Н.В.Андреенкова, Е.М.Дубовская, Е.П.Белинская), социально-психологические проблемы личности (К.А.Абульханова-Славская, В.А.Петровский), впервые систематически изучается психология социального познания (Г.М.Андреева) и пр. Столь же широкое распространение получили прикладные исследования почти во всех сферах общественной жизни: управления (А.Л.Свенцицкий, А.Л.Журавлев), средств массовой информации (А.А.Леонтьев, Н.Н.Богомолова, Ю. А.Шерковин), науки (М.Г.Ярошевский - автор концепции "программно-ролевого подхода", М.А.Ива-нов, А.В.Юревич), организации и бизнеса (Ю.М.Жуков, Т.Ю.Базаров, Е.Н.Емельянов), политики (Л.Я.Гозман, Е.Б.Шестопал, Г.Г.Дилигенский).
В последние годы заявило о себе особое направление - практическая социальная психология, которая частично по-прежнему сосредоточена в высших учебных заведениях и научно-исследовательских институтах, но в значительной мере реализует себя в специальных организациях типа консультационных центров, рекламных бюро и т.п. В области практической социальной психологии выполнен ряд обобщающих трудов методологического характера. Так, получившей широкое распространение практике социально-психологического тренинга предшествовали работы Л.А.Петровской [47, 48], Ю.Н.Емельянова [19а]. Опыт многочисленных исследований изложен в коллективной монографии "Введение в практическую социальную психологию" [13]. Психологи-практики объединены в несколько обществ и ассоциаций, среди которых можно назвать Ассоциацию практической психологии, Ассоциацию психотерапии (где заметное звено - групповая психотерапия) и др. Предметом дискуссии остается вопрос о взаимоотношениях академической социальной психологии и различных видов ее практического воплощения. К сожалению, специальных учреждений для подготовки кадров в этой области не существует, и университетские курсы вынуждены выполнять не свойственные им функции.
Что же касается социально-психологического образования в целом, статус его сейчас достаточно прочен. Ранее всего такое образование было сосредоточено на психологических факультетах и отделениях университетов, где в ряде случаев были созданы специальные кафедры социальной психологии (кроме Москвы и Санкт-Петербурга - в Ярославле, Ростове-на-Дону, а также в университетах Киева и Тбилиси). На возникших позже социологических факультетах специальных кафедр нет, но курсы социальной психологии читаются повсюду. Более того, такие курсы с недавних пор введены и во всех педагогических университетах и институтах, а также и в некоторых высших технических учебных заведениях. Эпизодически курсы социальной психологии читаются на ряде "смежных" факультетов в университетах: юридическом, экономическом, журналистики и др. Как уже отмечалось, специальность "социальная психология" присутствует в перечне специальностей государственной аттестационной системы.

§ 7. Уроки и перспективы

С таким багажом советская социальная психология пришла к моменту начала радикальных социальных преобразований, получивших импульс вместе с "перестройкой": подобно тому, как в истории этой науки на Западе общественные потрясения 1968 г. дали основания для ее глубокой рефлексии, социальные изменения в СССР не могли не заставить советскую социальную психологию также переосмыслить и путь своего развития, и свои реальные возможности, причины успехов и слабостей. Коренные преобразования в экономической структуре общества, характере политической власти, во взаимоотношениях общества и личности сказались на изменениях в самом предмете исследований и должны были быть осмысленными в терминах науки. Еще рано говорить о подлинном осмыслении социальной психологией новой реальности, но кое-какие выводы можно сделать и в этой связи обрисовать некоторые перспективы.
Как отмечалось, накопленный советской социальной психологией опыт, ее теоретические и экспериментальные разработки, несмотря на то, что создавались в марксистской парадигме, не выводили отечественную социальную психологию из русла развития мировой науки. Во всяком случае, одна общая черта, несомненно, присутствует: социальная психология любой школы на любом отрезке ее истории всегда апеллировала к стабильному обществу. Собственно, такая переменная, как "стабильность - нестабильность", практически не фигурировала в исследованиях В этом смысле социальная психология значительно отличается от социологии, где проблема социальных изменений давно включена в общий контекст науки В социальной психологии - во многом за счет того, что эталоны ей на международной арене задавала американская традиция с ее позитивистски-эмпирическим креном - эта проблема явно возникает лишь в последние годы в рамках зарождения европейской "оппозиции" американскому образцу [3, 70, 71]. Так, в работах АТэшфела был остро поставлен вопрос о недопустимости игнорирования в социально-психологических исследованиях социальных изменений, происходящих в обществе. В советской традиции эта идея присутствовала в лучшем случае на уровне деклараций, в исследовательской же практике она оказалась безоружной перед лицом глобальных общественных трансформаций, и одна из причин этого - доминирование не социологической, а психологической версии предмета. Аппарат социально-психологического исследования, его средства не адаптированы к изучению феноменов изменяющегося мира. Поэтому, если социальной психологии приходится существовать в этом мире, ее первая задача - осознать характер происходящих преобразований, построить собственную программу трансформирования сложившихся подходов в связи с новыми объектами исследований, новыми типами отношений в обществе, новой ситуацией.
Радикализм преобразований, осуществляемых в России, настолько глубок, что многие из их проявлений просто не могут быть "схвачены" в рамках разработанных социально-психологических схем: самая существенная черта современного российского общества - нестабильность - исключает его анализ методами и средствами, приспособленными для анализа стабильных ситуаций. Соображение о том, что социальная психология изучает "сквозные" проблемы человеческих взаимоотношений, их общие, универсальные механизмы, не может поправить дело. Хотя идея включения в социально-психологические исследования социального контекста принципиально давно принята наукой (что нашло отражение в работах С Московиси, А.Тэшфела, Р.Харре, К.Гергена и др.), теперь в нашей стране "контекст" этот настолько сложен, что требует специального осмысления. Уже сегодня можно обозначить те процессы, с которыми сталкивается массовое сознание в ситуации нестабильности и которые требуют пристального внимания социальных психологов.
К ним можно отнести глобальную ломку социальных стереотипов, обладавших глубокой спецификой в нашем обществе: исключительная "длительность" их утверждения (практически в течение всего периода существования советского общества), широта их распространенности (внедрение в сознание самых разнообразных социальных групп, хотя и с разной степенью интенсивности), наконец, поддержка их не только силой господствующей идеологии, но и институтами государства.
Изменение системы ценностей - второй блок социально-психологических феноменов, требующих внимания исследователей. Это касается соотношения групповых (прежде всего классовых) и общечеловеческих ценностей. Воздействие идеологических нормативов было настолько велико, что идея приоритета классовых ценностей принималась в массовом сознании как сама собой разумеющаяся, и напротив, общечеловеческие ценности трактовались как проявления "абстрактного гуманизма". Неготовность к их принятию обернулась в новых условиях возникновением вакуума, когда старые ценности оказались отброшенными, а новые - не воспринятыми.
С этим связан и третий блок проблем, сопряженных с кризисом идентичности. Инструмент формирования социальной идентичности - процесс категоризации - в значительной мере модифицируется в нестабильном обществе: категории, фиксирующие в сознании людей устоявшееся, есть порождения стабильного мира. Когда же этот мир разрушается, разрушаются и социальные категории, в частности, те, которые обозначают социальные или этнические группы (как быть сегодня, например, с такой категорией, как "советский человек"?). Последствия этого для многих людей довольно драматичны.
Перечень такого рода проблем может быть продолжен, однако вывод уже напрашивается: социальная психология сталкивается с новой социальной реальностью и должна ее осмыслить. Мало просто обновить проблематику (например, исключить тему "психологические проблемы социалистического соревнования"); недостаточно также просто зафиксировать изменения в психологии больших и малых социальных групп и личностей (в той, например, области, как они строят образ социального мира в условиях его нестабильности), хотя и это надо сделать, причем кое-какие шаги в этом направлении уже делаются, например, в исследованиях ломки стереотипов (см. статьи Г.М.Андреевой и Л.Я.Гозмана в [78]), кризиса идентичности [73а] и др. Вместе с тем необходим поиск принципиально новых подходов к анализу социально-психологических явлений в изменяющемся мире, новой стратегии социально-психологического исследования.
Возможно, они приведут к совершенно новой постановке вопроса об общественных функциях социальной психологии. Хотя в принципе такие функции определены и изучены, их содержание может существенно изменяться, если социальная психология сумеет избавиться от нормативного характера, который был присущ ей в предшествующий период, т.е. в меньшей степени будет считать своей функцией предписание должного и, напротив, в большей степени предоставлять человеку информацию, оставляющую за ним право на самостоятельный выбор решения. Все это делает абсолютно ясной ту истину, что традиционные формы социально-психологического исследования и "вмешательства" в общественную жизнь становятся недостаточными и требуют обогащения. Формирование иного статуса этой дисциплины в обществе - дело будущего.

Литература

1. Агеев В.С. Межгрупповое взаимодействие. Социально-психологические проблемы. М.: МГУ, 1990.
2. Андреева Г.М. Социальная психология. М.: МГУ, 1980; МГУ, 1988; Наука, 1994; Аспект-Пресс, 1966.
2а. Андреева Г.М. Психология социального познания. М.: Аспект-пресс. 1997.
3. Андреева Г.М., Богомолова Н.Н., Петровская Л.А. Современная социальная психология на Западе. Теоретические направления. М.: МГУ, 1978.
4. Артемов В.А. Введение в социальную психологию. М., 1927.
5. Белкин П.Г., Емельянов Е.Н., Иванов М.А. Социальная психология научного коллектива. М.: Наука, 1987.
6. Бехтерев В.М. Внушение и его роль в общественной жизни. СПб., 1908.
7. Бехтерев В.М. Коллективная рефлексология // Бехтерев В М. Избранные работы по социальной психологии / Отв. ред. Е.А.Будилова, Е.И.Степанова. М.: Наука, 1994.
8. Бехтерев В.М. Объективная психология. СПб., 1907-1912. Вып 1-3.
9. Блонский П.П. Очерк научной психологии. М.. 1926.
10 Бодалёв А.А. Восприятие и понимание человека человеком. М/ МГУ, 1982.
11 Будилова К.А. Социально-психологические проблемы в русской науке. М.: Наука, 1983
12 Будилова К.А. Философские проблемы в советской психологии. М.: Наука, 1972.
13. Введение в практическую социальную психологию / Под ред. Ю.М.Жукова, Л.А.Петровской, О.Соловьевой. М., 1994.
14. Войтоловский Л. Очерки коллективной психологии в двух частях. М-Л/ Госиздат, 1925.
15. Волков И.П. О социометрической методике в социально-психологических исследованиях. Л.: ЛГУ, 1970.
16 Выготский Л.С. История развития высших психических функций. Собр. соч. в 6-ти т. М., 1983. Т. 3.
17 Выготский Л.С. Психология искусства. М.: Педагогика, 1987.
18. Гозман Л.Я. Психология эмоциональных отношений. М.: МГУ, 1987.
18а. Дшшченский Г.Г. Социально-политическая психология. М.: Наука, 1994.
19 Донцов А. И. Психология коллектива. М.: МГУ, 1984.
19а. Емельянов Ю.Н. Активное социально-психологическое обучение Л.: ЛГУ, 1985.
20 Залужный А.С. Учение о коллективе. М.-Л., 1930.
20а. Зазыкин В.Г. Психология в рекламе. М., 1992.
21 Ковалев А. Г. О социальной психологии / Вестник ЛГУ. 1959, №11.
22. Ковалев А.Г. Курс лекций по социальной психологии. М.: Высшая школа, 1972.
23 Ковалевский М.М. Социология. СПб., 1910. Т. 1.
24 Коломинский Я.Л. Психология взаимоотношений в малых группах. Минск: БГУ, 1976.
25 Кон И.С. Социология личности. М.: Политиздат, 1967.
26. Корнилов К.Н. Учебник психологии, изложенной с точки зрения диалектического материализма... М.-Л.: Госиздат, 1928. 2ба Крижанская Ю.С., Третьяков В.П. Грамматика общения. Л.: ЛГУ, 1990.
27. Кричевский Р.Л., Рыжак М.М. Психология руководства и лидерства в спортивном коллективе. М.: МГУ, 1985. 28 Кричевский Р.Л., Дубовская Е.М. Психология малой группы М.: МГУ, 1991.
29. Кроник А.А. Межличностное оценивание в малых группах. Киев: Наукова думка, 1982.
30. Кузьмин Е.С. Основы социальной психологии. Л.: ЛГУ, 1967.
31 Лабунская В А. Невербальное поведение. Ростов-на-Дону: РГУ, 1986.
32 Леонтьев А.А. Психология общения. Тарту, 1974.
33 Леонтьев А.И. Деятельность. Сознание Личность. М.: Политиздат, 1975.
34. Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. М.: МГУ, 1972.
35. Макаренко А. С. Коллектив и личность // Макаренко А.С. (О нем). Львов, 1963 Книга 5.
36. Межличностное восприятие в группе / Под ред. Г.М.Андреевой и А.И.Донцова. М.: МГУ, 1981.
37. Методологические проблемы социальной психологии / Под ред. Е.В.Шороховой. М.: Наука, 1975. 38 Методология и методы социальной психологии / Под ред. Е.В.Шороховой. М.: Наука, 1977.
39. Методы социальной психологии / Под ред. Е.С.Кузьмина и В.Е.Семенова Л.: ЛГУ, 1977.
40. Михайловский U.K. Герой и толпа / Поли. собр. соч. СПб, 1906-1914. Т. 1-8. Изд. 4-е.
41. Немов Р. С. Социально-психологический анализ эффективной деятельности коллектива. М.: Педагогика, 1984.
42. Обозов Н.Н. Межличностные отношения. Л.: ЛГУ, 1979.
43. Общение и оптимизация совместной деятельности / Под ред. Г.М.Андреевой и Я.Яноушека. М.: МГУ, 1987.
44. Ольшанский В.Б. Социология для учителей. М., 1994.
45. Парыгин Б.Д. Основы социально-психологической теории. М.: Мысль, 1971.
46. Петражицкий Л. И. Введение в изучение права и нравственности. Эмоциональная психология. СПб., 1908.
47. Петровская Л.А. Компетентность в общении. М.: МГУ, 1989.
48. Петровская Л.А. Теоретические и методические основы социально-психологического тренинга. М.: МГУ, 1982.
49. Петровский А.В. История советской психологии. М., 1967.
50. Петровский А.В. Личность. Деятельность. Коллектив. М.: Политиздат, 1982. 50а. Петровский А.В., Ярошевский М.Г. История и теория психологии. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996. Т. 1. 506. Петровский В.А. Личность в психологии: парадигма субъктности. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.
51. Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. 2-е дополн. и исправл. изд. М.: Наука, 1968.
52. Проблемы общественной психологии / Под ред. В.Н.Колбановского и Б.Ф.Поршнева. М., 1965.
53. Психологическая теория коллектива / Под ред. А.В.Петровского. М.: Педагогика, 1979.
54. Психологические механизмы регуляции социального поведения / Под ред. М.И.Бобневой и Е.В.Шороховой. М.: Наука, 1979.
55. Психологические проблемы социальной регуляции поведения / Под ред. Е.В.Шороховой и М.И.Бобневой. М.: Наука, 1976.
56. Рейснер М.А. Проблемы социальной психологии. Ростов-на-Дону: Буревестник, 1925.
57. Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности / Под ред. В.А.Ядова. Л.: Наука, 1979.
58. Свенцицкий А.Л. Социальная психология управления. Л.: ЛГУ, 1986.
58а. Соловьева О.В. Обратная связь в межличностном общении. М.: МГУ, 1992.
59. Социальная идентификация личности / Под ред. В.А.Ядова. М., 1994.
60. Социальная психология / Под ред. Г.П.Предвечного и Ю.А.Шерковина. М., 1975.
61. Социальная психология / Под ред. Е.С.Кузьмина и В.Е.Семенова. Л., 1985.
62. Социальная психология личности / Под ред. М.И.Бобневой и Е.В.Шороховой. М.: Наука, 1979. 62а. Социальная психология: саморефлексия маргинальности. Хрестоматия. М.: 1995.
63. Теоретические и методологические проблемы социальной психологии / Под ред. Г.М.Андреевой и Н.Н.Богомоловой. М.: МГУ, 1977.
64. Трусов В. П. Социально-психологические исследования когнитивных процессов. Л.: ЛГУ, 1980.
65. Уманский Л.И. Поэтапное развитие группы как коллектива // Коллектив и личность. М., 1975.
66. Человек и его работа / Под ред. А.Г.Здравомыслова, В.А.Ядова, В.П.Рожина. М.: Мысль, 1967.
67. Челпанов Г.И. Психология и марксизм. М , 1924.
68. Челпанов Г И. Социальная психология или "условные рефлексы"? М.. 1926.
69. Челпанов Г.И. Спинозизм и материализм. (Итоги полемики о марксизме в
психологии). М., 1927.
69а. Шестопал Е.Б. Очерки политической психологии. М., 1990
70. Шихирев П.Н. Современная социальная психология в Западной Европе / Отв. ред Е В Шорохова. М.: Наука, 1985.
71. Шихирев П.Н. Современная социальная психология США. М.: Наука, 1979.
72. Эткинд А. Эрос невозможного. История психоанализа в России. СПб.: Медуза, 1993.
73. Ядов В.А. Социологическое исследование: методология, программа, методы. М • Наука, 1987.
73а. Ядов В А Социальная идентичность личности. М., 1994.
74. Яковлев А.М. Преступность и социальная психология. М.: Юридическая литература, 1971.
75. Ярошевский М.Г., Выготский Л.С. В поисках новой психологии. СПб., 1993.
76. Ярошевский М.Г. История психологии. М.: Мысль, 1985.
77. McDougall W. Introduction to social psychology. London: Methuen, 1908.
78. Russen und Deutsche. Alte Feindbilder weichen neuen Hoffnungen. Hrg. H.-E. Richter, Hamburg: Hoffman und Campe, 1990.
79. Ross EA. Social psychology. N.Y.: Macmillan, 1908.
80 Stephan C. W., Stephan W G. Two social psychologies. Belmont, California, 1990.

Раздел пятый. Исследования населения: демографические процессы, семья, быт, досуг и условия жизни
Глава 20. Исследования демографических процессов и детерминации рождаемости (О.Захарова)
§ 1. Вводные замечания
Демография традиционно развивалась в России как статистическая дисциплина, опирающаяся на соответствующие методы исследования (статистические, математические). До начала 60-х гг. XX в. такие термины, как "поведение", "мнение", "потребности", "ценностные ориентации" и т.п., не входили в понятийный аппарат и лексикон профессиональных демографов, кадры которых формировались из числа статистиков, экономистов, географов, социал-гигиенистов, медиков.
В отличие от других социальных наук демография, базировавшаяся на достаточно богатой статистической основе, долгое время не испытывала большой потребности в иных выборочных источниках информации. Если выборочные исследования и проводились, то лишь для решения сугубо практической задачи - уточнения данных текущей регистрации демографических событий, традиционно страдавшей от неполноты и иных организационных и содержательных дефектов. Лишь начиная с 60-х гг. этим обследованиям было придано новое звучание. Они стали источником данных об эволюции норм детности и репродуктивного поведения.
В периодизации истории развития социолого-демографических исследований в России необходимо учесть следующее. Данные о ее демографическом развитии вплоть до конца XIX в. довольно скудны и отрывочны, страдают неполнотой, часто плохо сопоставимы. Только первая Всероссийская перепись 1897 г. предоставила достаточно полную и достоверную информацию о половозрастном и брачно-семейном составе населения Российской Империи, о социально-экономическом статусе и конфессиональной принадлежности ее граждан.
Разработка ее материалов впервые позволила рассчитать таблицы дожития и определить продолжительность жизни населения страны, а также дала мощный импульс развитию методов статистического изучения демографических процессов. Военные, политические и социальные перипетии и катаклизмы первых двух десятилетий XX в. в значительной мере подорвали развитие отечественной демографической статистики, и лишь в 20-е гг. началось ее возрождение. Таким образом, несмотря на огромный вклад ученых дореволюционной эпохи в прогресс российской демографии, говорить о собственно научном исследовании проблем воспроизводства населения (рождаемости и смертности) можно лишь начиная с послереволюционного периода. В то же время история статистического учета населения в дореволюционный период охватывает два столетия и дает достаточно богатый материал для исследований, характеризует развитие Российского государства.
В истории демографических исследований в России можно выделить четыре этапа: первый - с начала XVIII в. до 1917 г., когда налаживался собственно учет населения и делались первые попытки описания закономерностей его развития; второй - 20-30-е гг., когда развитие демографической науки основывалось на традиционных статистико-математических методах; третий - 50-70-е гг. - возрождение демографических исследований и зарождение и развитие отечественной демографической социологии; четвертый - с начала 80-х гг. до нашего времени - характеризуется постепенным угасанием интереса как к теоретическим проблемам демографии, так и к проведению социолого-демографических исследований в различных областях.
Важно подчеркнуть, что не все области демографии развивались равномерно. Так, исследования смертности и здоровья населения носили преимущественно статистико-математический характер; в 20-30-е гг. им уделялось огромное внимание. Позднее, начиная с середины 60-х гг., когда рост продолжительности жизни прекратился и ситуация начала достаточно радикально ухудшаться, исследования были фактически прерваны из-за полного прекращения публикации данных о динамике смертности, ее региональных особенностях, структуре по возрастам и причинам смерти. Работы, посвященные этой проблематике (в том числе и исследования здоровья населения), носили закрытый характер, и можно насчитать крайне ограниченное число публикаций, содержащих либо устаревшие, либо локальные данные, либо данные по зарубежным странам. Исключением всегда оставались труды сотрудников отдела демографии НИИ ЦСУ СССР, поскольку их ведомство обладало монополией на информацию и строго контролировало доступ к ней всех потенциальных конкурентов. Только с конца 80-х гг. альтернативные исследования в этой области оживились, но их статистико-математическая направленность сохранилась.
Крайне мало и работ, посвященных проблеме брачности, которая традиционно рассматривалась в отечественной демографии как фактор рождаемости (дифференциации числа детей у женщин, состоящих и не состоящих в браке). Более фундаментально особенности брачности анализировались в рамках социологии семьи.
В связи с этим преимущественный акцент на исследовании рождаемости и репродуктивного поведения в данном разделе представляется нам оправданным.
И последнее, на чем необходимо остановить внимание. Когда мы говорим об исследованиях демографических проблем в России в определенный период времени (с 1917 г. до 1991 г.), мы обычно подразумеваем некий исследовательский процесс, имевший место в СССР. Это и правильно, и неправильно одновременно. Дело в том, что все более или менее серьезные научные школы по изучению демографических феноменов никогда не существовали за пределами современной территории России. Это не означает, что за пределами России вообще не было центров, занимающихся исследованием проблем населения; такие центры существовали в Минске, Киеве, Риге и в других республиканских столицах бывшего СССР (в основном благодаря ученым-лидерам: в Минске - А.А.Ракову; в Киеве - С.И.Пирожкову, В.П.Пискунову; в Риге - Б.Межгайлису, П.Звидриньшу и т.д.). Одновременно существовало и определенное разделение труда: Москва и С.-Петербург (Ленинград) преимущественно занимались подготовкой кадров и разработкой общесоюзных исследований населенческой проблематики, регионы (республики бывшего СССР), в значительной мере используя оригинальные образцы методик, занимались изучением внутренних демографических проблем.
В результате сложилась странная ситуация: Россия была центром демографических исследований в то время, как сама практически никогда не становилась объектом изучения как самостоятельная демографическая совокупность. До начала 90-х гг. можно найти лишь единичные работы, посвященные демографическому развитию России в целом или внутрироссийской региональной проблематике. При этом речь идет, как правило, о диссертациях, а не об открытых публикациях. Одним из исключений может считаться коллективная монография, выпущенная в 1976 г. под редакцией Л.Л.Рыбаковского [66].

§ 2. Изучение населения в дореволюционный период

В Российской Империи внедрение статистического учета населения началось с указа Петра I (1718 г.) о проведении регулярных Ревизий. Несколько позднее - после указа 1722 г. - началось более или менее регулярное ведение метрических записей о рождениях, браках и смертях по епархиям Русской Православной церкви, а затем и других официально признаваемых конфессий. Велись также различные списки населения отдельных сословий. Со второй половины XIX в. неоднократно проводились местные (преимущественно городские) переписи населения. Таков перечень основных источников информации о населении России за более чем двухвековой период. Различия в подходах к учету населения заставляют разделить эту эпоху на два неравных отрезка: с начала XVIII в. до 60-х гг. XIX в., то есть до государственных реформ Александра II, и с начала 60-х гг. XIX в. до 1917 г.
Первый период характеризуется доминированием Ревизий как основного источника сведений о численности населения Империи. При этом речь идет не о всем населении страны и, конечно же, не о современном понимании такого рода учета. Учету (переписи) подвергались лишь лица, платившие налоги казне и призывавшиеся на воинскую службу. В силу этого женское население в основной своей массе вообще было исключено из Ревизий. Также не учитывалось в них духовенство, дворянство и регулярные армия и флот. Целые конфессиональные объединения (мусульмане, раскольники) не подлежали переписи. Главным же недостатком Ревизий была их чрезмерная продолжительность - от двух до восьми лет (именно столько продолжалась первая ревизия - с 1719 по 1727 гг.). За столь большой срок значительная часть ранее учтенного населения успевала умереть, а само оно пополнялось вновь родившимися. В силу этого данные как о численности населения, так и о его структуре никогда, по сути, не соответствовали реальности.
Данные Ревизий стали источником сведений для первых исследований динамики российского населения для современников - К.И.Арсеньева [3], И.Германа [22], П.Кеппена [41, 42], А.Тройницкого [69] и др., а также для ученых более поздних времен, среди которых особо выделяются В.М.Кабузан [38, 39] и А.Г.Рашин |54]. Почти все авторы справедливо критиковали этот источник информации, однако в то же время сильно преувеличивали его недостатки. В.М.Кабузан, подробно изучивший данные ревизских сказок, доказал необоснованность этой критики: не учитывавшееся в них (в соответствии с инструкцией, а не по недосмотру) население не превышало 3-5% общей его численности [38, с. 136].
Значительно хуже обстояло дело с метрическим (в современной терминологии - текущим) учетом. Записи о родившихся, умерших, о браках велись священниками по приходам, затем делались сводки по епархиям. Из этого учета выпадали родившиеся вне брака (даже если брак и был заключен, но не по православному канону), родившиеся и умершие без крещения, самоубийцы, а вплоть до середины XIX в. - все неправославные подданные Российской Империи. Позднее, когда был налажен учет населения ряда неправославных конфессий (католиков, протестантов), дети, рожденные от межконфессиональных браков, стали учитываться дважды. Практически не велся учет умерших по причинам смерти. Наиболее полно учитывалось население европейской России, по мере же продвижения на восток и юг Империи качество учета ухудшалось. Справедливость требует отметить, что при слабой заселенности азиатской части России в те годы это не могло принципиально изменить общей характеристики ситуации.
С исследовательской точки зрения главный недостаток метрического учета - несовпадение границ епархий и административных границ губерний, областей, уездов России. Именно это, вне зависимости от полноты и достоверности статистических данных, затрудняет расчеты по отдельным территориям страны.
Ситуация начала меняться в пореформенный период. Отмена крепостного права сделала старые формы учета населения окончательно непригодными для управленческих нужд. Реформируя Министерство внутренних дел, Александр II создал в его составе Центральный статистический комитет и ужесточил как общегосударственный, так и ведомственный учет населения (епархиальный, МВД и др.). Была упорядочена статистическая отчетность, а данные метрического учета начали сводиться по отдельным территориям. Одновременно соответствующие решения были приняты и Синодом (новая форма метрических книг, жесткие правила их ведения и занесения сведений и т. д.).
Полицейский учет населения был достаточно точен и полон. При всех дефектах регистрации и общей тенденции к завышению численности населения (двойной счет отходников, недоучет смертей) несовпадение, например, учтенной МВД численности населения Империи на 1 января 1897 г. и данных переписи того же года составило, по оценке В.М.Кабузана, 1,74%; близкая цифра была получена им же за 1917 г. [28, с. 164].
Развитие новой системы шло медленно, к началу XX в. она охватывала лишь около 10 губерний и крупнейшие города России. Это порождало потребность в иных, альтернативных источниках данных о населении страны, вступившей на путь интенсивного индустриального развития и реформ.
С начала 60-х гг. XIX в. широкое распространение получили так называемые местные переписи населения, охватывавшие жителей отдельных городов, реже - сельских поселений, еще реже - целых губерний. Более или менее регулярно переписывалось население Москвы (4 переписи) и С.-Петербурга (8 переписей), некоторых крупнейших городов (Киева, Одессы, Баку, Иркутска, Харькова); что же касается основной массы губернских и уездных центров, то речь может идти об эпизодических явлениях [74, 75].
Всего с 1862 по 1917 гг. было проведено не менее 200 такого рода переписей, в том числе с 1862 по 1897 гг. - 98, однако относительно достоверные сведения имеются о 121 переписи в городах и о 16 - в губерниях (подробнее см. [28, с. 322- 323; 557]).
Следует учитывать, что лишь некоторые из них проводились с соблюдением соответствующих методических процедур, тогда как многие из этих "уездных" переписей, по сути, представляли собой "административно-полицейские народосчисления" - простой подсчет жителей по сведениям, предоставленным домовладельцами (без распределения хотя бы по полу и возрасту). Очевидно, что значительная часть этих переписей проводилась людьми, далекими от проблем статистики населения (напомним: перепись 1890 г. на Сахалине провел А.П.Чехов).
Образцами городских переписей конца XIX в. в методическом отношении могут служить: перепись населения С.-Петербурга 1869 г., проведенная под руководством П.П.Семенова-Тян-Шанского [57], и 1881 и 1890 гг. - под руководством Ю.Э.Янсона [76]; переписью населения Москвы 1882 г. руководил А.А.Чупров. Велико было и внимание к их организации со стороны наиболее образованной части русского общества: так, Л.Н.Толстой участвовал в переписи 1882 г. в Москве в роли простого счетчика. Программы и методические приемы проведения столичных и некоторых других переписей стали основой для подготовки переписи 1897 г.
Принято считать, что в постановке статистического учета населения Россия в конце XIX в. отставала от большинства европейских стран и США примерно на 100 лет. При этом обычно ссылаются на то, что первая в современном смысле этого слова всеобщая перепись населения была проведена в России лишь в 1897 г., тогда как в Швеции, Англии, Норвегии, Франции и ряде других стран такие события произошли еще в 1800-1801 гг., а в США - в 1790 г. При всей фактографической точности эти аргументы не совсем корректны, так как перепись 1897 г. по своему методическому уровню, организации и широте охваченных ею вопросов значительно превзошла опыты подобного рода конца XVIII - начала XIX в. в Америке и Европе. Единственным ее аналогом может считаться лишь перепись населения Бельгии 1846 г., проведенная под руководством выдающегося математика Л.Кетле. Именно он ввел в практику переписные бланки, а также современные категории учета - постоянное и наличное население. Эти же методические приемы широко практиковались и в России при проведении городских переписей.
Программа переписи 1897 г. (подробнее см. [28, с. 557-559]) содержала 14 вопросов, главными среди которых с социально-демографической точки зрения были (помимо пола и возраста): состояние в браке, отношение к главе семьи, место рождения, образование, вероисповедание, место постоянного жительства, родной язык. Их разработка дала информацию о размерах и структуре семей в России, о числе детей, а также позволила определить масштабы и характер дифференциации этих признаков у населения различных конфессий; впервые были получены сведения о пространственной мобильности населения, о процессе формирования населения различных регионов страны и т.д. На основании данных переписи впервые были построены таблицы дожития населения России и рассчитаны показатели продолжительности жизни.
Конечно же, первая российская перепись не была свободна от недостатков. На местах ее проводили часто непрофессионально, ряд вопросов (образование, занятие) имели дефекты в формулировках, что сказалось на качестве собранных данных. Не содержала перепись и вопроса о национальности, в связи с чем этнический состав населения Империи может быть определен довольно приблизительно - только на основании данных о конфессиональной принадлежности.
В то же время первая всероссийская перепись убедительно продемонстрировала богатейшие возможности этого источника социально-демографической информации. Уже в годы Первой мировой войны в России (в 1916 и 1917 гг.) были проведены переписи, ставившие перед собой цель отслеживания социально-демографических и хозяйственных сдвигов в стране. После революции традиция их проведения была продолжена.

§ 3. Советская демографическая наука в 20-30-е годы

Становление отечественной демографии в послереволюционный период (выбор приоритетных исследовательских направлений, определение основных методов изучения) происходило под сильным влиянием ярких представителей российской науки дореволюционной школы. С одной стороны, костяк демографических кадров в 20-30-е гг. составляли такие выдающиеся ученые, как В.В.Паевский, С.А.Новосельский, С.А.Томилин, С.Г.Струмилин и др. Будучи всесторонне образованными людьми, они исповедовали приверженность к неидеологизированным, математическим и статистическим методам изучения проблем населения. С другой стороны, круг приоритетных проблем в этой области в те годы был. по сути, идентичен дореволюционному. Это катастрофически высокая смертность, эпидемии, инфекционные заболевания, требовавшие изучения и разработки экстренных мер со стороны государства. В силу этого до начала Отечественной войны советская демография развивалась при доминировании социал-гигиенических приоритетов изучения закономерностей эволюции смертности и заболеваемости населения и механизма их взаимодействия с различными социально-экономическими факторами (образованием, профессиональной принадлежностью, безработицей, жилищными условиями и т.п.). Одновременно дефекты в учете смертности, особенно материнской и младенческой, стимулировали усилия по усовершенствованию статистико-математических методов анализа данных явлений. Фундаментальный вклад в решение этой задачи был внесен В.В.Паевским и С.А.Новосельским. Прежде всего речь идет о разработке методов расчета таблиц дожития населения СССР в условиях неполноты учета смертности населения, показателей младенческой и детской смертности [51].
В целом исследования смертности и заболеваемости тех лет значительно математизировали демографию. Что же касается социологической тематики, то она ограничивается проведением в 20-30-е гг. ряда выборочных обследований в тех регионах страны, где состояние статистического учета демографических событий было особенно удручающим. Результаты их не публиковались, и судить о них можно лишь по упоминаниям в литературе более поздних лет.
В сравнении с полученными результатами гораздо больший интерес представляет метод проведения этих обследований, получивший название анамнестического. Суть его - в фиксации отдельных событий (рождений, смертей и т.п.) по воспоминаниям респондентов. Общий принцип был сформулирован Г.А.Баткисом [4], но фундаментальная его разработка и главное - математическое его обоснование, в том числе приспособление данных, получаемых при анамнестических опросах, к нуждам когортного анализа демографических процессов, были выполнены В.В.Паевским [52, с. 135-212]. Внесенные им изменения касались хронологической точности фиксации тех или иных событий не только относительно даты проведения опроса, но и возраста респондента и других членов семьи, иных событий (смертей, браков).
Анамнестический метод в том виде, в котором его отстаивал В.В.Паевский, был использован С.Г.Струмилиным при организации первого обследования рождаемости, проведенного ЦСУ СССР (1934 г.) в семьях рабочих, служащих и колхозников, которые вели бюджетные записи. Цель этого исследования формулировалась как изучение динамики рождаемости в условиях переходного от капитализма к социализму периода, ее зависимости от влияния различных социально-экономических факторов. Материалы обследования были разработаны и проанализированы самим С.Г. Струмилиным, однако их публикация стала возможной лишь три десятилетия спустя [63]. По сути дела, эта работа впервые продемонстрировала социальную дифференциацию норм и уровней детности, а также их снижение, что явно не соответствовало доминировавшей в то время доктрине неуклонного роста рождаемости при социализме. Исследование убедительно демонстрировало обратную зависимость уровня рождаемости от уровня доходов, жилищной обеспеченности, социального положения, образовательного ценза респондентов, а также - от занятости женщин в общественном производстве.
Приведем некоторые цифры. Так, число рождений на 1000 лет жизни в браке составило у женщин, занятых на работе, 151, а у незанятых - 183. У пришлых из деревни после 1928 г. (новоселов) число рождений составило 212, у старожилов - 156. Прослежена аналогичная зависимость и от уровня доходов: при среднедушевом доходе до 45 руб. в месяц число рождений составляло 226 на 1000 лет брачной жизни; при доходе от 45 до 75 руб. - 192; при доходе свыше 76 руб. - 141 рождение |63, с. 132-147].
То, что между уровнем жизни и рождаемостью существует обратная зависимость, было отмечено еще К.Марксом [47, с. 651-653, 658], и в западной демографической литературе не подвергалось сомнению со времен Т.Мальтуса и К.Маркса [80, 81]. Однако утверждение того же К.Маркса о том, что в условиях капитализма и социализма законы развития населения должны быть различны [47, с. 646], стало основой для многолетних попыток советских демографов сформулировать так называемый социалистический закон народонаселения и источником споров о форме связи между уровнем благосостояния и рождаемости при социализме. Родоначальником этой дискуссии стал Б.Я.Смулевич, выдвинувший идею о наличии здесь прямой зависимости [61]. Саркастическая полемика между С.Г.Струмилиным и Б.Я.Смулевичем и способствовала "закрытию" работы первого.
Среди работ довоенных лет нельзя не упомянуть предпринятое в 1940 г. Р.И. Сифман крупное анамнестическое обследование сельского населения Закавказья. В его задачи входило изучение динамики рождаемости и крайне высокой в этом регионе младенческой и детской смертности, а также влияния ранних браков на число детей в семье и детскую смертность. Анализ данных этого обследования, помимо характеристик рождаемости и смертности, дал возможность впервые в отечественной демографии применить на практике метод реальных когорт. Прерванное войной, это обследование было завершено лишь в 1947 г., а его результаты появились еще позднее - в конце 50-х и в 60-е гг. [58, 59].
Завершая характеристику довоенного периода развития отечественной демографии, необходимо остановиться еще на двух моментах. Первый касается развития статистики населения, которое ярко проявилось в переписях тех лет. Значение их в нашей стране вообще трудно переоценить, особенно в отсутствие других столь же подробных источников собственно социально-демографической информации. Сразу же после революции (2 июня 1918 г.) прошла перепись населения Петрограда, в которой впервые предусматривалось детальное изучение семьи (структуры, числа детей, занятий членов семьи и т. д.). В 1920 г. была организована первая перепись населения РСФСР, программа которой в значительной мере повторяла программу 1897 г. В то же время детальность разработки вопросов, связанных с профессией и занятием, позволяет считать перепись 1920 г. не только демографической, но и профессиональной. По сходной программе в 1923 г. была проведена городская перепись населения РСФСР.
После образования СССР было проведено еще три переписи: в 1926, 1937 и 1939 гг. Две последних трудно рассматривать как серьезный шаг в развитии статистики населения; они заслуживают упоминания в первую очередь как заметные политические события тех лет. Перепись 1937 г. была объявлена "вредительской", поскольку не подтвердила ожидавшегося стремительного роста населения страны в условиях строительства социализма. Участие в ее подготовке, проведении и в разработке ее результатов дорого обошлось многим выдающимся специалистам в области статистики населения и демографии, среди которых О.Квиткин, М.Курман и др. Предпринятая вслед за ней в 1939 г. новая перепись в основном преследовала цель опровергнуть любой ценой итоги предыдущей переписи. К сожалению, в годы войны большая часть материалов и той, и другой была утрачена. В силу этого сегодня уже трудно оценивать правомерность тех или иных суждений о качестве полученной информации, методических просчетах (если таковые и были) и т.д.
В отличие от них перепись 1926 г. была, без сомнения, крупным научным событием, что связано не столько с собственно ее программой (она была короче, чем в 1920 г.), сколько с большей ориентированностью на исследование демографических проблем (в первую очередь семьи, числа детей в ней, продолжительности брака), а также с тем, что ее данные практически полностью разработаны и опубликованы (за 1928-1933 гг. было издано 56 томов).
Второй момент, который стоит упомянуть, это создание в Ленинграде и Киеве двух демографических институтов, активно занимавшихся исследованиями демографических процессов, методов демографического анализа, совершенствованием статистики населения, а также Московского экономико-статистического института, в рамках которого впервые был создан факультет статистики населения и кафедра демографии под руководством выдающегося экономиста и демографа А.Я.Боярского. Ему принадлежат первые учебники по статистике населения и демографии [12, 14], неоднократно переиздававшиеся и в послевоенные годы и заложившие основу преподавания демографии в вузах страны.
Вторая половина 30-х гг. стала трагической страницей в истории отечественной демографии. В 1934 г. был закрыт Демографический институт АН СССР (ДИН), что стало причиной смерти одного из его ведущих ученых - В.В.Паевского. Труды сотрудников Д И На, ныне составляющие гордость российской науки, были подвергнуты идеологической ревизии и критике за бесперспективность и формализм [60, с. 32]. Многие из них увидели светлишь через десятилетия после смерти авторов.
Единственным научным учреждением, занимавшимся исследованиями в этой области, стал Демографический институт при АН Украины. Однако в отличие от ДИНа, рассматривавшего крупные теоретико-методологические и методические задачи, киевский институт, по справедливому замечанию А.Н.Типольт, решал "конкретные проблемы украинской демографии" [67, с. 97], что, возможно, и послужило причиной его долголетия (1919-1938 гг.).

§ 4. Теоретические подходы к изучению детерминации
рождаемости в 50-80-е годы

После войны, особенно во второй половине 50-х гг., началось возрождение демографической науки и статистики населения в нашей стране. В 1959 г прошла очередная перепись населения. К ней был приурочен пересмотр многих форм текущей статистической отчетности о рождаемости, смертности, браках и разводах. Впервые после войны за 1958-1959 гг. были рассчитаны таблицы смертности для населения СССР и союзных республик.
Состояние же научных исследований в области населения в этот период наиболее адекватно охарактеризовал в открытом письме в журнал "Коммунист" Б Я Смулевич: "В области демографии нет социологических трудов, почти не осталось научных работников. Демография ныне рассматривается часто лишь как отрасль статистики" [44, с. 82]. Дискуссия о положении демографической науки, порожденная письмом человека, сыгравшего весьма пагубную роль в судьбе российской демографии и выдающихся российских демографов, имела ряд положительных последствий. Во-первых, она в какой-то мере способствовала созданию научных центров в этой области. Так, в 1963 г. в Научно-исследовательском институте ЦСУ СССР, директором которого в это время стал А.Я Боярский, был создан сектор демографии и трудовых ресурсов, позднее, в 1965 г., преобразованный в отдел демографии. В 1968 г. на базе экономического факультета МГУ им. М.В.Ломоносова был создан Центр по изучению проблем народонаселения.
Во-вторых, дискуссия дала мощный импульс проведению новых и переосмыслению ранее выполненных исследований. Так, в 1960 г. под руководством А.М.Востриковой ЦСУ СССР провело обследование рождаемости, фактически повторившее методику обследования С.Г.Струмилина 1934 г. [21]. В том же году по сходной программе Н.А.Таубер провела исследование брачной рождаемости в г. Жуковском Московской области [65]. Данные обоих исследований были использованы С Г Струмилиным при доработке и подготовке к изданию статьи, написанной в 1936 г. [63] Была восстановлена связь с работами и традициями "золотого века" российской демографии, а вместе с тем возобновлена дискуссия о социалистическом законе народонаселения.
Дело в том, что названные исследования факторов рождаемости и ее дифференциации и более поздние крупные обследования, проведенные отделом демографии НИИ ЦСУ СССР в 60-е и в 70-е гг., а также менее масштабные проекты давали достаточно противоречивую информацию о связи отдельных показателей уровня жизни с числом детей в семье. Так, обследование ЦСУ СССР 1969 г. показало, что в семьях с самыми низкими доходами среднее идеальное и среднее ожидаемое число детей составляли соответственно 4,10 и 4,23 ребенка, а в семьях с самыми высокими доходами - 2,57 и 1,87 ребенка. Аналогичная связь была зарегистрирована между уровнем образования матери и намерениями в отношении числа детей: у женщин с высшим образованием идеальное и ожидаемое число детей составили 2,67 и 1,99 ребенка, с начальным - 3,25 и 3,10 ребенка [5, с. 146].
По данным другого исследования ЦСУ СССР, проведенного в Москве в 1966 г., самые высокие значения идеального и ожидаемого числа детей были зафиксированы у брачных пар с самыми высокими уровнями совокупного дохода [7, с. 31].
Значительный вклад в развитие этой дискуссии внесло знакомство с результатами научных исследований рождаемости в других странах и с объяснениями ее детерминации западными авторами. Справедливость требует отметить, что в целом логика развития теорий детерминации рождаемости и ее исследований в нашей стране и за рубежом совпадают. В начале эти теории строились по простой схеме "фактор-явление" с поиском факторов, прежде всего экономических, влияющих на динамику рождаемости, позднее - на исследованиях эволюции репродуктивного поведения в общем контексте изменения образа жизни общества в процессе его модернизации.
Основоположником первого (макроэкономического) подхода справедливо считается Т.Мальтус. В более позднее время в рамках макроэкономического подхода работали Х.Бешлоу, Х.Лейбенштейн, Р.Нельсон, Э.Коул и ряд др. Первые попытки выйти на микроуровень были сделаны путем введения в макроэкономические модели рождаемости понятия "домохозяйство", что позволило учесть интересы конкретной семьи. В наиболее полном виде так называемая экономическая теория рождаемости представлена в работах Р.Истерлина.
Макроэкономическая, или факторная концепция весьма разнообразна по оттенкам, что связано с огромным набором факторов, так или иначе имеющих отношение к населению вообще и к уровню рождаемости, в частности. Отдельными авторами предлагались различные классификации факторов. Явления, рассматривавшиеся в качестве таковых, принадлежат к разным уровням: от глобальных социально-экономических и культурных процессов (индустриализация и урбанизация, повышение социальной и пространственной мобильности населения) до локальных переменных типа дохода и жилищной обеспеченности семьи, уровня образования и занятия матери и т.п. Наивысшим достижением в создании подобных классификаций в отечественной демографии по праву считаются работы Б.Ц.Урланиса [70, 72]. Он предлагал выделять условия, факторы, субфакторы и причины демографических процессов. "Фактор является как бы причиной причин и имеет определенное социальное значение. Следует различать факторы и субфакторы. Под фактором рождаемости мы понимаем широкие, основные социальные процессы в их общем виде, под субфактором - конкретные, сравнительно узкие социальные процессы, вытекающие из действия факторов". И далее: "От факторов и субфакторов следует отличать общие условия, в которых протекают действия этих факторов" [70, с. 107]. Видимо, понимая расплывчатость такого рода дефиниций, автор приводит иллюстрирующие примеры. Так, процесс урбанизации относится к категории условий; жилищные условия и рост образовательного и культурного уровня населения - факторы снижения рождаемости; изменение структуры потребностей, вызванное культурным ростом - субфактор, а применение контрацепции - конкретная причина [70, с. 107]. Наиболее детальный анализ методологических и методических ошибок при построении факторных типологий был дан Л.Л.Рыбаковским [56, с. 132-146].
Многообразие явлений, которые следовало включать в анализ, при отсутствии адекватных им индикаторов, поддающихся измерению, подталкивало исследователей к поиску немногих или даже единственного фактора, к абсолютизации его роли в изменении рождаемости. Избранные факторы должны были отвечать двум условиям. Во-первых, их приоритетность не должна была вызывать значительных сомнений в силу очевидности связи данного явления с динамикой и уровнем рождаемости. Во-вторых, измерение их связей с рождаемостью не должно было вызывать существенных затруднений методического характера (в идеале связь должна была прослеживаться на статистическом уровне). Так в рамках факторной концепции в разное время возникали относительно самостоятельные ответвления, не выходящие за рамки общего постулата непосредственной (прямой или обратной) связи условий жизни и рождаемости.
Исторически наиболее ранней является концепция 20-х гг., которая связывала снижение рождаемости с ростом распространения контрацепции и абортов. Начало ей положили дискуссии врачей, социал-гигиенистов о вреде аборта, о моральных и медицинских аспектах допустимости вторжения в естественный процесс зачатия и развития плода. С самого начала эта концепция не имела большого числа сторонников, зато не испытывала недостатка в оппонентах. Последние резонно утверждали, что широкое и повсеместное распространение практика регулирования и ограничения деторождения получила лишь с началом индустриальной модернизации общества, изменившей материальные условия и нормативно-моральный уклад жизни населения. Потребность в средствах регулирования числа детей появилась лишь как следствие осознанной возможности (снижение смертности, прежде всего младенческой и детской) ограничения размеров семьи. Распространение же средств контрацепции и рост числа абортов - признаки увеличения этой потребности, которая и обнаруживается в эволюции репродуктивного поведения [10, с. 168-174; 37, с. 297; 53, с. 10; 62, с. 39; 64, с. 489; 68, с. 191].
С точки зрения развития исследований рождаемости в России важно отметить, что отождествление причин снижения рождаемости с распространением контрацепции и абортов, особенно в медицинской среде, привело, на наш взгляд, к неадекватной трактовке таких понятий, как "планирование семьи", "сознательное материнство (отцовство, родительство)", заимствованных из зарубежной литературы. Эти трактовки ставят знак равенства между понятиями "репродуктивное поведение" и "контрацептивное поведение".
Практически в то же время - в 20-30-е гг. - была выдвинута и теория зависимости рождаемости от уровня смертности, главным образом детской. Связь этих двух явлений не вызывает сомнений. Критики заслуживает лишь попытка абсолютизировать роль снижения детской смертности и смертности в целом при объяснении движущих причин снижения рождаемости. Вместе с тем выводы Р.И.Сифман, С.А.Новосельского, М.Я.Сонина и других сторонников этой точки зрения основывались на анализе реальной динамики рождаемости и смертности в прошлом и особенно - в современных им условиях достаточно быстрого снижения обоих показателей [50, с. 124; 59, с. 187; 62, с. 35]. Действительно, высокой рождаемости исторически сопутствовала высокая смертность населения, особенно младенческая и детская. С другой стороны, только высокая рождаемость на грани пределов человеческой плодовитости могла компенсировать высокие потери населения и обеспечить его воспроизводство, не допустить вымирания. Рассматривая историю снижения рождаемости и смертности как в России, так и в других странах, нельзя не заметить синхронности в их эволюции. При этом в большинстве стран смертность исторически снижается раньше, чем рождаемость, создавая объективные предпосылки для модернизации норм детности.
Наиболее популярной идеей факторного подхода в послевоенные годы стала концепция определяющей роли занятости женщин в общественном производстве в детерминации снижения рождаемости. Внимание к этому феномену именно в отечественной демографической науке вполне понятно, ибо раскрепощение женщины и ее освобождение от пут домашнего хозяйства при социализме было одним из основных лозунгов, провозглашенных после революции. С другой стороны, как в довоенный период, так и после войны женская занятость в СССР была одной из самых высоких в мире. При этом, в отличие от развитых капиталистических стран, постепенно была нивелирована разница в уровнях занятости замужних и незамужних женщин, а также женщин, имеющих и не имеющих детей.
Наконец, всем демографам было ясно, что сам факт вовлечения женщины в общественное производство порождает серьезные сдвиги в их самосознании, связанные с изменением общественного статуса. Среди них: повышение образовательного уровня, профессиональной квалификации, материальная независимость (наличие самостоятельного дохода) и, как следствие, активизация потребностей социального самоутверждения. Исследования дифференциальной рождаемости, проведенные С.Г.Струмилиным, А.М.Востриковой, Н.А.Таубер и другими, лишь подтверждали исходные посылки авторов, неизменно фиксируя более низкое среднее число детей (в равной мере желаемое, ожидаемое, идеальное) у женщин, занятых в общественном производстве, в сравнении с женщинами, занятыми только в домашнем хозяйстве [21, 63, 65].
Изучение влияния занятости женщин на рождаемость исходило из того, что каждой семье, как и обществу в целом, присущи три функции: производственная, потребительская и репродуктивная. Вовлечение женщин в общественное производство порождает противоречие между производственной и репродуктивной функциями, с одной стороны, и между потребительской и репродуктивной - с другой, что и является причиной снижения рождаемости и порождает ее социальную дифференциацию [27, с. 18; 55, с. 74; 97, с. 79-87]. Влияние этих противоречий на рождаемость оценивалось с двух точек зрения.
Во-первых, и это отмечалось практически всеми, бытовые условия жизни еще не настолько благоприятны, чтобы женщина могла совмещать работу в общественном производстве с выполнением семейных ролей, прежде всего связанных с рождением и воспитанием детей. Возникает проблема "двойной занятости" женщин [45, с. 123-124; 62, с. 29; 73, с. 58], что, no-мнению большинства авторов, является главной причиной ограничения числа детей вопреки желанию матери.
Во-вторых, занятость женщины тесно связана с благосостоянием семьи, ибо ее заработная плата составляет существенную (часто не меньшую, чем у мужа) часть совокупного семейного дохода. Рождение ребенка (речь шла, как правило, о втором и третьем ребенке) приводит к снижению уровня жизни семьи. Наряду с этим растущие издержки социализации детей, а также рост потребностей семьи в целом, напротив, требуют увеличения доходов [71, с. 52-55, 62]. Вследствие ухода женщины из общественного производства для рождения и воспитания детей страдает ее профессиональная квалификация и снижается потенциальная возможность роста оплаты ее труда в будущем. Поэтому естественно, что женщины с наиболее высоким образовательным и профессиональным цензом имеют наименьшее число детей.
Нельзя не видеть, что все эти соображения справедливы, отражают реальное положение вещей и имеют самое непосредственное отношение к детерминации рождаемости и к ее социальной дифференциации. Как справедливо писал один из критиков факторного подхода В.А.Борисов, вовлечение женщин в общественное производство изменило не только и не столько структуру занятых в народном хозяйстве, но привело к изменению образа жизни в целом, так как произвело кардинальную переоценку ценностей в обществе, в семье, да и у самих женщин. В общественном мнении семейные роли женщины стали трактоваться как консервативные, препятствующие более полному проявлению ее общественной активности [10, с. 125].
Главным же камнем преткновения для участников дискуссии стала связь числа детей в семье с уровнем жизни, то есть с доходами и жилищной обеспеченностью. При несопоставимости методик исследований (использование показателя среднедушевого и валового дохода семьи, различных формулировок вопросов о желаемом, идеальном и ожидаемом числе детей), их нерепрезентативности и отсутствии возможности для сравнения хотя бы вопросников анкет (которые не принято было публиковать) спор о форме этой связи (прямой, обратной или U-образной) мог бы длиться бесконечно, если бы его участники исподволь сами не разрушали каркас факторного подхода, вводя в оборот принципиально иную поведенческую терминологию (подробнее о дискуссии см.: [1, с. 13-35]).
Эволюция и приспособление макроэкономических концепций к фактической динамике рождаемости послевоенного периода протекало в двух взаимосвязанных направлениях. Объединяло их в первую очередь введение в научный оборот ряда социологических категорий: потребности, ценности, нормы и т.д., а главное -заимствованного из западной литературы понятия "потребность в детях".
Первое направление состояло в попытке объяснить снижение рождаемости противоречием между ростом потребностей и отставанием возможностей для их удовлетворения, побуждающим вынужденный отказ от большого числа детей, потребность в которых "первично" высока. Б.Ц.Урланисом была изобретена довольно компромиссная схема, объясняющая различную распространенность рождений первой, второй и третьей очередностей неодинаковой мерой "эластичности" потребности в каждом из этих детей для брачной пары [70, с. 150-152]. Довольно близка к этому другая позиция - о противоречии между растущим благосостоянием, способствующим реализации высокой потребности в детях, и возросшим культурным уровнем населения, что порождает новые потребности, вступающие в конкуренцию с потребностью в детях. Одновременно растет и ответственность родителей за воспитание детей, и цена их социализации, образования и т.д. [70 и др.].
Примерно в то же время в западной демографической литературе это направление начал разрабатывать Г.Беккер, базируясь на собственных исследованиях идеального и фактического числа детей в семьях с различным социальным статусом и уровнем дохода. В первой половине 60-х гг. он сформулировал основы так называемой экономики рождаемости [78].
Суть ее такова. Поскольку в процессе экономического развития растет цена человеческого времени, оно превращается, наряду с материальными, в самостоятельный фактор благосостояния семьи и личности. Вследствие этого рождение каждого ребенка объективно снижает его "предельную полезность", что и является главной причиной снижения рождаемости. Одновременно экономический прогресс предъявляет дополнительные, постоянно растущие требования к качеству социализации детей, стимулирует рост затрат. Таким образом, и на уровне общества в целом, и на уровне отдельной семьи (домохозяйства) происходит альтернативный выбор между количеством и качеством "человеческого капитала" [79].
Вслед за Г.Беккером экономическую теорию рождаемости разрабатывал и усовершенствовал Р.Истерлин [89, с. 54-63; 90, с. 417-426; 91; 92]. Поддерживая принцип экономического рационализма в поведении семьи, он ввел взамен понятия "постоянная стоимость детей" понятие относительной стоимости. Последняя зависит от колебаний реального и потенциального доходов семьи (с учетом возможных изменений заработка матери). Наряду с этим Р.Истерлин использовал понятие реального уровня спроса на детей.
Собственно, противоречие между растущими потребностями и возможностями их удовлетворения стало концептуальной основой анализа данных серии уже упоминавшихся обследований об оптимальном числе детей в семье (ЦСУ СССР в 60- 70-е гг. [5, 7, 8]). Идеальное число детей, называемое супругами или женщиной, отождествлялось с "полной" величиной потребности в детях [7, с. 294]. Тот факт, что постоянные колебания величины идеального числа детей (около трех) противоречили концепции сохранения в условиях низкой рождаемости высокой (но не удовлетворенной из-за различных причин-помех) потребности в детях, не комментировался авторами и их сторонниками. Отмечалось лишь, что этот показатель существенно превосходит фактическое и ожидаемое число детей.
В то же время обследования ЦСУ были первым информационным и главное -методическим прорывом в неизвестную на тот момент область изучения репродуктивного поведения. Они не только ввели в научный оборот новые термины и показатели, но и совместили их с традиционно используемыми коэффициентами рождаемости условных поколений. Впервые были получены и данные о трансформации рождаемости реальных когорт по выборке, репрезентативной для всего населения. Более того, комбинирование показателей идеального, желаемого и ожидаемого числа детей для совокупностей населения, находящихся на разных стадиях демографического перехода, позволило описать процесс изменения норм репродуктивного поведения. Так, превышение ожидаемого числа детей над желаемым свидетельствует о начале пересмотра норм детности в сторону их снижения: мнение об ожидаемом числе детей в данном случае подчиняется традиционным нормам, желаемое - более современным, находящимся в стадии становления.
Показатели ожидаемого и желаемого числа детей как в России, так и за рубежом (прежде всего в США) пытались использовать в целях прогнозирования уровня рождаемости (естественно, в условиях достаточно стабильных норм детности). Лишь позднее (в 80-е гг.) у демографов разных стран произошло осознание ограниченности их прогностических возможностей. Главная слабость прогнозов рождаемости, базирующихся на ожидаемом числе детей, заключена в практической невозможности соблюсти основное условие: поведение когорт женщин в отношении рождения детей должно в среднем соответствовать ожидаемому числу детей, а среднее ожидаемое ими число детей должно оставаться неизменным в течение всего прогнозного периода [46, 88].
В то же время именно изменчивость этих показателей делает их неоценимыми индикаторами влияния конъюнктурных факторов (текущих условий жизни населения) на репродуктивное поведение, поэтому трудно переоценить значение введения показателя ожидаемого числа детей в программы переписей населения 1979 и 1989 гг. и микропереписей 1984 и 1994 гг.
Этот последний всплеск факторной концепции получил в отечественной литературе меткое название "концепции помех" и был неоднократно подвергнут критике за методическую несостоятельность с точки зрения изучения и измерения потребности в детях в эмпирическом исследовании, за абсолютизацию роли материальных условий жизни в детерминации рождаемости [1, с. 37-41]. В то же время полный отказ от изучения этих условий в последующих работах привел к фактическому отказу от учета роли той социально-экономической среды, в которой протекает жизнедеятельность семьи.
В критике "экономического рационализма" отечественная наука оказалась столь же неоригинальной, как и в самой концептуальной постановке вопроса. Сходные упреки в адрес Г.Беккера, Р.Истерлина и других авторов по поводу недооценки социально-психологических факторов рождаемости выдвигала Дж.Блейк [82, с. 5- 26], аналогичным образом абсолютизируя роль духовных и психологических потребностей, религии, национальных традиций.
Более разумную и рациональную позицию занимал американский демограф Т.Эспеншейд, предложивший соединить исследования экономической и социально-психологической мотивации деторождения [93, с. 813-871]. Несколько ранее его соотечественник Х.Лейбенштейн ввел в анализ детерминации рождаемости понятие социальных норм поведения и норм детности, в частности [95].
Подрыву традиционного факторного подхода способствовало и проникновение в отечественную демографическую науку идей теории демографического перехода, или демографической революции, как она была изначально названа ее автором А.Ландри [94J. Второе название - демографический переход - появилось практически одновременно в работах У.С.Томпсона [99, с. 959-975; 100] и Ф.У.Нотштейна [96, с. 36-57] и осталось более характерным для англоязычных авторов. В российской (и советской) демографии используются оба названия.
Базовое положение теории демографического перехода - анализ изменений рождаемости и воспроизводства населения в целом с точки зрения трансформации социально-экономических условий жизнедеятельности. При этом речь идет о глубинных, фундаментальных изменениях самого типа воспроизводства населения. Под этим понимается свойственное данному этапу социально-экономического развития общества единство интенсивности демографических процессов (режима воспроизводства населения) и механизмов их социального регулирования (социальных норм детности, контрацептивного, матримониального поведения и т.п.). Типология воспроизводства населения и исторических типов общества различается у отдельных авторов, зарубежных и отечественных [1, 10, 17, 96, 100].
К концу 60-х гг. стало ясно, что теория, базировавшаяся главным образом на опыте эмпирических исследований снижения рождаемости и смертности в развитых
странах, "не работает" в странах развивающихся. Защищая универсальность теории, австралийский демограф Дж. Колдуэлл предпринял фундаментальную ревизию ее аналитических возможностей применительно к условиям демографического перехода в странах третьего мира.
В отличие от работ предшественников и современников, исследования Дж. Колдуэлла основывались не на современной нуклеарной семье, а на семье патриархальной, сохранившейся в большинстве развивающихся стран. Результаты его исследований изложены в нескольких работах [83, 84, 85, 86].
Будучи сторонником структурно-функционального анализа, Дж.Колдуэлл не рассматривает общество как механическую сумму индивидуальных домохозяйств, а представляет его как сложную систему, в которой семья - элемент структуры. Она согласует свое репродуктивное поведение с такими социальными институтами, как традиции, право, мораль, религия. В свою очередь, главной функцией этих институтов является самосохранение и самовоспроизведение общества. И если репродуктивное поведение семьи укладывается в заданные обществом рамки, ее положение, авторитет и престиж повышаются в глазах окружающих.
С другой стороны, число детей рассматривается Дж.Колдуэллом в качестве неотъемлемого элемента хозяйственного уклада жизни семьи, и в силу этого границы экономической рациональности деторождения определяются характером организации производства (семейное/внесемейное; аграрное/индустриальное). Дж.Колдуэлл выделяет примитивное, традиционное и современное общества и соответствующие им два экономически рациональных типа воспроизводства населения. При первом (в примитивном и традиционном обществах) экономически целесообразно максимизировать число детей. Второй предполагает полную бездетность, которая не реализуется в силу социальных, психологических и физиологических факторов [85, с. 340; 86, с. 5].
Переход от первого режима воспроизводства населения ко второму происходит из-за изменения направления "межпоколенного потока богатств" (центральное понятие теории Дж.Колдуэлла): "продуктов, денег, труда, услуг, защиты, гарантии, социальной и политической поддержки" [83, с. 553]. В примитивных и традиционных обществах поток богатств идет "вверх" - от детей к родителям, то есть материально-психологическая выгода от детей оказывается выше затрат на их социализацию. В современном обществе ситуация изменяется на противоположную, поток богатств меняет направление. Заинтересованность родителей в большом числе детей отмирает.
Развитие индивидуальной внесемейной занятости, свободная продажа членами семьи своего труда на рынке разрушают традиционный экономический баланс, уничтожают заинтересованность главы семьи в максимизации числа детей. Но - и это главный вывод Дж.Колдуэлла - основную роль играет не организация производства, а образ жизни семьи. Традиционный способ воспроизводства населения подрывает не столько "модернизация", затрагивающая главным образом макроуровень общества, сколько "вестернизация", под которой автор подразумевает приобщение к западному образу жизни со всеми его атрибутами: образованием, женской эмансипацией, средствами массовой информации, ценностями и стереотипами поведения [85, с. 352]. Недостаточная степень "вестернизации" образа жизни в большинстве развивающихся стран выступает главной причиной провала многочисленных программ планирования семьи (ограничения рождаемости).
Различные варианты теории демографического перехода нашли отражение в отечественной демографической мысли. Ниже мы остановимся на работах наиболее известных ученых в данной области.
Среди отечественных концепций наиболее универсальной, т.е. рассматривающей процесс воспроизводства населения в целом, является концепция демографического гомеостаза, последовательно излагаемая в работах А.Г.Вишневского [16, 17].
В ней отчетливо прослеживается позиция А.Ландри по поводу взаиморегуляции процессов рождаемости и смертности в ходе общественного развития, причем это регулирование трактуется А.Г.Вишневским как относительно независимое, а демографическая система названа им саморегулирующейся и вследствие этого стремящейся к достижению гомеостатического равновесия при любом соотношении уровней рождаемости и смертности. Смертность здесь, как и у А.Ландри, выступает ведущим элементом воспроизводства населения, регулирующим уровень рождаемости [17, с. 23; 16, с. 21]. Изменения окружающей среды воспринимаются демографической системой как экзогенные, нарушающие гомеостатическое равновесие, и она любой ценой стремится к его восстановлению [16, с. 26-28].
В целом А.Г.Вишневский использует и типологию этапов демографического перехода А.Ландри. Он выделяет три типа воспроизводства населения, присущих соответственно присваивающей, или архаичной экономике, аграрному и индустриальному обществу; на каждом этапе изменяется характер социального контроля над смертностью: от архаичного уровня, зависящего от естественного отбора, до полной блокировки последнего в современном обществе [16, с. 29]. Снижение смертности расширяет область демографической свободы, общество в целом, семья, личность освобождаются от давления демографической необходимости, и рождение детей становится областью сознательного, рационального выбора [16, с. 184].
Далее А.Г.Вишневский вводит понятие демографических и недемографических потребностей и ценностей на уровнях общества, отдельной семьи, личности. Развитие общества приводит, по его мнению, к расширению не только демографической, но и иной свободы выбора, создает новые, не присущие традиционному обществу недемографические потребности - прежде всего на личностном уровне. Давление этих потребностей сводит практически на нет все возможное "разнообразие прокреационных исходов в зоне демографической свободы, снижает вероятность большинства из них практически до нуля" [16, с. 185].
Однако, по мнению автора, это лишь первый этап становления новых демографических отношений. Говорить о новом типе воспроизводства населения и, в частности, репродуктивного поведения можно будет лишь тогда, когда будет преодолена недемографическая односторонность в развитии общественных и индивидуальных ценностей и потребностей, когда сформируется не существовавшая ранее специфическая прокреационная потребность. Именно она сделает "прокреационное поведение человека в той мере, в какой оно диктуется сохраняющейся демографической необходимостью, гомеостатичным, устойчивым, слабо зависящим от конкуренции других потребностей" [16, с. 186, 216-217]. Признаки развития новой прокреационной потребности в современном обществе А.Г.Вишневский видит, как и Ф.Ариес [77], в развитии детоцентризма семьи, в повышении моральной ценности ребенка для его родителей и одновременно - их ответственности за его социализацию [16, с. 196, 225-226].
Данная концепция неоднократно подвергалась критике [1, с. 71-74; 2, с. 11-13; 43, с. 87-92], носившей преимущественно идеологический характер. Справедливость требует признать, что и сама теория демографического перехода в целом, длительное время ассоциировавшаяся в умах советских демографов лишь с вариантом Ландри-Вишневского, оценивалась как "конгломерат зачастую противоречащих друг другу взглядов, идей, гипотез и концепций" [2, с. 11]. Главный же недостаток концепции критики усматривали, как правило, в немарксистской периодизации социально-экономического развития.
Другие критические выпады сосредоточивались на следующих положениях концепции. Во-первых, можно ли рассчитывать, что детоцентризм обеспечит общественно необходимый уровень рождаемости (или хотя бы простое замещение поколений)? Во-вторых, неясно, какой уровень рождаемости в конечном счете будет признан идеально соответствующим новой модели демографических отношений
Наконец, в-третьих, какой период времени необходим обществу для того, чтобы истинно демографические (прокреационные) ценности и потребности восторжествовали над остальными и ценность прокреационных исходов начала возрастать пропорционально порядковому номеру рождения? Очевидно, что все эти вопросы, по сути, имеют отношение к базовым постулатам (исходным гипотезам) концепции, в рамках которых она, собственно, и разрабатывалась. Подтвердить или опровергнуть их могли бы только эмпирические исследования, но не аргументы, выдвигаемые с иных концептуальных и/или идеологических позиций.
Идеи других видных зарубежных теоретиков (Г.Беккера, Р.Истерлина, Дж.Колдуэлла) нашли свое отражение в концепции исторического уменьшения потребности в детях, изначально сформулированной В.А.Борисовым [10] и впоследствии развивавшейся в основном в работах А.И.Антонова. Имеющиеся же расхождения в трактовке отдельных положений отечественных и зарубежных авторов связаны, на наш взгляд, с тем, что главной задачей авторов концепции исторического уменьшения потребности в детях было ее превращение в определенный идеологический противовес концепции демографического гомеостаза Так, в соответствии с марксистской периодизацией общественного развития, В.А.Борисов и А.И.Антонов выделяют в истории демографического перехода пять этапов, соответствующих основным общественно-экономическим формациям - первобытнообщинной, рабовладельческой, феодальной, капиталистической и коммунистической - и делают попытку описать содержание понятия "потребность в детях" применительно к каждому из них.
Наибольшую близость ко взглядам Дж.Колдуэлла авторы концепции демонстрируют, утверждая, что главной причиной уменьшения рождаемости, отказа от многодетности послужило постепенное изменение, а затем и отмирание экономической составляющей потребности в детях, или экономической мотивации деторождения Все докапиталистические формации, базировавшиеся на экстенсивном способе производства, должны были испытывать потребность в многодетной семье, в которой дети были производителями материальных благ. Помимо этого, в России вплоть до революции существовал общинный способ землепользования, что с точки зрения детерминации рождаемости означало следующее: выросшие дети приобретали право на надел земли, и семья с большим числом детей получала шанс на экономический рывок. Развитие индивидуального промышленного труда вне семьи привело к постепенному отмиранию ее производственной функции, и потребность в детях-работниках отпала. С другой стороны, развитие социального страхования свело к минимуму потребность в детях как кормильцах в старости. Наконец, уничтожение в СССР института частной собственности и соответственно ее наследования устранило экономическую зависимость детей от родителей [10, с. 183-184].
Таким образом, снижение рождаемости происходит в результате отмирания экономической компоненты в мотивации деторождения и ее замещения сугубо социально-психологической компонентой. Это замещение, по мнению А.И.Антонова, проявляется в том, что без подобающего числа детей индивид испытывает затруднения как личность [1, с. 112].
Различие двух подходов (А.Г.Вишневского в сравнении с В.А.Борисовым и А И.Антоновым) проявляется, конечно же, не в том, какую периодизацию общественного развития стоит принять за основу, хотя типология А.Г.Вишневского и выглядит более свободной от идеологических наслоений. Принципиально другое. И Борисов, и Антонов, вслед за Дж.Колдуэллом, на наш взгляд, справедливо отстаивают неизменную жесткость социальных норм детности в регулировании уровня рождаемости вне зависимости от исторического типа воспроизводства населения. Вишневский же считает, что по мере отхода от традиционного типа воспроизводства населения и ослабления пресса сверхсмертности возрастает свобода выбора моделей прокреативного поведения, т.е. нормативное давление снижается.
Критического отношения заслуживают, на наш взгляд, другие положения концепции исторического уменьшения потребности в детях. В первую очередь это касается повторяющегося практически во всех работах В.А.Борисова и А.И.Антонова утверждения о существовании в допереходном обществе многодетности и желания установить знак равенства между понятиями "многодетность" и "высокая рождаемость". Сверхсмертность в допереходных обществах, особенно младенческая и детская, не позволяет поверить в широкую распространенность многодетности: до 20-летнего возраста еще в конце XIX в. в России доживало менее половины детей [20, с. 297].
Вряд ли оправдано и отождествление авторами понятий "производственная функция семьи" и "экономическая детерминация рождаемости". Именно на этом тождестве зиждется уверенность авторов в возможности воздействия на современный уровень рождаемости путем реставрации производственной функции семьи. Переход этой функции от семьи к обществу не означает, как было показано Дж.Колдуэллом, автоматического исчезновения экономических мотивов рождения детей.
Попытка эмпирического доказательства концепции исторического уменьшения потребности в детях была предпринята А.И.Антоновым в исследовании, проведенном в конце 70-х гг. (методика и результаты изложены в [1]). Полученные выводы, как и можно было ожидать, полностью подтвердили исходные гипотезы автора.
Особого внимания заслуживает эволюция взглядов на проблему детерминации рождаемости и репродуктивного поведения одного из родоначальников ее изучения Л.Е.Дарского, который в своих работах неоднократно возвращался к переосмыслению собственных методологических и методических посылок, послуживших основой уже упоминавшихся эмпирических исследований рождаемости и мнений о числе детей в семье, проведенных ЦСУ СССР. Наиболее полно и последовательно они изложены в статье 1978 г. [26]. В этой работе легко прослеживается влияние идей Г.Беккера, Р.Истерлина и других сторонников "экономического рационализма" (дети как объект удовлетворения потребностей, конкуренция потребностей и т.п.). По сути, Л.Е.Дарский является единственным последовательным сторонником этой точки зрения в отечественной демографии. В то же время в понимании движущих сил и механизма демографического перехода он не менее последовательно придерживается позиций, впервые изложенных Ф.У.Нотштейном, а позднее убедительно доказанных Дж. Колдуэллом (рациональность исторических типов воспроизводства и уровня рождаемости, жесткое нормативное регулирование детности семьи и т.п.). Важное место в концепции Л.Е.Дарского занимают и взгляды Ф.Ариеса на роль ребенка в семье в традиционном и современном обществах, в частности, идеи нарастания детоцентризма семьи и увеличения социально-психологической ценности ребенка.
Согласно взглядам Л.Е.Дарского, переход от многодетности к малодетности "связан прежде всего с переоценкой ценностей, с изменением этической системы, господствующей среди населения" [24, с. 212]. Ограниченность времени и материальных средств обусловливают необходимость альтернативного удовлетворения разнообразных потребностей семьи в условиях, когда товарное производство создает возможность реальной взаимозаменяемости потребительских ценностей и несопоставимое с прошлым множество материальных и культурных ценностей. Семья вынуждена выбирать, какие потребности и в какой мере она может удовлетворить, исходя из своих возможностей ("эластичность потребностей" в терминологии Б.Ц.Урланиса). Это решение принимается на основе ценностной шкалы, достаточно жестко нормативно задаваемой на уровне общественного сознания и осваиваемой индивидом в процессе социализации. Семья сопоставляет желание иметь еще одного ребенка с теми благами, которые она может потерять [26].
Но желание иметь детей в современном, да и в традиционном обществах, по мнению Дарского, не является потребностью как таковой, дети - лишь одно из средств для удовлетворения различных потребностей: в материнстве, отцовстве, опеке, в достижении определенного социального статуса, в продолжении рода и т.п. При этом удовлетворение потребностей, связанных с детьми, осуществляется семьей в рамках, детерминированных условиями, нормами, традициями, присущими данной социально-экономической системе [26, с. 93-94]. Заметим, что эти утверждения Дарского неоднократно ставили его под огонь критики.
Сопоставляя характер детерминации уровня детности в традиционном и современном обществах, Л.Е.Дарский делает те же выводы, что и Дж.Колдуэлл: стремление к многодетности (но не многодетность) в традиционном обществе было оправдано не только экономически. Существовала и сильная внеэкономическая мотивация, обусловленная зависимостью социального статуса главы семьи от ее размеров. Вся система традиций, культурных и религиозных норм была ориентирована на большое число детей в семье, поскольку именно эта стратегия доказала свою целесообразность в процессе борьбы за выживание [26, с. 100-108].
Изменение функций семьи, прежде всего минимизация производственной, привело в условиях резкого снижения смертности к изменению структуры мотивации деторождения и к ее ослаблению. Сведение круга потребностей, удовлетворяемых с помощью детей, лишь к эмоционально-психологическим создало предпосылки для ограничения числа детей в семье, поскольку для "наиболее адекватного удовлетворения этой потребности нужен в каждый момент только один ребенок". Репродуктивная функция семьи не исчезает и не уменьшается в объеме. Проблема состоит в том, что, по-прежнему удовлетворяя потребности самой семьи, она перестает обеспечивать потребность общества в приросте населения [26, с. 123-124].
Особо стоит отметить, что последняя из рассмотренных отечественных концепций, на наш взгляд, наименее противоречиво и в наиболее широком социально-экономическом и культурологическом контексте освещает проблему трансформации репродуктивного поведения, хотя, как замечает сам автор, этот контекст еще нуждается в изучении.
Завершая описание важнейшего этапа развития отечественной демографии, приведем обзор наиболее крупных публикаций по проблемам воспроизводства населения, вышедших в 80-е гг., т.е. после того, как отшумели дискуссии по принципиальным исследовательским проблемам этого периода.
Итоги дискуссии по проблемам детерминации рождаемости нашли свое отражение в ряде работ. Выше уже упоминалась изданная в 1980 г. монография А.И.Антонова [1]. Вслед за ней в 1984 г. вышла в свет вызвавшая огромный интерес работа С.И.Голода [23], посвященная анализу основных направлений эволюции семьи и процесса становления ее современной формы. Через призму новой семейной организации, центром которой является собственно супружество, автор рассматривал и все вопросы, связанные с осуществлением репродуктивной функции семьи, и возможности воздействия на нормы детности. Подход автора и многие его выводы вызвали шквал критики, однако ценность книги прежде всего в том, что она, в отличие от большинства других, базируется на собственных углубленных эмпирических исследованиях.
В 1985 г. В.В.Бойко была опубликована еще одна крупная монография, посвященная детерминации рождаемости, однако в этом случае проблема рассматривалась уже в социально-психологическом контексте. С этой же точки зрения анализировались возможности различных мер демографической политики [9].
Традиционный демографический взгляд на эволюцию рождаемости и проблемы воздействия на нее продемонстрировала вышедшая в 1981 г. монография А.Я. Кваши |40] - одного из признанных специалистов в данной области. По сути, эта работа не только обобщила все существовавшие на тот момент взгляды на демографическую политику, но и аккумулировала в себе все идеологические заблуждения тех лет, отразившиеся в известном Постановлении 1981 г. "О мерах помощи семьям с детьми...", породившем крайне тяжкие последствия для динамики рождаемости и воспроизводства населения России.
Особую группу составили работы, подводившие определенные итоги деятельности крупных научных коллективов страны и посвященные комплексному анализу проблем воспроизводства и динамики населения СССР. В первой половине 80-х гг. такие публикации вышли у сотрудников отдела демографии НИИ ЦСУ СССР [16, 20]. Во второй половине 80-х гг. работы аналогичного характера выпустил и коллектив Центра демографии Института социологии АН СССР (ныне -Центр демографии Института социально-политических исследований РАН) [19, 49]. Наряду с этим под редакцией профессора Л.Л.Рыбаковского - руководителя Центра - в эти же годы была выпущена серия сборников под общим названием "Демография: проблемы и перспективы" [29, 30, 48], в которых рассматривались наиболее дискуссионные методологические и методические вопросы демографического и социологического исследования населения.
Однако важнейшим событием для отечественной демографии, символом ее признания, безусловно, стал выход в 1985 г. Демографического энциклопедического словаря [28], огромный вклад в издание которого вместе с ведущими учеными-демографами России внесли сотрудники Центра по изучению проблем народонаселения МГУ и его ныне покойный руководитель Д.И.Валентей.

§ 5. Несколько слов о сегодняшней ситуации

В начале 90-х гг. Россия вступила в полосу острейшего демографического кризиса, с 1992 г. наблюдается депопуляция, или отрицательный естественный прирост населения в масштабах всей страны. Заметного сокращения общей численности населения удается до сих пор избежать лишь благодаря интенсификации иммиграции русского и другого титульного российского населения из стран нового зарубежья: за первую половину 90-х гг. в результате естественной убыли Россия потеряла около 3,5 млн. человек и примерно столько же получила в результате иммиграции.
В зависимости от научных парадигм и политических пристрастий ученые и политики дают происходящему достаточно разноречивые объяснения, расположенные между двумя "полюсами": на одном те, кто склонен объяснять происходящее с позиций универсальных закономерностей демографического развития, а точнее -российских особенностей проявления очередного этапа демографического перехода; на другом те, кто безапеляционно возлагает всю ответственность за депопуляционные процессы в России 90-х гг. исключительно на социально-экономические и политические реформы. Авторская точка зрения изложена в ряде публикаций [33, 34] и вкратце сводится к следующему. Во-первых, депопуляция в России носит в значительной мере искусственный или стимулированный характер; при этом речь должна идти не только о влиянии на воспроизводственные процессы реформ 90-х гг., но, в не меньшей степени, и о дилетантских попытках регулирования демографических процессов в 80-е гг. Во-вторых, признание роли коньюнктурных факторов в развитии депопуляции в России не должно сопровождаться их абсолютизацией и игнорированием фундаментальных, долгосрочных тенденций демографического развития, в частности, факта завершения формирования депопуляционного тренда рождаемости уже к началу 70-х гг. В-третьих, депопуляция, происходящая, в отличие от всех развитых стран, под двойным бременем - низкой рождаемости и сверхсмертности - представляет реальную угрозу национальной безопасности России уже в ближайшем будущем.
Характеризуя состояние научных разработок по изучению демографических процессов в последние годы, необходимо отметить прежде всего явное доминирование статистических исследований, проведение которых значительно упростилось доступностью информации. На ее анализе основаны практически все современные публикации по демографической проблематике [11, 31, 32, 33, 36].
В то же время отсутствуют углубленные социологические исследования сдвигов и деформаций, происходящих в демографическом поведении населения под влиянием социально-экономических и политических реформ. Зная довольно много о закономерностях демографического перехода, мы упускаем уникальную возможность изучения демографических процессов в переходном обществе. Отличие современной исследовательской ситуации от той, что имела место в 20-е и 30-е гг., заключается лишь в наличии гораздо более полной и дифференцированной статистической информации о демографических процессах. Но и в этом случае, ограничивая анализ демографической ситуации рассмотрением круга статистических показателей, мы обрекаем себя на изучение лишь набора объясняемых переменных, ничего или почти ничего не зная об объясняющих переменных или о факторах демографического развития России в новых, активно модернизирующихся условиях жизнедеятельности населения.
Ясно, что главной причиной отсутствия фундаментальных социолого-демографических исследований является убогий уровень финансирования науки. Наряду с этим происходит отток из научных учреждений квалифицированных кадров при почти полном отсутствии притока молодежи. Фактически свернуто и преподавание демографии. Длительное сохранение нынешнего положения неизбежно приведет к застою в исследованиях, т.е. к повторению ситуации 40-50-х гг., а на восстановление утрачиваемого потенциала потребуется значительный период времени.

Литература

1. Антонов А.И. Социология рождаемости. М.: Статистика, 1980.
2 Антонов А.И. Эволюция норм детности и типов демографического поведения // Детность семьи: вчера, сегодня, завтра. М.: Мысль, 1986.
3. Арсеньев К.И. Начертание статистики Российского государства. (Число жителей по 1-7 ревизиям). О состоянии народа. СПб., 1818. Ч. 1.
4. Баткис Г.А. Очерки по статистической методологии // Социальная гигиена. 1927, № 1; 1928, № 2-3, № 4.
5. Белова В.А. Число детей в семье. М.: Статистика, 1975.
6. Белова В.А., Дарский Л.Е. Мнения женщин о формировании семьи // Вестник статистики. 1968, № 8.
7. Белова В.А., Дарский Л.Е. Обследование мнений как метод изучения планирования семьи // Изучение воспроизводства населения. М.: Статистика, 1968.
8. Белова В.А., Дарский Л.Е. Статистика мнений в изучении рождаемости. М.: Статистика, 1972.
9. Бойко В.В Рождаемость: социально-психологические аспекты. М.: Мысль, 1985.
10. Борисов В.А. Перспективы рождаемости. М.: Статистика, 1976.
11. Борисов В.А., Синельников А.Б. Брачность и рождаемость в России: демографический анализ. М.: НИИ Семьи, 1996. 12. Боярский А.Я. Статистика населения. М.: Госстатиздат, 1938.
13. Боярский А.Я. Курс демографической статистики. М.: Госстатиздат, 1945.
14. Боярский А.Я., Шушерин П.П. Демографическая статистика. М.: Статистика, 1951. 2-е изд.
15. Боярский А.Я. Население и методы его изучения. М.: Статистика, 1975.
16. Вишневский А.Г. Воспроизводство населения и общество. М.: Финансы и статистика, 1982.
17. Вишневский А.Г. Демографическая революция. М.: Статистика, 1976. 18.
18. Вишневский А. Г. Лед тронулся? // Коммунист. 1988, № 6.
19. Воспроизводство населения и демографическая политика в СССР / Под ред. Л.Л.Рыбаковского. М.: Наука, 1987.
20. Воспроизводство населения СССР/ Под ред. А.Г.Вишневского и А.Г.Волкова. М.: Фининсы и статистика, 1983.
21. Вострикова A.M. Методы обследования и показатели рождаемости в СССР // Вопросы народонаселения и демографической статистики. М.: Статистика, 1966.
22. Герман И. О числе жителей России. О составлении и употреблении народных
таблиц // Статистический журнал. 1806. Т. 1.4. 2.
23. Голод С.И. Стабильность семьи: социологический и демографический аспекты. Л.: Наука (Ленинградское отделение), 1984.
24. Дарский Л.Е. Изучение плодовитости браков // Вопросы демографии. М.: Статистика, 1970.
25. Дарский Л.Е. Проблема изучения факторов рождаемости // Рождаемость. М.: Статистика, 1976.
26. Дарский Л.Е. Рождаемость и репродуктивная функция семьи // Демографическое развитие семьи. М.: Статистика, 1978.
27. Демографические проблемы занятости. / Под ред. М.Н.Литвякова. М.: Экономика, 1969.
28. Демографический энциклопедический словарь / Гл. ред. Д.И.Валентей. М.: Сов. энциклопедия, 1985.
29. Демографическое развитие в СССР. М.: Мысль, 1985.
30. Детность семьи: вчера, сегодня, завтра. М.: Мысль, 1986.
31. Ермаков С.П. Смертность и ее вклад в сокращение численности населения России // Депопуляция в России: причины, тенденции, последствия и пути выхода. М.: ИСПИ РАН, 1996.
32. Захаров С.В., Иванова Е.И. Региональная дифференциация рождаемости в России: 1959-1994// Проблемы прогнозирования. 1996, № 4.
33. Захарова О.Д. Демографический кризис в России: уроки истории, проблемы, перспективы // Социологические исследования. 1995, № 9.
34. Захарова О.Д. Депопуляция в России: история, факторы, перспективы // Демографическое развитие России и его социально-экономические последствия. М.: ИСПИ РАН, 1994.
35. Захарова О.Д. Россия в постсоветском демографическом пространстве // Депопуляция в России: причины, тенденции, последствия и пути выхода. М.: ИСПИ РАН, 1996.
36. Захарова О.Д. Эволюция рождаемости в России в XX веке. М.: ИС РАН, 1993.
37. Изучение воспроизводства населения. М.: Статистика, 1968.
38. Кабузан В.М. Материалы ревизий как источник по истории населения России XVIII первой половины XIX вв. (1718-1858). // История СССР. 1959, № V, сентябрь-октябрь.
39. Кабузан В.М. Народонаселение России в XVIII первой половине XIX вв. (по материалам ревизий). М.: Наука, 1963.
40. Кваша А.Я. Демографическая политика в СССР. М.: Финансы и статистика, 1981.
41. Кеппен П. Девятая ревизия. Исследование о числе жителей России в 1851 г. СПб., 1857.
42. Кеппен П. О народных переписях населения России // Записки Импер. Русского Географического общества по отделению статистики (1746-1833 гг.) / Под ред. П.В.Охочинского. СПб., 1889. Т. 6.
43. Козлов В. И. О некоторых аспектах демографической теории (К разработке демографической политики в СССР) //Демографическая политика в СССР. М.: Финансы и статистика, 1988.
44. Коммунист. 1963, № 17.
45. Котляр Л.Э, Турчанинова С.Я. Занятость женщин в производстве. М.: Статистика, 1975.
46. Ли Рональд Д Новые методы прогноза рождаемости: обзор // Как изучают рождаемость. М.: Финансы и статистика, 1983.
47. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23.
48. Методы исследования. М.: Мысль, 1986.
49. Население СССР за 70 лет / Под ред. Л.Л.Рыбаковского. М.: Наука, 1988.
50. Новосельский С.А. Демография и статистика. М.: Статистика, 1978.
51. Новосельский С.А., Паевский В.В. Смертность и продолжительность жизни населения СССР (1926-1927 гг. Таблицы смертности). М.-Л., 1930.
52. Паевский В.В., Яхонтов А.П. О применении анамнестических методов в демографии // Труды демографического института АН СССР. Л., 1934. Т. 1.
53. Пискунов В. П. Некоторые гипотезы о связи рождаемости с уровнем благосостояния семей //Демографические тетради. Киев: ИЭ АН УССР, 1969. Вып. 1.
54. Рашин А.Г. Население России за 100 лет (1811-1913 гг.). М.: Госстатиздат, 1956.
55. Рыбаковский Л.Л. Методологические вопросы прогнозирования населения. М.: Статистика, 1978.
56. Рыбаковский Л.Л. Миграция населения: прогнозы, факторы, политика. М.: Наука, 1987
57. Семенов Тян-Шанский П.П. Перепись жителей г. С.-Петербурга 10 декабря 1869 г. // "Известия" Импер. Русского Географического общества. СПб., 1870. Т. IV.
58. Сифман Р.И. Из опыта анамнестических демографических обследований в Закавказье // Проблемы демографической статистики. М.: Статистика, 1959.
59. Сифман Р.И. Рождаемость в селах Закавказья с начала XX века до Великой Отечественной войны // Проблемы демографической статистики. М.: Статистика, 1966.
60. Смулевич Б. Усилить внимание демографическому фронту // Вестник Коммунистической академии. 1934, № 4.
61. Смулевич Б.Я. Буржуазные теории народонаселения в свете марксистско-ленинской критики М-Л.: Соцэкгиз, 1936.
62. Сонин М.Я. Актуальные проблемы использования рабочей силы в СССР. М.: Мысль, 1965.
63. Струмилин С.Г. К проблеме рождаемости в рабочей среде // Струмилин С.Г. Избр. произв. М.: Политиздат, 1963-1965. Т. 3.
64. Струмилин С.Г. Проблемы экономики труда. М.: Политиздат, 1957.
65. Таубер Н.А Влияние некоторых условий жизни на уровень брачной плодовитости // Проблемы демографической статистики. М.: Статистика, 1966.
66. Территориальные особенности народонаселения РСФСР / Под ред. Л.Л.Рыбаковского. М :Статистика, 1976.
67. Типольт А.Н. Из истории Демографического института Академии наук СССР // Советская демография за полвека. М.: Статистика, 1972.
68. Томилин С.А. Демография и социальная гигиена. М.: Статистика, 1973.
69. Тройницкий А. Крепостное население в России по 10-й народной переписи. Статистическое исследование. СПб.: Статотдел ЦСК, 1861.
70. Урланис Б.Ц. Проблемы динамики населения СССР. М.: Наука, 1974.
71. Урланис Б.Ц. Рождаемость и продолжительность жизни в СССР. М.: Госстатиздат, 1963.
72. Урланис Б.Ц. Эволюция продолжительности жизни. М.: Статистика, 1978.
74. Янсон Ю.Э. Техника переписей населения в применении к русским городам // Северный вестник. 1891, № 5. Отд. II. С. 1-32.
75. Янсон Ю.Э. Техника переписей населения в применении к русским городам // Северный вестник, 1891, №6. Отд. II. С. 1-33.
76. Янсон Ю.Э. С.-Петербург по переписи 15 декабря 1890 г., в 4-х частях. СПб.: Городская управа, отд. по статистике, 1892.
77. Aries Ph. Centuries of childhood. A Social history of family life. N.Y., 1962.
78. Becker G. Theory of the Allocation of Time // Economic Journal. 1965, № 75.
79. Becker G., Lewis G.H. On the interaction between the Quantity and Quality of Children // Journal of Political Economy. Vol 82, № 2. Part II.
80. Beshlow H. Population growth and economic development in the Third world / Ed. by L.Tabah. Liege 17, 1975-1978. Vol. I-II.
81. Beshlow H. Population growth and level of consumption. London, 1956.
82. Blake J. Are babies consumer durables? // Population Studies, 1968. Vol. 22.
83. Caldwell J.C. A theory of fertility: from high plateau to destabilization // Population and Development Review, 1978. Vol. 4, № 4.
84. CaldwellJ. C. Mass education as a determinant of timing of fertility decline // Population and Development Review, 1980. Vol. 6, № 2.
85. Caldwell J.C. Toward a restatemant of demographic transition theory // Population and Development Review, 1976. Vol. 2, № 3-4.
86. Caldwell J.С. The mechanisms of demographic change in historical perspective// Population Studies, 1981. Vol. 35, № 1.
87. Caldwell J.C. Theory of Fertility Decline. N.Y.: Academic Press, 1982.
88. Darsky Leonid L. Birth expectancy and Fertility prospects of main nationalities in the former USSR. - The paper for the International Colloqium "Population of the former USSR in the 21st century" (29.09-2.10.1992, Amsterdam).
89. Easterlin R. An economic framework for fertility analysis // Studies in Family Planning, 1975. Vol. 6, №3.
90. Easterlin R. The conflict between aspirations and resources // Population and Development review, 1976. Vol. 2, № 3-4.
91. Easterlin R. The Fertility Revolution: A Supply-Demand Analysis. Chicago, 1986.
92. Easterlin R. Towards a socioeconomic theory of fertility: survey of recent research on economic factors in American fertility // In: Fertility and Family Planning: A World View. AnnArbor: University of Michigan Press, 1970.
93. Espenshade T.J., Calhoun C.A. The dollars and cents of parenthood // Journal of Policy Analysis and Management, 1986. Vol. 5, № 4.
94. Landry A. La Revolution Demographique. Paris, 1934.
95. Leibenstein H. Beyond Economics of Man: Economic, Politics and Population Problems // Population and Developement Review, 1977. Vol. 3, № 3.
96. Notestein F. W. Population. The Long View // Food for the World / Ed. by Th. W. Schultz. University of Chicago Press, 1945.
97. Rybakovskij Leonid L. Fecondite et activite feminine // Demographic, famille et societe" en France et en Union Sovietique. PUF, INED, 1992.
98. The Determinants and Consequences of Population Trends. Vol. 1. Summary on Interaction of Demographic and Social Factors. 1973. № V.
99. Tompson W.S. Population // American Journal of Sociology, XXXIV, may 1929.
100. Tompson W.S. Population problems. N.Y., 1930, fst. ed.

Глава 21. Социология семьи (А.Клецин)
§ 1. Вводные замечания
Развитие этого направления в России тесно связано с развитием социологии в целом, но как частная социологическая дисциплина она имеет, конечно, и свою особую историю. Если обратиться к дооктябрьскому (1917 г.) периоду, то без большого преувеличения можно констатировать лишь предпосылки формирования социологии семьи в рамках построения многообразных вариантов отечественной "общей" социологии. В период 20-х-середины 30-х гг. XX в. борьба исторического материализма с иными концепциями и теориями общественного устройства велась "на фронтах" основополагающих понятий и принципов общественных наук, поэтому до социологии семьи дело просто не дошло. Можно отметить лишь "практические приложения революционной науки" в области семейного законодательства, проблем пролетарской и партийной этики, а также ряд эмпирических социальных исследований, касающихся практики сексуального поведения некоторых социальных групп.
С середины 30-х до середины 60-х гг. обнаружить в советских общественных науках что-либо, напоминающее социологию семьи, практически невозможно. Социология семьи и брака появилась в 60-е гг. Построенная в эти годы в условиях монометодологии исторического материализма советская концепция социологии семьи явилась монотеорией и оставалась таковой до середины 80-х гг. В целом для периода середины 60-х-середины 80-х гг. характерен заметный прирост эмпирических социологических исследований семьи, довольно широко тематизированных, однако являющих собой достаточно пеструю картину уровней методической проработанности и корректности, связанных с теоретическими предпосылками чаще всего декларативно. За эти годы был накоплен значительный запас эмпирических фактов и обобщений, но теоретическое развитие предметной области оказалось куда менее динамичным. Уход в тень схоластического варианта социального философствования в середине 80-х гг., ухудшение социально-экономической и политической ситуации сопровождались существенным спадом исследовательской активности в области социологии семьи, не преодоленным до настоящего времени.

§ 2. Дореволюционный период

Сейчас вряд ли кого придется убеждать, что российская социология в конце Х1Х-начале XX вв. развивалась в русле европейской и мировой социологии и проходила аналогичный этап "нормального" развития и становления.
Основная масса исследователей в этот период была озабочена утверждением социологии как самостоятельной науки, обсуждала сферу ее компетенции, теоретико-методологические принципы и понятия. В центре внимания российских социологов были проблемы социальной динамики, фаз эволюции общества и общественных форм, "законов и формул" прогресса. Из этой линии возникла популярная до 20-х гг. трактовка общей социологии как "генетической". В изучении социальной структуры общества и социального поведения поиск в то время концентрировался вокруг определения общих понятий - инструментов теоретического познания ("социальное взаимодействие", "общественные отношения", "социальные связи" и т.п.) [32, с. 3-24].
Вне зависимости от декларируемой (либо приписываемой критиками и историками) ориентации того или иного социолога разработке подлежали преимущественно общие вопросы социологического знания. Естественно, что не могло быть и речи о развитии частных (в теперешнем понимании) социологических дисциплин. Тем не менее упомянем о некоторых интересных "заделах" в нашей проблематике.
Значительный интерес до сих пор представляет работа И.Кухаржевского, подробно проанализировавшего разнообразные теории и концепции, связанные с правовой регламентацией брака в древности [58].
П.Каптерев дал развернутый психологический и исторический анализ структуры, происхождения и направлений эволюции основных внутрисемейных отношений, во многом предвосхитивший ряд современных исследований [46].
М.М.Рубинштейном с удивительной прозорливостью (как показала педагогическая практика XX столетия в Советской России) были исследованы положительные и отрицательные стороны общественного и семейного воспитания [87]. Тесно связанные с проблемами семьи и брака вопросы половых ролей, "женского характера", места женщины в культуре, социальной обусловленности и исторической динамики половых различий интенсивно разрабатывались В.М.Хвостовым [135, 136, 137].
Особо следует отметить небольшую, но очень содержательную статью Питирима Сорокина "Кризис современной семьи (социологический очерк)" [110]. В этой работе отчетливо выделены основные тенденции развития и изменения семейных отношений в XX в., получившие позже многочисленные эмпирические и статистические подтверждения в работах иных исследователей: "ослабление" союза мужа и жены и союза родителей и детей, изменения процесса первичной социализации и характеристик экономической функции семьи и т.д. Тем не менее прогноз Сорокина оптимистичен: все обнаруженное "...не ведет к гибели семьи вообще. Семья как союз супругов и как союз родителей и детей, вероятно, останется, но формы их будут иными" [110, с. 166].
И конечно же нельзя не упомянуть М.М.Ковалевского, большое внимание уделившего широкому кругу проблем, относящихся к происхождению главных социальных институтов ("генетическая социология") [50].
Забегая вперед, заметим, что из всех российских социологов, признанных научным сообществом до Октября 1917 г., едва ли не единственным, удостоившимся переиздания своего труда в период торжества исторического материализма как общесоциологической теории, стал М.М.Ковалевский. Речь идет о его работе "Очерк происхождения и развития семьи и собственности" (изданной в русском переводе трижды: в 1895, 1896 и 1939 гг.). Причины столь благосклонного отношения к патриарху отечественной социологии излагаются М.Косвеном в предисловии к изданию 1939 г. и заключаются в том, что К. Маркс называл Ковалевского "другом по науке", а Ф. Энгельс использовал материалы исследования Ковалевского при подготовке 4-го издания (1891 г.) "Происхождения семьи, частной собственности и государства" (ряд изменений и дополнений, особенно в главе о семье). Кроме того, Энгельс ссылался на Ковалевского в предисловии к английскому изданию (1892 г.) "Развития социализма от утопии к науке".
Думается, не будет преувеличением сказать, что российская социологическая мысль дореволюционного периода была достойной предпосылкой для развития российских же социологических исследований семьи в рамках нескольких социально-философских ориентации - аналогично тому, как это случилось на Западе. Однако история рассудила иначе: из мощного корня вырос только один побег.
И вряд ли кто-либо мог в те годы предположить, что из обширного ряда отечественных и зарубежных работ, исследующих эволюцию форм собственности, семьи и политического устройства, одна - труд Ф. Энгельса "Происхождение семьи, частной собственности и государства" окажет в XX столетии столь существенное влияние на развитие социологии семьи в России.

§ 3. Первые годы советской власти

После прихода к власти большевиков развитие социологии в стране шло под знаменем "борьбы за исторический материализм". Сторонники марксизма, бывшего до Октября 1917 г. одним из направлений социальной мысли, разрабатываемых российской наукой, стали последовательно реализовывать один из тезисов Маркса о Фейербахе и активно преобразовывали не только жизнь общества, но и пространство общественных наук. Если в первое время после революции экспансия марксизма в социологию носила организационно-дисциплинарный характер, то уже в 1918 г. задача организационной перестройки отступила перед более неотложной. "Необходимо было осуществить коренную идейную перестройку.., поставить обществоведческие исследования на базу марксистской теории" [16, с. 141]. Характер этой "перестройки", ее жертвы и победители в настоящее время достаточно хорошо известны. Отмеченные ранее "заделы", наработки русской дореволюционной социологии не получили в советское время сколько-нибудь заметного развития: проблемы семьи и брака не входили в круг основных интересов как классиков марксизма, так и их продолжателей в России.
Если обратиться к отечественной литературе двух послереволюционных десятилетий, посвященной вопросам семьи и брака, то достаточно отчетливо выступают несколько линий разработки указанной проблематики.
Первая из них представляет собой ряд работ как популярных (В.А.Адольф и др. [1, 17], К.Н.Ковалев [49]; Л.С.Сосновский [112] и др.), так и претендующих на научность (В.Быстрянский [18]; С.Я.Вольфсон [22]; Я.И.Лифшиц [63] и др.), построенных по одной и той же схеме, подмеченной П.Сорокиным в рецензии [111] на книгу З.Лилиной "От коммунистической семьи к коммунистическому обществу" (Пг., 1920). Указанная схема представляет собой попытку изложения основных этапов развития общественных форм человечества от первобытности до диктатуры пролетариата и коммунистического общества. Каждая эпоха при этом характеризуется с разных точек зрения: описываются и способы добывания средств к существованию, и техника, и психология, и семейные отношения - при этом главной причиной изменения указанных характеристик выступает, конечно, экономика. Естественно, что детальность и уровень проработки этой схемы у разных авторов оказываются различными. В качестве крайних вариантов можно указать, с одной стороны, статью В.Адольфа [1], начинающего свое изложение если не с мира растений, то уж, по меньшей мере, с птиц и излагающего свои мысли с такой подкупающей прямотой, что можно поверить в развитое сознание и нравственность у диких гусей; с другой - работу С.Я.Вольфсона (единственная, кстати, за рассматриваемый период книга, прямо озаглавленная "Социология брака и семьи" [22]), в которой автор, вслед за С.З.Каценбогеном [48], развивает "марксистскую генеономию" как основной отдел генетической социологии, изучающий "совокупность социологических явлений, косвенно или непосредственно соприкасающихся с воспроизводством людей", используя обширный этнографический, статистический, социологический материал и достаточно профессионально анализируя его.
Нельзя, однако, сказать, что этот труд Вольфсона стал этапным в развитии социологии семьи в Советской России, ибо оказался он незатейливым развитием некоторых положений Г.Кунова и К.Каутского и слегка расширенным и дополненным изложением работ Ф.Мюллер-Лиэра (в частности, [75]). Тем не менее отечественные историки социологии, рассматривая период 20-30-х гг., неизменно упоминают (видимо, из-за подходящего названия) книгу Вольфсона как пример разработки проблем семьи и брака в советской социологии [138, 139] и др.
Вторая линия анализа семейно-брачной проблематики в 20-30-е гг. тесно связана с теоретико-идеологическим обеспечением практической деятельности партии, пришедшей к власти в 1917 г. Речь идет об освоении наследия классиков марксизма, программных заявлениях и реакции теоретиков РКП(б) на реальные последствия разрушения старых и проблемы формирования новых семейно-брачных отношений и моральных принципов.
Основной посылкой, выдвинутой еще в "Коммунистическом манифесте" и развитой в других работах, было резко отрицательное отношение классиков марксизма к семье, основанной на частной собственности, наследовании и домашнем воспитании [88]. В такой семье виделся наиболее консервативный оплот старого режима и предполагалось, что с разрушением старого общества уничтожение экономических основ буржуазной семьи едва ли не автоматически приведет к появлению "ростков" новой практики взаимоотношений полов и поколений.
Вопрос об отмирании семьи (по аналогии с отмиранием государства) при переходе к новому, коммунистическому обществу многим казался решенным, поэтому обсуждению подлежали "частные" моменты процесса отмирания: темпы, формы, условия и т.д. Так, Е.А.Преображенский считал, что при наличии общественного воспитания детей форма брака "внутри рабочего класса" вообще не может влиять на успехи или неудачи в борьбе пролетариата за коммунизм, а социальная проблема может возникнуть лишь в плане здоровья, "физического сохранения и укрепления расы", потому ответы и решения здесь должна давать медицина, а не коммунистическая программа [80].
Достаточно авторитетной в 20-е гг. была идея К.Каутского о том, что с ликвидацией товарного производства исчезнет и семья [47].
Некоторую ущербность семьи в деле осуществления рабочим классом своих исторических задач ощущал Л.Троцкий. Он сетовал на то, что в области политики и экономики рабочий класс действует как целое, а вот в области быта он раздроблен на "клеточки семей". Утверждая, что в области семьи (и быта вообще), как и в области старых хозяйственных форм, есть свой период распада, Троцкий замечал, что в первой области этот период приходит с опозданием и длится дольше, тяжелее и болезненнее [127].
Но существовали и более оптимистичные взгляды на судьбу семьи в коммунистическом обществе. В 1918 г. А.М.Коллонтай высказалась о перспективах развития семьи [55]. Утверждая, что семья при коммунизме сохранится, Коллонтай подробно обсуждает вероятные ее изменения, касающиеся отмирания основных функций -бытовой и воспитательной - и делегирования этих функций обществу. По мнению Александры Михайловны, в результате указанных прогрессивных изменений возникнет новая семья как форма общения мужчины и женщины, равноправных членов коммунистического общества, связанных взаимной любовью и товариществом. Взамен брачно-семейных "скреп" родства должны будут вырасти новые "скрепы" сознания коллективной ответственности, веры в коллектив как высшее моральное законодательное начало [54].
Сходные ожидания выражал и А.В.Луначарский, полагавший, что при коммунистическом строе обществу будут безразличны формы любовных отношений между полами, а дети будут обеспечены самим обществом. В течение же всего переходного периода должна, по его мнению, существовать лишенная своих буржуазных черт (командования мужчины и погребения женщин под бременем домашнего хозяйства) парная семья - длительный союз во имя совместного строительства жизни, рождения и воспитания детей [64].
Дополнительный стимул к обсуждению не столько теории, сколько практики семейно-брачных отношений давала сама жизнь. В условиях послереволюционной экономической разрухи, культурной отсталости населения, неустойчивости быта отчетливо выступали признаки психологической дезориентации, проявлялась тенденция к примитивизации моральных норм, связанных с отношениями между полами. По признанию вождя революции, "значительная часть молодежи" усердно занималась "ревизией буржуазной морали" в вопросах пола и искренне считала свою позицию революционной [25, с. 43-46].
В 20-х - начале 30-х гг. на страницах комсомольской прессы развернулась широкая дискуссия по вопросам половой морали. Основные этапы этой дискуссии и высказанные в ходе ее точки зрения изложены и проанализированы достаточно подробно (см. В.3.Роговин [85, 86]; С.И.Голод [29]). Представим кратко полярные точки зрения, между которыми поместился весь спектр суждений, высказанных по теме дискуссии.
Одна позиция принадлежит известному педологу и психологу А.Б.Залкинду, который писал, что половая жизнь допустима "лишь в том ее содержании, которое способствует росту коллективистских чувств, классовой организованности, производственно-творческой боевой готовности, остроте познания" [42, с. 65]. Регулироваться отношения между полами у представителей пролетарской молодежи должны, по Залкинду, двенадцатью "заповедями", предписывающими возраст и условия вступления в сексуальные отношения, их частоту, характеристики и количество "половых объектов" и т.д. [41, с. 252-253]. Эти идеи перекликались с позицией теоретиков "организованного упрощения культуры", по мнению которых человечество, достигнув "сверхколлективизма", должно превратиться в "невиданный социальный автомат.., не знающий ничего интимного и лирического" [26]. Диаметрально противоположную точку зрения высказывала А.М.Коллонтай, считавшая, что пролетариат может признавать моральными лишь отношения полов, основанные на индивидуальной любовной страсти и сопряженные с духовной общностью [56]. При этом отмечалось, что форма любовных отношений - длительный союз (в т.ч. и оформленный юридически) или "быстротечный брак" - не имеет значения [52, 53].
Заметим, что хотя эти споры были по форме теоретическими, они отражали реальную жизнь, по-своему запечатлевали особенности исторической эпохи.
Важным источником сведений о реальном поведении, нравах, установках людей того времени могут служить массовые опросы по проблемам отношений между полами, впервые в мировой истории проведенные в таких масштабах в разных регионах и социальных слоях (М.С.Бараш [15]; И.Гельман [27]; С.Я.Голосовкер [33]; З.А.Гуревич, Ф.И.Гроссер [34]; Д.И.Ласс [60]). Несмотря на ряд недостатков этих исследований (не вполне корректное установление эмпирических зависимостей, отсутствие связи с теоретическими посылками и с конкретно-историческим контекстом), они более точно отражали реальное положение дел, чем выступления партийных теоретиков и функционеров, письма читателей, и свидетельствовали скорее о разрушении традиционных норм и ценностей межполового общения, чем о становлении новых.
Еще один ряд проблем, не относящихся прямо к социологии семьи, но затрагивающих смежные темы, разрабатывался в 20-30-е гг. педологами, психологами и педагогами. Речь в основном шла о проблемах психического развития ребенка в конкретной социальной среде: в семье, в детских игровых группах и т.п. [20, 65].
Однако развитие идеологии и практики тоталитаризма в Советской России набирало обороты. Спор между позитивистами и диалектиками закончился сначала поражением богдановско-бухаринской линии "научного марксизма", а затем и деборинской группы. Новая "марксистско-ленинская наука" конституировалась, по меткому выражению Р.Альберга, в качестве инструментализированной диалектической концепции теории-практики [3]. Социальные науки стали ориентироваться на соответствующую "политически верную линию", а их реальный эмпирический предмет утратил свое когнитивное и познавательно-критическое значение.
Все это, естественно, отразилось на трактовке социальных проблем семейно-брачных отношений. Всем сестрам раздали по серьгам: оказалось, что "подлые фашистские наймиты Троцкий, Бухарин, Крыленко и их приспешники" обливали грязью семью в СССР, распространяя контрреволюционную "теорию" отмирания семьи и беспорядочного полового сожительства в СССР, что Коллонтай и Луначарский делали "политически ошибочные и вредные" утверждения, будто при социализме семья отмирает, а "агенты фашизма, предатели Родины подлая банда Косарева распространяла "теорийку" независимости быта, семьи от политики..." [90]. С.Я.Вольфсон в дополненном, исправленном и переименованном издании "Социологии брака и семьи" каялся, что ранее "защищал антимарксистскую точку зрения отмирания семьи в социалистическом обществе" [21, с. 6.].
Основным трудом, определившим на долгие годы способ теоретических рассуждений и характер изложения вопросов социологии семьи и брака в Советской России, провозглашается упомянутая работа Энгельса. Ее влияние на советских исследователей можно проследить, по меньшей мере, до середины 80-х гг.
Период 20-х - середины 30-х гг. можно обозначить как время становления в качестве единственно верного такого понимания семейно-брачных отношений, которое соответствовало духу и букве раздела "О диалектическом и историческом материализме" "Краткого курса истории ВКП(б)". Общественная и моральная дезорганизация общества в начале этого периода стимулировала обсуждение проблем семьи, брака, межполовых отношений с различных, но остающихся в рамках методологии марксизма, точек зрения. Но к концу периода все так или иначе сложившиеся представления были вытеснены идеей о смене буржуазной формы моногамии на советскую социалистическую (естественно, лучшую и прогрессивную). В связи с монополизацией проблематики семьи абстрактным теоретизированием отпала необходимость ее эмпирического изучения, была оборвана зарождающаяся традиция эмпирических исследований половой морали и практики, а также семейной среды ребенка в рамках педологии и социальной психологии.
Был сделан еще один шаг в сужении теоретических и эмпирических предпосылок социологии семьи, теперь уже связанный не с утверждением единственного (марксистского) варианта социальной философии (как это было в послереволюционные годы), а с запрещением любых иных, кроме истматовской, интерпретаций проблематики семьи и брака в рамках марксизма.

§ 4. Вакуум 30-50-х годов, возрождение в годы "хрущевской оттепели"
и современные исследования

Период со второй половины 30-х гг. до начала 60-х не оставил в истории советской социологии семьи практически никаких следов. Относящиеся к проблемам семьи и брака публикации можно пересчитать по пальцам, да и представляли они собой нечто вроде популярных лекций (а то и просто стенограммы лекций системы партобразования), в которых кратко излагалась известная работа Энгельса и приводился обильный статистический материал, наглядно показывающий заботу партии, государства и "лично тов. Сталина" о семье, женщинах, детях [51, 62, 96] и др. Еще один популярный в эти годы сюжет разрабатывался преимущественно юристами, разъяснявшими, как благотворно сказываются на судьбе советских семей, женщин и детей изменения брачно-семейного законодательства 1936 и 1944 гг. (см., например: [90]). Не случайно в одной из первых работ, обобщенно излагающей проблемы, развиваемые марксистско-ленинской социологией в связи с "практикой коммунистического строительства в СССР", в главе, посвященной проблемам, изучаемым социологией "в период построения социализма", упоминания о семье и браке просто отсутствуют [78].
Начало нового этапа в развитии социологии относится к концу 50-х - началу 60-х гг. После XX съезда КПСС возник бум социологических исследований. В середине 60-х гг. стремление социологии отделиться от исторического материализма сопровождалось не только широкой дискуссией о предмете и месте социологии в системе обществоведческих дисциплин, но и утверждением представления об уровневом построении самой социологии. Концепция трех уровней структуры социологии (общая теория, специальные социологические теории и эмпирические исследования) отдавала высший социально-философский уровень историческому материализму, промежуточный - социологическим теориям, касающимся отдельных сторон и сфер общественной жизни, а эмпирический уровень - конкретно-социологическим исследованиям. Начинают формироваться отраслевые направления социологии, в ряду которых оказалась и социология семьи. Применительно к интересующей нас проблематике логика обоснования необходимости специальной социологической теории семьи выглядела примерно так: характеристика семьи как одной из форм социальной общности людей, как элемента структуры общества, его "ячейки" признавалась закономерной и необходимой при философском анализе социальной жизни и социального развития, но такая характеристика не может "работать" в программе конкретно-социального исследования, поэтому для эффективного взаимодействия двух "полюсов" социологической науки требовалось промежуточное звено. Естественно, что для обоснования такого звена "отраслевой" социологической теории необходимо было построить методологически (точнее, идеологически) грамотный и выдержанный дедуктивный переход от исторического материализма. Это условие было выполнено, и долгое прошлое социологии семьи сменилось началом короткой еще истории.
В связи с тем, что социология брака и семьи в середине 60-х гг. конституировалась как "отраслевая", появилась возможность обсуждать ее главные аспекты по основным параметрам "ставшей" науки: институционализация и динамика научных публикаций, развитие теории (концепций, идей) и эмпирических исследований.
Проще всего описать историю институционализации советской социологии семьи Общие черты этого процесса в основных моментах были повторением судьбы советской социологии в целом. Все перемены, связанные с открытием, перепрофилированием, переименованием, переструктурированием учреждений и организаций социологического профиля, касались и социологии семьи. Сама наука вначале именовалась "социологией семьи и быта", а затем - то "социологией семьи и брака" (или "брака и семьи"), то просто "социологией семьи". В стране и в 60-х гг. было и до сих пор еще крайне мало научных центров, специализирующихся в этой области. Большинство исследователей вело работу в составе структурных подразделений, занимающихся изучением других проблем. Темы, над которыми работали социологи семьи, чаще всего были включены в планы таких подразделений либо в качестве периферийных, либо как внеплановые [см.: 116]. Основной организацией, призванной координировать и определять стратегию исследований семьи в стране, была секция по исследованию семьи и быта Советской социологической ассоциации, созданная в 1966 г. под председательством А.Г.Харчева. Работа этой секции продолжалась до распада самой ССА (1993 г.). За годы деятельности секции было проведено множество конференций, тематизированных, как правило, по актуальным социальным вопросам, "поставленным" перед общественными науками партией и правительством. Самым, пожалуй, ярким событием явилось проведение в 1972 г. XII Международного семинара по исследованию семьи.
Следует отметить, что своего печатного органа у социологов семьи не было и нет. Лишь в единственном (до 1989 г.) в стране социологическом журнале "Социологические исследования", главным редактором которого с момента образования и более 10 лет был А.Г.Харчев, нерегулярно появлялись публикации по проблемам семьи под рубриками "Факты, комментарии, заметки (с рабочего стола социолога)" и "Прикладные исследования". Некоторые надежды на изменение ситуации вселяет выходящее на базе НИИ семьи в рамках государственной научно-технической программы "Народы России: возрождение и развитие (подпрограмма "Семья")" периодическое издание - научный общественно-политический журнал "Семья в
России". До настоящего времени это издание отражало преимущественно интересы базового института и разрабатываемых там проектов, но на этапе становления издания и института это, видимо, естественно.
Головным подразделением, исследующим социологические проблемы семьи, до последних лет являлся один из секторов (затем отделов) ведущего социологического учреждения страны: образованного в 1968 г. Института конкретных социальных исследований АН СССР (с 1974 г. - Институт социологических исследований, а с 1988 г. - Институт социологии). Долгие годы руководил сектором (отделом) социологии семьи и быта (брака) А.Г.Харчев, а затем его ученик - М.С.Мацковский. При участии и под руководством сотрудников этого подразделения в 80-е - начале 90-х гг. увидел свет ряд сборников статей, дающих отчетливое представление о тематической злободневности и об уровне отечественной социологии семьи в те годы [45, 71, 81, 83, 101, 113, 126]. В стенах Института социологических исследований работала также группа сотрудников, сфера интереса которых была ближе к демографии (А.И.Антонов, В.А.Борисов, А.Б.Синельников и др.) Эти исследователи настаивают на сугубо кризисной оценке современных семейных процессов, тесно связывают семейную жизнедеятельность с репродуктивной функцией и проблемами воспроизводства населения. В рамках такой алармистской идеологии выдержан ряд работ по социологии семьи [7, 8, 9, 10, 36, 39, 97].
В 80-е гг. в СССР сложился ряд центров, разрабатывающих социологические проблемы семьи:
- В Вильнюсе (в Институте философии, социологии и права АН Литовской ССР и в Госуниверситете им. В.Капсукаса) В.Гайдне, С.Рапопорт, Н.Соловьев, В.Титаренко и др. обращались к таким проблемам, как эксперимент с публикацией брачных объявлений [2], человек в послеразводной ситуации [140], роль отца в современной семье [77] и т.д.
- В Ленинграде изучались: образ жизни городской семьи (Э.К.Васильева [19]), структура и функции семейных групп [119], исторические типы семейных отношений ( группа С.И.Голода в ИСЭП АН СССР [28, 29, 30, 31]), правовые аспекты семейно-брачных отношений [141] и т.д.
- В Минске [115] активно разрабатывались общие подходы к изучению советской семьи, юридические и этические проблемы семейной жизнедеятельности (Н.Г.Юркевич [144, 145, 146], С.Д.Лаптенок [59]), изучалась также молодая семья [57, 129].
- Отделом философии и права и Институтом философии, социологии и права АН Молдавской ССР в 1983-1988 гг. был реализован проект "Современная семья ее проблемы", задачей которого было создание целостной картины семьи и семейного быта в Молдавии, выявление влияния социально-демографических факторов на репродуктивную и воспитательную функции семьи [84, 100].
- В Тартуском университете еще в 1968 г. была создана группа исследования семьи (с 1983 г. - лаборатория исследования семьи). В работе этого центра, ядро которого составили Э.Тийт, А.Тавит и Д.Кутсар, много внимания уделялось возможностям переноса опыта западных исследований на советскую почву, исследованиям социологических проблем эстонской семьи [23, 24, 44, 82].
Новым явлением в институционализации социологии семьи в России стало создание уже упоминавшегося Научно-исследовательского института семьи (с 1991 г. по 1993 г. - Научно-исследовательский центр социальной защиты детства, семейной и демографической политики). НИИ семьи стратегически ориентирован на "комплексное междисциплинарное исследование проблем современной семьи, ее социально-экономических, демографических, психолого-педагогических, социально-правовых, других аспектов" [76, с. 4]. Однако пока на переднем плане в деятельности института оказывается преимущественно тематика социальной работы, семейной и демографической политики социальных субъектов разного уровня (см.: 76, с. 8, 30-50], что связано, по-видимому, с ведомственной принадлежностью НИИ семьи Министерству социальной защиты населения Российской Федерации. Выполнение же институтом приоритетной задачи затруднено отсутствием артикулированной концепции комплексного междисциплинарного исследования проблем семьи, хотя идея единой системы знаний о семье - фамилистики - провозглашена. И все же важно, что существует и развивается в России институция, ставящая стратегической целью создание национального центра фамилистических исследований и выполняющая в меру возможностей ресурсного и кадрового потенциала исследовательские, экспертные, координационные и информационные функции.
В 80-90-е годы был выпущен ряд монографий и сборников статей, в которых широко тематизирована семейная проблематика. Так, рассматривались: проблемы формирования личности под влиянием внутрисемейных отношений [102]; репродуктивное поведение в современной семье [97]; семья как фактор воспроизводства рабочей силы [99]; экономическое положение семьи на разных этапах ее развития [98J; семья как объект социальной политики [103]; семья и воспроизводство социальной структуры в социалистическом обществе [101]; социальный потенциал семьи [114]; семейное воспитание и подготовка молодежи к семейной жизни [94]; проблемы формирования семьи как малой социальной группы и институционального становления современных семейно-брачных отношений [118]; проблемы и тенденции жизнедеятельности семьи в связи с другими социальными институтами [39]; тенденции развития современной семьи [125]; сходство и различие семейных процессов и изменений в России и США [104] и т.д.
Особое внимание советские исследователи уделяли социальным функциям семьи [24, 128, 133, 134, 146], сочетанию индивидуальных и общественных функций [66, 69], экономической функции [61], системному анализу понятий, описывающих функционирование социального института, малой социальной группы и семьи [69, с. 28-30], влиянию изменяющегося образа брака на реализацию функций семьи [147] и т.п.
Довольно подробно были проанализированы качество брака [44], качество супружества [23], проблемы стабильности семьи и брака [13, 30, 35, 82, 117], устойчивость брачно-семейных отношений [120].
Была в поле зрения отечественных исследователей и проблематика ролевых функций и отношений мужчин и женщин [24], конфликтов в сфере семейно-брачных отношений [68, 120, 122, 123], особенностей семейного взаимодействия бытовых ролей [11, 12].
Много внимания уделялось причинам и мотивам распада семьи [113, 121, 140], процессам, пред шествующим разводу [107] и его последствиям [92, 93, 108, 121].
В конце 80-х - начале 90-х гг. были проведены социально-демографические исследования в Удмуртии [79], Мордовии [89], на Урале [73, 74], Тюменском [95] и ряде других регионов страны [14, 124]. Теоретико-методологической новизной эти исследования не отличались (они на нее и не претендовали), зато пополнили банк эмпирических данных, зафиксировали состояние семейных процессов с учетом региональной специфики.
Если оценить динамику числа публикаций по проблемам семьи, то можно отметить быстрый рост их количества в начале 70-х гг., некоторое снижение к концу 70-х, снова рост в начале 80-х и снижение с середины 80-х гг. Приведенную оценку трудно подтвердить точными цифрами прежде всего из-за сложности в подборе единиц аншшза, выбора критериев отбора собственно социологических публикаций. Однако некоторые данные по тематике исследований семьи имеются. Прежде всего здесь следует упомянуть анализ 3018 работ по различным проблемам брака и семьи, изданных в нашей стране в 1968-1983 гг. (М.С.Мацковский [69, с. 6-19, 111-113]). Тематическая направленность публикаций, сведенных в рубрики, в порядке убывания частоты выглядит так: 1. Репродуктивная функция. Семья и воспроизводство населения (9,9% работ): 2. Воспитание детей школьного возраста (8,9%); 3. Профессиональная и общественная деятельность женщины и семья (6,9%); 4. Помощь семье со стороны общества (3,9%); 5. Методические проблемы исследования семьи. Построение моделей (3,8%). Оказалось при этом, что львиная доля работ, относящихся к лидирующей рубрике, выполнена демографами или, в лучшем случае, на стыке демографии и социологии. Вторая же по наполненности рубрика - результат трудов педагогов и отчасти психологов.
Трудно оценить обнаруженное однозначно: то ли это признак стремления исследователей к междисциплинарному пониманию семейной проблематики, то ли симптом недостаточной артикулированности концептуального аппарата социологии семьи... Во всяком случае, перед нами характерная черта положения дел в отечественных исследованиях семьи.
Интересны результаты более дробного по временным интервалам анализа тематики публикаций (1968-1975 гг.) по семейной проблематике (М.С.Мацковский, О.В.Ермакова [70]):
- на 50% сменились наименования рубрик, попадающих в "первую десятку" рангов;
- произошло уменьшение не только относительного, но и абсолютного числа работ по рубрикам "Взаимодействие семьи с родственниками", "Брак и развод в социально гетерогенных семьях", "Отношения между супругами" и "Исторические исследования жизни семьи до 1900 г.";
- существенно возросло количество публикаций по рубрикам "Образ жизни семьи" (в 1968 г. эта рубрика вообще не фигурировала в "десятке", а в 1975 г. имела 1 ранг), "Социализация - развитие личности, методы воспитания детей", "Критика и анализ зарубежной литературы по социологии семьи" и "Репродуктивное поведение - контроль за рождаемостью".
Можно отметить, что становление социологии семьи как отраслевой дисциплины, появление возможностей не только абстрактно-теоретических, но и эмпирических штудий и обобщений привлекло внимание к изучению опыта зарубежных ученых, актуализировало проблемы отношений "семья - личность", способствовало переносу центра тяжести с историко-генетических сюжетов на вопросы внутрисемейного взаимодействия. Кроме этого, наметился "прорыв" в семейную проблематику демографов, видимо, вследствие того, что они обладали, в отличие от социологов, хотя и небезупречным, но довольно значительным массивом статистических данных.
Отчетливо также проявилась относительность самостоятельности социологии семьи - "модная" с середины 70-х гг. проблематика "образа жизни" властно втянула "семьеведов" в свою орбиту. Сравнительный анализ тем работ, опубликованных в 1968-1975 и 1976-1983 гг. [69, с. 8-9] показывает, что большее внимание специалистов стали привлекать проблемы образа жизни семьи, эмоциональных и духовных отношений супругов, конфликтов, распределения обязанностей в семье, отношения власти и авторитета. Вместе с тем сократилось число публикаций по следующим темам: современные брачно-семейные отношения, институт семьи в современных условиях, правовые аспекты брачно-семейных отношений, репродуктивная функция семьи, процессы рождаемости... Налицо смещение фокуса внимания исследователей с анализа семьи как института (т.е. отношений "семья - общество") к изучению семьи как малой группы.
Анализ журнальных публикаций более позднего периода (1986-1992 гг.), касающийся только эмпирических работ и только социологической тематики (В.В.Солодников [109]), показал, с одной стороны, снижение внимания исследователей к семейной проблематике в конце 80-х - начале 90-х гг., с другой - позволил зафиксировать привязанность социологов семьи к определенной теоретической традиции (по своеобразному [109] индексу цитирования первое место принадлежит А.Г.Харчеву).
Необходимо сказать несколько слов о методах и технике проведения эмпирических исследований. Анализ частоты использования методов сбора первичной социологической информации в советских исследованиях по социологии семьи за 1968-1975 гг. показал, что наиболее часто используется анкетирование (33,6% упоминаний в массиве), интервьюирование (16,4%) и опрос без указания процедуры (13,7%) [69, с. 16.]. В 80-90-е гг. ситуация не изменилась [109, с. 134.]. До середины 80-х гг. обычным делом была практика опроса одного из членов семьи (чаще женщины), что, естественно, искажало отражение реальной картины семейных отношений в глазах исследователей.
Интересными индикаторами соотношения и связи специальной теории социологии семьи с эмпирическими исследованиями оказались (см. [69]) следующие факты:
- преобладание описательных работ (влияние тех или иных факторов на семейные процессы не предваряется теоретическим осмыслением);
- высокая частота несогласованности характера целей и выводов исследований (по шкалам "теоретическое - прикладное", "описательное - объяснительное");
- декларативность связей теории и практики (в 82% публикаций отдельные идеи ведущих ученых только цитируются).
Объяснение этих фактов следует искать в особенностях состояния и развития теоретической ипостаси социологии семьи.

§ 5. Теоретические концепции семьи

Как уже было отмечено, концептуальные построения этой отраслевой социологии рождались в условиях методологического и идеологического диктата исторического материализма и должны были строиться по определенному "диалектическому" методу. В середине 60-х гг. почти одновременно вышло несколько работ, каждая из которых могла претендовать на открывшуюся вакансию специальной социологической теории семьи (Н.Я.Соловьев [106]; Н.Г.Юркевич [145]; АТ.Харчев [131]; Н.Д.Шимин [142]).
Концепция А.Г.Харчева. Наиболее удачливой оказалась попытка А.Г.Харчева. Приняв определение быта как внепроизводственной сферы человеческого бытия, он тем самым зафиксировал "диалектическую связь" производственной и непроизводственной сфер жизнедеятельности. Быт понимался при этом как организация потребления в самом широком смысле, "включая потребление и материальных и духовных благ и ценностей, созданных человечеством, и субъективных человеческих ценностей (общение)" [132, с. 5]. Семья объявлялась основной формой социальной общности в сфере быта, "первоэлементом быта", включающим в себя не только материальные отношения, но и комплекс идеологических отношений, в основном нравственных и нравственно-этических. Кроме того, Харчев развил тезис Ф.Энгельса о двоякого рода производстве и воспроизводстве непосредственной жизни, прочно привязав семью к воспроизводству человека ("детопроизводству") в интересах функционирования общества.
На этих посылках утвердилось в советской социологии "двуединство" подходов к исследованию семьи: в качестве социального института и малой социальной группы. Дальнейшее укоренение концепции А.Г.Харчева было связано, как минимум, с двумя обстоятельствами: 1) со значительно большей, чем у других исследователей, тщательностью проработки связей и отношений семьи как социального явления с категориями исторического материализма, а также с очевидными в то время проблемами брачно-семейной практики; 2) с ролью и научным авторитетом самого автора: с одной стороны, активного участника общесоциологической дискуссии о предмете социологии, а с другой - руководителя структурного подразделения, занимающегося проблемами семьи в головном академическом институте, и соответствующей секции Советской социологической ассоциации.
Как бы то ни было, но концепция А.Г.Харчева стала, несомненно, крупным вкладом в отечественную социологию и открыла возможности для широкого исследования семейно-брачной проблематики, словом, оказалась этапной в своей области, довела до логического конца марксистско-ленинское понимание места и роли семьи в обществе и государстве. Сформулированные Харчевым дефиниции брака и семьи вошли во все отечественные справочные издания как общего, так и специального характера, приводятся во всех базовых отечественных учебниках социологии.
Кроме необходимости методологического обоснования специальной социологической теории семьи, связанного с обращением к истокам марксистской мысли и к официальной идеологической доктрине, существовало в середине 60-х гг. и стремление к опытному познанию социальной действительности. Причем, приемы такого познания опирались на позитивистский вариант построения плана исследования. Поэтому сложилось так, что в указанный период (да и позже) в реальной практике значительное влияние имела парадигма структурно-функционального анализа. Такому положению дел способствовали еще несколько обстоятельств: появление переводов работ Т.Парсонса и Р.Мертона; установление личных связей между советскими и американскими социологами; установление официальных отношений между социологическими ассоциациями двух стран [43].
Функционалистской оказалась и концепция А.Г.Харчева. Ее центр - вопрос о функциях семьи. Предлагая обширный перечень функций, Харчев настаивает на необходимости различения, с одной стороны, специфических, вытекающих из сущности семьи и отражающих ее особенности как социального явления (деторождение и социализация детей - "детопроизводство"), с другой - таких функций, к выполнению которых семья оказалась принужденной (или приспособленной) в определенных исторических обстоятельствах (накопление и передача по наследству частной собственности, организация производства, потребления и быта и т.д.). В качестве главного, образующего семью отношения выдвигается детопроизводство [132, с. 16-24]. Все остальные отношения, выражающиеся в других функциях семьи, опосредуются той ценностью, которую общество придает проблеме воспроизводства населения.
Кроме общественно-центрированного функционализма, концепция АТ.Харчева обладает еще такими свойствами, которые можно было бы обозначить как некогерентность и слабая структурированность. Выражаются эти свойства, кроме прочего, еще и в том, что концепция выдерживает достаточно широкий спектр также противоречивых интерпретаций, сохраняя формальную целостность. Возможно, это было одним из обстоятельств, обеспечивших ей столь долгую жизнь.
Еще один существенный момент заключается в том, что, установив соотношение между историческим материализмом и "специальной социологической теорией семьи", Харчев не смог протянуть нить к "нижележащему" уровню социологии - конкретным социальным исследованиям. Результатом этого явились те особенности работ по социологии семьи, которые были изложены выше при анализе массива отечественных публикаций.
Самая крупная попытка закрыть указанную брешь была предпринята лидером школы совместно с М.С.Мацковским в рамках проекта "Семья как фактор воспроизводства социальной структуры социалистического общества" [130]. В основе этой попытки лежала идея о необходимости стандартизации массового применения эмпирических индикаторов при едином подходе к определению выборки.
Но даже если представить себе, что такая попытка удалась, это не смогло бы устранить основного дефекта (точнее, ограниченности) концепции - общественно-
центрированного функционализма, ибо какой бы тщательной ни была разработка эмпирических индикаторов, она не в силах изменить содержание понятийных оснований.
Отмеченная несогласованность теории и практики в советской социологии семьи легко может быть обнаружена непредубежденным наблюдателем. Почти все методологические апелляции к концепции А.Г.Харчева, содержащиеся в отечественных экспериментальных работах, сводятся к ритуальному ее упоминанию в одном "обязательном" ряду с работами классиков марксизма-ленинизма и документами ближайших по времени партийных "форумов".
Несмотря на внешне неконфликтную жизнь концепции (ее достоинства и недостатки публично не обсуждались ни разу, да и критических замечаний обнаружить практически невозможно, и конечно же, очевидным преувеличением следует считать оценку ситуации в 70-80-е гг. как периода, характеризующегося "острой поляризацией теоретической мысли, научных школ относительно тенденций и перспектив изменения российской семьи" [10, с. 63]), реальное положение дел не было большим секретом.
Так, Н.Г.Юркевич еще в 1965 г. заметил распространенную логическую ошибку (idem per idem - то же самое через то же самое) в соотношении дефиниций брака и семьи, имеющуюся у А.Г.Харчева [144, с. 4-6], и попытался избежать ее, сведя брак к механизму ролевого сотрудничества супругов для удовлетворения определенной совокупности потребностей [146]. Соглашаясь с Харчевым, что главным образующим семью отношением является детопроизводство, Юркевич относит это утверждение к эволюции семьи, резервируя за процессами функционирования приоритет отношения "муж - жена". Тем самым акцент переносился на анализ внутрисемейного взаимодействия и была актуализирована проблема стабильности семьи и брака, долгие годы активно обсуждавшаяся в самых различных ракурсах. Можно сказать, что Юркевич сделал попытку хотя бы частично уйти от общественно-центрированного функционализма, "пожертвовав" истматовскому императиву прошлое и будущее семьи, желая "спасти" ее настоящее.
С начала 70-х гг. постепенно формируются, а к концу 80-х становятся очевидными две ориентации исследователей социологических проблем семьи. Одни авторы стремились максимально сохранить и укрепить общественно-функциональное понимание семьи (А.И.Антонов [6]; О.Н.Дудченко, А.В.Мытиль и их соавторы [37, 38]; Н.Д.Шимин [143]); другие, акцентируя внимание на стабильности семьи и характеристиках внутрисемейного взаимодействия, склонялись к пониманию самостоятельной ценности изучения проблем семейной общности (М.Ю.Арутюнян [11]; С.И.Голод [30]; Т.А.Гурко [35]; Г.А.Заикина [40]; Н.В.Малярова [67]).
Сказанное, однако, не означает, что отмеченная тенденция имела вид "чистой" линии, и рассмотрение семьи через ее функции у одной из групп авторов исчезает вовсе. Оно, скорее, сегментируется, растворяется в частных, злободневных проблемах, что находит свое выражение в появлении большого количества экспериментальных работ, ориентированных на решение "важных практических вопросов". Такая ситуация провоцирует исследователя как-то обобщить полученные факты в "мелкий", нерефлексируемый функционализм.
Концепция С.И.Голода. Ориентация на акцентирование имманентных закономерностей развития семьи концептуально была оформлена С.И.Голодом [28, 30].
Симптомом выхода в последние годы концепции исторических типов семейных отношений на авансцену отечественной социологии семьи может служить тот факт, что по индексу цитирования (в публикациях соответствующей тематики в "Социологических исследованиях" за 1986-1992 гг.) С.И.Голод занимает третье место после АТ.Харчева и М.С.Мацковского [109].
Суть концепции, о которой идет речь, состоит в том, что основное внимание уделяется структуре и характеру внутрисемейных отношений, конституирующих семью, - свойства и кровного родства (порождения) - в их исторической динамике. При этом, естественно, учитывается влияние исторических тенденций общественного развития в целом, с одной стороны, и исторического развития индивидуальности - с другой.
Анализу подлежит семейная жизнедеятельность как таковая в своей тотальности, что не исключает, конечно, выделения ведущих факторов - ценностей супружества, в качестве которых выступают адаптационный синдром, интимность и автономия. В рамках концепции обосновано существование трех основных идеальных (модельных) типов семейных отношений: патриархатного (традиционного), детоцентристского (современного) и супружеского (постсовременного), распространенных в разных пропорциях и с национально-культурными модуляциями во всех обществах, относящихся преимущественно к западноевропейской культурной традиции. Принципиально важная особенность концепции Голода заключается в том, что она допускает и функциональные рассуждения, а также открыта к взаимодействию с концептуальными построениями смежных дисциплин. К сожалению, в силу разных причин, в том числе и ресурсных ограничений, развитие концепции исторических типов семейных отношений идет не столь динамично, как могло бы.
Да и в целом для социологии семьи в последние годы характерен существенный спад исследовательской активности. Отказ от методологической монополии марксизма-ленинизма в общественных науках еще больше подорвал авторитет концепции А.Г.Харчева, а иных концептуальных построений либо нет, либо они не набрали силу. Возможно, что в такой ситуации потенциального методологического плюрализма нет ничего плохого, но оценить направления и характер ее дальнейшего развития довольно сложно.

§ 6. Заключение
Для исторической судьбы социологии семьи в России характерна удивительно последовательная тенденция сужения методологической базы. Многообразие социально-философских построений до Октября 1917 г. могло породить различные варианты собственно социологических исследований семьи, но в стране восторжествовала философия марксизма-ленинизма. Развернутые в 20-х - середине 30-х гг. дискуссии о нескольких вариантах трактовки темы семьи в рамках пусть даже одной социально-философской концепции были свернуты к концу 30-х гг. и свелись к достаточно голым абстракциям исторического материализма. Возобновившиеся в середине 60-х гг. попытки поливариантного построения "промежуточной" социологической теории семьи закончились утверждением (в качестве методологии такого "промежуточного" уровня) концепции, связанной с именем А.Г.Харчева, оставшейся единственной общепризнанной до 90-х гг. Современное состояние методологического разрежения может произвести впечатление полного исчезновения теоретических основ у отечественной социологии семьи.
Тем не менее накопленный запас эмпирических фактов и обобщений, зачатки нетрадиционных концептуальных построений в области социологии семьи позволяют с умеренным оптимизмом смотреть в будущее.
Если схематично описать перспективы развития социологии семьи в России, то они видятся таким образом.
- Нынешнее состояние исследовательского затишья продлится еще несколько лет. Инициировать новый подъем исследований сможет только повышение общественного и государственного интереса к проблемам семьи и брака.
- Ожидать всплеска исследовательской активности, вызванного внутринаучными причинами, можно, по-моему, только в случае появления новой социологической парадигмы, контуры, суть и время появления которой предсказать сейчас, естественно, невозможно, несмотря на то, что количество претендентов на это место все увеличивается.
- Развитие социологии семьи в рамках уже сложившихся подходов будет в ближайшие годы происходить плавно, сопровождаясь размыванием междисциплинарных границ с культурной антропологией, историей, исторической демографией и, по-видимому, политологией.
- Освоение западного опыта и стиля теоретизирования в проблематике семьи и брака, утверждение образцов и моделей эмпирических исследований, принятых в мировой науке, будет происходить не слишком стремительно, инициируясь развитием совместных проектов и инновационными стремлениями научной молодежи и замедляясь стремлением исследователей старшей генерации сохранить уже сложившийся стиль и образ деятельности, найти собственный путь интеграции в мировое научное сообщество.
- Особое влияние на развитие социологии семьи окажут женское движение и еще не проявившиеся в полной мере "генерационные" общественные движения (причем не только молодежные).
- В связи с ростом организованности и мобилизационной готовности социальных групп, объединенных по тендерным и генерационным признакам, усилится вовлеченность социологии семьи в формирование практической социальной политики и в реформирование общества с использованием не традиционных для российской социологии каналов и методов.
На ближайший период вероятным представляется такой сценарий.
Трудности экономического возрождения страны будут вынуждать исследователей искать финансовой поддержки за рубежом, где социология переживает в последние годы не лучшие времена. В связи с этим трудно ожидать сугубо бескорыстного и альтруистического отношения зарубежных фондов и программ к потребности и стремлению российской социологии найти свое достойное место в мировом исследовательском сообществе. Необходимость идти в "чужой монастырь" определит и требования следовать определенному "уставу", что автоматически отводит отечественным исследователям второстепенную роль, снижает возможности оригинального теоретико-концептуального творчества.
Кроме того, необходимость освоения новых для российской социологической традиции моделей и контекстов теоретизирования, критериев и способов эмпирических верификаций потребует некоторого времени (не исключено, что и смены поколения исследователей), а также существенных изменений в организации самой науки и научного образования. Однако указанные изменения будут происходить, скорее всего, медленно, ибо инициирующие и организационные усилия, а также финансовое обеспечение исследований, по всей вероятности, не будут связаны с правительственными и государственными мероприятиями.

Литература

1 Адольф В.А. и др. Семья и брак в прошлом и настоящем. 2-е изд. М.: Современные проблемы, 1927.
2 Актуальные вопросы семьи и воспитания / Сост. С.С. Рапопорт и др. Вильнюс: ИФСиП АН Лит. ССР, 1983.
3 Альберг Р. Реабилитация социологии в Советском Союзе // Рубеж. 1994, № 5.
4. Аннотированная библиография по проблемам семьи (1981-1990 гг.) / Отв. ред. СИ Голод. М.:ИС РАН, 1993.
5. Аннотированная библиография по проблемам сексуальности (1960-е - первая половина 1990-х гг.) / Отв. ред. С.И.Голод. С.-Петербург: СПб. филиал Института социологии РАН, 1995.
6. Антонов А.И. Потребность семьи в детях и рождаемость // Проблемы социологического исследования семьи / Отв. ред. З.А. Янкова. М.: ИСИ АН СССР, 1976.
7. Антонов А. И. Социология рождаемости. М.: Статистика, 1980.
8. Антонов А. И., Борисов В.А. Кризис семьи и пути его преодоления. М.: ИС АН СССР, 1990.
9. Антонов А.И., Медков В.М. Второй ребенок. М.: Мысль, 1987.
10. Антонов А.И., Медков В.М. Социология семьи: Учебник. М.: Изд-во МГУ, Изд-во Международного университета бизнеса и управления ("Братья Карич"), 1996.
11. Арутюнян М.Ю. Особенности семейного взаимодействия в городских семьях с различным распределением бытовых ролей. Автореф. дис... канд. филос. наук. М.: ИСИ АН СССР, 1984.
12. Арутюнян М.Ю. О распределении обязанностей в семье и отношения между супругами // Семья и социальная структура / Отв. ред. М.С. Мацковский. М.: ИСИ АН СССР, 1987.
13. Ачильдиева Е.Ф. Методические аспекты социально-демографических исследований стабильности брака. Автореф. дис... канд. экон. наук. М.: ИСИ АН СССР, 1984.
14. Ачылова Р.А. Семья и общество. Фрунзе: Кыргызстан, 1986.
15. Бараш М. С. Половая жизнь рабочих Москвы // Венерология и дерматология. 1925, № 6.
16. Бастракова М.С. Становление советской системы организации науки (1917-1922). М.: Наука, 1973.
17. Брак и семья. М.- Л.: Молодая гвардия, 1926.
18. Быстрянский В. Коммунизм, брак и семья. Пг.: Гос. изд., 1921.
19. Васильева Э.К. Образ жизни городской семьи. М.: Финансы и статистика, 1981.
20. Вассерман Л.М. Методика организации и оценки обследования социально-бытовых условий детей и подростков. М., 1933.
21. Вольфсон С.Я. Семья и брак в их историческом развитии. М.: Соцэкгиз, 1937.
22. Вольфсон С.Я. Социология брака и семьи. Минск: БГУ, 1929.
23. Вопросы личности супругов и качества семьи (Проблемы семьи- VI) / Отв. ред. Э.Тийт. Тарту: Типография ТГУ, 1984.
24. Вопросы функционирования семьи: Проблемы семьи / Ред. Э.Тийт. Тарту: ТГУ, 1988.
25. Воспоминания о Ленине. М.: Политиздат, 1970. Т. 5.
26. Гастев А. О тенденциях пролетарской культуры // Пролетарская культура. 1919, № 9-10.
27. Гельман И. Половая жизнь современной молодежи: (Опыт социально-биологического обследования.) М.- Л.: Месполиграф, 1923.
28. Голод С.И. Будущая семья: какова она?: (Социально-нравственный аспект). М.: Знание, 1970.
29. Голод С.И. Вопросы семьи и половой морали в дискуссиях 20-х гг. // Марксистская этическая мысль в СССР (20-е - первая половина 30-х гг.): Очерки / Под ред. О.П.Целиковой, Р.В.Петропавловского. М.: ИФ АН СССР, 1989.
30. Голод С.И. Стабильность семьи: Социологический и демографический аспекты. Л.: Наука, 1984.
31. Голод С. И., Клецин А.А. Состояние и перспективы развития семьи: теоретико-типологический анализ: Эмпирическое обоснование. СПб.: СПб. филиал ИС РАН, 1994.
32. Голосенка И.А. Русская социология: Ее социокультурные предпосылки, междисциплинарные отношения, основные проблемы и направления // Из истории буржуазной социологической мысли в дореволюционной России / Ред-колл: Ю.В.Гридчин и др. М.: ИСАИ СССР, 1986.
33. Голосовкер С.Я. К вопросу о половом быте современной женщины. Казань, 1925.
34. Гуревич З.А., Гроссер Ф.И. Проблемы половой жизни. Харьков: ГИЗ Украины, 1930.
35. Гурко Т.А. Влияние добрачного поведения на стабильность молодой семьи // Социологические исследования. 1982, № 2.
36. Детность семьи: вчера, сегодня, завтра / Ред. Л.Л.Рыбаковский. М.: Мысль, 1986.
37. Дудченко О.Н. О противоречиях в жизнедеятельности современной семьи // Социальный потенциал семьи / Ред. А.И.Антонов. М.: ИС АН СССР, 1988.
38. Дудченко О.Н., Мытиль А.В. и др. Судьба семьи - судьба человечества // Проблемы родительства и планирования семьи / Ред. А.И.Антонов. М.: ИС РАН, 1992.
39. Жизнедеятельность семьи: тенденции и проблемы / Отв. ред. А.И.Антонов. М.: Наука, 1990.
40. Заикина Г.А. Основные направления и методы регулирования брачно-семейных отношений: Опыт социологического анализа: Автореф. дис... канд. фил ос. наук. М.: ИСИ АН СССР, 1988.
41. Залкинд А.Б. Половое воспитание. М.: Работник просвещения, 1930.
42. Залкинд А.Б. Революция и молодежь. М.: Коммунист. Ун-т им. Свердлова, гос. тип. им. К. Маркса в Твери, 1925.
43. Здравомыслов А. Г. Социология в России // Вестник Российской Академии наук. 1994, № 9.
44. Исследования по качеству брака: (Проблемы семьи-V) / Отв. ред. Э.М.Тийт. Тарту: Типография ТГУ, 1982.
45. Исследования семьи и практика консультационной работы: (Программы и методики исследований брака и семьи) / Отв. ред. М.С.Мацковский, М.: ИСИ АН СССР, ССА 1986.
46. Каптерев П. Развитие семейных чувствований в связи с историей семьи // Образование. 1899, №1,2.
47. Каутский К. Размножение и развитие в природе и обществе / Под ред. Д.Б.Рязанова. М., 1923.
48. Каценбоген С.З. Спорные вопросы генеономии // Труды Белорусского государственного университета. 1923, № 4-5.
49. Ковалев К.Н. Историческое развитие быта женщины, брака и семьи: (Объяснительный текст к альбому того же названия). М.: Прометей, 1931.
50. Ковалевский М.М. Происхождение семьи, рода, племени, собственности, государства и религии: (Итоги науки в теории и практике. Т. 3.) СПб.: Мир, 1914.
51. Колбановский В.Н. Любовь, брак и семья в социалистическом обществе. М.: Правда, тип. им. Сталина, 1948.
52. Коллонтай A.M. Дорогу крылатому Эросу!: (Письмо трудящейся молодежи) // Молодая гвардия. 1918, № 3.
53. Коллонтай A.M. Новая мораль и рабочий класс. Пг., 1919.
54. Коллонтай A.M. Проституция и меры борьбы с ней. М.: Госиздат, 1921.
55. Коллонтай A.M. Семья и коммунистическое государство. М.: Коммунист, 1918.
56. Коллонтай A.M. Тезисы о коммунистической морали в области брачных отношений // Коммунистка. 1921, № 12-13.
57. Кочетов А.И. Начала семейной жизни. Минск: Полымя, 1989.
58. Кухаржевский И. Общий очерк развития семейных отношений вообще и брачных в особенности // Варшавские Университетские Известия. 1901. Т. 1,2, 3.
59. Лаптенок С.Д. Советская семья: социально-этические проблемы. Минск: Беларусь, 1985.
60. Ласс Д.И. Современное студенчество: (Быт, половая жизнь). М.-Л.: Молодая гвардия, 1928.
61. Левин ЕМ., Петрович М.В. Экономическая функция семьи. М.: Финансы и статистика, 1984.
62. Лифанов М И. Советская семья и дальнейшее ее укрепление. Л.: Всесоюзн. об-во по распространению полит, и научи, знаний, Ленингр. отд., 1954.
63. Лифшиц Я.И. Брак и семья. Харьков: Научная мысль. 1927.
64. Луначарский А.В. О быте. М.-Л.: Гос. изд., 1927.
65. Люблинский П.И. Методика социального обследования детства. М.-Л., 1928.
66 Малярова Н.В. Функции семьи по отношению к обществу и индивиду и их значение для стабилизации семьи // Стабильность семьи как социальная проблема / Отв. ред. З.А.Янкова. М.: ИСИ АН СССР, 1978.
67. Малярова Н.В К определению понятия "образ жизни семьи" // Семья и социальная структура социалистического общества / Отв. ред. А.Г.Харчев, М.Г.Панкратова. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1980.
68. Малярова Н.В. Роль конфликта в функционировании семейной системы // Семья и социальная структура / Отв. ред. М.С.Мацковский. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1987
69. Мацковский М.С. Социология семьи: Проблемы теории, методологии и методики. М.: Наука, 1989.
70. Мацковский М.С., Ермакова О.В. Тенденции изменения тематики исследований по социологии семьи: (Анализ вторичной информации) // Социологические исследования. 1976, № 4.
71. Методические аспекты стандартизации эмпирических индикаторов исследований брака и семьи: (Программы и методики исследований брака и семьи) / Отв. ред. М.С.Мацковский. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1986.
72. Методические программы и методики исследований брака и семьи: (Программы и методики исследований брака и семьи) / Отв. ред. М.С.Мацковский. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1986.
73. Мокеров И.П., Кузьмин А.И. Экономико-демографическое развитие семьи. М.: Наука, 1990.
74. Молодая семья и реализация активной социальной политики в регионе / Отв. ред. Б.С.Павлов, Т.А.Ишутина. Свердловск: УрО АН СССР, 1990.
75. Мюллер-Лиэр Ф. Формы брака, семьи и родства. М.: тип. П. Г. Дауге, 1913.
76. Научно-исследовательскому институту семьи пять лет / Авторы-составители: С.В.Дармодехин, О.И.Волжина, Г.В.Сабитова, В.А.Сысенко. М.: НИИ семьи, 1996.
77. Отец в современной семье / Отв. ред. Н.Я.Соловьев. Сост. С.Рапопорт. Вильнюс: ИФСиП АНЛитССР, 1988.
78. Осипов Г.В. Теория и практика социологических исследований в СССР. М.: Наука, 1979.
79. Петраков А.А. Демографический мир семьи. Ижевск: Удмуртия, 1988.
80. Преображенский Е.А. О морали и классовых нормах. М.-Л.: Гос. изд., 1923.
81. Прикладные программы исследований брака и семьи / Отв. ред. М.С.Мацковский. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1986.
82. Проблемы стабильности брака: (Проблемы семьи-IV) / Отв. ред. Э.М.Тийт. Тарту: Типография ТГУ, 1980.
83. Программы социологических исследований молодой семьи / Отв. ред. М.С.Мацковский. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1986.
84. Развитие современной семьи: (Социальные, демографические и правовые аспекты) / Отв. ред. А.Рошка. Кишинев: Штиинца, 1990.
85. Роговин В. 3. Вопросы семьи и положения женщины в советской социологии 20-х гг. // Динамика изменения положения женщины и семья. М.: ИКСИ АН СССР, 1972.
86. Роговин В.З. Проблемы семьи и бытовой морали в советской социологии 20-х гг. // Социальные исследования. М., 1970. Вып. 4.
87. Рубинштейн М.М. Кризис семьи как органа воспитания // Вестник воспитания. 1915, №3.
88. Рязанов Д. Б. Взгляды Маркса и Энгельса на брак и семью. М.: Молодая гвардия, 1927.
89. Савинов Л. И. Семья и общество: история, современность и взгляд в будущее, Саранск: Изд-во Мордов. ун-та, 1992.
90. Свердлов Г.М. Брак и развод. М.- Л.: Изд. и 2-я тип. изд-ва Акад. наук в Москве, 1949.
91. Светлов В. И. Брак и семья при капитализме и социализме. М.: Соцэкгиз, 1939.
92. Седельников С.С. Социальные последствия разводов: (Обзор литературы) // Становление брачно-семейных отношений / Редкол. М.С.Мацковский и др. М.: ИСИ АН СССР, 1989.
93. Седельников С. С. Позиции супругов и типологические особенности реакции на развод// Социологические исследования. 1992, №2.
94. Семейное воспитание и подготовка молодежи к семейной жизни: Тезисы научной конференции: В 2 ч. / Отв. ред. М.Н.Петров. Барнаул: Знание, 1989.
95. Семья в современных условиях развития Тюменского региона: проблемы, поиски, решения/ Отв. ред. К.Г.Барбакова. Тюмень: ССА, 1989.
96. Семья в социалистическом обществе: Рекоменд. указатель лит-ры / Ред. М.И.Левин, Е.С.Венецианова. Л., 1954. 97.
97. Семья и дети / Ред. А.И.Антонов. М.: МГУ, 1982.
98. Семья и народное благосостояние в развитом социалистическом обществе / Ред. Н.М.Римашевская и С.А.Карапетян. М.: Мысль, 1985.
99. Семья и общество / Отв. ред. А.Г.Харчев. М.: Наука, 1982.
100. Семья и семейный быт в Молдове / Отв. ред. А.Н.Рошка. Кишинев: Штиинца, 1991.
101. Семья и социальная структура / Отв. ред. М.С.Мацковский. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1987.
102. Семья и формирование личности / Ред. АА.Бодалев. М.: НИИОП АПН СССР, 1981.
103. Семья как объект социальной политики / Отв. ред. М.Г.Панкратова. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1986.
104. Семья на пороге третьего тысячелетия. М.: Центр общечеловеческих ценностей, 1995.
105. Соловьев Н.Я. Брак и семья сегодня. Вильнюс: Минтис, 1977.
106. Соловьев Н.Я. Семья в советском обществе. М.: Госполитиздат, 1962.
107. Солодников В.В. Накануне развода // Социологические исследования. 1988, №1.
108. Солодников В.В. Дети развода// Социологические исследования. 1988, № 4.
109. Солодников В.В. Семья: социологическая и социально-психологическая парадигмы // Социологические исследования. 1994, № 6.
110. Сорокин П. Кризис современной семьи: (Социологический очерк) // Ежемесячный журнал. 1916, № 2, 3.
111. Сорокин П. Рец. на кн.: Лилина 3. От коммунистической семьи к коммунистическому обществу// Вестник литературы. Пг., 1920, № 8.19
112. Сосновский Л.С. Больные вопросы: (Женщина, семья, дети). Л.: Прибой, 1926.
113. Социальные последствия развода: Тезисы районной конференции. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1984.
114. Социальный потенциал семьи / Отв. ред. А.И.Антонов. М.: ИС АН СССР, ССА, 1988.
115. Социологические исследования: (Аннот. указ.) / М-во высш. и сред. спец. образования БССР, Белорус. гос. ун-т им. В.И.Ленина. Пробл. НИЛ социол. исслед. Минск: Б.и., 1988.
116. Социологические центры СССР.../ Отв. ред. М.Р.Тульчинский. М.: АН СССР, Ин-т социол. исслед., Сов. социол. ассоц., 1987.
117. Стабильность семьи как социальная проблема / Отв. ред. З.А.Янкова. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1978.
118. Становление брачно-семейных отношений / Ред. М.С.Мацковский и Т.А.Гурко и др. М.: ИС АН СССР, 1989.
119. Ружже В.Л., Елисеева И.И., Кадибур Т.С. Структура и функции семейных групп. М.: Финансы и статистика, 1983.
120. Сысенко В.А. Устойчивость брака: проблемы, факторы, условия. М.: Финансы и статистика, 1981.
121. Сысенко В.А. Разводы: динамика, мотивы, последствия // Социологические исследования. 1982, № 2.
122. Сысенко В.А. Супружеские конфликты. М.: Финансы и статистика, 1983.
123. Тартаковский А.Д. Конфликты в сфере семейно-брачных отношений и пути их устранения. Душанбе: Маориф, 1989.
124. Таштемиров У.Т Современная социалистическая семья и тенденции ее развития: (Из опыта республик Средней Азии). Ташкент: Фан, 1982.
125. Тенденции развития современной семьи / Отв. ред. Е.Ф.Ачильдиева. М.: ИС РАН, 1992.
126. Теоретическое обоснование системы переменных социологических исследований брака и семьи: (Программы и методики исследований брака и семьи) / Отв. ред. М.С.Мацковский. М.: ИСИ АН СССР, ССА, 1986.
127. Троцкий Л. Вопросы быта: Эпоха "культурничества" и ее задачи. М.: Гос. изд., 1923.
128. Файнбург З.И. Социальные функции семьи и генезис понятия ее стабильности // Стабильность семьи как социальная проблема / Отв. ред. З.А.Янкова. М.: ИСИ АН СССР, 1978.
129. Филюкова Л.Ф. Современная молодая семья. Минск: Наука и техника, 1986.
130. Фундаментальные программы исследований брака и семьи. М.: ИСИ АН СССР, 1986.
131. Харчев А.Г. Брак и семья в СССР: Опыт социологического исследования. М.: Мысль, 1964.
132. Харчев А.Г. Быт и семья в социалистическом обществе. Л.: Знание, 1968.
133. Харчев А.Г. Брак и семья в СССР. 2-е изд. М.: Мысль, 1979.
134. Харчев А.Г., Мацковский М.С. Современная семья и ее проблемы: (Социально-демографическое исследование). М.: Статистика, 1978.
135. Хвостов В.М. Женщина и человеческое достоинство. М.: изд-во Г.А.Лемана, 1914.
136. Хвостов В.М. Женщина накануне новой эпохи. М., 1905,
137. Хвостов В.М. Психология женщин. М.: Тип. т-ва "Кушнеров и К", 1911.
138. Чагин Б.А., Клушин В.И. Борьба за исторический материализм в СССР в 20-е гг. Л.: Наука, 1975.
139. Чагин Б.А., Клушин В. И. Исторический материализм в СССР в переходный период 1917-1936 гг.: Историко-социологический очерк. М.: Наука, 1986.
140 Человек после развода / Отв. ред. Н.Соловьев. Сост. С.Рапопорт. Вильнюс: ИФСиП АН Лит.ССР, ССА, 1985.
141. Чечот Д.М. Брак, семья, закон: Социально-правовые очерки. Л.: ЛГУ, 1984.
142. Шимин Н.Д. Семья, брак и быт. М.: Политиздат, 1964.
143. Шимин Н.Д. Семья как общественное явление: Опыт социально-философского анализа. Воронеж: Изд-во Воронежск. ун-та, 1989.
144 Юркевич Н.Г. Заключение брака по советскому праву. Минск: Наука и техника, 1965.
145 Юркевич Н.Г. Семья в современном обществе. Минск: Беларусь, 1964.
146. Юркевич Н.Г. Советская семья: Функции и условия стабильности. Минск: БГУ, 1970.
147. Янкова З.А., Сафро Е.Ф. Изменившийся образ брака и реализация функций семьи // Проблемы воспроизводства и миграции населения. Раздел 1 / Отв. ред. ЛЛ.Рыбаковский. М.: ИСИ АН СССР, 1981.

Глава 22. Исследования миграции населения в России (Л.Рыбаковский)
§ 1. Вводные замечания
Миграция населения - сложный по своей природе, многообразный по формам и последствиям социальный процесс. При этом, оказывая огромное влияние на общественное развитие, он сам подпадает под воздействие политических, социально-экономических, демографических и иных трансформаций. Естественен и тот интерес, который возникает в отношении всех массовых проявлений миграции. Рано или поздно это явление должно было стать предметом изучения самостоятельной науки, но прежде всего оно оказалось в центре внимания географов и статистиков, и лишь позднее - демографов и социологов. На первых порах исследования миграции носили сугубо прикладной характер, что определялось, как это особенно хорошо видно из истории России, практическими нуждами государственного строительства.
В России миграционные процессы изначально играли огромную политическую и социально-экономическую роль. Особенно велико было их значение в XIX-XX столетиях, хотя их характер и круг решаемых таким образом задач менялся со временем. Трансформировалась и наука, занимающаяся исследованием миграционных проблем, причем не всегда по объективно-практическим причинам. Наибольшей прикладной направленностью отмечены работы второй половины XIX в., ориентированные на практические потребности организации переселенческих движений тех лет. После 1917 г. в изучение миграции был привнесен значительный политический акцент, что находит отражение в приводимой ниже периодизации исследований в данной области в советское время.
Справедливо выделить в развитии миграционной науки в России четыре этапа: дореволюционный (со второй половины XIX в. до 1917 г.); 20-е-начало 30-х гг.; послевоенный период, начиная со стыка 50-х-60-х гг. вплоть до начала 90-х гг.; 90-е гг. Два пропущенных десятилетия (с конца 30-х до конца 50-х гг.) также могут трактоваться как самостоятельный отрезок, как время полного забвения и коллапса миграционной науки; но данная глава - обзор реально выполненных работ, открытий, достижений и просчетов, а не надгробная эпитафия упущенным возможностям.

§ 2. Изучение переселений в досоветский период

По словам В.О.Ключевского, многовековая история Российского государства -это история непрерывно колонизуемой страны. И в дореволюционный, и в советский периоды шло активное расселение разных народов, в первую очередь самого многочисленного - русского, на присоединяемые к России сопредельные территории. Одна часть этих территорий на востоке и севере страны была практически не заселена вплоть до второй половины XIX в. Другая часть - Кавказ, Центральная Азия - имела собственное население, и расселение там выходцев из европейских районов страны осуществлялось через интеграцию в инонациональную среду. Россия - государство, возникшее в результате многовекового процесса объединения земель, населенных одним этносом, вокруг Московского княжества с последующим присоединением к нему как новых, так и утраченных ранее территорий. Этот процесс не сопровождался, в отличие от истории колонизации ряда других стран, сгоном и уничтожением аборигенного населения. История колонизации Россией сопредельных районов не знала гибели не только миллионов (Северная Америка), но даже и тысяч их коренных жителей.
Расширение территории сделало из России многонациональное государство. Оно превратило ее в страну с особой этногеографической структурой. Миллионы русских, украинцев, белорусов переселились не только в Сибирь и на Дальний Восток, но и в Центральную Азию, Закавказье, Прибалтику; в свою очередь, сотни тысяч коренных жителей этих регионов влились в население европейской части единого Российского государства.
За 300 лет существования династии Романовых на юг европейской части России переселилось 11 млн. человек. Поток переселенцев особенно возрос во второй половине XIX в. К началу XX в., по данным А.А.Кауфмана, ежегодно на юг и восток страны переселялось по 200 тыс. человек, т.е. 0,14% населения страны [13, с 4]. Особенно интенсивно заселялись восточные районы. В 1900-1914 гг. в Сибирь и на Дальний Восток переселилось 4,5 млн. человек [23, с. 150].
Вторая половина XIX в. - это и период роста масштабов переселений в России, и время зарождения активного изучения миграции, органично связанной с расширением государства, колонизацией присоединяемых территорий, изменением географии расселения народов. Исследование миграции в дореволюционный период было тесно связано с практикой переселенческого движения. Более того, многие исследователи сами были его организаторами, губернскими чиновниками, а также учеными (географами, статистиками и т.п.), в силу чего изучение миграционных процессов не ограничивалось узкими рамками переселений и обустройства новоселов. Обобщенно можно выделить следующие направления исследований в этой области. Прежде всего много внимания уделялось анализу такого понятия, как колонизация. Его рассматривали Г.К.Гинс [4], В.Н.Григорьев [5], И.АТурвич [6], ААИсаев [12], А.А.Кауфман [13], В.И.Ленин [19], И.Л.Ямзин и В.П.Вощинин [77] и другие. Так, А.А.Кауфман считал, что колонизация - это способ развития человечества, распространяющий культуру по лицу земли. Определение отнюдь не оригинальное, основанное на подходах французских и немецких социологов. В свою очередь, взгляды А.А.Исаева и Г.К.Гинса представляют собой русскую интерпретацию идей Леруа-Болье. А.А.Исаев выделял два вида колоний: 1) заселяемые, которые по своим природным условиям пригодны для жизни европейцев, и 2) эксплуатационные, где по природным условиям жизнь европейцев затруднена.
Несмотря на различия определений, почти все дореволюционные исследователи сходились в том, что "переселение есть акт частной жизни, а колонизация - государственной" [7, с. 24]. По сути, происходило смешение двух процессов: миграционного, то есть переселений любого вида, и хозяйственного освоения новых территорий вне зависимости оттого, осуществлялось ли оно государственным или частным образом. Проблемы колонизации и переселений в дореволюционные годы рассматривались в органической связи с аграрными и другими социально-экономическими вопросами, что нашло отражение во многих работах того времени.
Другой практической и научной проблемой было изучение приживаемости и обустройства новоселов. Уже в начале XX в. было выработано четкое представление о том, что вслед за стадией переселения наступает стадия приживаемости новоселов, эффективность которой зависит от характера обустройства мигрантов. Была введена градация пришлого населения на новоселов и старожилов, причем переход из первой группы во вторую зависел от определенных условий и длился 10 лет [1, 77]. Многие эмпирические выводы, полученные в тот период, позднее, в 60-70-е гг., нашли свое подтверждение в работах современных ученых [8, 35, 43, 47].
Непосредственно из практики переселенческого движения возникла необходимость подбора состава переселенцев. Проблема состояла в том, что Россия - страна с громадными природными, географическими, этнокультурными и иными различиями, и массовые миграции нельзя было вести без учета этих факторов. Они определяли приживаемость новоселов и эффективность переселений. В связи с этим в работах дореволюционных авторов большое внимание уделено собственно переселенческим концепциям.
Концепция, которой придерживались официальные круги царской России, исходила из целесообразности поэтапных, или волновых переселений. Обоснование ее зижделось на трех положениях: 1) переселенцам легче переходить из малообжитых регионов в необжитые; 2) переселяться в близко расположенные регионы легче, чем в удаленные; 3) в результате таких переселений в них вовлекается значительное число лиц, имеющих миграционный опыт [47].
Согласно другой концепции, условием успешной адаптации мигрантов в местах вселения является правильный подбор районов их выхода. Предпочтение тех или иных регионов выхода определялось, исходя из сходства природных и хозяйственных условий (жителей лесных губерний следовало переселять в таежные места, а из степных губерний подбирать переселенцев в земледельческие) [4, 23, 76]. Наряду с этим высказывались соображения относительно необходимости введения в отбор демографических критериев: опыт заселения Америки, Австралии, а в России - Сибири показывал, что эффективность миграций тем выше, чем более пропорциональна возрастно-половая структура мигрантов и чем выше доля семейных среди них [1, 23]. Назывались и другие социальные характеристики. Так, отдельные авторы полагали, что следует дифференцировать потенциальных переселенцев на "сильных" и "слабых". Первые энергичны, имеют собственные средства и способны быстро и без посторонней помощи прижиться на новом месте; вторые не только нуждаются в помощи, но и плохо адаптируются к новым условиям. На основании этого деления делался важный практический вывод - о нецелесообразности каких-нибудь благотворительных мер стимулирования миграций [1, 23, 53].
В своих работах дореволюционные авторы опирались на данные двоякого рода. Во-первых, существовала регистрация переселенцев, которая в пореформенный период была организована в Сызрани и Челябинске. Здесь переселенцам оказывалась материальная и другая помощь, выяснялось, откуда и куда следуют мигранты. Так, оба переселенческих пункта зафиксировали, что в целом за 1907-1911 гг. на восток Империи проследовало 2,6 млн. человек [45]. Во-вторых, работниками переселенческих органов, а также и другими исследователями, проводились и выборочные обследования состава мигрантов, их экономического положения и т.п. Обширное обследование крестьянских и казачьих хозяйств Дальнего Востока было проведено в начале XX в. - здесь отдельно изучалось экономическое положение казаков, старожилов, новоселов и т.д. Накануне Первой мировой войны его результаты были в нескольких томах опубликованы в С.-Петербурге и Саратове [24, 25]. Безусловно, это обследование, как и все остальные, носило статистический характер и было лишено какой-либо социологической направленности, что неудивительно: до разработки теории миграционного поведения оставалось 60-70 лет.

§ 3. 20-е-начало 30-х годов

Революция и установление советской власти в России не остановили ни переселенческого движения, ни его изучения. В 20-е гг. по этому вопросу было опубликовано весьма значительное число статей в журналах "Плановое хозяйство", "Вестник статистики" и других, а также немало брошюр. Подробный анализ этих публикаций дан в работе В.М.Моисеенко [35].
Активизации исследований способствовало создание в 1922 г. в Москве Государственного научно-исследовательского колонизационного института - первого и последнего столь специализированного научного учреждения в России, просуществовавшего всего восемь лет и закрытого в 1930 г. Расцвет исследований по данной проблеме приходится на вторую половину 20-х гг. и более поздний период, когда заметно возросла роль массовых миграций в социально-экономическом развитии страны В этот период организуется текущий учет миграций, вопросы, посвященные пространственной мобильности населения, включаются в программу переписи населения 1926 г. (остававшейся наиболее детальной до переписи 1979 г.).
В изучении миграционных процессов в первые десятилетия после революции (слеживается преемственность исследовательских подходов, существовавших до 7 г, а основная масса научно значимых работ тех лет (многие из которых стали классическими) выполнена И.Л.Ямзиным, В.П.Вощининым, А.П.Яхонтовым и другими учеными. Основные темы тех лет: обобщение опыта переселений в первые ы советской власти, анализ интенсивно нарастающего потока сельско-городской миграции, в том числе по данным переписи 1926 г., выявившей усиление зависимости темпов роста городов от миграционного притока [14, 77]. Экономические и хозяйственные аспекты миграционных процессов анализировал С.Г.Струмилин. Рассматривая миграцию в качестве одного из важнейших факторов социально-экономического развития государства, он показал ее органичную связь с такими сторонами хозяйственного строительства, как перераспределение трудовых ресурсов, оплата труда, цены и т.п. [63].
Центральной проблемой 20-х годов стала организация переселения из малоземельных регионов в многоземельные [35]. Особый интерес в этом отношении представлял Дальний Восток, где экономическая потребность в населении как рабочей силе для освоения природных ресурсов края усиливалась военно-стратегическим и политическим значением этих огромных слабозаселенных территорий и необходимостью укрепления восточных границ. Ключевым моментом для понимания этой 5лемы является тезис, высказанный в 1922 г. исследователем Сибири Г.Ф.Чиркиным "Только то расширение территории русского государства оказывается прочным, при котором за воином шел пахарь, а за линией укреплений вырастала линия русских деревень" [74, с. 85]. Переселение на Дальний Восток, в котором участвовали жители различных частей страны, продолжалось вплоть до Великой Отечественной войны. О его масштабах можно судить по данным Иркутского переселенческого пункта, ведавшего в конце 20-х гг. регистрацией мигрантов: только с конца 1924 г. до начала 1930 г. на Дальний Восток проследовало 147,3 тыс. переселенцев и ков. что составляет около одной трети их общего числа на территории России юг [44, с. 119].
Конец 20-х и 30-е гг. - период наиболее бурной индустриализации страны, вызвавшей не только рост старых, но и создание новых городов. Огромные массы людей были подняты, а нередко и насильно согнаны со своих мест и направлены на строительство крупных промышленных объектов и освоение новых районов не только на Дальнем Востоке, но и на европейском и азиатском Севере. Апатиты, Норильск, Комсомольск-на-Амуре и многие другие города - результат миграций иных лет.
Следует отметить два момента, характерных для миграций населения в 30-е и к последующие годы. Во-первых, с начала 30-х гг. стало набирать силу административное регулирование миграции. Основой этого были начавшиеся с 1932 г. паспортизация городского населения и расширение территориального перераспределения трудовых ресурсов в различных организованных формах [47, с. 18] Во-вторых, в 30-е гг. значительные масштабы приобрели принудительные методы переселения населения - этапирование заключенных, в том числе и политических, в чные и особенно северные районы для работы в добывающих отраслях промышленности, транспортном строительстве и т.д. Например, уже упоминавшийся Комсомольск-на-Амуре построили именно заключенные, среди которых, конечно, и бывшие комсомольцы.
В 20-е гг. помимо изучения миграционных потоков, географии выхода и вселения, состава переселенцев огромное прикладное значение имела разработка новых переселенческих концепций и системы льгот, стимулирующих перемещения населения в заселяемые регионы. Заметим, однако, что на концептуальном уровне ничего нового в советский период разработано не было. От дореволюционной практики ситуация тех лет отличалась тем, что переселения осуществлялись зачастую вопреки существовавшим концепциям, а реализация концепций шла вслед за уже осуществленными переселениями. Так, размещение крупных воинских контингентов на окраинах страны настоятельно требовало гармонизации демографических (половозрастных) пропорций в этих районах. Этой цели служило, например, так называемое хетагуровское движение: организация переселения женщин в места с преимущественно мужским населением.
Принципиально новой частью управления миграционным движением в советский период стала социальная дифференциация льгот. Создание условий для первоочередного становления социалистических форм хозяйствования в районах нового заселения и освоения требовало введения особых критериев отбора мигрантов. В 30-е гг. никакими материальными льготами не пользовались переселенцы-иностранцы и лица, лишенные избирательного права. Не получали льгот и те, кто работал на частных предприятиях [44].
В 20-е гг. были продолжены и теоретические споры о таких понятиях, как "колонизация", "переселение", "миграция и ее факторы". Однако научные разработки в последнем случае ограничились лишь выделением природных, политических и экономических факторов. В 30-е гг. приоритеты в теоретической дискуссии поменялись, основной темой стали проблемы реализации организованных форм переселений - детища новой плановой системы. На страницах экономических журналов широко обсуждались различные аспекты промышленных и сельскохозяйственных миграций, оргнабора рабочих и т.п. Наиболее обстоятельно все эти вопросы были рассмотрены М.Я.Сониным в фундаментальной работе, вышедшей в свет в 1959 г. [60]. Знакомство с этой работой, в которой пять из четырнадцати глав посвящены анализу организованных форм обеспечения народного хозяйства рабочей силой посредством миграции, показывает, что большинство выдвигаемых автором идей не могло быть опубликовано в 30-е гг.
Вторая половина 30-х гг. - период увеличения масштабов добровольных и принудительных миграций и одновременно - сокращения и полной остановки исследований в этой области. Во всяком случае обстоятельная библиография работ по миграции населения в довоенные годы обрывается на этом времени. Очевидно, что определенную, если не решающую роль здесь сыграла перепись населения 1937 г., названная вредительской. Ее организаторы - ведущие теоретики и практики отечественной статистики - были подвергнуты репрессиям, а вся демографическая и миграционная проблематика на долгие годы оказалась весьма опасной для исследований. Забвение длилось 20 лет.

§ 4. Возобновление исследований с конца 50-х годов

В конце 50-х гг. началось постепенное возрождение исследований в области миграции. Положение было тяжелым: не было статистической информации о "механическом" (как его тогда называли) движении населения; выборочные, в том числе социологические, методы ее сбора не одобрялись, и (что, возможно, наиболее существенно) не было профессионально подготовленных научных кадров. Перерыв в исследовательской традиции привел к тому, что пришедшая в это время в науку молодежь была вынуждена все начинать с нуля.
Важнейшим событием с точки зрения возобновления исследований миграции населения стало создание нового научного центра - Сибирского Отделения АН СССР. В его составе был и Институт экономики и организации промышленного производства (первый директор - член-корреспондент АН СССР, выдающийся экономист Г.А.Пруденский), внесший огромный вклад в развитие теории миграции, социологического ее изучения. Круг проблем, которыми занимался институт, был широк' восстановление и разработка нового понятийного аппарата; методов исследования; показателей, адекватно отражающих территориальное перераспределение населения; изучение миграционных процессов и их последствий Непосредственным руководителем всей работы был Н.И.Кокосов. К сожалению, он успел опубликовать лишь несколько статей. В одной из них он выдвинул идею о необходимости перераспределения населения из трудоизбыточных регионов в трудонедостаточные, т е. в регионы с дефицитным балансом труда [15]. Это положение было настолько рационально, что в той или иной мере эксплуатировалось в научной литературе (не только по миграции) вплоть до конца 80-х гг.
Уже в 1961 г. СО АН СССР был опубликован обстоятельный сборник статей по проблемам трудовых ресурсов Сибири [3], в котором подводились первые итоги исследований в этой области. В частности, анализировались и проблемы миграции: статья В.И.Переведенцева была посвящена методическим аспектам, а статьи И М.Занданова и Л.Л.Рыбаковского - проблеме создания постоянных кадров соответственно в Бурятии и на Сахалине.
Миграция - одна из актуальнейших проблем для Сибири и Дальнего Востока вплоть до сегодняшнего времени. Тогда же, в 60-е гг., она стала сферой приложения таланта для многих ученых, среди которых нельзя не отметить В.И.Переведенцева. Помимо большого числа статей, ориентированных на проблематику этого края, им в 1964-1966 гг. было опубликовано 3 монографии (одна в соавторстве с Ж.А.Зайончковской) [10, 39, 40]. Последняя из них носит фундаментально-обобщающий характер для понимания процесса освоения и заселения Сибири. В ней на основе огромного статистического материала и данных обследований населения трех городов Красноярского края и целинных совхозов Алтая автор раскрывает широкий круг вопросов взаимосвязи миграции с естественным движением населения, трудообеспеченностью, приживаемостью новоселов. Много места уделено и анализу факторов миграции, в том числе территориальным различиям в уровне жизни населения, а также механизму регионального перераспределения населения.
Наибольший интерес представлял один из выводов автора, произведший в то время поистине ошеломляющее впечатление. Вопреки сложившемуся мнению он утверждал, что Сибирь в результате миграции не получает, а теряет население, отдавая часть своего естественного прироста другим регионам страны, в том числе и трудоизбыточным [39, с. 107].
Вслед за работой В.И.Переведенцева в конце 60-х гг. вышла монография, посвященная формированию населения Дальнего Востока [46]. В ней впервые было обосновано понятие генетической структуры населения (от лат. genesis - происхождение), давшее возможность распределить население территории по продолжительности проживания в месте постоянного жительства и районам выхода. Наряду с этим применительно к активно заселяемым районам автором была разработана такая важнейшая демографическая категория, как постоянное население: были установлены критерии отнесения к нему местных уроженцев и пришлого населения; выявлены условия перехода новоселов в разряд старожилов, а также подтвержден установленный еще дореволюционными исследователями и практиками десятилетний лаг этого перехода. Теоретические и методические выводы данной работы опирались на проведенные автором в середине 60-х гг. выборочные обследования населения в районах Дальнего Востока. Отдельные фрагменты обследований публиковались позднее - в 1990 г. [45].
В 60-е гг. большой вклад был внесен в разработку методов изучения миграции и измеряющих ее показателей. В этой связи стоит еще раз упомянуть одну из работ В.И. Переведенцева [3]. Им описаны такие показатели, как число прибывших и выбывших, сальдо миграции; относительное измерение этих величин - показатели интенсивности; соотношение между притоком и оттоком населения, получившее впоследствии название показателя результативности миграционного процесса; показатели миграционных потоков между районами и поселениями. Он же продемонстрировал возможность разработки этих показателей по различным срезам демографических и социальных структур населения. Позднее, в совместной с Ж.А.Зайончковской работе, им были предложены показатели для описания процесса приживаемости новоселов [10].
Следующим шагом в разработке показателей миграции были предложенные в 1969 г. стандартизованные по двум основаниям (относительно населения районов выхода и вселения) коэффициенты интенсивности межрайонных связей (КИМСы) [46]. На их основе была разработана матрица межрайонных миграционных связей для всех регионов России [47]. Трудоемкость расчетов и обширность требуемой информации не сделали эти показатели, несмотря на их полную адекватность и универсальность, достаточно популярными в России. Они использовались в работах Центра демографии Института социально-политических исследований РАН (в прошлом отдела демографии Института социологии) и кроме того -А.У.Хомрой на Украине и П.Б.Слейтером в США (Университет Западной Вирджинии) для сопоставления с данными обследований миграции в Шотландии, Франции и США [78].
Во второй половине 60-х гг. была открыта новая страница истории миграционных исследований, связанная с тремя обстоятельствами. Во-первых, стало возможно сопоставление данных переписей 1959 и 1970 гг., которые были широко опубликованы. Во-вторых, на суд научной общественности были наконец-то представлены увидевшие свет работы прежних лет. В-третьих, были открыты для изучения и разрешены к публикации данные текущего учета миграционного движения населения. Благодаря этому в начале 70-х гг. появились и монографии, подводящие итоги многолетних изысканий в этой области. Одна за другой выходят следующие работы: Ж.А.Зайончковской, исследовавшей проблемы приживаемости новоселов в городах [8]; В.И.Переведенцева, обобщившего методы изучения миграций [38]; А.В.Топилина, который, наряду с методическими вопросами, проанализировал масштабы и направления миграционных потоков в СССР, факторы миграции и влияние миграционных процессов на межрегиональное перераспределение трудовых ресурсов [66].
Публикациям начала 70-х гг. присуще внимание не только к уже перечисленным проблемам, но и к таким аспектам исследований, как оценка достоверности статистического учета миграций, применимость и сопоставимость различных показателей, возможности математического моделирования, наконец, использование социологических методов сбора и анализа информации о пространственной мобильности населения. В этой связи можно назвать, например, работу И.С.Матлина [26]. Популярность миграционной проблематики нашла свое отражение в огромном числе сборников, в том числе представляющих материалы научных конференций. Среди работ этих лет - книги В.И.Староверова [57, 58], Э.С.Кутафьевой (с соавторстве) [18], сборники статей под редакцией А.З.Майкова [30], А.Г.Волкова [59], Д.И.Валентея [42] и др.
С конца 60-х гг. началось формирование нескольких научных центров по изучению миграции населения, имеющих собственное лицо и достаточно определенную проблемную специализацию. В первую очередь необходимо отметить коллектив социологов, сложившийся под руководством Т.И.Заславской, благодаря чему принципиально изменился подход к изучению миграции в рамках СО АН СССР. Приоритетным направлением их исследований стал анализ миграции сельского населения Сибири в города. В основе всех работ лежал системный подход, проблемы миграции рассматривались в широком контексте социально-экономического развития сел Сибирского региона; параллельно шла активная разработка теоретико-методологических и методических вопросов социологической науки [20, 28, 29, 61].
Наиболее непосредственно с миграцией связана одна из самых ранних публикаций [33]. В ней, как и в большинстве работ коллектива Т.И.Заславской и ее учеников, приводятся результаты широкомасштабных исследований социального развития деревни и миграции сельского населения. То, что объектом изучения была сибирская деревня, не ставит под сомнение фундаментальность и универсальность выводов авторов.
Начиная с исследований школы Т.И.Заславской, миграция стала изучаться не только статистическими, но и социологическими методами - с позиций миграционного поведения, что позволило, рассматривая причины миграции, включить в механизм принятия решения о смене места жительства не только объективные, но и субъективные факторы. Еще на рубеже 60-х и 70-х гг. Т.И.Заславская отмечала, что причины миграции лежат не только в закономерностях развития производства, но и в трансформирующихся потребностях, интересах и стремлениях людей; формирование миграционных установок происходит, с одной стороны, под воздействием внешних обстоятельств и стимулов, с другой - в силу особенностей самого индивида [33, с. 28]. Заметим, что анкетные обследования миграции населения проводились в Сибири, на Дальнем Востоке и в других районах еще до того, как эти вопросы стали стержнем социологических исследований коллектива Т.И.Заславской. Тем не менее именно этот коллектив заложил теоретико-методологические основы изучения миграционного поведения.
Добротность разработки теоретических и методических вопросов изучения миграционного поведения [27, 34] в сочетании с широким использованием математического моделирования позволили коллективу авторов добиться важных результатов в понимании не только движущих сил сельско-городской миграции, но и широкого круга смежных проблем. Уже в 80-е гг., продолжая начатые ранее работы, сотрудники этого института (Л.В.Корель, М.А.Табакова и другие) опубликовали серию монографий [16, 17, 75].
Другая школа миграционных исследований начала формироваться во второй половине 60-х гг. в Центре по изучению проблем народонаселения МГУ им. М.В.Ломоносова. Основными направлениями деятельности этого коллектива стали разработка общих вопросов миграционной подвижности населения и изучение миграции в контексте проблем урбанизации. На концептуальном уровне эта тематика была разработана Б.С.Хоревым и отражена в ряде монографий [70, 72]. Результаты конкретных исследований представлены в диссертационных работах и публикациях его многочисленных учеников и последователей: В.Н.Чапека, С.А.Польского, С.Г.Смидовича, А.Г.Гришановой, В.А.Ионцева, В.А.Безденежных, ИА.Даниловой и других. Нужно отметить, что некоторые из перечисленных ученых не ограничивались исследованием названных проблем. Например, В.Н.Чапеком написана интересная монография по вопросам сельской миграции [73].
Несколько подробнее стоит остановиться на трактовке Б.С.Хоревым и его коллегами некоторых теоретических проблем миграции и понятийного аппарата. Так, в коллективной монографии сотрудников Центра, вышедшей в свет в 1974 г., Б.С.Хорев дает свое понимание такого широкого понятия, как территориальная подвижность населения. По его мнению, это совокупная характеристика межпоселенных перемещений любого вида, совокупность различных форм миграции, которые взаимосвязаны и взаимозаменяемы [31, с. 123]. Позднее, в 1978 г., в соавторстве с В.Н.Чапеком, им была опубликована еще одна работа, в которой одна из глав специально посвящена концепции миграционного движения во всех его формах. Авторы ставили перед собой цель дифференцировать такие понятия, как "миграция населения" и "миграционное движение", рассматривая первое как часть второго. В то же время они считали миграционное движение синонимом подвижности населения вообще [70, с. 24].
Конечно, с позиций того уровня знаний о миграции как социальном процессе, который существует сегодня, не стоит возражать, что она может рассматриваться и в узком, и в широком смысле слова, но по-прежнему отождествление понятий миграционной подвижности и миграционного движения, распространенное в отечественной науке вплоть до конца 70-х гг. (см., например: [62]), вызывает возражения.
К началу 80-х гг. стало ясно, что миграция населения в ее безвозвратном виде и его миграционная подвижность вообще - не синонимы, а различные стадии миграционного процесса. Этот процесс включает три фазы: формирование мобильности, собственно перемещение и приживаемость новоселов на новом месте жительства. Возникла необходимость в принципиальном методологическом и терминологическом уточнении, которое и было сделано Т.И.Заславской и Л.Л.Рыбаковским: "В настоящее время в литературе встречаются три толкования термина "мобильность". В одних случаях он рассматривается как синоним слова "перемещение" (переселение), в других - как общее понятие для обозначения потенциальной и реальной миграции, в третьих - как потенциальная готовность населения к изменению своего территориального статуса. Не связывая себя ранее опубликованными работами, мы хотели бы высказаться в пользу последнего толкования, предпочтительность которого - в четком разграничении психологической готовности к перемещению и фактического перемещения" [11, с. 64]. Ниже будет показано, что сформулированное в 1978 г. положение нашло отражение в теории трехстадийности миграционного процесса [43]. Здесь же, резюмируя вклад сотрудников Центра по изучению проблем народонаселения в развитие миграционных исследований, заметим следующее. Изучая различные виды миграции (у Б.С.Хорева - формы): стационарную, маятниковую, сезонную, - а также межрайонные и межпоселенные перемещения [31], сотрудники Центра и в работах 80-х гг. не разграничивали миграцию и миграционную подвижность населения, а такую стадию миграции, как приживаемость новоселов, ограничивали узкими рамками адаптации [35, с. 4].
Третий научный центр по изучению миграции был сформирован в середине 70-х гг. в Институте социологических исследований АН СССР. Его создание совпало со "знаменательным событием", наложившим на долгие годы отпечаток на проводимые в стране исследования в этой области. Речь идет о решении директивных органов страны относительно запрета на открытые публикации демографических и многих иных сведений и об ограничении доступа к ним без специального разрешения. Применительно к данным о миграции можно говорить о тотальном "закрытии" информации. В связи с этим публиковать было возможно только результаты ранее проведенных исследований, полностью или частично уже обнародованных, а также работы теоретического и методического характера и материалы выборочных социологических обследований. Собственно, необходимость преодоления объективных трудностей стимулировала теоретические и социологические изыскания в области миграции.
С конца 70-х до начала 90-х гг. сотрудниками Центра демографии Института социологии АН СССР был выполнен ряд крупных исследований и опубликовано множество работ, посвященных трем теоретическим и методическим проблемам Первое место принадлежит дальнейшей разработке комплекса вопросов регионального анализа миграций. Дело в том, что до конца 70-х гг. миграция рассматривалась лишь как межтерриториальное (межпоселенное) явление, а ее регионализация сводилась к описанию различий в показателях между отдельными территориями. При этом каждое индивидуальное отклонение показателя от средней считалось проявлением регионального своеобразия. В этом усматривался весь смысл анализа территориальных особенностей миграционных процессов, а их исследованием в подобном ключе занималось огромное количество ученых.
Суть нового подхода, получившего в литературе название проблемного, состояла в несводимости региональных различий к отклонениям их количественных параметров, с одной стороны, и к географическому положению тех или иных регионов - с другой. Степень дифференциации регионов должна оцениваться с точки зрения качественных различий, т.е. типов миграционных проблем. Классификация территорий была произведена на основе специально разработанной системы показателей с использованием методов многомерного статистического анализа. Были выделены следующие типы проблем: повышение приживаемости новоселов в районах вселения; увеличение миграционной подвижности представителей титульных национальностей автономных республик; стабилизация сельского населения в центрально-европейской части страны [22, 56]. Из такой постановки вопроса вытекало два важнейших вывода: во-первых, каждая проблема в силу своей специфичности и различия порождающих ее факторов требует не менее специфичных подходов к ее решению; во-вторых, оценка уровней отдельных показателей миграции, равно как и ее последствий, для того или иного региона может быть дана лишь в контексте доминирующей миграционной проблемы.
Вторым направлением исследований ученых Центра демографии Института социологии АН СССР было развитие ранее сформулированной идеи о трехстадийности миграционного процесса [11], представляющего последовательную цепочку событий. Исходным моментом является формирование предпосылок территориальной подвижности населения. Вторая стадия - собственно перемещение, миграция или изменение территориального статуса. Свое завершение миграционный процесс находит на третьей стадии - приживаемости переселенцев (новоселов) на новом месте. Эти три стадии не только последовательны, но и связаны между собой: "Мигрант - это будущий новосел в период его территориального перемещения, а новосел - это бывший мигрант в период его обустройства и адаптации в районе вселения. Связаны и крайние стадии процесса. Так, новоселы, обладая повышенной миграционной активностью, то есть способностью к переселениям, в значительной мере являются и потенциальными мигрантами" [43, с. 34]. Для понимания логики трехстадийного подхода важны два момента. Во-первых, приживаемость не идентична одной адаптации - это двусторонний процесс, предполагающий множество исходов, связанных со спецификой обустройства новоселов. Во-вторых, способность к переселениям у определенных групп населения не означает автоматического формирования соответствующих контингентов потенциальных мигрантов. Не совпадают и совокупности потенциальных и фактических мигрантов.
Важное место в деятельности Центра демографии уделялось развитию теории миграционного поведения [43], что позволило сформулировать методические основы для системного изучения особенностей миграционного поведения разных социально-демографических и территориальных совокупностей населения [50]. Работы Центра стали методической базой для большого числа исследовательских проектов, реализованных в регионах России и бывшего СССР. Их материалы содержатся в монографиях (см., например: [21]), в огромном числе статей и докладов на конференциях, они послужили основой десятков диссертаций сотрудников, аспирантов и докторантов Центра демографии.
Завершая анализ изучения миграции населения в 60-е-80-е гг., необходимо сказать, что в тот период многими учеными, вначале экономистами и географами, а затем и социологами, проводились многочисленные исследования миграционных процессов, результаты которых, к сожалению, не публиковались, оставаясь продукцией "для служебного пользования". Следует упомянуть работы Совета по изучению производительных сил, Центральной научно-исследовательской лаборатории трудовых ресурсов, географического и экономического факультетов МГУ и многих других столичных и периферийных научно-исследовательских учреждений и вузов страны.

§ 5. Современные миграционные процессы в России

Распад СССР сопровождался возникновением целого комплекса проблем, так или иначе повлиявших на миграционное движение народов, населявших одну шестую часть суши. Соглашения между образованными на территории Союза государствами не предусматривали разрешения потенциально возможных (и реально возникших впоследствии) миграционных проблем. В силу этого не только военные противостояния в Закавказье и Центральной Азии, но и ущемления прав части населения оказались не обеспечены юридическими гарантиями. В аналогичном положении оказалась и сфера внешней миграции, столкнувшаяся с проблемами прозрачных границ, отсутствия налаженного иммиграционного контроля. Достаточно радикальным образом все пертурбации последних 5-6 лет отразились и на внутрироссийских миграционных потоках, придав им невиданную ранее, часто политизированную остроту.
Прежде всего необходимо отметить, что на фоне общего снижения интенсивности миграции, а стало быть, и ее масштабов, произошел коренной перелом в межрайонном перемещении населения. Трудонедостаточные районы, в прошлом, как правило, получавшие мигрантов из трудоизбыточных, стали терять население в миграционном обмене с ними. В 90-е гг. началось разрушение демографического и трудового потенциала в районах нового освоения на Севере, Дальнем Востоке, частично и в Сибири. С позиции перспектив развития этих регионов наиболее опасно то, что они теряют ту часть населения, которая наиболее адекватна по своим профессионально-квалификационным навыкам сложившейся в этих регионах отраслевой структуре экономики и в то же время лучше всего адаптирована (из-за длительности проживания) к местным природным условиям. В целом плохо и то, что выезжающее население направляется в регионы, которые в ближайшем будущем неизбежно вновь превратятся в миграционных доноров для других частей страны.
Новым явлением в миграционной ситуации в России стало и возникновение положительного сальдо миграции сельского населения, неизменно терявшего в течение нескольких десятилетий наиболее молодую, образованную, а стало быть, и наиболее мобильную свою часть. Такие потери имели под собой объективную подоплеку. Даже с учетом многомиллионного оттока сельского населения Центральной России в города, а также на восток страны (в первую очередь - в Казахстан в 50-е гг. для освоения целинных земель), трудоизбыточность этих территорий сохранялась из-за низкой производительности труда в аграрном секторе их экономики, а доля населения, занятого в этих отраслях, была во много раз больше, чем в развитых странах. В силу этого нельзя рассматривать положительное сальдо сельско-городской миграции в России в качестве постоянного и долгосрочного явления. Это, безусловно, преходящий артефакт, противоречащий мировому тренду развития процесса урбанизации.
Абсолютно новым и экстремальным по своему характеру явлением стали потоки беженцев и вынужденных переселенцев, причем не только русскоязычного населения республик бывшего СССР, но и множества других этносов огромной распавшейся страны. В России сегодня число лиц, относящихся к этим двум категориям, оценивается не менее чем в 1 млн. человек. Регионы их выхода: Центральная Азия, в первую очередь Таджикистан; Закавказье; регионы Российского Северного Кавказа - Чечня, Ингушетия, Северная Осетия. На сегодняшний день решение этой проблемы не обеспечено ни в экономическом, ни в правовом отношении, хотя вероятный потенциал вынужденной миграции из стран СНГ в Россию огромен: только численность остающихся за пределами России русских и представителей других российских национальностей превышает 24-25 млн. человек.
Среди новых явлений в российской миграционной ситуации нельзя не назвать и процессы въезда-выезда в страны старого зарубежья. Либерализация эмиграционно-иммиграционного законодательства превратила Россию в открытую страну. Хотя, вопреки многим предсказаниям, не произошло "обвального" многомиллионного выезда населения из России, тем не менее в результате эмиграции страна стала терять в сравнении с прошлыми временами значительное число своих граждан (ежегодно выезжает около 100 тыс. человек). Конечно, эта цифра не сопоставима, например, с числом внутренних мигрантов. Важность этой проблемы для России в другом. Здесь, как ни в одном другом миграционном потоке, проявляется селективность в отношении эмигрирующего контингента. Помимо его национального состава (немцы, евреи) и стран преимущественного вселения (США, Германия, Израиль), важен и другой аспект: Россию покидают наиболее образованные, профессионально подготовленные люди, на обучение которых затрачен огромный капитал. Это высококвалифицированные рабочие, ученые, техническая и творческая интеллигенция. Россия сегодня выступает в качестве "добровольного" донора для других стран, сама же обрекает себя на научно-технический и интеллектуальный регресс.
Парадокс заключается в том, что Россия в зарубежном обмене не только теряет население, но и приобретает его. Эквивалентность этого обмена стоит поставить под сомнение, прежде всего с точки зрения состава иммигрантов. Во-первых, речь идет главным образом о "нелегалах", структура этого потока неизвестна, а причины въезда в Россию весьма сомнительны. Численность их на российской территории можно оценить не менее чем в 1 млн. человек. Во-вторых, важен и качественный аспект иммиграционно-эмиграционного баланса: теряя высококвалифицированные кадры, Россия вынужденно "потребляет" избыточную, т.е. не востребованную на своей родине, часть трудового потенциала сопредельных и даже отдаленных государств.
Наибольшее беспокойство справедливо вызывает нелегальная иммиграция в Россию из стран Юго-Восточной Азии, выходцы из которых (главным образом из Китая) концентрируются на российском Дальнем Востоке. Острота данной проблемы определяется двумя причинами. Во-первых, сохраняют свою актуальность такие вопросы, как неотрегулированность границ и территориальные претензии. Во-вторых, приток нелегальных иммигрантов из соседних стран происходит параллельно с нарастающим оттоком из регионов Дальнего Востока постоянного населения - иными словами, происходит весьма не адекватное замещение населения по этническому признаку [49]. Такое замещение может иметь для России далеко идущие экономические (давление на рынок труда), военно-стратегические и политические последствия.
Вновь возникшие и видоизменившиеся традиционные миграционные проблемы инициировали новый виток исследований. В начале 1990-х гг. сложился ряд новых научных коллективов, специализирующихся на изучении современных миграционных явлений. Правда, костяк этих коллективов составили не молодые ученые, а те, кто имел за плечами многолетний опыт работы в данной области.
Одним из таких центров стала лаборатория анализа и прогнозирования миграции Института народнохозяйственного прогнозирования РАН, возглавляемая Ж.А.Зайончковской. Главное внимание коллектива сосредоточено на анализе новой миграционной ситуации, сформировавшейся после распада СССР, ее взаимосвязях с национальными конфликтами, экономическим кризисом, политической и экономической дифференциацией постсоветского пространства. Выявлены кризисные деформации миграционных процессов, сопутствовавшие распаду СССР, а также стабилизирующие факторы, проявившиеся после 1993 г. С 1993 г. ведется мониторинг миграционной ситуации в России. Учеными лаборатории проведены масштабные исследования адаптации вынужденных мигрантов в Центральной России (1992, 1994 гг.), в Ставропольском крае, Оренбургской области (1994 г.). В 1993-1995 гг. проведены обширные исследования миграционного потенциала русских на Украине, в Литве, Таджикистане, Узбекистане, Киргизии, Казахстане. Г.С.Витковской разработана классификация факторов вынужденной миграции и дано ее мотивированное определение [2].
Лаборатория была пионером изучения процесса "утечки умов". В 1991 - 1992 гг. проведено исследование эмиграционного потенциала кадров научно-технического комплекса, охватывавшее всю цепочку функционирования и подготовки кадров - производственную науку на ряде оборонных предприятий, фундаментальную науку в ведущих физических институтах РАН и студентов физико-математического профиля в университетах Москвы и Казани. На базе этого исследования был развеян миф об ожидавшемся вале эмигрантов из бывшего СССР [65]. В последующем (1994-1995 гг.) на примере закрытых городов анализ эмиграционного потенциала был дополнен анализом движения научных кадров в другие сектора экономики. Было показано, что именно межсекторальная мобильность является главным разрушителем интеллектуального потенциала страны [64].
Профессиональные научные коллективы, изучающие различные аспекты современной миграционной ситуации, в 90-е гг. сложились также в ряде других институтов РАН. В частности, в Институте социально-экономических проблем народонаселения РАН успешно изучаются трудовая миграция, адаптация вынужденных мигрантов и т.д. Другой научный коллектив, возглавляемый И.Г.Ушкаловым, образовался в Институте международных экономических и политических исследований РАН. Здесь ведется изучение широкого круга внешнемиграционных проблем Среди них: эмиграция и "утечка умов" [67, 68], трудовая межгосударственная миграция [69] и другие. Это один из немногих коллективов, где приоритетное значение придается исследованию эмиграционного и иммиграционного законодательства в зарубежных странах.
Исследованиям современных миграционных проблем присущ ряд особенностей. Финансовые трудности, перед лицом которых стоят сегодня почти все государственные бюджетные учреждения в России, вынуждают научные коллективы вести множество коммерческих, как правило, весьма неглубоких исследовательских проектов. В большинстве государственных научных центров из-за низкой заработной платы распадаются десятилетиями существовавшие научные коллективы. Нети пополнения их за счет притока молодежи. По сути, как и в других областях социальных исследований, происходит разрушение преемственности исследований, аналогичное ситуации конца 30-х гг. Рано или поздно исследователи столкнутся с той же проблемой, перед которой стояли те, кто пришел в социальные отрасли науки в конце 50-х гг.
Еще одна особенность современного этапа развития миграционных исследований состоит в том, что доступность статистической информации при почти полной невозможности проведения репрезентативных социологических и иных выборочных обследований из-за дороговизны такого рода мероприятий сделала все публикации по проблемам миграции населения похожими друг на друга. И это естественно: Госкомстат РФ стал предоставлять платежеспособным сторонам не только собственно данные статистических форм, но и аналитические обзоры, которые зачастую служат основой для составления научных отчетов и написания статей. Наиболее популярны в этом отношении сведения об эмиграции. Тем не менее в ряде брошюр, опубликованных в последние 3-4 года, представлены результаты достаточно глубоких статистико-социологических проработок проблем современной миграции, дающих возможность довольно объективно оценить иерархию современных миграционных проблем в России, их факторов и последствий (например: [32, 37, 48, 54, 55] и др.).

Литература

1. Азиатская Россия. СПб., 1914. Т. 1.
2. Витковская Г. С. Вынужденная миграция: проблемы и перспективы. М.: 1993.
3. Вопросы трудовых ресурсов в районах Сибири. Новосибирск: СО АН СССР, 1961.
4. Гинс Г.К. Переселение и колонизация. СПб., 1913. Вып. 2.
5. Григорьев В.Н. Переселение крестьян Рязанской губернии // Русская мысль. М., 1985.
6. Гурвич И.А. Переселение крестьян в Сибирь. М., 1888.
7. Давидов Д.А. Колонизация Манчжурии и Северо-Восточной Монголии. Владивосток, 1911.
8. Зайончковская Ж.А. Новоселы в городах. М.: Статистика, 1972. 9. -10.
9.-10. Зайончковская Ж.А., Переведенцев В. И. Современная миграция населения Красноярского края. Новосибирск: СО АН СССР, 1964.
11. Заславская Т.Н., Рыбаковский Л.Л. Процессы миграции и их регулирование в социалистическом обществе // Социологические исследования. 1978, № 1.
12. Исаев А.А. Переселения в русском народном хозяйстве. СПб.: Цинзерлинг, 1891.
13 Кауфман А.А. Переселение и колонизация. СПб., 1905.
14. Квиткин О. Первые итоги переписи 1926 г. // Статистическое обозрение. 1927, № 1.
15. Кокосов Н.И. Улучшить использование трудовых ресурсов Сибири и Дальнего Востока // Социалистический труд. 1961, № 2.
16. Корель Л.В. Перемещение населения между городом и селом в условиях урбанизации. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1982.
17. Корель Л.В., Тапилина B.C., Трофимов В.А. Миграция и жилище. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1988.
18. Кутафьева Э.С. и др. Миграция сельского населения. (В Центральном экономическом районе). М.: Изд-во МГУ, 1971.
19. Ленин В.И. Развитие капитализма в России. Полн.собр.соч. Т.З.
20. Лингвистический метод типологического анализа социальных объектов. М., 1977.
21. Макарова Л.В., Морозова Г.Ф., Тарасова Н.В. Миграционное поведение сельского населения центральных районов России. М.: ИС АН СССР, 1991.
22. Макарова Л.В., Морозова Г.Ф., Тарасова Н.В. Региональные особенности миграционных процессов в СССР. М.: Наука, 1986.
23. Марианьский А. Современные миграции населения / Пер. с польск. М.: Статистика, 1969.
24. Материалы по обследованию крестьянских хозяйств Приморской области: Старожилы-стодесятинники. Саратов, 1912. Т. 3.
25. Материалы статистико-экономического обследования казачьего и крестьянского хозяйства Амурской области. СПб., 1912. Т. 2. Ч. 1.
26. Матлин И.С. Моделирование размещения населения. М.: Наука, 1975.
27. Методика выборочного обследования миграции сельского населения. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1969.
28. Методологические проблемы системного изучения деревни. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1977.
29. Методология и методика системного изучения деревни. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1980.
30. Миграция населения РСФСР/ Отв. ред. А.З.Майков. М.: Статистика, 1973.
31 Миграционная подвижность населения в СССР / Под ред. Б.С.Хорева и В.М.Моисеенко. М.: Статистика, 1974.
32. Миграционные процессы после распада СССР / Научн. ред. Ж.А.Зайончковская. М.: ИНХП РАН, 1994.
33. Миграция сельского населения. М.: Статистика, 1970.
34. Миграция сельского населения: цели, задачи и методы регулирования. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1969.
35. Моисеенко В.М. Территориальное движение населения. М.: Мысль, 1985.
36. Население и кризисы. / Под ред. Б.С.Хорева М.: МГУ, 1996. Вып. 2.
37. Новейшие изменения во внутренней и внешней миграции населения в России и их экономическое значение. М.-СПб.: Ассоциация "Гуманитарное знание", 1994.
38. Переведенцев В.И. Методы изучения миграции населения. М.: Наука, 1975.
39. Переведенцев В.И. Миграция населения и трудовые проблемы Сибири. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1966.
40. Переведенцев В.И. Современная миграция населения Западной Сибири. Новосибирск: РИО СО АН СССР, 1965.
41. Покшишевский В.В. Заселение Сибири. Иркутск, 1951.
42. Проблемы миграции населения и трудовых ресурсов / Под ред. Д.И.Валентея и др. М.: Статистика, 1970.
43. Рыбаковский Л.Л. Миграция населения: прогнозы, факторы, политика. М., 1987.
44. Рыбаковский Л.Л. Народонаселение Дальнего Востока за 100 лет. М.: Наука, 1969.
45. Рыбаковский Л. Население Дальнего Востока за 150 лет. М.: Наука, 1990.
46. Рыбаковский Л.Л. Проблемы формирования народонаселения Дальнего Востока. Хабаровск: Хабаровский КНИИ СО АН СССР, 1969.
47. Рыбаковский Л.Л. Региональный анализ миграций. М.: Статистика, 1973.
48. Рыбаковский Л.Л., Гришанова А.Г., Кожевникова Н.И. Проблемы новой миграционной политики в России. М.: ИСПИ РАН, 1995.
49. Рыбаковский Л.Л., Захарова О.Д., Миндогулов В.В. Нелегальная миграция в приграничных районах Дальнего Востока: история, современность и последствия. М.: ИСПИ РАН, 1994.
50. Рыбаковский Л.Л., Шапиро В.Д. Методика социологического изучения демографического поведения: Миграционное поведение. М.: ИСИ АН СССР, 1985. Вып. 1.
51 Рыбаковский Л.Л. Россия и новое зарубежье: миграционный обмен и его влияние на демографическую динамику. М.: ИСПИ РАН, 1996.
52. Рывкина Р.В. Образ жизни сельского населения. Новосибирск: Наука, СО АН СССР, 1979.
53. Слюнин Н.В. Современное положение нашего Дальнего Востока. СПб., 1908.
54. Современная миграция населения России. М.: ИСПИ РАН, 1993.
55. Современные миграционные процессы в России. М.: ИСПИ РАН, 1994.
56. Современные проблемы миграции. М.: ИСИ АН СССР, 1985.
57. Староверов В.И. Город и деревня. М.: Политиздат, 1972.
58. Староверов В.И. Социально-демографические проблемы деревни. М.: Наука, 1975.
59. Статистика миграции населения / Под ред. А.Г.Волкова М.: Статистика, 1975.
60. Сонин М.Я. Воспроизводство рабочей силы в СССР и баланс труда. М.: Гос-планиздат, 1959.
61. Социально-демографическое развитие села: Региональный анализ. М.: Статистика, 1980.
62. Социальные факторы и особенности миграции населения СССР. М.: Наука, 1978.
63. Струмилин С.Г. К перспективной пятилетке Госплана на 1925 /1927-1930 / 1931 гг. // Плановое хозяйство. 1927, № 3.
64. Тихонов В.А. Закрытые города в открытом обществе. М.: ИНХП РАН, 1996.
65. Тихонов В. и др. "Утечка умов": потенциал, проблемы, перспективы. М.: ИПЗ РАН, 1993.
66. Топилин А.В. Территориальное перераспределение трудовых ресурсов в СССР. М.: Экономика, 1975.
67. Ушкалов И.Г. "Утечка умов" и социально-экономические проблемы российской науки // Вестник РГНФ. 1996, № 2.
68. Ушкалов И.Г., Иванов С.Л. Эмиграция: взгляд с Востока и Запада. М.: Знание, 1991.
69. Ушкалов И.Г. Человек в международном сотрудничестве: тенденции 80-х гг. М.: Наука, 1990.
70. Хорев Б.С., Чапек В.Н. Проблемы изучения миграции населения. М.: Мысль, 1978.
71. Хорев Б.С. Городские поселения СССР. М., 1968.
72. Хорев Б.С. Проблемы городов. М., 1971.
73. Чапек В.И. Миграция и стабилизация трудовых ресурсов села. Ростов-на-Дону, 1983.
74. Чиркан Г.Ф. Очерк колонизации Сибири второй половины XIX века и начала XX века // Очерк по истории колонизации Севера и Сибири. Пг., 1922. Вып. 2.
75. Шабанова М.А. Сезонная и постоянная миграция населения в сельском районе: комплексное социолого-статистическое исследование. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1991.
76. Шперк Ф. Россия Дальнего Востока. СПб., 1885.
77. Ямзин И.Л., Вощинин В.П. Учение о колонизации и переселениях. М.-Л., 1926.
78. Slater P.В. A Hierarchical Regionalization of RSFSR Administrative Units Using 1966-1969 Migration Data // Soviet Geography. Vol. XVI. № 7.

Глава 23. Бюджеты времени различных социальных групп и территориальных общностей (В.Патрушев)
§ 1. Предмет и проблематика
Исследования бюджетов времени - оригинальное направление, которое получило широкое распространение в России начиная с 1920-х гг., а затем после длительного перерыва - с конца 1950-х гг. и по настоящее время. Оно имеет свой предмет, методологию, специфические методику и технику сбора информации, ее обработки и анализа и широкую область прикладных разработок.
По существу же исследования бюджетов времени - это изучение повседневной жизни различных социальных слоев, поскольку с помощью показателей распределения занятий во времени мы получаем возможность фиксировать и далее анализировать поведение людей в сферах труда, быта, образования и отдыха. При этом виды деятельности, как правило, объединяются в некоторые группы в соответствии с их физиологическим, социально-экономическим и социокультурным содержанием. Эти группировки следующие:
1) оплачиваемая работа и виды деятельности, связанные с нею;
2) домашний труд и удовлетворение бытовых потребностей;
3) труд в личном подсобном хозяйстве;
4) удовлетворение физиологических потребностей;
5) свободное время (образование, общественная деятельность, отдых, развлечения и др.).
Полученные данные оформляются в виде таблиц, отражающих использование времени на различные виды деятельности в течение суток (недели, месяца, года) разными социальными группами, населением страны в целом, в региональном и других разрезах.
Важнейшие задачи исследований бюджетов времени обычно следующие.
1. Изучение состояния распределения всего суточного (недельного и т.д.) фонда времени на различные виды деятельности разными социальными группами населения, а также факторов (условий), влияющих на такое распределение. Это и означает изучение фактического поведения людей в тот или иной период времени как их образа жизнедеятельности, что отражается: в наборе и продолжительности осуществляемых видов деятельности; их частоте и периодичности; локализации в социальном пространстве, в показателях продолжительности контактов с другими людьми и т.д.
2. Выявление возможностей рационализации использования времени соответственно определенным критериям на основные виды деятельности, как-то: оплачиваемую работу, домашний труд, удовлетворение бытовых потребностей, отдых.
3. Выявление типологических структур времяпрепровождения (всего бюджета времени, свободного времени и др.) различными группами населения.
4. Изучение связи ценностных ориентации с мотивацией времяпрепровождения по группам населения, удовлетворенности условиями и структурой повседневной деятельности, т.е. некоторыми характеристиками качества жизни.
5. Прогноз изменений в использовании времени населением в результате осуществления тех или иных социально-экономических мероприятий или иных процессов, отражающихся на численности и структуре населения, его мобильности, других демографических показателях, равно как и воздействии политических, экономических, этнокультурных, иных объективных условий.
6 Прослеживание тенденций и обнаружение трендов в реальном поведении по группам населения за тот или иной период, отраженных в использовании времени; анализ влияния на распределение и использование времени населения социально-экономических процессов и нововведений, связанных, например, с индустриализацией и урбанизацией, изменением продолжительности и режимов рабочей недели, состояния бытового и культурного обслуживания, системы образования, а также изменения самих потребностей людей.
7. Расчет и анализ балансов совокупного фонда времени всего населения той или иной территории (город, область, республика, страна) для социального прогнозирования и планирования.
8. Международный сравнительный анализ, в том числе в динамике, временной структуры повседневной деятельности, использования бюджетов времени, особенно населения стран, находящихся в разных условиях экономического, социального, политического развития.

§ 2. Различия методологических подходов в мировой социологии

Как и любая другая отрасль социологического знания, изучение бюджетов времени испытывало и испытывает воздействие теоретико-методологических установок исследователя В разных странах и в разные периоды такие влияния исходили одновременно со стороны общемировоззренческих представлений, своего рода "постулатов" социальной философии, и со стороны смежных социальных дисциплин - экономики, культурологии, социопсихологии, других отраслей социологии (социологии досуга, индустриальной социологии, социологии образа и качества жизни...).
Что касается общемировоззренческой направленности, или некоторых принципов общесоциологической теории, то в России начиная с работ С.Г.Струмилина в данной проблематике господствовала (и до наших дней доминирует) марксистская, т.е. материалистическая (в смысле системного подхода и социально-экономической обусловленности деятельности людей) теоретическая ориентация.
Ее особенности можно определить следующим образом.
1. Все виды деятельности различных социальных групп населения, их продолжительность определяются не самопроизвольно индивидами, но прежде всего их социально-экономическими потребностями, складывающимися при определенных условиях труда, быта и отдыха и при данном уровне развития производительных сил и характере производственных отношений. Потребности проявляются в интересах, мотивах, а последние реализуются в реальном поведении людей, в соответствующих видах деятельности, их частоте, продолжительности, месте осуществления и т.д.
2. Все группы видов деятельности представляют систему, взаимосвязаны и в определенной степени взаимообусловлены. Поэтому при изучении той или иной области жизнедеятельности социальной группы (например, домашнего труда, свободного времени) необходимо определить ее место в общей системе повседневной деятельности. Это важнейший методологический принцип, применяемый в исследованиях бюджетов времени и отличающий их от "небюджетных" исследований деятельности. Последние (например, социология свободного времени) нередко изучают тот или иной вид деятельности как самостоятельное явление, вне связи с другими.
3. Как и отдельные группы видов деятельности, взаимосвязаны и взаимообусловлены также виды деятельности территориальной общности (города, области, страны), представляя единую систему. Это предполагает необходимость разработки и анализа балансов совокупного фонда времени всего населения тех или иных территорий.
4. Время - одна из форм богатства человека, социальной группы и общества. Оно распределяется и используется в соответствии с достигнутым уровнем развития экономики и характером социальных отношений. Временное пространство - необходимое условие осуществления всей совокупности деятельности людей, удовлетворения их общественных и личных потребностей. В связи с этим время, как любая другая форма богатства, требует учета, изучения и контроля за его распределением и использованием. Формы этого учета и контроля, естественно, в разных обществах различны.
5. Все важнейшие социально-экономические изменения, происходящие в обществе, в структуре занятости населения или условиях жизни отдельных социальных групп, отражаются на реальном поведении людей и использовании ими бюджета времени в целом или отдельных его частей.
6. Вместе с тем более глубокое понимание реального поведения людей и использования ими своего времени требует применения, наряду с объективными показателями (продолжительность, структура, частота и др.), показателей и оценок субъективного характера - особенности ценностных ориентации, мотивации, отношения к тем или иным видам деятельности (оплачиваемый труд, домашняя работа, занятия в свободное время и др.), удовлетворенность условиями и результатом осуществления разных видов занятий и др.
7. Использование времени в обществе осуществляется в соответствии с законом экономии времени, частная форма которого - открытый К. Марксом закон экономии рабочего времени. Научно-технический прогресс ведет к тому, что не только производительный труд, но и другие виды деятельности (прежде всего связанные с домашним трудом) требуют меньших по продолжительности затрат времени, вследствие чего растет их социально-экономическая эффективность, обогащается комплекс видов деятельности в свободное время (напомним, что, согласно Марксу, именно расширение рамок свободного времени составляет подлинное богатство развитого общества).
8. Важнейшие составные части суточного, недельного и годового бюджетов времени - рабочее, свободное и др. - имеют относительно самостоятельное значение. Каждой из форм человеческой деятельности присущи особые социально-экономические свойства. Отсюда вытекает методологическое положение: "вид деятельности" - первичное, а его продолжительность ("затраты времени") - вторичное и рассматривается в качестве одной из характеристик "вида деятельности". Поэтому бюджет времени как объект исследования не тождественен анализу временных затрат как таковых. При изучении бюджета времени исследуется реальное поведение (деятельность) социальных групп как по показателям продолжительности конкретных видов деятельности, их частоте, структуре, продолжительности осуществления в определенном социальном пространстве, ритмичности или периодичности, так и с помощью показателей субъективных - оценок деятельности и условий ее осуществления.
Бюджет времени - это распределение всего фонда времени суток (недели, месяца, года и т.д.) на различные виды деятельности, осуществляемые той или иной совокупностью людей. Средний бюджет времени имеет форму таблицы, в подлежащем которой приводится перечень видов деятельности, а в сказуемом - их продолжительность. Бюджет времени рассчитывается, как правило, на одного человека в качестве представителя определенной социальной (или социодемографической) группы в среднем за день (сутки) или неделю (месяц, год). Расчет за день осуществляется в зависимости от характера дня: будний - предвыходной - выходной; рабочий - нерабочий; средний день недели, средний день года и т.д.
Вид деятельности - исследуемая единица совокупной деятельности человека, связанная преимущественно с удовлетворением определенных потребностей (например: чтение, просмотр телепередач, шитье, вязание, сон и т.д.).
Помимо указанных, используются другие специализированные понятия, как-то: баланс времени, рабочее и внерабочее время, группы видов деятельности, основные ("первичные") и одновременные ("вторичные") виды деятельности, типология времяпрепровождения, затраты времени, эластичность затрат времени, интенсивность деятельности, потери времени, резервы времени.
В последние годы исследования бюджетов времени дополняются анализом субъективного отношения к фиксируемым видам деятельности и удовлетворенности использованием своего времени (фактического в сравнении с желаемым) в целом или по группам видов деятельности.
Вероятно, исследования бюджетов времени в Советской России были одной из важных предпосылок появления в конце 30-х гг. двух работ П.А.Сорокина по проблематике времени 1120, 121]. Как позднее оказалось, эти работы стали латентным мое гиком между российскими исследованиями 20-х гг. и зарубежными второй половины века. Методические положения этих работ П.А.Сорокина нашли отражение в международном проекте 60-х гг., а сами работы стали очень популярными на Западе.
В США изучение бюджетов времени испытало сильное воздействие структурно-функциональной методологии Т.Парсонса и Р Мертона. Акцентировались явные и неявные функции занятий, их системность (в смысле социокультурной взаимосвязанности), функциональность как "полезность" и дисфункциональность в отношении общесоциальной стабильности.
В Германии послевоенных лет, возможно, под влиянием работ Ю.Хабермаса и Н. Лумана, исследования бюджетов времени особо выделяли динамику изменений межличностных взаимодействий, "цепей человеческих взаимосвязей" по месту и времени деятельности.
Во французской социологии (особенно Ж.Дюмазедье) своеобразным образом совмещались марксистские и дюркгеймианские идеи в приложении к рассматриваемому предмету В частности, это находило отражение в акцентировании внимания на ценностно-нормативной составляющей деятельности людей, выявлении "смыслов" занятий, распределяемых во времени. Эта смысловая составляющая начала проникать в советские исследования в конце 70-х-начале 80-х гг., главным образом под воздействием социопсихологических работ А.Н.Леонтьева и его школы.
Социология досуга, в рамках которой в мировой социологии развивалось рассматриваемое направление, претерпевала несомненные изменения под влиянием смены общетеоретических парадигм. В этом ракурсе менялись акценты целевых установок исследований бюджетов времени. Например, от анализа процессов, свидетельствующих о сдвигах в сторону "постиндустриализма" (досуговые занятия и "постматериалистические ценности" потенциально должны выходить на первый план), многие исследователи переходили к качественному изучению деятельности, распределенной во времени, снижая компоненту репрезентативных статистик расходов времени Эта область исследований в рамках качественной методологии приобретает принципиально иное содержание и начинает сближаться с культурологической тематикой.
Так или иначе в развитии отечественных традиций рассматриваемой области, как мы уже говорили, несомненно господствовала марксистская ориентация, хотя в последние годы в ней появились проблематика и подходы, развиваемые в иных методологических рамках. Строго говоря, сами по себе эмпирические данные бюджетов времени позволяют интерпретировать и реинтерпретировать во вторичном анализе полученную информацию в разных теоретических плоскостях. В этом - одно из несомненных преимуществ данных исследований Чем более дробные характеристики занятий регистрирует исследователь, тем шире возможность их концептуального истолкования и гипотезирования. Вместе с тем, как будет показано ниже, изучение бюджетов времени в условиях плановой экономики, естественно,
было ориентировано на обеспечение обратной связи: от достигнутого состояния к его изменению путем государственного регулирования.

§ 3. Методические аспекты исследований

Методика изучения использования бюджетов времени в СССР и в России с 20-х гг. по настоящее время, естественно, претерпела определенные изменения.
В 1920-1930-х гг. запись данных о видах деятельности и их продолжительности проводилась путем опросов за обычный, средний день. В формах для записи расхода времени, которые применялись в 20-е гг., можно найти все, что появилось как бы заново в 1970-1990-е гг. в России и за рубежом и оказалось удобным для сканерного ввода. Начиная с 1960-х гг. исследователи стали прибегать к дневниковым записям: самофотографии или саморегистрации данных обследуемыми за текущие сутки. Респонденту выдается бланк, в котором он начиная с 0 часов с точностью до одной (пяти) минуты периодически в течение текущих суток фиксирует все осуществленные им виды деятельности, а также сопутствующие им занятия, потраченное на них время, место деятельности и присутствующих при этом лиц (см. Приложение). Каждый респондент получает также инструкцию, в которой предложен примерный перечень возможных видов деятельности и образец их записи. Наряду с ним заполняется бланк данных об обследуемом (о нем и его семье, жилищных условиях, социальном положении, о дне, за который осуществляется запись данных) [1, вып. 1; 31; 72].
Период учета использования времени также претерпел изменения. В начале 1960-х гг. осуществлялись записи за 7 дней недели, позднее - за 3 дня (будний, предвыходной и выходной) или 2 дня (рабочий и нерабочий), а сейчас, как правило, за один день недели - так, чтобы в выборке обследуемой совокупности были пропорционально представлены все дни недели. Широко использовался, особенно при обследованиях сельского населения, метод ретроспективной фотографии, т.е. запись о последовательности и продолжительности занятий за вчерашний день.
Первоначально фиксировалось сравнительно небольшое число видов деятельности. Бланк, разработанный Центральный управлением народнохозяйственного учета Госплана СССР для намеченного на 1936 г., но не проведенного обследования бюджета времени фабрично-заводских рабочих, содержал уже 98 статей расходов времени (99-м кодом были обозначены одновременные затраты времени). В 1963 г. в соответствии с методикой Института экономики и организации промышленного производства Сибирского отделения Академии наук СССР стало учитываться до 137 видов деятельности [31, с. 239-245; 72, с. 199-213; 101, с. 701-707; 59, с. 72-81]. В настоящее время фиксируется до 300-400 занятий, сводимых к 100 видам деятельности, принятых в сравнительном международном исследовании бюджетов времени городского населения 1963-1971 гг.; методика разработана при нашем участии и под руководством профессора А.Салаи (Венгрия) [19, с. 204-208; 123, с. 561-566].
По этой методике значительно увеличилось и число показателей времени, рассчитываемых при обработке данных: продолжительность видов деятельности в среднем на одного обследованного и на участвующего в их осуществлении; удельный вес участвующих в осуществлении того или иного вида деятельности; продолжительность пребывания в различных местах и с различными лицами и др.
С начала 1970-х гг. в наших исследованиях, а также в исследованиях Института экономики и организации промышленного производства СО АН СССР (В.ААртемов) респонденту наряду с дневником для записи данных о видах деятельности стал вручаться и вопросник. Он предназначен для выявления субъективных оценок по поводу условий использования рабочего и внерабочего времени (быт и свободное время), удовлетворенности ими и т.д. [1, вып. 2, 4; 24].
Исследования бюджетов времени были одной из первых социологических областей, где при обработке и анализе эмпирических данных стали применяться ЭВМ (1963 г) С тех пор сменилось не одно поколение компьютеров и программного обеспечения [62, 102, 109].
Это была одна из тех отраслей социологии, где стали в полной мере применяться методы математической статистики, математическое моделирование [37, 46, 82, 95].
Пожалуй, ни одно направление отечественных социологических исследований не имеет такого информационно-методического "обеспечения", как исследования бюджетов времени. В Новосибирске были изданы три сборника информационно-методических материалов, в которых представлены обследования, проведенные в стране в 1950-1980-е гг. [59, 61, 68], сведения об обследованиях содержатся также в приложениях к ряду монографий [3, 9]. Имеется описание исследований бюджетов времени в СССР 20-60-х гг. [122] Хотя и неполно, российские исследования бюджетов времени представлены в европейских базах данных [98]. Издано несколько библиографий отечественной литературы по предмету [32, 108, 123].
В развитии исследований бюджетов времени можно выделить несколько этапов.

§ 4. Три этапа исследовании

Первый этап (1920-1930 гг.) связан прежде всего с именем С.Г. Струмилина, по инициативе которого впервые органами государственной статистики были начаты обследования бюджетов времени различных групп населения [13, 49, 55, 66, 101, 104, 105].
Это период восстановления разрушенного в ходе гражданской войны народного хозяйства и перехода к новой экономической политике. Рабочая сила промышленности рекрутировалась в значительной степени за счет крестьянства. Образовательный уровень и культурные потребности городского и сельского населения были невысоки. Одновременно с осуществлением культурной революции (всеобщая грамотность) предпринимались меры по повышению профессионального уровня рабочих и крестьян. Шла техническая модернизация, развивалось движение за научную организацию труда (см работы А.К.Гастева [36], П.М.Керженцева [52]). К началу 1930-х гг. возникли условия для сокращения рабочего времени и перехода с 8- на 7-часовой рабочий день, который был завершен в 1932 г. В промышленности внедрялись различные режимы рабочей недели - шестидневка, пятидневка. Естественно, что указанные процессы находили отражение в использовании бюджета времени работающими.
Основное направление исследований этого этапа опиралось на работы С.Г.Струмилина. Использование бюджета времени рассматривалось им [101, с. 236-359] наряду с бюджетом денежных доходов и расходов и инвентарем домашнего имущества в качестве средства изучения характеристик образа жизни (труда и быта) семей трудящихся и распределения труда. В связи с этим обследовался бюджет времени взрослых членов семей рабочих, крестьян, служащих. Общей задачей исследований являлось изучение изменений в образе жизни как по сравнению с дореволюционным временем, так и в первые годы советской власти. В 20-30-е гг., пожалуй, впервые в мировой социологии непосредственно решались задачи изучения социальных изменений на основе объективного показателя - структуры бюджета времени. Характерен и "выход" на семью, семейное хозяйство (А В.Чаянов) [113].
С.Г.Струмилин опирался на лозунг рабочего движения - за три восьмерки: 8 часов труда, 8 часов сна, 8 часов отдыха. Из него он исходил и при построении структуры бюджета времени. Им впервые было выдвинуто положение, что экономическую сущность имеет не только труд в общественном производстве, но и домашний труд. "Для экономиста-теоретика между производственным трудом и обслуживающим нет разделяющей их пропасти, - писал С.Г.Струмилин. - Поскольку тот и другой в равной мере общественно необходимы, их при прочих равных условиях следует считать равноценными" [101, с. 239]. Он выдвигает также положение об общественной стоимости воспроизводства рабочей силы, подчеркивая, что о ней "совершенно немыслимо составить себе представление" без учета домашнего труда. Он подчеркивает значение "свободного труда" (самовоспитание и общественная деятельность) и отдыха для развития человека.
Такое рассмотрение сущности затрат времени С.Г.Струмилин связывает с законом экономии времени и его резервами, которые видит в нерациональных затратах домашнего труда плюс "накладных затратах" (ходьба на работу), справедливо указывает на пути их сокращения: механизация быта и развитие общественных форм удовлетворения бытовых потребностей населения. "Сокращать трудовое бремя рабочего необходимо, но не с того конца, - писал Струмилин. -Сокращению подлежит теперь в первую очередь не эффективный труд на фабриках и заводах, а гораздо менее производительный - в домашнем хозяйстве рабочего" [101, с. 273-274].
Основные положения концепции и методики изучения бюджетов времени, выдвинутые С.Г.Струмилиным, были приняты и другими советскими исследователями 1920-1930-х гг.
Логика жизни привела к необходимости рассмотрения бюджета времени разных групп населения: учащихся, студентов, специалистов, научных работников, профсоюзных и партийных активистов, учителей, врачей и т.д. Исследования проводятся на сравнительно небольших выборках, исходят прежде всего из практических целей улучшения использования рабочего (учебного) времени и времени отдыха под лозунгом "движение за научную организацию труда".
Наиболее крупными были исследования бюджетов времени семей рабочих (зарабатывающих, домашних хозяек, помогающих членов семьи), проведенные органами государственной статистики по инициативе С.Г.Струмилина: в декабре 1922 г. в Москве, Петрограде, Иваново-Вознесенске; в 1922-1924 гг. - в Москве, Ленинграде, Иваново-Вознесенске, Нижнем Новгороде, Костроме и других городах (625 бюджетов); в 1930 г. - по той же программе (1536 бюджетов); в 1931-1932 гг. -в Ленинграде (1135 семей). Исследования бюджетов времени семей служащих были проведены в конце 1923 г. в Москве и в 1930 г. Ленинграде; крестьян - в 1923 г. и колхозников - в 1933 и 1934 гг. [49, 55, 66, 101, с. 236-359; 104, 105].
Каковы важнейшие результаты упомянутых исследований?
Впервые были получены данные о распределении членами семей рабочих, крестьян и служащих суточного и месячного фондов времени на различные виды деятельности, связанные с трудом, бытом и отдыхом. Было установлено, что продолжительность оплачиваемого труда в результате перехода в 1917 г. на 8-часовой рабочий день (вместо 10-часового) значительно уменьшилась. Однако время на домашний труд было весьма значительным, особенно у женщин. Так, у рабочих промышленности и строительства Москвы в 1923 г. продолжительность оплачиваемой работы (вместе с видами деятельности, связанными с ней) составляла в рабочий день у мужчин 9,4 часа, у женщин 9,8. Домашний труд - соответственно 12,0 и 36,5 часа в неделю. Общая трудовая нагрузка была крайне велика: у мужчин - 64,2, у женщин 90,9 часа в неделю, т.е. в среднем 9 и 13 часов в день. Если мужчины-рабочие в тот период обладали довольно значительной величиной свободного времени (30,1 часа в неделю), то у женщин-работниц она составляла всего 9,6 часа в неделю.
Материалы обследований рабочих промышленности и строительства Москвы в 1923 и 1930 гг. показали, что произошло существенное уменьшение продолжительности оплачиваемого труда (хотя переход на 7-часовой рабочий день еще не был завершен). В продолжительности домашнего труда и расходах времени на удовлетворение физиологических потребностей особых изменений не произошло, а вот объем свободного времени значительно увеличился: у мужчин - на 11,7 часа в неделю, у женщин - на 7 часов, главным образом за счет увеличения времени на участие в общественной жизни, чтение, развлечения и отдых [73].
Аналогичные изменения произошли и в бюджете времени крестьян за период с 1923 по 1934 гг. [101, с. 236-268].
Второй этап в исследованиях бюджетов времени - середина 1950-х-конец 1960-х гг., после почти двадцатилетнего перерыва, когда они, как и другие эмпирические исследования, не проводились.
Чем характерен этот период? После восстановления разрушенного в результате Великой Отечественной войны хозяйства началось быстрое его развитие. Создавались предпосылки для облегчения условий труда и быта населения, повышения уровня жизни. В конце 1950-х гг. в промышленности вновь был начат переход на 7-часовой рабочий день, ликвидированный накануне 1941 г. В середине 1960-х гг. для рабочих и служащих была установлена 5-дневная рабочая неделя с двумя выходными днями. Усилилось внимание государственных органов к улучшению работы учреждений быта и отдыха. Одновременно происходит достаточно быстрый рост общеобразовательного уровня населения и вследствие этого - культурных и бытовых потребностей. Поэтому главным социальным заказом этого периода был, с одной стороны, поиск резервов роста производительности труда за счет уменьшения потерь рабочего времени (компенсация сокращения рабочей недели), с другой - необходимость изыскать другие резервы увеличения свободного времени, помимо сокращения расхода времени на работу.
Этот этап связан с именем Г.А.Пруденского и его школой. По инициативе Пруденского Научно-исследовательским институтом труда Государственного комитета по труду и заработной плате при Совете Министров СССР были проведены пробные обследования в Москве (трикотажная фабрика "Красный Восток", декабрь 1957 г.), Тбилиси (январь 1958 г.), Ленинграде (февраль 1958 г.), а Институтом экономики и организации промышленного производства СО АН СССР - в Новосибирске (завод электротермического оборудования и швейная фабрика, конец 1958 г.).
Осенью 1959 г. состоялось первое в послевоенный период государственное обследование бюджетов времени в семьях рабочих и служащих (в системе репрезентативных выборочных бюджетных обследований ЦСУ). Это обследование было проведено ЦСУ РСФСР при участии Института экономики и организации промышленного производства СО АН СССР в Москве и Новосибирске. Той же осенью было осуществлено крупное обследование бюджетов времени рабочих, инженерно-технических работников и служащих на предприятиях тяжелой промышленности Красноярского края (А.КЛапенко, Д.Ф.Федоров, А.С.Стесин), а в 1963 г. - повторное, для оценки изменений после перехода на 7-часовой рабочий день (В.Д.Патрушев [14-16]).
В 1963 г. ЦСУ РСФСР провело обследование бюджетов времени взрослых членов семей рабочих, служащих и колхозников в 4 областях - Горьковской, Ивановской, Ростовской и Свердловской [17], а рядом научных и учебных институтов проведено еще несколько обследований: в Новокузнецке (Ю.С.Шеин, Д.Я.Яшин), Свердловске (М.А.Коробицина. В.К.Розов), Омске (ЗЛ.Железовская), Иркутске (Ю.П.Туманов, А.И.Иваньков), Таганроге (А.А.Севастьянов), Горьком (С.Ф.Фролов), Ленинграде (Э.В.Беляев, А.Г.Здравомыслов, А.В.Неценко, В.А.Ядов), Якутии (И.Е.Томский), Магадане (Е.М.Кокорев) и др.
Показатели бюджета времени использовались при изучении труда, условий и образа жизни, быта городского и сельского населения, разных социально-профессиональных групп: учителей (БЛ.Цыпин, В.Н.Турченко, Л.Г.Борисова и др.), врачей (А.Г.Кононов), учащейся молодежи (Р.П.Ламков, В.В.Софронова, В.А.Мо-рохин и др.), партийных и комсомольских активистов (П.М.Дорофеев, В.А.Шабашев, В.И.Болгов), моряков (В.И. и Л.А.Галочкины) и других групп населения.
Исследования, начатые в России, распространились на другие республики: Армению (Г.С.Петросян), Литву (Ю.Леонавичюс, А.Митрикас и др.), Украину (М.П.Гончаренко, А.С.Дучал, И.В.Чернов и др.), Латвию (И.В.Зариныш. П.А.Эг-лите, Г.И.Минц), ряд республик Средней Азии. Публикация основных работ С.Г.Струмилина [101], первый опыт возобновленных исследований в конце 50-х -начале 60-х гг. дал значительный импульс к их развертыванию в Болгарии, Венгрии, Польше, Югославии, Чехословакии, ГДР. Нобелевский лауреат Г.Беккер в своей статье "Теория распределения времени" (1965 г.) писал об отставании западных стран в этой области исследований. Все это стало важнейшими предпосылками подготовки и проведения в 1965-1966 гг. первого в мировой социологии крупномасштабного сравнительного исследования, охватившего 12 стран Европы и Америки, под руководством А.Салаи по проекту Европейского (Венского) центра координации исследований и документации в общественных науках. Первые результаты были представлены на VI Всемирном социологическом конгрессе (1966 г.) в Эвиане [60, 116, 118], а окончательные - в монографии "The Use of Time" в 1972 г. [123], а также в ряде работ, вышедших в России [18, 19, 20, 75] и других странах.
Научные контакты, установленные в ходе подготовки и проведения этого международного проекта, активно поддерживаются в рамках международной исследовательской группы "Бюджет времени и социальная деятельность", преобразованной впоследствии в Международную ассоциацию исследователей использования времени (президент А.Харвей).
В ходе исследований этого этапа использовалась в основном разработанная под руководством Г.А.Пруденского группой сотрудников Института экономики и организации промышленного производства СО АН СССР концепция резервов рабочего и внерабочего времени [11, 72, 84, 94]. Объектом исследования были в основном рабочие, инженерно-технические работники и служащие промышленности, работники сельского хозяйства. Виды деятельности были детализированы более подробно, нежели в 1920-1930-х гг. (до 137 видов).
Концепция Г.А.Пруденского отразилась в разработанной под его руководством структуре бюджета времени, делении его на рабочее и внерабочее. Время, связанное с работой, время домашнего труда и удовлетворения других бытовых потребностей наряду с рабочим временем, рассматривались в качестве источников увеличения свободного времени, а последнее - в качестве условия для развития личности и роста производительности труда. В ходе этого этапа исследований в стране сложилось несколько научных центров, наиболее крупными из которых были Институт социологии АН СССР, ЦСУ РСФСР и СССР, Всероссийский институт труда и управления в сельском хозяйстве и Институт экономики и организации промышленного производства СО АН СССР. Кроме того, исследования в данной области велись в ряде других городов (Красноярск, Ленинград, Магадан, Новокузнецк, Свердловск, Улан-Удэ), в бывших союзных республиках (наиболее интенсивно - в Латвии и Литве).
Сформировалось четыре основных направления:
а) исследование социальных проблем рабочего времени (В.Д.Патрушев, З.И.Калугина, Е.В.Маслов, Р.Я.Подовалова [72, 112]);
б) изучение социальных проблем удовлетворения бытовых потребностей населения (Н.А.Балыкова, Т.М.Караханова [50], В.С.Кряжев, В.Г.Кряжев [54]);
в) изучение социальных проблем собственно свободного времени (В.А.Артемов, Л.А.Гордон, Б.А.Грушин, Г.П.Орлов, А.В.Неценко, В.Д.Патрушев [4, 39, 40, 70, 67, 74, 79]);
г) методологические и методические исследования в данной области (В.ААртемов, В.Д Патрушев, Г.Г.Татарова [4, 22, 69, 72, 75, 102]).
Важнейшие результаты этого этапа исследований опубликованы в [11, 19, 31, 72, 84J
1. Была обоснована теоретическая и практическая значимость изучения использования бюджетов времени. Не только рабочее, но и внерабочее время имеет важное значение для функционирования общества. Подчеркивалась особая значимость свободного времени [67, 70, 85, 87].
Кроме того, уточнялось значение производительного и непроизводительного труда Ограничение первого только работой по найму в общественном производстве и непризнание общественно полезной значимости так называемого непроизводительного труда в сфере обслуживания, деление профессий на первостепенные и второстепенные, недооценка производства машин, приборов и оборудования, необходимых для обеспечения процесса труда в домашнем и личном подсобном хозяйстве - все это нанесло ощутимый удар по официальной статистике стран "социалистического лагеря" и вызвало немало бурных дискуссий среди советских экономистов.
2 Была разработана детальная методика изучения использования времени работающим населением: перечень и группы видов деятельности в соответствии с их социально-экономическим содержанием, методы сбора и обработки информации и др Эта методика была использована в Болгарии, Польше, Чехословакии и положена в основу методики сравнительного международного исследования 1965-1966 гг., в разработке которой автор принимал участие.
3 Исследования этого периода подтвердили, что показатели использования времени, характеризуя реальное и желаемое поведение людей, могут и должны учитываться в государственном планировании, при размещении предприятий и учреждений бытового и культурного обслуживания, в качестве оценок уровня жизни, в градостроительстве, при совершенствовании организации труда (режимов труда и отдыха и т.д.) [3, 33, 44, 51, 54, 64, 71, 81, 88, 93, 99, 114].
4. Были выявлены резервы во внерабочем времени, связанные прежде всего с поездками на работу и обратно, подготовкой к работе и ее окончанием, с сокращением домашнего труда, стоянием в очередях и т.д., и было показано, что их использование равноценно сокращению продолжительности рабочего дня на один час. И наоборот, сохранение существующего положения с бытовым обслуживанием может свести на нет эффективность сокращения продолжительности рабочего дня. Пример из обследований в Красноярском крае: после перехода с 8- на 7-часовой рабочий день у мужчин свободное время значительно увеличилось, у женщин же домашний труд стал занимать на 3 часа в неделю больше, а досуг - лишь на 1,7 часа, т.е. 15 мин. в день (!). Этот вывод произвел, без преувеличения, эффект "разорвавшейся бомбы", ибо Конституция СССР провозглашала равенство мужчин и женщин во всех сферах жизни. Социологические данные, относящиеся к регистрации фактического неравенства полов, начали использоваться в официальных документах КПСС и нередко составляли особую строку в государственном народнохозяйственном планировании (наряду, скажем, с планами преодоления жилищного кризиса).
5. По итогам международного исследования бюджетов времени городского населения 1965-1970 гг. выяснилось, что фактически продолжительность рабочего времени в СССР была одной из наименьших. Однако затраты времени на домашний труд, прежде всего у женщин, оказались значительно больше. По примерным расчетам, резервы времени, связанные с лучшей организацией бытовых нужд населения, составляли в тот период 7-10 часов в неделю в среднем на человека.
6. Одним из важнейших был вывод о необходимости расчета и анализа использования совокупного (общего) фонда времени всех групп населения по регионам и типам поселений. Расчет таких балансов позволяет оценивать рациональность распределения времени населения регионов, городов, между различными отраслями народного хозяйства и группами видов деятельности. В конце 1960-х гг. в Институте экономики и организации промышленного производства СО АН СССР под нашим руководством была разработана методика сбора данных для расчета балансов времени [75, 89].
На этом этапе был накоплен и опубликован в сборниках таблиц огромный фактический материал [12, 14-18, 23, 25-29, 56], который представляет золотой фонд для вторичного анализа.
Третий этап (1970-1980-е гг.) характеризуется начавшимся застоем в экономике, а позже - началом ее реформирования.
В этот период социологи в основном применяли методику, использованную в международном проекте под руководством А. Салаи. Органы же государственной статистики пользовались методикой начала 1960-х гг. Объектом исследования, как правило, являлось все взрослое городское или сельское население определенных территорий.
С начала 1970-х гг. в практику исследований входит сочетание обследований бюджета времени с анализом субъективных оценок условий его использования.
Исследования этого периода проводились в основном тремя центрами: ЦСУ РСФСР и СССР, Институтом конкретных социальных исследований (впоследствии Институтом социологии) АН СССР и Институтом экономики и организации промышленного производства СО АН СССР.
ЦСУ РСФСР провело обследования бюджетов времени рабочих и служащих промышленности и колхозников в 1977, 1980, 1985 и 1990 гг. В ходе каждого из них опрос охватывал около 50 тысяч семей. Однако ЦСУ ограничивалось лишь публикацией кратких статистических данных по материалам обследований.
Институтом социологии АН были проведены крупные исследования городского и сельского населения: 1972-1973 гг. - сельское население Ростовской области (совместно с Всероссийским институтом труда и управления в сельском хозяйстве); 1976 г. - на промышленных предприятиях Омска и Великих Лук; 1982 г. - Керчь; 1983 г. - Улан-Батор (Монголия); 1986 г. - Псков (в рамках советско-американского повторного исследования); 1987 г. - Дархан (Монголия); 1987 г. - Караганда; 1988 г. - Улан-Уде; 1991 г. - Москва и Московская область; 1993 г. - Москва; 1995 г. - Псков - исследование изменений в использовании времени горожанами методом самооценки (руководитель В.Д.Патрушев).
Институт экономики и организации промышленного производства СО АН провел серию обследований бюджетов времени городского (Рубцовск - 1972, 1980, 1990 гг.) и сельского населения (Новосибирская область - 1975-1976, 1986-1987, 1993-1994 гг.) при сохранении стандартной методики, принципов формирования выборочной совокупности (сельские обследования зимой и летом проводились в одних и тех же поселениях - В.А.Артемов).
В это время были установлены профессиональные контакты с исследователями бюджетов времени во многих странах: Болгарии, Венгрии, ГДР, Канаде, Монголии, Польше, США, Финляндии, Чехословакии, Японии и др. Были осуществлены совместные советско-американский (1986 г.), советско-финляндский (1987-1988 гг.) и советско-монгольский (1987 г.) проекты. Советские ученые инициативно участвовали в работе исследовательских комитетов по бюджету и социологии досуга.
Важнейшей целью 2-го и 3-го этапов исследований была разработка предложений различным государственным органам. Например, при проектировании размещения учреждений сферы быта и отдыха в городских поселениях. Используя данные исследования внерабочего времени, связанного с производством угля (И.В.Чернов [114]), администрация шахт нашла возможность сократить связанное с работой время шахтеров примерно на 30 минут в день.
Исследования этого периода выявляли состояние и тенденции в использовании времени городского населения. За 20 лет (с 1965 по 1986 гг.) и в последующий период [1, 5, 34, 35, 50, 73, 74, 81, 96, 103, 106, 111] в использовании бюджетов времени работающими мужчинами произошли незначительные изменения, тогда как у женщин общая трудовая нагрузка уменьшилась, а свободное время возросло.
В I960-1990 гг. в стране не было улучшения условий использования рабочего времени, несмотря на известные меры по укреплению трудовой дисциплины, борьбу с алкоголизмом и т.п. [112].
Хотя в 1960-1980 гг. имело место сокращение затрат времени на домашний труд и удовлетворение бытовых потребностей, процесс этот шел вяло. Если в течение 1960-1977 гг. в стране фиксировалась тенденция увеличения свободного времени, то с начала 1980-х гг. началось ее замедление. Государственная система организации бытовых и культурных услуг заметно отставала от потребностей населения.
Значительные изменения, далеко не всегда в лучшую сторону, произошли в структуре использования свободного времени [112, с. 139-149]. Как показали наши исследования, в 2,5-3 раза возросли затраты времени на просмотр телепередач. Во столько же раз увеличилось и время пассивного отдыха. Несколько сократилось время, посвященное повышению уровня образования, посещению учреждений культуры, чтению газет. Свободное время стало еще более "телевизионным".
Были выявлены и региональные особенности (по городскому населению) в использовании времени. Например, у работающих мужчин Пскова затраты времени на поездки до работы и обратно составляли 5,2 часа на человека в неделю; в Караганде - 8,5 часа, а объем свободного времени соответственно - 34 и 30,4 часа. Затраты времени на домашний труд и удовлетворение бытовых потребностей колебались у работающих женщин от 27,1 (Псков) до 32,7 часа (Рубцовск) в неделю, что обусловлено различиями в условиях труда, развитии сферы быта и отдыха. Важнейшим социальным следствием этих различий явился неодинаковый размер общей трудовой нагрузки, вновь не в пользу женщин. Причем у населения городов восточной части страны (Караганда, Рубцовск, Улан-Уде) она была больше, чем в европейской части страны (Керчь, Псков) [78, с. 65-74].
Обследование в Москве (1991 г.) показало, что использование бюджета времени жителями столицы аналогично его использованию в "провинциальных" городах, но пожалуй - несколько хуже. Так, общая трудовая нагрузка у работающих мужчин в Пскове в 1986 г. была 64 часа в неделю, в Москве - 64,9 часа, у женщин соответственно - 77 к 74,6 часа. Объем свободного времени у москвичей оказался меньше, чем в других городах. У работающих мужчин Пскова он составлял 34,5 часа в неделю, а в Москве - 29; у женщин - 26,5 и 21,9 часа.
Сравнительные международные исследования показали, что общая трудовая нагрузка (включая непроизводственную) у работающих мужчин в Пскове на 6-8 часов в неделю больше, чем в США и Финляндии, а у женщин - даже на 13-15 часов. Меньше, чем в США и Финляндии, и величина свободного времени на 3-6 часов у мужчин и на 9-12 часов у женщин. В 1965 г. бюджет времени жителей Пскова выглядел не хуже, чем в США.
Еще одним важным результатом исследований было включение основных временных показателей в национальные (СССР), межнациональные (СЭВ) и международные (ООН) системы показателей социального и экономического развития. Анализ данных эмпирических обследований послужил основой ряда теоретических работ по проблемам социального времени [4, 45, 70, 85]
Была показана значимость реальных потребностей людей как основного фактора, определяющего - вместе с условиями их удовлетворения - временную структуру повседневной деятельности и ее динамику. Это смягчало категоричность установок на "поиск резервов", "рационализацию" и планирование использования времени.
Бюджетные обследования позволили выявить тенденции, характерные для предреформенной России: увеличение трудовой нагрузки сельского населения, перераспределение труда, особенно женского, в сферу семейной экономики, сокращение свободного времени при возрастании неудовлетворенности его использованием [7].
Результаты исследований третьего периода освещены в многочисленных публикациях [4, 5, 33, 77, 79, 96] и др.
Наступает новый этап в исследовании бюджетов времени. После 1991 г. в стране идет процесс смены общественного строя. Он отягчен экономическим, духовным и политическим кризисом, спадом производства, снижением уровня жизни населения. Это, естественно, отразилось на бюджете времени. Сравнение данных за 1991 и 1993 гг. по рабочим промышленности Москвы [30, 50, 80, с. 98-101] говорит о том, что фактическая продолжительность оплачиваемой работы в среднем за рабочий день несколько уменьшилась, а затраты времени на домашний труд и удовлетворение бытовых потребностей существенно возросли - почти на два часа в среднем за рабочий день у мужчин и на 1,5 часа у женщин прежде всего за счет увеличения времени, расходуемого на приготовление пищи (отказ от услуг столовых и буфетов), уборку жилья, покупку продуктов. В результате увеличилось время общей трудовой нагрузки: с 11 (муж.) - 12,4 (жен.) соответственно до 13,1 и 12,9 часа в рабочий день. Уменьшилась продолжительность сна и свободного времени.
В 90-е гг. тенденции, наметившиеся во второй половине 80-х гг., сохранились и еще более усилились: перераспределение труда взрослых членов семьи в сферу домашнего (семейного) хозяйства, заметное перераспределение времени между тремя основными видами труда (наемного или предпринимательского, труда в домашнем хозяйстве и труда в ЛПХ) между членами семьи [6, 7].
Увеличение труда в домашнем и личном подсобном хозяйстве в период резкого снижения реальных зарплаты и доходов большей части населения явилось одной из важнейших предпосылок сохранения относительной социальной стабильности.
Экономический кризис обусловил целый ряд особенностей в изучении бюджетов времени. Представительные крупные исследования весьма трудоемки и требуют больших средств. В 1950-1980-х гг. они проводились при помощи местных и центральных органов власти. Теперь стали возможны лишь сравнительно небольшие обследования, как правило - при поддержке научных фондов. Из-за финансовых трудностей с 1990 г. Госкомстат РФ прекратил обследования бюджетов времени вообще.
Между тем именно сейчас для анализа социальных издержек рыночной реформы - изменения структуры труда (дополнительная оплачиваемая и неоплачиваемая работа), появления безработных и т.д. - особенно важно знать, как живут и расходуют свое время бедные и богатые, как выживают имеющие доход ниже прожиточного минимума представители разных социальных слоев, как повлияли изменения в структурах ценностей на реальное поведение людей в сферах труда, быта, образования и отдыха.
Важной становится проблема совершенствования методики сбора и обработки информации с использованием современной компьютерной техники, уменьшающей их трудоёмкость и стоимость.
По-новому встает и вопрос о практической значимости таких исследований. Кем и как могут и должны использоваться их результаты? Грамотная социальная политика невозможна без этих сведений - важнейшего показателя повседневной жизни человека.

§ 5. Заключение: взгляд в будущее

Можно ожидать и достаточно уверенно предвидеть обогащение теоретико-методологических подходов в изучении бюджетов времени. Российская социология активно входит в мировое социологическое сообщество, и это не может не оказывать влияния на методологические и методические основания исследований в рассматриваемой области.
По-видимому, более решительно будут внедряться качественные методы исследования. Например, с помощью фокус-групповых процедур можно достаточно полно представить проблематику качества труда, быта, досуга, их особенности по затратам времени в разных социоклассовых и иных группах населения.
Бюджетные обследования, уже сочетаемые с опросом относительно оценок условий жизнедеятельности и иерархии ценностей людей, будут, надо полагать, развиваться в том же направлении, т.е. путем "наращивания" комплексов используемых процедур и методик. Такова, по крайней мере, общая тенденция в развитии эмпирической социологии нашего времени.
Можно предположить появление исследований бюджетов времени в сочетании с другими методиками на базе иных теоретико-методологических предпосылок - феноменологических, например, но особенно в концептуальных рамках деятельностного подхода. Последний акцентирует внимание на активности субъекта в создании форм организации своего бытия. Такой взгляд как нельзя лучше отвечает периоду реформации общества, в котором прежние формы жизнедеятельности надломлены, а новые еще не устоялись. Именно деятельная активность людей и социальных групп будет определять эти новые формы, а исследования бюджетов времени - отличный индикатор всевозможных изменений в повседневной жизнедеятельности людей.
Этому направлению еще предстоит богатое научной и практически ценной информацией будущее.

Литература

1. Андреенков В.Г., Патрушев В.Д. Показатели использования времени жителями города. М.: ИСИ АН СССР, 1988. Вып. 1-4.
2. Андрейчиков Н.И. Свободное время и развитие личности. Иваново, 1962.
3. Артемов В.А., Болгов В.И., Вольская О.В. и др. Статистика бюджетов времени трудящихся. М.: Статистика, 1967.
4. Артемов В.А. Социальное время: Проблемы изучения и использования. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1987.
5. Артемов В.А., Балыкова Н.А., Калугина З.И. Время населения города: планирование и использование. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1982.
6. Артемов В.А, Образ жизни сельского населения (тенденции 80-х-начала 90-х гг.) // Регион, экономика и социология. 1994, № 4. 1. Артемов В.А. Изменения условий и образа жизни в Сибири (1972-1993) // Социологические исследования. 1995, № 1.
8. Баланс времени населения Латвийской ССР/Ред. П.В.Гулян. Рига: Зинатне, 1976.
9. Беляев Э.В., Водзинская В.В. и др. Изучение бюджета времени трудящихся как один из методов конкретно-социологического исследования // Вестник ЛГУ. 1961, №23. Вып. 4.
10. Болгов В.И. Бюджет времени при социализме. М.: Наука, 1973.
11. Болгов В.И. Внерабочее время и уровень жизни трудящихся. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1964.
12. Большакова Т.М., Борисова Л.Г., Турченко В.Н. и др. Материалы изучения бюджетов времени учителей. Новосибирск: Пединститут, 1978.
13. Бюджет времени нашего молодняка / Под ред. М.С.Бернштейна и Н.А.Рыбникова. М.-Л.: Госиздат, 1927.
14. Бюджет времени рабочих промышленности Красноярского края при 8, 7 и 6-часовом рабочем дне / Ред. В.Д.Патрушев. Красноярск: ИЭ и ОПП СО АН СССР, 1963.
15. Бюджет времени рабочих промышленности Красноярского края после перехода на 7-часовой рабочий день/Ред. В.Д.Патрушев и Р.ПЛамков. Новосибирск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1964.
16. Бюджеты времени ИТР и служащих промышленных предприятий Красноярского края /Сост. Ф.И.Продай, В.Д.Патрушев и др. Красноярск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1964.
17. Бюджеты времени семей рабочих, ИТР, служащих промышленности, колхозников и рабочих совхозов Горьковской, Ростовской, Свердловской и Ивановской областей за июнь 1963 г. (статистический сборник) /Сост. А.И.Парфенова и О.В.Вольская. М.: ЦСУ РСФСР, 1966. Том I, II.
18. Бюджеты времени жителей города Пскова (статистический сборник) / Ред. Б.Т.Колпаков, В.Д.Патрушев. М.: ЦСУ РСФСР, 1968.
19. Бюджет времени городского населения / Ред. Б.Т.Колпаков, В.Д.Патрушев. М.: Статистика, 1971.
20. Бюджет времени жителей Пскова / Ред. В.А.Артемов, В.Д.Патрушев. Новосибирск: ИЭиОПП СО АН СССР, 1973.
21. Бюджет времени преподавателей и студентов, его социальная обусловленность / Отв. ред. Ю.Леонавичюс. Каунас: КПИ, 1975.
22. Бюджет времени: Вопросы изучения и использования. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1977.
23. Бюджет времени рабочих, служащих и колхозников (статистический сборник) / Ред. А.И.Парфенова. М.: ЦСУ РСФСР, 1978. Часть I, II.
24. Бюджет времени сельского населения / Ред. В.Д.Патрушев. М.: Наука, 1979.
25. Бюджет времени рабочих, служащих и колхозников в марте 1980 года (статистический сборник). М.: ЦСУ СССР, 1980.
26. Бюджет времени рабочих, служащих и колхозников /Ред. А.И.Парфенова. М.: ЦСУ РСФСР, 1981.
27. Бюджет времени рабочих, служащих и колхозников в марте 1985 года (статистический сборник). М.: ЦСУ СССР, 1985.
28. Бюджет времени рабочих, служащих и колхозников за март 1990 года (статистический сборник). М.: Госкомстат СССР, 1990.
29. Бюджеты времени рабочих, служащих и колхозников в марте 1990 года (сборник материалов). М.: Госкомстат СССР, 1991.
30. Бюджет времени рабочих Москвы и Московской области и его использование в 1991 году / Ред. В.Д.Патрушев. М.: ИС РАН, 1993.
31. Внерабочее время трудящихся / Под ред. Г.А.Пруденского. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1961.
32. Внерабочее время трудящихся СССР: Библиография отечественной литературы. М.: ЦНИЭП жилища, 1973.
33. Вопросы использования и прогнозирования бюджетов времени / Ред. В.А.Артемов. Новосибирск: ИЭиОПП, 1973.
34. Время и его использование / Ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСИ АН СССР, 1988.
35. Время населения: динамика его использования / Ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСИ АН СССР, 1992.
36. ГастевА.К. Время. М.: Центр, ин-т труда, 1923.
37. Гордон Л.А., Волк В.Я., Клопов Э.В., Солокова С.Н. Типология сложных социальных явлений (опыт многомерного анализа бюджетов времени) // Вопросы философии. 1969, № 7.
38. Гордон Л.А., Римашевская Н.М. Пятидневная рабочая неделя и свободное время трудящихся. М.: Мысль, 1972.
39. Гордон Л., Клопов Э. Человек после работы. М.: Наука, 1972.
40. Трушин Б.А. Свободное время. Актуальные проблемы. М.: Мысль, 1967.
41. Груздева Е.Б., Чертихина Э. С. Труд и быт советских женщин. М., 1983.
42 Цубсон Б.И. Социально-экономические проблемы свободного времени трудящихся в условиях современного капитализма. М: Наука, 1980.
43 Заикина Г.А. Структура свободного времени населения Ленкорани: Социально-профессиональная и возрастная дифференциация. М.. 1981.
44 Думное Д.И., Рутгайзер В.М., Шмаров А.И. Бюджет времени населения: Статистика, анализ, прогнозирование. М.: Финансы и статистика, 1984.
45 Елизарьев Э.А. Время общества. Новосибирск: Наука, 1969.
46 Журавлев Г Т Свободное время трудящихся и его изучение с применением методов вариационной статистики // Социология в СССР/ Ред. сост. Г.В.Осипов. М.: Мысль, 1965. Т. II.
47 Зборовский Г.Е., Орлов Г.П. Досуг: Действительность и иллюзии. Свердловск: Средне-Уральское книжное изд., 1970.
48 Использование бюджета времени жителями МНР и СССР / Ред. В.Д.Патрушев. М. ИСАИ СССР, 1990.
49 Иткинд Г., Горчаков Б. Бюджет времени рабочего в СССР//Вопросы профдвижения. 1933, № 7, 8.
50 Караханова Т.М. Работа, быт и свободное время служащих в Москве и Московской области. М.: ИС РАН, 1993.
51 Карпухин Д., Кузнецова Н. Рациональный бюджет времени трудящихся и проблемы его достижения. М., 1979.
52 Керженцев П.М. Борьба за время. М.: Экономика, 1965.
53 Колобов Л. С. Режимы пятидневной рабочей недели, сокращающие ночные смены. М : Легкая индустрия, 1964.
54 Кряжев В.Г Внерабочее время и сфера обслуживания. М.: Экономика, 1966.
55 Лебедев-Патрейко В., Рабинович Г., Родин Д. Бюджет времени рабочей семьи. Л.: ЛНИИКХ, 1933.
56. Леонавичюс Ю.И. Бюджеты времени преподавателей Каунасского политехнического института, Литовской сельскохозяйственной академии и Литовской ветеринарной Академии. Каунас: Политехнический институт, 1974. Ч. I-III.
57. Леонавичюс Ю.И. Проблемы совершенствования использования учебного и внеучебного фонда времени студентов вузов: Автореф. дис... д-ра фил ос. наук. М: ИСИ АН СССР, 1984.
58. Материалы изучения бюджетов времени работников тяжелой промышленности Красноярского края/ Ред. В.А.Гаврилов, И.М.Никаноров. Новосибирск-Красноярск. ИЭиОПП СО АН СССР, 1960. Ч. I, П.
59. Методика изучения бюджетов времени трудящихся (сборник материалов) / Науч. ред. В.Д. Патрушев. Новосибирск: ИЭиОПП, 1966.
60. Международное сравнительное исследование бюджета времени / Ред. В.Д.Патрушев. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1969.
61. Методические вопросы изучения бюджетов времени / Ред. В.ААртемов. Новосибирск: ИЭиОПП, 1972.
62. Методические проблемы анализа данных об использовании времени населения / Ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСАИ СССР, 1991.
63. Методологические и методические вопросы изучения бюджета времени. Сб. статей в 2 книгах / Ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСИ АН СССР, 1980.
64. Минц Л. Е. Социально-экономические и социологические проблемы баланса труда и бюджеты времени. М.: Наука, 1979.
65 Митрикас А. Время населения в социальном планировании. Вильнюс: Миинтис, 1987.
66. Михеев В. Бюджет времени рабочих и служащих Москвы и Московской области. М.-Л.: Гос. изд. эконом, лит-ры, 1932.
67. Неценко А.В. Социально-экономические проблемы свободного времени при социализме. Л.: ЛГУ, 1975.
68. Обследование бюджетов времени жителей города и села / Отв. ред. ВААртемов. Новосибирск: ИЭиОПП, 1981.
69. Обработка информации о бюджете времени трудящихся / Ред. В.Д.Патрушев. М.: ИС АН СССР, 1977.
70. Орлов Т.П. Свободное время как социологическая категория. Свердловск: Свердловский юридич. ин-т, 1973.
71. Основные положения методики построения и расчета совокупного баланса времени населения экономического района (общества) / Ред. В.Д.Патрушев. Новосибирск: ИЭиОПП, 1971.
72. Патрушев В.Д. Время как экономическая категория. М.: Мысль, 1966.
73. Патрушев В.Д. Изменения в использовании бюджета времени рабочих Москвы за 1923-1991 годы. М.: ИС РАН, 1994.
74. Патрушев В.Д. Изменения в использовании свободного времени городского населения за двадцать лет (1965-1986)//Социологические исследования. 1991, №3.
75. Патрушев В.Д. Использование совокупного времени общества (проблемы баланса времени населения). М.: Мысль, 1978.
76. Патрушев В.Д. Методика изучения бюджета времени трудящихся//Социологические исследования. 1980, №1.
77. Патрушев В.Д. Основные итоги и задачи исследований бюджетов времени в СССР // Социологические исследования. 1981, № 1.
78. Патрушев В.Д. Региональные различия в использовании бюджета времени городского населения СССР// Социологические исследования. 1990, № 2.
79. Патрушев В.Д. Удовлетворенность свободным временем как социальный показатель // Социологические исследования. 1979, № 1.
80. Патрушев В.Д,., Караханова Т.М., Кушнарева О.Н. Время жителей Москвы и Московской области // Социологические исследования. 1992, № 6.
81. Патрушев В.Д., Кутырев Б., Подовалова Р.Я. Тенденции и изменения массы рабочего времени и возможности его сокращения // Социалистический труд. 1973, № 1.
82. Патрушев В.Д., Татарова Г.Г., Телешова Ю.Н. Многомерная типология времяпрепровождения // Социологические исследования. 1980, № 4.
83. Патрушев В.Д., Караханова Т.М., Темницкий А.Л. Жизнь горожанина десять лет спустя: панельное обследование псковитян в 1986 и 1995 гг.//Социологический журнал. 1996, № 1/2.
84. Петросян Г.С. Внерабочее время трудящихся в СССР. М.: Экономика, 1965.
85. Пименова В.Н. Свободное время в социалистическом обществе. М.: Наука, 1974.
86. Платонов Г. Затраты времени в жилище // Наука и жизнь. 1964, № 6.
87. Подоров Г.М. Рабочее и свободное время. Горький: Волго-Вятское кн. изд., 1975.
88. Показатели времени в социально-экономическом планировании / Отв. ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСИ АН СССР, 1981.
89. Проблемы совокупного баланса времени и итоги исследованя / Науч. ред. В.Д. Патрушев. Новосибирск: Наука, 1969.
90. Проблемы внепроизводственной деятельности трудящихся / Под ред. В.Д.Патрушева. М.: ИСИ АН СССР, 1976.
91. Проблемы изучения рабочего и внерабочего времени / Отв. ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСИ АН СССР, 1985.
92. Проблемы использования времени: Материалы советско-финского совещания/ Ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСИ АН СССР, 1987.
93. Проблемы эффективности мероприятий по улучшению использования бюджета времени населения / Отв. ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСИ АН СССР, 1985.
94. Пруденский Г.А. Проблемы рабочего и внерабочего времени. М.: Наука, 1972.
95. Рабочее и внерабочее время сельского населения/ Науч. ред. В.А. Артемов. Новосибирск, ИЭиОПП, 1979.
96 Рабочее и свободное время (материалы исследования населения города) / Отв. ред В.Д.Патрушев. М.: ИСИ АН СССР, 1987. Кн. 1, 2. 97. Региональные и национальные особенности образа жизни и использования бюджета времени населения СССР и МНР / Ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСИ АН СССР, 1988.
98. Ротенбахер Ф. Статистические источники для сравнительных исследований в Европе // Международный журнал социальных наук. 1995, № 9.
99. Социологические и экономические проблемы образования / Отв. ред. В.Н.Турченко. Новосибирск: Наука, 1969.
100. Социальные проблемы свободного времени трудящихся / Ред. А.И.Митрикас. Вильнюс, 1974.
101 Струмилин С.Г. Проблемы экономики труда. М.: Госполитиздат, 1957.
102. Татарова Г.Г., Щепкин В.В. Методика обработки данных о бюджете времени (подсистема "бюджет", система "социолог"). М.: ИСИ АН СССР, 1989.
103. Тенденции изменения бюджета времени трудящихся / Отв. ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСИ АН СССР, 1979.
104. Труд в СССР (1934 год): Ежегодник. М.: ЦУНХУ Госплана СССР, 1935.
105. Труд в СССР: Экономико-статистический справочник/Под ред. З.Л.Миндлина, С.А.Хеймана. М.-Л.: Гос. экон. изд., 1932.
106. Труд, быт и отдых трудящихся (динамика показателей времени за 1960-1980 годы) / Ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСАИ СССР, 1990.
107. Труфанов И.П. Проблемы быта городского населения СССР. Л.: ЛГУ., 1973.
108. Указатель литературы по вопросам бюджета времени студентов/Сост. Ю.И.Леонавичюс. Каунас, 1985.
109. Устинов В.А., Деев А.Ф. Опыт применения ЭВМ в социологическом исследовании. Новосибирск: Наука, 1967.
110. Условия и образ жизни сельского населения (тенденции изменения) / Ред. В.ААртемов. Новосибирск: ИЭиОПП, 1990.
111. Фомин В.Г. Бюджет времени научного работника. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1967.
112. Фонд времени и мероприятия в социальной сфере / Ред. В.Д.Патрушев. М.: Наука, 1989.
113. Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. М.: Экономика, 1989.
114. Чернов И.В. Бюджет времени и организация труда. Ростов н/Д.: Изд-во Ростовского университета, 1981.
115. Шмаров А.И. Труд и свободное время: Мнение плановика. М.: Экономика, 1987.
116.International Comparative Time-Budget Research (Time Budget Project) /A. Szalai, ed. //American Behavioral Scientist. Vol. 10. № 4. December 1966.
117. Niemi J., Eglite P., Mitricas A., Patrushev V., Pkkonen H. Time use in Finland, Latvia, Lithuania and Russia. Helsinki, 1991.
118. Recherche comparative internationale sur les Budgets-Temps. Report de A.Szalai, S.Ferge, C.Goguel, V.Patrushev, H.Raymond, E.Scheuch, A.Schneider // Etudes et Conjoncture (Paris). № 9. September 1966.
119. Robinson J., Andreyenkov V.I., Patrushev V. The Rhythm of Everyday Life. How Soviet and American Citizens Use Time. Westview Press, 1989.
120. Sorokin P.A., Berger C.Q. Time-budgets of Human Bahavior. Harvard sociological studies, Vol.2. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1939.
121. Sorokin P.A., Merton R.K. Social Time: A Methodogical and Functional Analysis // The American Journal of Sociology. March. 1937.
122. Zuzanek J. Work and Leisure in the Soviet Union. A Time-Budget Analysis. Praeger Publishers. 1980.
123. The Use of Time / Al. Szalai, ed. // The Hague. Paris: Mouton, 1972.

ПРИЛОЖЕНИЕ
Использование бюджета времени
Дневник для записи видов деятельности
Запись в дневнике (или черновике) осуществляется опрашиваемым лицом периодически в течение суток в удобное для него время. Прежде чем заполнить "Дневник", внимательно прочтите "Пояснения обследуемому о правилах заполнения анкеты по использованию бюджета времени". Запись должна быть осуществлена за тот день недели, о котором Вы договорились с интервьюером.

<<

стр. 4
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>