<<

стр. 5
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ДАТА ЗАПОЛНЕНИЯ ДНЕВНИКА "__"____________19 ____ г.

ДЕНЬ НЕДЕЛИ, ЗА
КОТОРЫЙ ЗАПОЛНЕН
ДНЕВНИК
Понедельник -1


Вторник -2


Среда -3
Четверг -4

Пятница -5


Суббота -6

Воскресенье -7
РЕЖИМ РАБОТЫ
В ДЕНЬ ОПРОСА

Дневная смена
(при односменной
работе) -1
при многосменной
работе
утренняя смена -2
вечерняя смена -3
ночная смена -4

другой вариант
(напишите) -5
______________________
______________________




№ анкеты UUU


№ перфокарты UU


№ бланка U
Город, район
(предприятие) U
День недели U


Характер
рабочего дня U
Режим работы U
Характер
нерабочего дня U

ХАРАКТЕР
РАБОЧЕГО ДНЯ
(или буднего
для неработающих):
нормальный рабо-
чий (учебный для
учащихся и студен-
тов, будний для
неработающих)
день -1
сокращенный рабо-
чий день (пред-
праздничный или
по другим причи-
нам) -2
рабочий день в
воскресенье
(неурочный) или
праздник -3

ХАРАКТЕР
ВЫХОДНОГО ИЛИ
НЕРАБОЧЕГО ДНЯ
обычный выходной
день -1
нерабочий день в
связи с болезнью -2
нерабочий день в
связи с отпуском -3
нерабочий день
по другим причинам
(отгул и т.п.) -4


Дата проверки-приема дневника
интервьюером "_"________
Подпись интервьюера

ЧТО ВЫ ДЕЛАЛИ С ПОЛУНОЧИ ДО 9 ЧАСОВ УТРА?
Время суток
(часы и минуты)




Начало









Конец









Про-
должи-
тель-
ность в
минутах





Что Вы
делали в
это время?







Что Вы еще делали в
то же самое время
(ничего, беседовал,
читал, слушал ра-
дио, смотрел теле-
визор и т.д.)




Кто был с
Вами при
этом?
(один,
муж, жена,
дети,
родствен-
ники,
друзья)

Где Вы были в
это время
(дома, на
работе, на
улице, в
чужом до-
ме и т.д.)


1

2

3

4

5

6

7
















ЧТО ВЫ ДЕЛАЛИ С 9 ДО 18 ЧАСОВ?
1

2

3

4

5

6

7
















ЧТО ВЫ ДЕЛАЛИ С 18 ДО 24 ЧАСОВ?
1

2

3

4

5

6

7
















Глава 24. Социология быта, здоровья и образа жизни населения (Л.Гордон, А.Возьмитель, И.Журавлева, Э.Клопов, Н.Римашевская, В.Ядов)
§ 1. Вводные замечания
Традиция изучения быта российского населения восходит к земским статистикам прошлого века. В советской социологии эта проблематика лишь частично имела исторические связи с прошлым. Она формировалась в рамках, с одной стороны, официальной доктрины (формирования однородного социалистического общества), но с другой - усилиями социологов, разрабатывающих свою "отраслевую" социологию. Поэтому изучение бюджетов времени населения63 не концептуализировалось в понятие "быт семьи". Изучение реального быта, уровня жизни разных слоев населения было связано с "шестидесятничеекими" настроениями в кругах ЦК партии (Л.Оников), а исследования образа жизни как целостной жизнедеятельности человека прямо стимулировались партийными решениями о необходимости долгосрочного социального планирования развития советского общества в направлении "зрелого социализма".
Что касается исследований в области здоровья, то эта проблематика вовсе оказывалась как бы "дополнительной" и инициировалась энтузиастами, так или иначе доказывающими ее необходимость для государственного долгосрочного планирования.
В советской действительности вся эта обширная область, касающаяся повседневной жизни рядового гражданина, приобретала своего рода двойное бытие: итоги поддерживаемых властью исследований часто публиковались в изданиях "Для служебного пользования", но авторы соответствующих проектов были озабочены выяснением вопроса о том, в каком же обществе мы живем, и находили возможность представить широкому читателю эмпирические результаты своих изысканий.
Эта глава - продукт совмещения в некое целое аналитического обзора проблематики, которой были заняты советские социологи, работающие в разных предметных "зонах".

§ 2. От исследований свободного времени к анализу повседневного быта людей
Возобновление исследований бюджетов времени во второй половине 50-х -начале 60-х гг. весьма способствовало становлению новых социологических дисциплин - социологии свободного времени и, несколько позднее, социологии быта. Накопление банков данных о расходовании времени на работе и вне работы - в течение суток, недели и т.д. - позволило переходить от размышлений о феномене свободного времени и значении времяпрепровождения людей вне производства к анализу практики их формирования и использования.
Все же главным импульсом такого расширения исследовательского поля социологии послужили прежде всего те перемены в развитии и функционировании советского общества, которые начались и набрали инерцию тогда же, на рубеже 50-60-х гг. К этому времени в СССР в основном завершился процесс форсированной индустриализации, были более или менее залечены жестокие раны, нанесенные войной 1941-1945 гг. Это позволило, даже понудило начать переход к новому этапу социально-экономического развития, для
существенно большее, чем прежде, внимание к условиям и образу жизни людей. В частности, усиливалось понимание или, по крайней мере, ощущение того, что повседневная жизнь людей, их быт - это не просто придаток производства. Что от того, какими благами цивилизации люди могут пользоваться в быту и как они ими пользуются, зависят, в конечном счете, и характер, и направление, и темпы экономического развития, общественного прогресса в целом.
Соответственно у советских социологов стал пробуждаться интерес к тому, какую роль в жизни людей, в функционировании общества играет свободное время - одно из важнейших достижений и вместе с тем один из значимых (и знаковых) атрибутов современной цивилизации.
В какой-то мере его стимулировали и те дискуссии, которые разгорелись в первой половине 60-х гг. в социологическом сообществе западных стран в связи с изданием книги Ж.Дюмазедье "К цивилизации досуга?" [1]. Впрочем, непосредственно этот импульс вряд ли ощутило большинство отечественных социологов: "железный занавес" надежно отсекал их от всего, что происходило в "буржуазной социологии". Скорее всего, роль своего рода передаточного механизма, благодаря которому основные идеи дискуссии вокруг книги Дюмазедье достигали советских ученых, сыграло обсуждение в 1964-1965 гг. проблем свободного времени на страницах международного журнала "Проблемы мира и социализма" [2].
Именно тогда были предприняты специальные опросы, которые, наряду с материалами исследований бюджетов времени, обеспечили эмпирическую базу анализа свободного времени. И тогда же стали выходить в свет работы, в которых публиковались результаты этого анализа и обсуждались различные аспекты всей проблематики.
Проект Б. Грушина. Наиболее значительным, в том числе для всего последующего развития социологии свободного времени, было исследование, осуществленное в 1963-1966 гг. под руководством Б.А.Грушина и положенное в основу его известной книги [3].
Не вдаваясь в дискуссию о сущности свободного времени, он, как и все включившиеся в разработку этой темы, исходит из известной марксовой формулы, согласно которой данную категорию следует понимать как простор для свободной деятельности и развития способностей личности. Имея в виду две главные функции свободного времени (= досуга) - восстановление сил человека и его духовное и физическое развитие, - Б.А.Грушин, вслед за Г.А.Пруденским и В.Д.Патрушевым, сформулировал такое его инструментальное определение: часть внерабочего времени, остающегося после его расходования на разного рода непреложные занятия и обязанности. Это позволяло, по его мнению, содержательно интерпретировать соответствующую эмпирическую информацию.
Для Б.А.Грушина такой информацией послужили прежде всего материалы анкетного опроса 2730 горожан на основе стратифицированной выборки, репрезентирующей взрослое городское население СССР. Их анализ дал возможность выявить важнейшие проблемы и тенденции использования свободного времени в середине 60-х гг. и в перспективе ближайших десятилетий.
Первую группу такого рода проблем обусловливают недостаточные объемы времени, остающегося для досуга, что более или менее остро ощущало абсолютное большинство респондентов. Главным его "антагонистом" в сфере внерабочего времени были справедливо названы слишком продолжительные занятия, связанные с ведением домашнего хозяйства. Об этом свидетельствовали действительно высокие показатели затрат времени на ведение хозяйства и мнения самих респондентов относительно путей и резервов увеличения свободного времени. Вместе с тем было показано, что такие резервы в сфере рабочего времени были практически исчерпаны (хотя в принятой незадолго до того программе КПСС провозглашалось намерение осуществить в обозримом будущем переход к 6- и 5-часовому рабочему дню).
Другую группу проблем, не менее важных и сложных, выявил анализ использования тех примерно 3-х часов времени для досуга, которыми располагал (разумеется, в среднем) каждый из взрослых горожан. При этом утверждалось, что значительные перемены, происшедшие во всех сферах жизни советского общества, мало повлияли на величину свободного времени, зато самым существенным образом затронули его структуру. Однако из приведенных в книге данных видно, что на самом деле и для структуры использования свободного времени также были характерны противоречивость и диспропорциональность.
Конечно, в повседневной жизнедеятельности многих горожан появились или заметно более частыми стали вечерняя и заочная учеба и самообразование, чтение книг и газет, пользование радио и телевидением. Однако многие элементы досуга оставались еще слабо развитыми, а неравенство различных групп в приобщенности к занятиям свободного времени (как об этом говорится в книге) было слишком явным для того, чтобы давать завышенные оценки сложившейся к тому времени структуры досуга.
Их очевидная (особенно сегодня, с 30-летней дистанции) преувеличенность была обусловлена, скорее всего, принятой в этом исследовании методикой, которая использовала не данные о фактической продолжительности тех или иных досуговых занятий64, а сообщения респондентов о наличии у них таких занятий и их регулярности. Возможно, впрочем, что подобное преувеличение было проявлением общей атмосферы "шестидесятничества": стремление принимать едва наметившиеся общественные перемены за "стратегические" тренды.
Что же касается содержания свободного времени, то оно, как об этом пишет сам Б.А.Грушин, по сути, осталось за пределами данного исследования. Для этого нужно было располагать другой эмпирической базой, перевести исследование в иную плоскость. Имевшиеся же в распоряжении автора материалы позволили лишь наметить возможные направления анализа этих проблем,
Значение этой, не слишком объемной книги (7,5 авторских листа) определяется не только тем, что с ней практически связано становление в нашей стране социологии свободного времени. Как ни досадно это констатировать, все последующее развитие данной социологической дисциплины фактически сводилось к более или менее плодотворному приращению знаний о процессах, исследовавшихся Б.А.Грушиным еще в середине 60-х годов. Причем не имеет значения, шла ли речь о теоретике -методологических аспектах проблемы свободного времени или же о переменах в его величине и использовании под влиянием тех или иных объективных обстоятельств [4], Показательно, например, что проблема содержания досуговой деятельности в рамках социологии свободного времени так и не нашла своего исследователя.
Вместе с тем уже к концу 60-х гг. в социологическом сообществе стало вызревать понимание того, что изучение круга только тех видов деятельности, которые соотносятся со свободным временем, не дает достаточно полного, а главное -цельного представления о том, каков человек (работник) вне общественного производства, в быту. Его мог и должен был дать системный анализ условий и форм повседневной жизнедеятельности людей в этой сфере, их установок и потребностей, вырабатываемых и/или реализуемых в быту.
Одним из первых фундаментальных исследований такого рода стала изданная в 1972 г. книга ЛЛ.Гордона и Э.В.Клопова "Человек после работы" [5J. Строго говоря, в ней изучались условия, структура и формы повседневной бытовой деятельности (причем в той мере, в какой о ней свидетельствовали данные о соответствующих затратах времени) относительно небольшой группы людей - рабочих нескольких промышленных предприятий в пяти городах европейской части СССР,
опрошенных Л. А. Гордоном в 1965-1968 гг. Однако тщательность анализа позволила охарактеризовать некоторые общие тенденции и главные проблемы развития городского быта. В результате эта книга не только стала одной из наиболее заметных социологических публикаций первой половины 70-х гг., но и фактически положила начало новому исследовательскому направлению - социологии быта.
Эмпирической базой этой работы послужили прежде всего данные о времяпрепровождении респондентов в быту, позволявшие получить представление о совокупности (множестве) различных видов повседневного поведения, а главное - об их целостной системе. Была использована иная техника сбора информации: не сообщения респондентов о продолжительности разного рода занятий, но последовательная запись ими своих действий за сутки (буднего дня, субботы и воскресения) с указанием времени их начала и окончания. Это давало возможность не только получить сведения о реальной продолжительности действий респондента на протяжении соответствующего дня, но избежать как ошибок памяти, так и тех невольных искажений, которые могут быть следствиями распространенных в данной среде мнений о престижности (непрестижности) тех или других занятий.
Выявленное таким образом множество видов повседневной деятельности вне сферы производства изучалось во взаимодействии самих этих бытовых занятий и в контексте важнейших жизненных обстоятельств респондентов (пол, возраст, семейное состояние, образованность, имущественное положение и др.). Анализ осуществлялся в двух планах: во-первых, рассматривались сами бытовые занятия и их группы ("слагаемые быта"), а во-вторых - целостная система непроизводственной жизнедеятельности отдельных групп и категорий работающих горожан. Это позволило содержательно охарактеризовать основные проблемы, факторы и современные тенденции развития городского быта, выявить резервы и пределы его оптимизации.
Изучение отдельных видов бытовой деятельности позволило определить их продолжительность у разных групп респондентов и меру влияния на весь строй быта, степень их эластичности и настоятельности, уровень институционализированности. В частности, было показано, что громадные перегрузки домашним трудом женщин-работниц, имеющих несовершеннолетних детей, настолько ограничивают возможности других бытовых, и особенно досуговых, занятий, что вообще деформируют их быт. Фактически речь может идти о двух классах бытовой жизнедеятельности - мужском и женском.
Была обнаружена тенденция к минимизации затрат времени на ведение домашнего хозяйства под влиянием его лучшего оснащения разного рода механизмами (и вообще индустриализации сферы быта) и в связи с повышением уровня культуры респондентов (был даже сформулирован тезис: "Выше образование - ниже "ценность" домашнего труда"). Вместе с тем доказывалась ошибочность представлений об абсолютном характере этой тенденции (вернее, надежд на такую динамику развития быта). Дополнительные материалы (в том числе полученные в ходе опроса, проведенного авторами в конце 60-х гг. в Таганроге) показали, что многим горожанам все еще не хватает времени на ведение домашнего хозяйства: почти 2/3 опрошенных там женщин и 1/4 мужчин потратили бы на эти занятия по крайней мере часть дополнительного свободного времени, если бы оно у них появилось.
Изучение совокупности досуговых занятий горожан, прежде всего их участия в культурной жизни, выявило и позитивные изменения (например, общее увеличение затрат времени на традиционные формы приобщения к культуре, в особенности на чтение), и новые проблемы, связанные уже не только с нехваткой времени на досуг, но и с возраставшей конкуренцией между старыми и новыми его видами. Во второй половине 60-х гг. началась настоящая "экспансия" телевидения, что породило всяческие ( в том числе и вполне обоснованные) страхи за судьбы духовной культуры, олицетворяемой книгой.
В исследовании "Человек после работы" эта проблема была сформулирована следующим образом: "Телевидение и книга: симбиоз или соперничество?". Вердикт был вынесен в пользу первой альтернативы. Этот вывод подкреплялся теми соображениями, что для малообразованных и потому, как правило, мало читающих людей телевизор - не конкурент книге, а в среде более образованных телевидение обладает меньшей вытесняющей способностью.
В свою очередь, анализ времяпрепровождения отдельных групп городского населения (в данном случае - совокупности бытовых занятий семейно-возрастных, доходно-имущественных и культурно-образовательных групп) обнаружил возможность более глубокого осмысления тенденций развития городского быта как целостной системы. Большее или меньшее различие структуры и содержания бытовых занятий в названных группах позволило судить о значимости соответствующих факторов для реализации этих тенденций. Среди них те, что определяются циклическими переменами, т.е. повторяющимися из поколения в поколение с теми или другими модификациями. Это прежде всего обстоятельства, соответствующие этапу жизненного цикла человека. Не столько биологический, сколько социальный возраст людей, характеризующий этапы их социализации и участия в демографическом воспроизводстве, обусловливает особенности быта и образа жизни вообще. Так что у молодых горожан до образования собственной семьи структура и содержание повседневного быта существенно иные, чем у их сверстников - родителей несовершеннолетних детей. У первых гораздо меньше времени тратится на ведение домашнего хозяйства и гораздо больше - на разные формы досуга. И эти различия воспроизводятся в каждом следующем поколении.
Авторы исследования описывали факторы, обусловливающие общеисторическую эволюцию быта и образа жизни вообще. К ним относятся в первую очередь процессы урбанизации и повышения культурно-образовательного уровня населения. Так, приведенные в книге данные о бытовых занятиях рабочих с различными уровнями образования (рабочих - жителей крупных и небольших городов, рабочих и специалистов Таганрога) свидетельствовали: для групп, в большей мере приобщенных к достижениям современной культуры, характерны более развитые формы бытовой жизнедеятельности. И эти различия закрепляются в каждом следующем поколении, обусловливая общую эволюцию образа жизни.
Обращение социологов к исследованию повседневной жизни людей способствовало преодолению упрощенных и к тому же мифологизированных представлений об обществе, утверждению подходов, которые дают возможность изучать жизнь человека во всей многомерности ее строения65.
Исследование проблем и тенденций повседневного быта продолжалось и в 70-80-е гг. в работах разных авторов, рассматривавших эту проблематику либо в исторической перспективе [6], либо в контексте жизнедеятельности групп населения [7]. И все же это направление не получило должного развития. В сущности, разрабатывалась одна и та же "делянка" исследовательского поля - та, где можно было получить представление о структуре внерабочего времени и совокупности соответствующих бытовых занятий. Показательно, что даже намеченное в работах ЛАГордона и его коллег конца 60-х - начала 70-х гг. изучение "групп поведения" с помощью методов многомерной статистики фактически осталось незавершенным, хотя и обнадеживающим экспериментом. (Опубликованная более чем через десятилетие статья В.Д.Патрушева и его сотрудников о типологии времяпрепровождения также осталась лишь отдельным эпизодом [8]).
Отсутствие новых фундаментальных работ в области социологии быта, которые расширили бы (за счет анализа малоизученных видов повседневной непроизводственной деятельности) и углубили (в результате исследований содержания этой деятельности) представление о бытии человека в этой специфической сфере его жизни, было обусловлено, скорее всего, двумя главными причинами. Во-первых, прямым цензорским (в широком понимании) запретом на изучение тех проблем, одно только упоминание которых расценивалось как противоречащее официальному истолкованию функционирования и развития социализма. Поэтому, в частности, не могли должным образом изучаться проблемы, свидетельствующие об усиливавшейся маргинализации значительных слоев и городского, и сельского населения страны (так, из раздела о повседневной жизнедеятельности в книге 1985 г. о рабочем классе СССР уже в издательстве был безоговорочно изъят небольшой пассаж о пьянстве в рабочей среде).
Во-вторых - и это, быть может, еще важнее, - общественный интерес, особенно институционализированный, в соответствии с традициями вульгарной квазимарксистской социологии по-прежнему был направлен в сторону общественного производства, тогда как "презренный" быт оттеснялся на обочину. Одним из частных последствий такого пренебрежения темой была переориентация на изучение иных проблем едва ли не единственного в стране социологического подразделения (в составе Института международного рабочего движения АН СССР), занимавшегося исследованиями проблем быта.

§ 3. Проект "Таганрог" (1968-1994)

Во второй половине 50-х гг. в отделе уровня жизни Научно-исследовательского института труда Государственного Комитета по вопросам труда и заработной платы начались исследования в области социологии уровня, образа и качества жизни [1, 2, 3]. Выделялись три основных направления: а) изучение потребительских семейных бюджетов; б) изучение бюджета времени; в) изучение бытовых условий жизни отдельных групп населения.
Ряд исследований был посвящен сравнительному анализу бюджетов с дореволюционными обследованиями русских статистиков. В значительной мере это носило характер продолжения тех наблюдений, которые вела Е.О.Кабо в 20-х гг. текущего столетия [4].
В конце 50-х - начале 60-х гг. на базе первого в послевоенное время обследования семейных доходов (1958 г.), типа микроценза, начались исследования распределения доходов и особенностей их формирования по различным группам населения в региональном разрезе [8].
Времена "хрущевской оттепели" ознаменовались определенной активизацией такого рода исследований, несмотря на то, что официальная статистика оставалась закрытой. Для исследователей общественных процессов она фактически была малодоступной и во второй половине 60-х гг. Тогда и возникла идея осуществить комплексное обследование многообразных сторон жизни населения одного типичного среднего города. Идея принадлежала Л.А.Оникову, который, будучи одним из ответственных сотрудников ЦК КПСС, что называется, "пробил" разрешение на это необычное обследование, которому было суждено стать уникальным.
Проект "Таганрог" включал несколько субпроектов: описанное выше изучение досуга и быта населения (Л.Гордон и Э.Клопов); обширную программу исследований многообразных каналов функционирования общественного мнения, общественно-политической жизни (Б.Грушин)66, наконец, программу социально-экономических обследований, которую разработал коллектив социологов-экономистов под руководством Н.М.Римашевской (серьезный вклад в это исследование внесли также Л.Д.Павличенко и В.Г.Конина).
Работа над проектом "Таганрог" началась во второй половине 60-х гг. и продолжается по сию пору, охватывая период более чем в три десятилетия. К настоящему моменту реализованы следующие четыре этапа: "Таганрог-I" (1968-1969) - реакция после "хрущевской оттепели"; "Таганрог-II" (1978-1979) - расцвет брежневского "застоя"; "Таганрог-III" (1988-1989) - зенит горбачевской "перестройки"; "Таганрог-III 1/2" (1993-1994) - "шок" ельцинско-гайдаровских реформ [9, 10, 11].
Каждый этап исследования имел двуединую цель: провести динамическое сопоставление и изучить новые явления в семейном благосостоянии, характерные для данного этапа.
"Таганрог-1" был посвящен посемейному исследованию жизненного уровня и выявлению социально-экономических проблем благосостояния. Его основные темы: социально-демографическая характеристика семьи, включая ее типологию; доходы применительно ко всем источникам поступления; потребление семьи в детальной структуре, а также ее жилище и имущество; образование, квалификация и занятость. Изучение жизнедеятельности населения было нацелено на выявление устойчивых связей и взаимодействия факторов формирования семейного благосостояния, на рассмотрение социальных механизмов, характерных для сферы потребительского поведения.
На первом этапе таганрогских исследований авторам удалось выявить и проанализировать ряд принципиально важных и новых для понимания социальных реалий того времени проблем: а) нестабильность семейной структуры; б) реальные противоречия в положении женщин и мужчин (масштабы тендерной асимметрии) вопреки официальной доктрине об успехах в этой области; в) новый взгляд на проблему низкооплачиваемых работников и малообеспеченных семей; г) ущербность отдельных видов общественных фондов потребления, которые увеличивали различия в материальном обеспечении населения; д) порочность существовавшей практики распределения жилья. Впервые были выявлены источники, состав, а также объем неконтролируемых доходов населения, которые в дальнейшем стали называться "нетрудовыми".
Аналогичное обследование было проведено Н.Римашевской в Костроме и малых городах Костромской области (1969-1970 гг.); оно показало устойчивость социальных процессов и действующих механизмов, независимо от особенностей региона.
В рамках проекта "Таганрог-II" предполагалось: а) комплексное изучение условий, уровня, образа и качества жизни семей для выявления соотношения потребностей и реальных возможностей их удовлетворения; б) определение динамики и тенденций семейного благосостояния; в) изучение предпочтений, интересов, ориентации и мотивов поведения различных групп и слоев населения.
"Таганрог-II" включал пять подпроектов: "Уровень жизни", который практически повторял "Таганрог-I"; "Образ жизни", рассматривающий указанный феномен через призму поведения людей в сфере культуры; "Спрос и предложение" на потребительском рынке; "Здоровье", измеряемое на индивидуальном уровне; "Развитие семьи" в категориях анализа изменений жизненных циклов.
Результаты исследований на этом этапе выявили противоречия между официальной доктриной "зрелого социализма" и, по существу, тоталитарной системой правления, воздвигнутой на основе монополии государственной собственности. В основе этого противоречия лежал хронический дефицит потребительских благ. Он складывался как следствие милитаризации экономики, когда индустрия потребления оставалась в зачаточном состоянии.
Второй узел противоречий вытекал из противопоставления законов функционирования экономических механизмов распределения и волевых решений, принимаемых централизованно-бюрократической системой. Третий узел проявлялся непосредственно в семье, дестабилизируя ее структуру. Причина социальных напряжений крылась в противостоянии деятельности человека в сферах труда и потребления. Отчуждение работника не только от средств, но и от результатов труда приводило к удвоению его занятости: одну работу он выполнял, чтобы получить свою заработную плату, а другую - чтобы реализовать ее в потребительских благах, так как рынок товаров и услуг пребывал в постоянном дефиците. Это касалось рабочего и послерабочего времени, родителей и детей, мужчин и женщин [12].
Проект "Таганрог-III", реализуемый в годы "перестройки", был важен потому, что в поле изучения оказывались новые процессы в период трансформации всех сфер поведения людей. Для решения сравнительных задач были повторены проекты "Уровень жизни", "Образ жизни" и "Здоровье". В качестве новых осуществлялись исследования социально-экономических и политических ориентации населения в условиях перехода к рынку, а также характера жизнедеятельности отдельных групп населения. Усиленный акцент был сделан на тендерных аспектах - проблематике, возникшей именно в этот период67 [14].
Сегодня таганрогские исследования приобретают особое значение.
Во-первых, длительное панельное и комплексное исследование по типу "case study" открывает возможности обнаружить социальные механизмы, действующие независимо от различий в социально-политических и институциональных структурах общества. Неудачи проводимых в стране экономических реформ в значительной мере обусловлены отсутствием знаний об инерционных социокультурных особенностях бытового и экономического поведения людей; именно эти знания, между прочим, помогают определить "пороги" социальной адаптации в процессе радикального реформирования общества, его экономики в особенности.
Во-вторых, 1989 г. в определенном смысле является "точкой отсчета" для всесторонней оценки процессов социально-экономических перемен. Именно после 1989 г. началось сползание экономики в кризисную ситуацию, а уровень жизни населения стал катастрофически падать.
В-третьих, анализ полученной информации позволил сделать вывод, что экономические реформы вносят свой "вклад" в регулирование распределительных отношений. Рыночные механизмы становятся главным каналом воздействия на соотношение в заработках. Усиливается имущественная стратификация населения.
Если в 1989 г. ("Таганрог-III") была зафиксирована ситуация робости экономических преобразований, но уже довольно существенных политических перемен, то период обследования "Таганрог-III-1/2" - это начало другой эпохи: распад Союза, резкий поворот в экономике "сбросили" население в принципиально иные условия жизни. Как люди приспосабливаются к условиям "шоковой терапии", каков запас адаптации, каковы резервы приспособления?
В частности, было установлено, что особые потери имели место в состоянии здоровья населения. Основная задача "Таганрога-III-1/2"68, по замыслу авторов, сводилась к тому, чтобы сравнить базисные показатели жизненного уровня, оценить состояние здоровья населения и воздействующие на него факторы, составить представление о жизни наиболее уязвимых слоев населения: стариков и детей.
Выводы по итогам этого последнего к данному времени этапа обследования оказались достаточно пессимистическими:
- происходит интенсивное снижение жизненного уровня, которое проявляется не только в падении доходов и потребления населения, но главное - в снижении качества жизни и его основной характеристики: здоровья;
- основные тенденции снижения потенциала здоровья не только сохранились, но усилились; отмечен новый феномен в этой области: центральные проблемы здоровья переместились из групп престарелого населения в группы детей и молодежи;
- различные слои населения по-разному адаптируются к условиям рынка; успехи реформ существенным образом связаны со способностями личностной адаптации, формированием новых психологических установок. Понятно, что люди старшего возраста труднее переживают перемены, но вместе с тем обнаружились и социально обусловленные особенности (например, менее квалифицированные слои более консервативны; более адаптивны образованные слои населения).
Таганрогский проект, даже если он не будет продолжен, вошел в историю отечественной социологии как одно из крупных событий социальной науки.

§ 4. Исследования в рамках концепции образа жизни (70-90-е годы)

Практика социального планирования выявила недостаточность учета одних лишь статистических показателей, относящихся к уровню жизни, материальным условиям труда и быта людей. Поэтому в партийных и научных кругах начиная с середины 70-х гг. растет понимание в общем-то простой истины, что планирование должно опираться на целостный анализ многообразных социальных связей и отношений человека с окружающим его миром, а планирование долгосрочное - на прогнозы образа жизни [47, с. 18].
Тогда же в ИСИ, ИМРД, ЦЭМИ АН СССР, в академических институтах философии и экономики, в ИЭиОПП СО АН СССР, АОН при ЦК КПСС, других научных учреждениях были созданы сектора и группы, занимающиеся изучением образа жизни. Возникла дискуссия о содержании и границах новой научной категории, в которой приняли участие философы и социологи: Е.Ануфриев [3], И. Бестужев-Лада [6, 7, 8], А.Бутенко, А.Ципко [46] и многие другие. В конце концов возобладала точка зрения, что под образом жизни следует понимать "совокупность форм деятельности, взятых в неразрывном единстве с условиями этой деятельности" [47, с. 10-11].
В ходе дискуссии обсуждался вопрос о соотношении понятий образ жизни, уровень, стиль, качество и уклад жизни, которые нередко употреблялись как синонимы [52]. В результате укоренилась точка зрения В.И.Толстых и других исследователей, рассматривающих образ жизни как всеобщую категорию, по отношению к которой такие понятия, как стиль, уровень или качество жизни представляют собой конкретизацию и различные "срезы" этого сложного по своей структуре явления [см. 54, с. 27-28; 30, с. 17-18 и др.].
В изучение стиля жизни в качестве субкатегории образа жизни существенный вклад внесла киевская группа социологов: Л.В.Сохань, В.А.Тихонович и др. Во многом благодаря их работе утвердилось общеизвестное определение стиля жизни как социально-психологической категории, выражающей определенный тип поведения людей, индивидуально усваиваемый или избираемый, устойчиво воспроизводящий отличительные черты общества, бытового уклада, манеры, привычки, склонности и т.п. [24], типичные для определенной категории лиц [45, с. 68], выявляющие своеобразие их духовного мира, правда, почему-то лишь через "внешние формы бытия" [24].
Что же касается уклада жизни, было признано, что это понятие носит преимущественно социально-экономический характер и должно применяться, как это делал В.И.Ленин, для характеристики элементов общественного хозяйства, типичных для той или иной группы или общества в целом [см. 27; т. 36, с. 296; т. 39. с. 272; т. 40, с. 35; т. 45, с. 279 и др.].
Качество жизни. Любопытно, что в ходе упомянутых дискуссий была решительно отвергнута как субъективистская категория "качества жизни", под "шапкой" которого в западной литературе того времени объединялись многоплановые исследования субъективных оценок удовлетворенности/неудовлетворенности различными обстоятельствами повседневной жизни людей, включая работу, досуг, семейные отношения, политические и другие проблемы. Несмотря на сложности использования данного понятия, многие советские авторы все же включали показатели удовлетворенности (оценки условий жизни) в качестве эмпирических индикаторов образа жизни.
Отталкиваясь от концепции "нового" и "ощущаемого" качества жизни, многие исследователи выдвигали на первый план социально-экономические и социально-политические характеристики макроусловий человеческого существования: характер собственности на средства производства, принцип распределения общественного продукта и т.п. Затем этот подход сменился попытками конкретизации и разработкой системы эмпирических показателей при фактическом отсутствии критериев отбора компонентов качества, что приводило к необоснованному раздуванию предлагаемых наборов признаков.
Одна из попыток преодолеть эту ситуацию была предпринята в рамках проекта "Состояние и основные тенденции развития советского образа жизни" (А.Возьмитель). Исходя из понимания качества жизни как неразрывного (хотя порой и противоречивого) единства социальных условий, норм и целей, было предложено выделять три группы показателей, раскрывающих: отношение к условиям жизнедеятельности, самой жизнедеятельности, а также характер терминальных и инструментальных ценностей [12]. В рамках этого проекта разрабатывались понятия социального благополучия, отражающего субъективное восприятие и оценку людьми своей жизненной ситуации. Фиксировалось общее ощущение удовлетворенности жизнью и такими ее сторонами, как материальное благополучие, отношения в семье, на работе, возможности для образования и воспитания детей, здоровье и т.п. [25; 31, с. 157-171; 32, с. 78-89].
Среди других подходов можно указать на попытку адаптации некоторых из шкал и коэффициентов, применяемых в западной социологии для измерения социального самочувствия [20].
Впоследствии, уже в 90-е гг., было проведено экзотическое для советской социологии исследование (В.Петренко и О.Митина), осуществленное при поддержке одного из зарубежных фондов методом семантического дифференциала на базе оценки качества жизни при различных руководителях государства - Ленине, Сталине, Маленкове, Хрущеве, Брежневе, Андропове, Черненко, Горбачеве и Ельцине [36].
Возникла проблема операционализации понятия "образ жизни", каковую в 1975- 1978 гг. попытался разрешить коллектив сектора прогнозирования образа жизни ИСИ АН СССР под руководством И.Бестужева-Лады.
Первоначально образ жизни структурировался по четырем сферам: труд, быт, общественно-политическая и культурно-образовательная деятельность. Затем эта система была доведена до 14 блоков, включая деятельность в быту; показатели брака и семьи; образование; национальные отношения и антиобщественные явления. Была расширена система показателей условий жизни (блоки материального благосостояния, социального обеспечения, транспорта и связи, окружающей среды) и введен дополнительно блок показателей стиля жизни (жизненная ориентация). Серия экспертных опросов позволила выявить основные социальные показатели, характеристики образа жизни и упорядочить их по степени значимости [см.: 7, с. 93-96; 48].
Разработанный главным социологическим институтом вариант стал широко применяться в отечественных исследованиях и был взят на вооружение социологами стран СЭВ, которые входили тогда в общую программную комиссию, созданную академиями наук этих стран.
Тем не менее следует констатировать, что опыт изучения образа жизни в 70-е гг. накапливался в основном в теоретической литературе и слабо отражался в эмпирических исследованиях. Последние проводились в рамках социологии досуга, семьи, быта, образования, изучения бюджетов времени и т.д. Правда, можно назвать по крайней мере две успешные попытки перехода от изучения отдельных сфер (видов) жизнедеятельности к созданию эмпирически верифицируемых типологий (моделей) образа жизни: работы новосибирских социологов (Т.Заславской, Р.Рывкиной) и уже упоминавшегося сектора И.Бестужева-Лады [6, 28J.
Общесоюзный проект И.Левыкина. Сильный прорыв в преодолении инерции "сферного" подхода был предпринят сотрудниками созданного в ИСИ АН СССР отдела комплексного изучения образа жизни (под руководством И.Левыкина). Авторы программы - И.Левыкин, Т.Дридзе, Э.Орлова, Я.Рейземаа [44, с. 6-103] - предусматривали, наряду с поэлементным изучением труда, политики, быта и досуга, осуществление "межсферного" анализа, дабы дать целостную картину образа жизни в некотором единстве его внешних и внутренних детерминант применительно к различным социальным группам (на уровне личности, социальных групп и слоев, общества в целом), "поскольку понятие "образ жизни" меняет свое содержание в зависимости от того, к какому уровню социальной организации общества оно относится" [44, с. 11]. В качестве единицы анализа выступала ситуация, формируемая воздействием комплекса условий на жизнедеятельность человека. Причем авторы исходили из положения, согласно которому ситуация вне зависимости от уровня ее анализа (конкретно-историческая, социальная, жизненная) "возникает в силу и по мере того, как те или иные объективные обстоятельства обретают значимость в глазах субъекта образа жизни, поскольку, втягиваясь в орбиту его жизнедеятельности, они влияют на структуру его поведения, деятельности, общения и взаимодействия с другими людьми" [50, с. 10].
Партийными органами и Академией наук было принято решение о проведении всесоюзного исследования "Состояние и основные тенденции развития советского образа жизни" (И.Левыкин, А.Возьмитель, Т.Дридзе, Ю.Иванов, а также другие авторы, например, эстонский социолог М.Титма).
Все полевые работы (1981-1982) велись в контакте с партийными органами на местах.
Этот проект, не имевший аналогов по приданию ему государственного значения, демонстрировал, ко всему прочему, особый стиль организации массовых обследований, напоминавший обследования читательских интересов или рабочего быта в первые годы советской власти. ЦК КПСС отдал распоряжение о содействии исследованию, каковое безукоризненно исполнялось всеми парторганами на огромной территории страны. Несмотря на очевидный непрофессионализм бригад анкетеров, это все же не были полуграмотные активисты 20-х гг., но, как правило, -слушатели высших партийных школ, активисты - инженеры и учителя, другие представители "образованных слоев", которые воспринимали свое новое для них партийное поручение если не с энтузиазмом, то, во всяком случае, с пониманием гражданской ответственности. Анкетерами руководили научные сотрудники и аспиранты ИСИ АН СССР [об организации всесоюзного исследования см.: 16, с. 10-13; 41, с. 4-10; 51, с. 136-154].
Полученные данные, раскрывающие многообразные и противоречивые тенденции в повседневной жизни людей, докладывались в партийных органах и на Президиуме АН СССР, но долгое время оставались скрытыми от широкой общественности грифом "Для служебного пользования" (ДСП). Эта участь постигла первую же обобщающую публикацию по итогам проекта [41].
Что же обнаружило исследование? Какие тенденции советского образа жизни оно фиксировало? Недвусмысленно выявились:
- приватизация образа жизни, активное формирование и развитие семейно-бытовых ориентации по сравнению с ориентациями общественно-производственными;
- незаинтересованность подавляющего большинства людей в своей работе вследствие того, что они не видели связи между интенсивностью и качеством труда и вознаграждением, т.е. заработком;
- низкий интерес к общественной жизни, в особенности к участию в деятельности огосударствленных общественных организаций, и прежде всего в среде рабочих и молодежи;
- формирование особого "советского" типа образа жизни и личности как определенных целостностей, которым свойственны разделение на публичную и частную ипостаси. Простой советский человек 80-х гг. оказался весьма адаптивным субъектом: он вполне благополучно жил в ладу с самим собой, реализуя как одобряемые, так и не одобряемые режимом ценности, успешно манипулируя ими в зависимости от ситуации [41, с. 56-58, 93-95, 146-153].
Второе исследование по этому проекту на базе всесоюзной выборки было осуществлено в 1986-1987 гг., т.е. в самом начале периода "перестройки". Оно выявило "укоренение" тенденций, проявивших себя ранее [14, 35, 43].
С помощью этих исследований была создана эмпирическая база анализа изменений в советском образе жизни, что позволило разработать обоснованный сценарий (прогноз) его развития (1989), включая вариант распада [15].
Третье исследование в варианте всесоюзного почтового опроса и опроса в Москве было осуществлено в 1990 г. и зафиксировало начало "активного распада" некогда унифицированного советского образа жизни и то маргинальное положение, в котором оказалось подавляющее большинство населения огромной страны [17, 32].
Последним из крупномасштабных, близких по логике исследованию образа жизни явился опрос ВЦИОМ по репрезентативной общесоюзной выборке в ноябре 1989 г., результаты которого легли в основу известной монографии "Советский простой человек" под редакцией Ю.А.Левады [42]69.
Что дальше? Системный кризис, сопровождающийся разрушением основ прежнего образа жизни, привел к появлению иной социальной реальности, применительно к которой должны отрабатываться новые научные подходы анализа важнейших общественных явлений и процессов. К последним, безусловно, относится и образ жизни - система устойчивых типичных форм социального бытия, как бы растворившаяся в тумане неопределенности основных социальных целей, ценностей и норм. Период трансформации российского общества демонстрирует конгломерат противостоящих друг другу, нередко полярных способов жизни.
В методологическом плане преобразование советского авторитарно-тоталитарного общества в нечто иное означает исчерпание познавательных возможностей анализа массово безликого существования, когда образ жизни человека и социальных групп рассматривается с точки зрения их соответствия некоторому эталону, "принципиальной ориентации". Возникает необходимость построения новой динамической парадигмы изучения образа жизни, предполагающей, что именно различия в жизнедеятельности и жизнепроявлениях людей, а не их принадлежность к той или иной формальной легитимированной социостатусной группе являются главными критериями дифференциации и типологизации образа жизни. Нетрудно заметить, что, судя по всему, меняется логика анализа. Если обычно сначала ставился вопрос "кто действует?", а затем - "как, каким образом действует?", то здесь внимание сосредоточивается на моделях жизнедеятельности, на анализе распространенности тех или иных способов самоорганизации жизни и т.п., которые только потом идентифицируются с их социальными носителями.
Эмпирическое изучение этих процессов позволяет определить реальные параметры складывающейся обыденной практики людей и ее интеграции в особые способы и стили жизни новых социальных групп и общностей [18].

§ 5. Здоровье населения как междисциплинарная проблема. Становление социологии здоровья

Здоровье населения - комплексный социально-гигиенический и экономический показатель, который интегрирует биологические, демографические и социальные процессы, свойственные человеческому обществу, отражает уровень его экономического и культурного развития, состояние медицинской помощи, находясь в то же время под воздействием традиций, исторических, этнографических и природно-климатических условий общества. Можно сказать, что это интегральный показатель качества жизни в объективных ее проявлениях.
Общественное здоровье как социальный феномен традиционно изучается через систему индикаторов, которые характеризуют не столько здоровье, сколько болезненные состояния, заболеваемость, смертность, уровень физического развития людей. Сегодня этот перечень дополняется и другими показателями, но исторически проблематика социологии здоровья связана именно с изучением заболеваемости и смертности.
Становление дисциплины. В то время как история изучения индивидуального здоровья насчитывает почти две тысячи лет, восходя к медицине Древней Греции, концепции общественного здоровья едва ли два столетия. Ее возникновение связано с идеями Великой французской революции [25, с. 14].
В России внимание к проблеме здоровья обычных людей - крепостных крестьян - впервые привлекли М.В.Ломоносов и А.Н.Радищев. Изучение здоровья по показателям заболеваемости и смертности началось почти сто лет назад в процессе сплошного обследования сначала в Московской губернии, а затем по всей стране силами земских санитарных статистиков [22, 32]. Тогда же впервые и в России, и в мире было предпринято изучение заболеваемости населения по данным обращаемости к врачу [4]. Сбор материала происходил ежегодно по единой программе и касался, помимо заболеваемости, санитарной культуры и условий быта городского и сельского населения.
В первые послереволюционные и далее, в 20-30-е гг., изучение заболеваемости стало проводиться более дифференцированно: по отдельным профессиональным группам, регионам и наиболее распространенным заболеваниям с использованием выборочных методов. Было начато также систематическое изучение структуры причин смертности и факторов отдельных заболеваний. Позже все это позволило развернуть исследования в различных направлениях: коммунальной гигиены, географической медицины, социологии медицины, медицинской демографии и др.
Наряду с этим велись исследования, ставившие своей целью получить комплексную характеристику здоровья населения путем интеграции данных обо всех факторах здоровья в единый оценочный показатель, куда включались даже такие косвенные характеристики, как, например, среднее количество лет обучения на одного взрослого; доля семей, не имеющих автомобиля и т.п.[10, с. 13-14]. Подобные попытки с разной степенью успеха делались многими исследователями в России (Л.Е.Поляков [34], А.М.Петровский [33], Г.А.Попов [35]) и за рубежом (Т.Аллисон [44], Дж.Торренс [52]).
Значительный этап в изучении общественного здоровья связан с охватившей в 70-80-е гг. Западную Европу и США волной исследований факторов риска в рамках программ профилактики здоровья. Изучались такие важные параметры образа жизни, как потребление алкоголя и курение, физическая активность, оптимизация питания, борьба с избыточной массой тела, контроль за артериальным давлением, и их влияние на показатели смертности и заболеваемости. Размах этих исследований во всем мире, когда контингент обследованных колебался от нескольких тысяч до 2 миллионов человек, а продолжительность наблюдений составляла от нескольких до 20 лет, вызывает искреннее восхищение.
В России также осуществлялись профилактические программы в ряде городов. Крупнейшие из них: под эгидой Всесоюзного кардиологического научного центра АМН СССР, где изучались результаты вторичной профилактики гипертонии [6]; в рамках крупного международного исследования "MONIKA" Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) - изучался вклад традиционных факторов риска в изменение заболеваемости и смертности. В последнем (десятилетнем скриннинге) социологический блок обеспечивали сотрудники Института социологии [48].
Самый неутешительный и многократно подтвержденный вывод из всех профилактических программ состоял в том, что никакие профилактические мероприятия не способны были повлиять на уменьшение смертности населения и, по мнению врачей-участников этих мероприятий, подобные программы, включая методы обследования и технологию практического воздействия, не могли быть рекомендованы для широкого внедрения [51].
Тем временем привлечение внимания к исследованиям здоровья во многих странах привело к их интенсификации. Помимо традиционных показателей (демографических, заболеваемости и физического развития), не рассматривавших здоровье как социальный феномен, на Западе в начале 70-х гг. началось изучение социальных характеристик здоровья, включая субъективное отношение к своему здоровью, социальные установки и самосохранительное поведение людей. Переход к широкому взгляду на здоровье определил и смену приоритетов в подходе к анализу условий и факторов сохранения и формирования здоровья. Именно этот период можно считать моментом рождения социологии здоровья.
В России, к сожалению, во взгляде на сущность здоровья до сих пор преобладает узкомедицинская парадигма мышления, что предопределяет все еще эмбриональное состояние собственно социологии здоровья.
Уточнение предмета в ряду других дисциплин о здоровье населения. Выделение социологии здоровья в самостоятельную субпредметную область предполагает определение ее предмета. Дело в том, что "здоровье населения", будучи достаточно разработанным в качестве научной категории [3, с. 90; 17, с. 29; 21, с. 124], остается малоисследованным как социальный феномен, хотя ясно, что "понять и определить здоровье невозможно в отрыве от конкретной среды, в которой живет человек, в отрыве от различных сфер проявлений его жизнедеятельности, вне связи с целями и назначениями человека" [24, с. 48]. Неудивительно, что такой сложный феномен является объектом исследования ряда наук и научных направлений, каждое из которых занимает свою "нишу".
Медицинская демография изучает здоровье с точки зрения состояния, динамики и структуры народонаселения. Она формировалась на стыке теоретической медицины, социальной гигиены и демографии. М.С.Бедный предлагал называть медицинскую демографию "демографией здоровья" [2, с. 13].
Социология медицины, по мнению A.M.Изуткина, В.П.Петленко и Г.И.Царегородцева, "раскрывает взаимодействие медицины как социального явления с обществом, с различными социальными институтами. Система общественных отношений между медициной и обществом и составляет объект этой науки" [16, с. 5].
Спецификой социально-экономических исследований здоровья является перенос центра тяжести исследований в область изучения взаимосвязей здоровья и факторов уровня жизни, причем не только прямого воздействия на здоровье, но и обратного - воздействия здоровья на условия и образ жизни в качестве "регулятора" тех или иных компонентов благосостояния [20, с. 174]. Обязательный элемент такого рода исследований - построение различных сводных индексов, учитывающих количественные и качественные стороны здоровья. Конечная цель - регулятивное управление состоянием здоровья через воздействие на социально-экономические параметры образа жизни, устранение или ослабление "вредных" и укрепление "полезных" для здоровья факторов.
Философы исследуют феномен здоровья и болезни с целью прояснить в них сферу человеческой свободы, сферу ответственного (личного) выбора определенного типа бытия человека. Под "здоровьем" здесь понимается такая форма актуализации телесных потенций, которая обеспечивает максимум возможностей для самоосуществления человека. Личностная установка на здоровье есть позиция "неотчужденной ответственности за собственное бытие" [37, с. 13-14].
Социологи же изучают общественное здоровье с целью постижения механизмов его социальной обусловленности и его места в системе социокультурных ценностей, регулирующих отношение человека к здоровью. Исследуются уровень выражения потребности в здоровье, установки и мотивы заботы о здоровье, природа социально-культурных факторов, влияющих на здоровье, и механизмы этого влияния [11, 30, 43]. Особый интерес представляют факторы риска и антириска, определения "нормы" здоровья и механизмы поддержания уровня здоровья, его ресурсы и пути формирования оптимальной социальной нормы. В качестве ключевой стоит задача разработки показателей здоровья.
В последние десятилетия получила развитие новая предметная область, имеющая междисциплинарный характер - экология человека, которая изучает взаимоотношения групп населения с окружающей средой и ее географическими компонентами. Предлагается и новое научное направление - превентология, которое могло бы заниматься изучением законов и принципов негативных последствий человеческой деятельности. В сфере здоровья развитие превентологии осуществлялось бы через профилактику болезней и укрепление здоровья [15].
Неоднократно разными авторами высказывалось предложение о создании, по аналогии с проблематикой медицинской патологии, изучающей болезни и больного человека, науки о здоровье здоровых людей - саналогии [1, 24] или валеологии [5]. И хотя аргументы в пользу создания новой дисциплины вызывают несомненную поддержку ученых-обществоведов, саналогия пока не получила прав гражданства в научном мире.
Теоретические парадигмы исследований здоровья. Исследование проблем общественного здоровья ведется в современных странах, включая Россию, по следующим направлениям: скриннинговые исследования, изучающие влияние образа жизни на здоровье; исследования факторов риска; исследования самосохранительного поведения.
Коротко рассмотрим их результаты.
Современная структура причин заболеваемости и смертности (сердечно-сосудистые, онкологические, нервно-психологические заболевания и травматизм - наиболее частые из них) в огромной степени определяется образом жизни населения, его объективными параметрами и субъективным отношением к жизнедеятельности. Существует обширная литература по данному вопросу [15, 18, с. 137-147; 23; 28, с. 173-201; 30, с. 100-151].
Необходимо отметить, что данные многочисленных исследований западных ученых в медицине и смежных науках свидетельствуют о многообразии свойств _ человека и общества, о широком распространении неоднозначных характеристик и
V-образных отношений. V-образные связи отражают такие зависимости, как, например, связь смертности с массой тела. Оказалось, что смертность минимальна в средней части распределения показателя, а лица с избыточной или недостаточной массой тела умирают чаще, но от разных болезней: полные - от сердечно-сосудистых, худые - от легочных и онкологических [7].
V-образные зависимости были обнаружены и при анализе смертности от уровня холестерина в крови, артериального давления, потребления алкоголя и даже от длительности сна [45] и т.п.
Обнаруженная универсальность V-образных связей приводит к выводу о необходимости новой парадигмы при формировании здорового образа жизни. Суть ее в том, что рекомендации для индивида, группы, популяции будут принципиально различаться в зависимости от того, в какой зоне человек находится на V-образной кривой.
Время однозначных, прямолинейных медицинских рекомендаций уходит в прошлое, зарождается более диалектичное мышление, воплощение которого в жизнь требует пересмотра отношения к понятию "норма" и определению ее верхних и нижних границ для каждого параметра здорового образа жизни и каждого человека.
Второе направление изучения общественного здоровья - исследование факторов риска. Число этих факторов огромно (только влияющих на болезни сердца насчитывается 246 [46]), результаты впечатляют.
Гораздо менее изученной областью является исследование факторов антириска, их природы и нормы. Мы интересуемся, почему люди курят, но не спрашиваем у некурящих, почему они не курят. Возможно, что эффективность факторов устойчивости (антириска) окажется для общественного здоровья более плодотворной, чем устранение привычных факторов риска.
Что касается традиционных факторов риска, то представляет интерес точка зрения, согласно которой их не следует рассматривать только в отрицательном смысле. Более того, факторы риска (например, избыточная масса тела) могут иметь компенсаторное значение. В любом случае - будь то факторы риска или антириска, - воздействовать необходимо не столько на сами факторы, сколько на причины и условия их формирования.
Третье направление - исследование самосохранительного поведения - получило свое развитие на Западе в начале 70-х гг. в русле политики "Health Promotion" (обеспечение здоровья). Потребность в такой политике возникла в связи с изменением структуры заболеваний в сторону увеличения доли хронических неинфекционных, что требовало выработки определенных стереотипов поведения у больных реальных и потенциальных. Тогда в ряде западных стран и был осуществлен радикальный концептуальный переход в политике охраны здоровья от рассмотрения граждан как пассивных потребителей медицинских услуг к осознанию ими собственной активной роли в создании условий, способствующих сохранению и приумножению здоровья [19, с. 132-133].
Здоровье как ценность у россиян. В основе изучения самосохранительного поведения лежит исследование ценностно-мотивационной структуры личности и ценности здоровья в этой структуре.
Первые упоминания о важности ценностно-мотивационного подхода в изучении проблем здоровья в нашей стране относятся к 1969 г. [39]. Дальнейшее развитие эти идеи получили в монографии "Философские и социально-гигиенические аспекты учения о здоровье и болезни" [40], в материалах Всесоюзной демографической конференции (1982) и в публикациях А.И.Антонова [1], М.С.Бедного [2], ВАЗотина [1], Ю.ПЛисицына [24], В.М.Медкова [1].
В 1984 г. исследования продолжились в ИСИ АН СССР (В.И.Антонов, И.В.Журавлева, Л.С.Шилова). Была разработана концепция самосохранительного поведения (СП), система его показателей, комплекс факторов, влияющих на СП [30, 31]. Проведена серия эмпирических исследований по единой программе и методике в ряде городов и республик бывшего СССР. Обнаружилась удивительно сходная структура СП у людей, живущих в противоположных (север-юг) климатогеографических поясах, имеющих разные культурно-исторические традиции и различные уровни физического здоровья.
В целом можно говорить о чрезвычайно низкой фактической (а не декларированной) ценности здоровья, к тому же еще имеющей инструментальный, а не самоценный характер (здоровье, необходимое для чего-то более важного); о низкой культуре самосохранения и ответственности за собственное здоровье и здоровье близких (в большинстве своем люди начинают заботиться о здоровье только после его фактического или ожидаемого ухудшения или по совету врача). Для сравнения: соответствующая модель самосохранительного поведения у финских респондентов (опрошенных по той же анкете) - забота о здоровье формируется благодаря воспитанию в семье, школе и воздействию средств массовой информации, а "ухудшение здоровья" - последняя по ранговому порядку причина для такой озабоченности [49].
Причины существующего отношения граждан к своему здоровью общеизвестны. Несомненно, что самосохранительное поведение (СП) россиян есть продукт нашей давней и новейшей истории, на протяжении которой индивидуальное существование человека было целиком подчинено либо интересам общины, либо интересам общества. В то же время специалисты Всемирной организации здравоохранения предостерегают от преувеличения возможностей отдельного человека в создании условий для здорового образа жизни и выработке оптимального СП [18]. На Западе в общественное сознание усиленно внедряется мысль о виновности самого индивида в своем нездоровье, тогда как есть и противоположное мнение, подтвержденное практическими расчетами и данными статистики, о связи заболеваемости и смертности с уровнем благосостояния нации, с величиной дохода и национального продукта на душу населения, с долей средств на здравоохранение в структуре государственного бюджета [50].
Здесь нет противоречия. Формирование здоровья индивида и общества - процессы не взаимоисключающие, а взаимообусловленные.
Возможная перспектива. Отношение людей к своему здоровью - подлинно социально-культурный феномен. Российская история с ее небрежением к жизни отдельного индивида не могла продуцировать ничего лучшего, как небрежение к индивидуальности и отсюда - небрежение к поддержанию своего здоровья. Западная модель доминирования индивидуальности, напротив, стимулировала развитие ценностей здоровья и соответствующих исследований.
Отечественная социология здоровья имеет будущее в той мере, в какой само общество будет продвигаться в сторону уважения к правам человека и достоинству его индивидуальной жизни.
Будущее покажет. Социологи, специализирующиеся в этой области, продолжают сотрудничать со своими "смежниками" - социогигиенистами, медиками и др. Проблематика здоровья населения не может не быть междисциплинарной и, возможно, является одним из пунктов разрушения дисциплинарных границ социологии в исследованиях общества и индивида.
§6. Заключение
Проблематика реального образа жизни советских граждан испытывала давление с двух сторон: официальные власти стремились строить новое общество по научной программе - в этом коммунистическая доктрина не имела себе равных; с другой стороны, исследования фактуальных свидетельств быта, отношения к здоровью и вообще повседневной деятельности (образа жизни), равно как и материального уровня быта обычных советских семей (проект "Таганрог" здесь особо значим), не вполне или плохо согласовывались с партийно-политическими программами и установками.
Описываемая в главе проблематика исследований отражает кризисное состояние общества застойного брежневского периода. В ЦК партии обнаруживались мыслящие люди (упоминавшийся неоднократно Л.Оников, но также и Ю.Красин, защищавший диссидента Роя Медведева, и другие), а в среде социологов формировалась когорта исследователей, озабоченных вопросом: "В каком обществе мы живем?". Эти ученые думали, что необходимо представить реальную картину повседневной жизни людей, дабы государство смогло использовать эти сведения в целенаправленном планировании. Но если и удавалось учесть их выводы в планах социального развития (С.Шаталин заслуживает здесь особого упоминания) - результат был достаточно плачевным.
Главное, что явилось продуктом этих исследований, - реальная картина жизненного мира советского человека, его повседневного образа существования, что остается документальным эмпирическим фактом и по сей день. Дискуссии об образе жизни как научном понятии, о быте, способе и стиле жизни уходят в прошлое - богатая статистическая база остается исследователям этого периода российской истории.

Литература
§2

1 Dumazedier J. Vers civilisation de la loisir? Paris, 1962.
2. Социализм и свободное время (материалы социологического исследования) // Проблемы мира и социализма. 1964, № 10; Стойков З. Некоторые социально-экономические проблемы свободного времени в Болгарии // Проблемы мира и социализма. 1964, № 10; Скужиньский З. Культура свободного времени в различных социальных средах // Проблемы мира и социализма. 1964, № 12; Санто М. Некоторые предварительные итоги изучения свободного времени // Проблемы мира и социализма, 1965, № 6, приложение.
3. Грушин Б. Свободное время: Актуальные проблемы. М.: Мысль, 1967. См. также: Неценко А.В. Свободное время и его использование. Л.: Знание, 1964; Земцов АЛ. Резервы роста и рациональное использование свободного времени рабочих // Вопросы философии. 1965, № 4; Трушин Б.А. Свободное время: Величина. Структура. Проблемы. Перспективы. М.: Правда, 1966.
4. Зборовский Т.Е., Орлов Т.П. Досуг: действительность и иллюзии. Свердловск, 1970; Гордон Л.А., Римашевская Н.М. Пятидневная рабочая неделя и свободное время трудящихся. М.: Мысль, 1972; Орлов Г.П. Свободное время как социологическая категория. Свердловск, 1973; Пименова В.Н. Свободное время в социалистическом обществе. М.: Наука, 1974; Социальные проблемы свободного времени трудящихся / Отв. ред. А.И.Митрикас. Вильнюс, 1974; Неценко А.В. Социально-экономические проблемы свободного времени при социализме. Л.: ЛГУ, 1975; Патрушев В.Д. Изменения в использовании свободного времени городского населения за двадцать лет (1965-1986) // Социологические исследования. 1991, № 3 и др.
5. Гордон Л.А., Клопов Э.В. Человек после работы: Социальные проблемы быта и внерабочего времени: По материалам изучения бюджетов времени рабочих в крупных городах Европейской части СССР. М.: Наука, 1972.
6. Гордон Л.А., Клопов Э.В., Оников Л.А. Черты социалистического образа жизни: быт городских рабочих вчера, сегодня, завтра. М.: Знание, 1977; Труд, быт и отдых трудящихся: Динамика показателей времени за 1960-1980-е годы / Ред. В.Д.Патрушев. М.: ИСАИ СССР, 1990 и др.
7. Груздева Е.Б., Чертихина Э. С. Труд и быт советских женщин. М.: Политиздат, 1983; Клопов Э.В. Прогресс повседневной бытовой деятельности рабочих // Клопов Э.В. Рабочий класс СССР (Тенденции развития в 60-70-е годы). М.: Мысль, 1985; Гимпельсон В.Е. Шпилька С.П., Штыров В.Н. Москвичи после работы. М.: Московский рабочий, 1990 и др.
8. Гордон Л.А. и др. Типология сложных социальных явлений // Вопросы философии. 1969, № 7; Патрушев В.Д., Татарова Г.Г., Толстова Ю.Н. Многомерная типология времяпрепровождения // Социологические исследования. 1980, № 4.

§3

1. Маслов П.П., Писарев И.Ю. Об улучшении бытовых условий рабочих и служащих и облегчении труда женщин в домашнем хозяйстве // Вопросы труда. Вып.IV. Вопросы повышения уровня жизни трудящихся. М.: НИИ труда, 1959.
2. Кузнецова И.П., Немчинова И.И. Изменения в условиях труда и быта ленинградских рабочих-текстильщиков // Вопросы труда: Вопросы повышения уровня жизни трудящихся. М.: НИИ труда, 1959. Вып. IV.
3. Балашова М.А., Васильева В.А. Изменения в условиях труда и быта рабочих-текстильщиков Московской области // Вопросы труда: Вопросы повышения уровня жизни трудящихся. М.: НИИ труда, 1959. Вып. IV.
4. Кабо Е. О. Очерки рабочего быта: Опыт монографического исследования домашнего рабочего быта. М.: Изд-во ВЦСПС, 1928.
5. Немчилова Н.И., Кузнецова Н.П., Васильев В.А. Бюджеты ста рабочих семей за десять лет // Вопросы изучения уровня жизни трудящихся в СССР. М.: НИИ труда, 1964.
6. Кряжев В.Г. К изучению рабочего времени городского населения // Вопросы изучения уровня жизни трудящихся в СССР. М.: НИИ труда, 1994.
7. Бибин О. Ф. О внерабочем времени сельского населения // Вопросы изучения уровня жизни трудящихся в СССР. М.: НИИ труда, 1994.
8. Римашевская Н.М. Экономический анализ доходов рабочих и служащих.. М.: Экономика, 1965.
9. Семья и народное благосостояние в развитом социалистическом обществе / Под ред. Н.М.Римашевской и СА.Карапетяна. М.: Мысль, 1985.
10. Семья, труд, доходы, потребление (таганрогские исследования) / Под ред. Н.М.Римашевской и Л.А.Оникова. М.: Наука, 1977.
11. Народное благосостояние: Методология и Методика исследования / Отв. ред. Н.М.Римашевская, Л.А.Оников. М.: Наука, 1988.
12. Народное благосостояние: тенденции и перспективы / Отв. ред. Н.М.Римашевская, Л.А.Оников. М.: Наука, 1991.
13. Peoples well-being in the USSR: trend and prospects. Moscow: Nauka, 1989.
14. Социально-экономические исследования благосостояния, образа и уровня жизни населения города: Проект "Таганрог-III" / Под ред. Н.М.Римашевской и В.В.Пациорковского. М.: ИСЭПН РАН, 1992.

§4

1. Абульханова-Славская К.А. Стратегия жизни. М.: Мысль, 1991.
2. Ануфриев Е.А. Социалистический образ жизни (Методологические и методические вопросы). М.: Высшая школа, 1980.
3. Ануфриев Е.А. Теория социалистического образа жизни - новый вклад в научный коммунизм // Научный коммунизм. 1981, № 2.
4. Батыгин Г.С. Обоснование научного вывода в прикладной социологии. М.: Наука, 1986.
5. Батыгин Г.С. Качество жизни как объект социального прогнозирования //
6. Бестужев-Лада И.В. Опыт типологии социальных показателей образа жизни общества // Социологические исследования. 1980. № 2.
7. Бестужев-Лада И.В. Содержание, структура и типология образов жизни // Социальная структура социального общества и всестороннее развитие личности / Отв. ред. Л.П.Буев. М.: Наука, 1983.
8. Бестужев-Лада И.В. Советский образ жизни: Формы и методы его пропаганды. М.: Знание, 1980.
9. Блинов Н.М. Трудовая деятельность как основа социалистического образа жизни. М., 1979.
10. Борисов Г.М. Личность и ее образ жизни. Л.: Знание, 1989.
11. Бутенко А.П. Социалистический образ жизни: проблемы и суждения. М.: Наука, 1978.
12. Возтитель А.А. Изучение качества жизни в социологическом исследовании М.: ИС АН СССР, 1986.
13. Возьмитель А.А. Кризис в партии // Коммунист. 1991, № 13.
14. Возьмитель А.А. На изломе // Социологические исследования. 1990, № 2.
15. Возьмитель А.А. Образ жизни: от старого подхода к новому // Социально-политические науки. 1991, № 1.
16. Возьмитель А.А. Организация всесоюзного исследования образа жизни советских людей // Совершенствование практики организации социологических исследований и повышение эффективности использования их результатов / Отв. ред. В.Н.Иванов и др. Москва-Тбилиси: Сабчота-Сакартвело, 1987.
17. Возьмитель А.А. Повседневная жизнь людей в условиях кризиса / Руководитель В.А.Ядов. Социальные структуры и социальные субъекты. М.: ИС РАН, 1992.
18. Возьмитель А.А., Карпов А.П. Становление образа жизни российского фермерства. М.: ИС РАН, 1994.
19. Гордон Л.А., Клопов Ж.В., Оников Л.А. Черты социалистического образа жизни: быт городских рабочих вчера, сегодня, завтра. М.: Знание, 1977.
20. Давыдова Е.В. Измерение социального самочувствия молодежи. М.: ИС РАН, 1992.
21. Здравомыслов А.Г. Актуальные проблемы совершенствования социалистического образа жизни. М.: Знание, 1981.
22. Капустин Е.И. Социалистический образ жизни: Экономический аспект. М.: Мысль, 1976.
23. Козырева П.М. Структура общества и власти в зеркале массового сознания // Трансформация социальной структуры и стратификация российского общества / Отв. ред. З.Т.Голенкова. М.: ИС РАН, 1996.
24. Краткий словарь по социологии / Под общ. ред. Д.М.Гвишиани, Н.И.Лапина. М.: Политиздат, 1988.
25. Левыкин И. Т. К вопросу об интегральных показателях социалистического образа жизни // Социологические исследования. 1984, № 2.
26. Левыкин И. Т. Образ жизни как объект междисциплинарного изучения // Социологические исследования. 1981, № 1.
27. Ленин В.И. Полн. собр. соч.
28. Методология и методика системного изучения советской деревни / Отв. ред. Т.И.Заславская и Р.В.Рывкина. Новосибирск: Наука, Сиб. отд-ие, 1980.
29. Народное благосостояние: Методология и методика исследования / Отв. ред. Н.М.Римашевская, Л.А. Оников. М.: Наука, 1988.
30. Образ жизни: Теоретические и методологические проблемы социально-психологического исследования / Отв. ред. Л.В.Сохань, В.А.Тихонович. Киев: Наукова думка, 1980.
31. Образ жизни в условиях перестройки: (Динамика, тенденции, противоречия) / Отв. ред. А.А.Возьмитель. М.: ИС РАН, 1992.
32. Образ жизни и состояние массового сознания / Отв. ред. А.А.Возьмитель. М.: ИС РАН, 1992.
33. Образ жизни в социалистических странах: (Из опыта ВНР и СССР: Реальность, проблемы) / Отв. ред. И.Т.Левыкин. М.: ИСИ АН СССР, 1985.
34. Образ жизни: тенденции, противоречия, проблемы / Отв. ред. А.И.Тимуш. Кишинев: ИСАИ СССР, 1989.
35. Общее и особенное в образе жизни социальных групп советского общества / Отв. ред. И.Т.Левыкин. М.: Наука, 1987.
36 Петренко В.Ф., Митина О.В. Психосемантический анализ динамики качества жизни россиян (период 1917-1995) // Психологический журнал. 1996, № 6.
37. Попов С.И. Проблема "качества жизни" в современной идеологической борьбе. М.: Политиздат, 1977.
38. Проблемы методологии исследования образа жизни в социалистических странах / Под ред. З.Суфина и А.Ципко. Варшава, 1979.
39. Руткевич М.Н. Социалистический образ жизни. М.: Знание, 1983.
40. Савин Ю.А. Социалистический образ жизни и нравственное развитие личности. М.: Мысль, 1987.
41. Советский образ жизни: Состояние, мнения и оценки советских людей / Отв. ред. И.Т.Левыкин и А.А.Возьмитель. М.: ИСИ АН СССР, 1984.
42. Советский простой человек: Опыт социального портрета на рубеже 90-х / Отв. ред. Ю.А.Левада. М.: Мировой океан, 1993.
43. Состояние и основные тенденции развития образа жизни советского общества / Отв. ред. И.Т.Левыкин. М.: ИСИ АН СССР, 1988.
44. Состояние и основные тенденции развития советского образа жизни: Вопросы методологии и методов исследования / Отв. ред. И.Т.Левыкин. М.: ИСИ АН СССР, 1980.
45. Стиль жизни личности: Теоретические и методологические проблемы / Отв. ред. Л.В.Сохань, В.А. Тихонович. Киев: Наукова думка, 1982.
46. Социалистический образ жизни: Сборник статей ученых социалистических стран / Отв. ред. А.П.Бутенко. М.: Прогресс, 1979.
47. Социалистический образ жизни / Л.И.Абалкин, В.Г.Алексеева, С.С.Вишневский и др.; Редкол.: С.С.Вишневский и др. М.: Политиздат, 1984.
48. Социальные показатели образа жизни советского общества / Отв. ред. И.В.Бестужев-Лада. М.: Наука, 1980.
49. Социалистический образ жизни и новый человек / Под общ. ред. А.И.Арнольдова, Э.А.Орловой. М.: Политиздат, 1984.
50. Социальная ситуация как инструмент анализа образа жизни городского населения / Отв ред. И.Т.Левыкин, Т.М.Дридзе. М.: ИСИ АН СССР, 1984.
51. Социологические методы изучения образа жизни / Отв. ред. И.Т.Левыкин и Э.А.Андреев. М.: ИСИ АН СССР, 1985.
52. Струков Э.В. Социалистический образ жизни: Теоретические и идейно-воспитательные проблемы. М.: Мысль, 1977.
53. Тодоров Ангел Cm. Качество жизни: Критический анализ буржуазных концепций/ Под ред. С.И.Попова. М.: Прогресс, 1980.
54. Толстых В.И. Образ жизни: Понятия. Реальность. Проблемы. М.: Политиздат, 1975.
55. Тощенко Ж.Т. Идеология и жизнь: Социологический очерк. М.: Советская Россия, 1983.
56. Травин И.И. Материально-вещная среда и социалистический образ жизни. Л.: Наука, 1979.
57. Тупчиенко Л.С. Социалистический образ жизни как объект управления. М.: Мысль, 1983.
58. Харчев А.Г., Алексеева В.Г. Образ жизни, мораль, воспитание. М.: Политиздат, 1977.
59 Ядов В.А. Социологический подход к исследованию личности в системе понятий образа жизни // Вопросы философии. 1983, № 12.

§ 5

1. Антонов А.И., Зотин В.А., Медков В.М. О первом опыте изучения самосохранительных установок: Материалы Всесоюзной научной конференции "Проблемы демографической политики в социалистическом обществе". Киев, 1982
2. Бедный М.С. Демографические факторы здоровья. М.:Финансы и статистика, 1984.
3 Бедный М.С. Медико-демографическое изучение народонаселения. М.: Статистика, 1979.
4. Богословский С.М. Заболеваемость фабричных рабочих Богородско-Глуховской и Истомкинской мануфактур Богородского уезда за 1896-1900 гг. М.: Моск. губ. земство, 1906.
5. Брехман И.И. Введение в валеологию - науку о здоровье. Л., 1987.
6. Бритов А. И. Вторичная профилактика артериальной гипертонии в организованных популяциях: Автореф. дисс.... докт. мед. наук. М., 1985.
7. Внезапная смерть / Ред. А.М.Вихерт. Б.Лауна. М., 1980.
8. Всемирная организация здравоохранения: Европейское региональное бюро: Укрепление здоровья: Дискуссионный документ: концепции и принципы. Копенгаген: ВОЗ, 1984.
9. Географические аспекты экологии человека / Отв. ред. А.Д.Лебедев. М.: ИГАМ СССР, 1975.
10. Ермаков С.П. Моделирование процессов воспроизводства здоровья населения: Научный обзор. М., 1983.
11. Журавлева И.В. Поведенческий фактор и здоровье населения // Здоровье человека в условиях НТР / Отв. ред. Ю.И.Бородин. Новосибирск.: Наука, 1989.
12. Журавлева И.В. Поведенческий фактор здоровья населения // Проблемы социальной демографии / Отв. ред. Н.В.Тарасова. М.: ИСИ АН СССР, 1987.
13. Журавлева И.В. Тенденции состояния здоровья населения СССР // Население СССР за 70 лет / Отв. ред. Л.Л.Рыбаковский. М.: Наука, 1988.
14. Журавлева И.В., Левыкин И.Т. Образ жизни и региональные особенности отношения к здоровью // Социальные проблемы здоровья и продолжительности жизни. М.: ИСАИ СССР, 1989.
15. Изуткин Д.А. Формирование здорового образа жизни // Советское здравоохранение. 1984, № И.
16. Изуткин А.М., Петленко В.П., Царегородцев Г.И. Социология медицины. Киев, 1981.
17. Калью П.И. Сущностная характеристика понятия "здоровье" и некоторые вопросы перестройки здравоохранения: Научный обзор. М.: ВНИИМИ, 1988.
18. Качество населения Санкт-Петербурга. Сер. 3. Материалы текущих исследований. СПб., 1993. Часть1.
19. Качество населения Санкт-Петербурга. / Отв. ред. Б.М.Фирсов. СПб.: Европейский дом, 1996. Часть 2.
20. Корхова И.В., Мезенцева Е.Б. Условия жизни и здоровье // Народное благосостояние: Тенденции и перспективы / Отв. ред. Н.М.Римашевская, Л.А.Оников. М.: Наука, 1991.
21. Кудрявцева Е.И. Здоровье человека - понятие и реальность // Общественные науки и здравоохранение / Отв. ред. И.Н.Смирнов. М.: Наука, 1987.
22. Куркин П.И. Статистика болезненности населения в Московской губернии за период 1883-1902: Типы болезненности фабричного населения. М.: Губ. земство, 1912. Вып. IV.
23. Лисицын Ю.П. Здоровье как функция образа жизни // Тер. арх. 1983. № 9.
24. Лисицын Ю.П. Теоретико-методологические проблемы концепции "общественного здоровья" // Общественные науки и здравоохранение / Отв. ред. И.Н.Смирнов. М.: Наука. 1987.
25. Лисицын Ю.П., Сахно А.В. Здоровье человека - социальная ценность. М.: Мысль, 1988.
26. Ломоносов М.В. О размножении и сохранении российского народа. Поли. собр. соч. М.-Л., 1952. Т. 6.
27. Массовая профилактика сердечно-сосудистых болезней и борьба с ними // Доклад комитета экспертов ВОЗ. Серия тех. док. 732. Женева: ВОЗ, 1988.
28. Народное благосостояние: Тенденции и перспективы / Отв. ред. Н.М.Римашевская, Л.А.Оников, М.: Наука, 1991.
29. НТР, здоровье, здравоохранение. М., 1984.
30. Отношение населения к здоровью / Отв. ред. И.В.Журавлева, М.: ИС РАН, 1993.
31. Отношение человека к здоровью и продолжительности жизни. М.: ИС АН СССР, 1989.
32. Осипов ЕЛ. Статистика болезненности населения Московской губернии за 1878-1882гг. М., 1890.
33. Петровский A.M. О выборе обобщенного показателя здоровья // Системный анализ и моделирование в здравоохранении. Новокузнецк, 1980.
34. Поляков Л.Е., Малинский Д.М. Метод комплексной вероятностной оценки состояния здоровья населения // Советское здравоохранение. 1971, № 3.
35. Попов Г.А., Петров П.П., Турлыбеков Ж.Г. Научно-технический прогресс, окружающая среда и здоровье населения. М., 1984.
36. Семья - здоровье - общество / Под ред. М.С.Бедного, М.: Мысль, 1986.
37. Тищенко П.Д. О философском смысле феноменов здоровья и болезни // Здоровье человека как предмет социально-философского познания. М.:ИФ АН СССР, 1989.
38. Трудовые ресурсы и здоровье населения / Отв. ред. Т.В.Рябушкин, М.: Наука, 1986.
39. Тугаринов В.П. О ценностях жизни и культуры. Л., 1960.
40. Философские и социально-гигиенические аспекты учения о здоровье и болезни/Под ред. Г.И.Царегородцева. М.: Медицина, 1975.
41. Чазов Е.И. Проблемы профилактики с позиции специализации и интеграции // Тер. арх., 1983. № 1.
42. Шилова Л. С. Изучение поведенческих аспектов здоровья населения // Проблемы социальной демографии / Отв. ред. Н.В.Тарасова. М.: ИСИ АН СССР, 1987.
43. Шилова Л. С. Различия в самосохранительном поведении мужчин и женщин // Здоровье человека в условиях НТР / Отв. ред. Ю.И.Бородин. Новосибирск: Наука, 1989.
44. Allison T.N. Measuring health status with local data // Procedings of the Public Health Confer on Records and statistic. N.J. 1976.
45. Breslow L., Enstrom J.E. Persistence of Health habits and their relationship to mortality// Prev.med. 1980. Vol. 9.
46. Hopkins P.N., Williams R.R. A survey of 246 suggested coronary risk factors // Atherosclerosis. 1981. Vol. 40.
47. Jouravleva L, Lakomova N., Palosuo H. Health Factors: socio-cultural differences of Russia and Finns // Evolution or Revolution in European Population. Milano: Franco Angeli, 1996.
48. Kopina O.S., Shilova L.S., Zaikin E. V. Stress levels in Moscow inhabitans in 1986-1992 // Int. Jour, of Behavioral Medicine Florida. 1993, № 5.
49. Palosuo H., Zhuravleva L etc. Perceived Health, Health Related habits and Attitudes in Helsinki and Moscow: A comparative Study of Adult Population in 1991. Helsinki, 1995.
50. Prevention of non-communicable diseases: experiences and prospects. WHO ICP/ NCD 02816. 1987.
51. Rose G., Heller R.F. Heart disease prevention project: a radomised controlled trail in industry// Brit. med. J. 1980. Vol. 280.
52. Torrance G.W. Models of index status of health unified mathematical approach // Med. Sci. 1976. Vol. 22. № 9.
53. Waaler H.T. Height, Weight and Morality. The Norwegion Experience. Rapport. 1984, № 4.

Глава 25. Экологическая социология (О.Яницкий)
§ 1. Введение
Экологическая (или инвайронментальная, от английского environment - среда) социология как самостоятельная социологическая дисциплина возникла сравнительно недавно, хотя некоторые элементы социально-экологической теории были заложены еще в 1920-х гг. Р.Парком, Ю.Бэрджессом и другими теоретиками Чикагской школы [25, с. 256-257, 395-396, 411-413]. Однако только к началу 90-х гг. экологическая социология обрела статус особой дисциплины, что нашло свое институциональное выражение в создании в 1992 г. в Международной социологической ассоциации Исследовательского комитета "Среда и общество".
Развитие данной отрасли знания, и прежде всего ее теоретико-методологических оснований, тесно связано с развитием общества, изменением его целей и ценностей, сдвигами в общественном сознании. Возникновение и интенсивный рост экосоциологии на Западе зависели от перемен в самом западном обществе: роста значимости глобальных проблем, структурных сдвигов в экономике, энергетического кризиса 70-80-х гг., нескольких волн экологических движений, все большего распространения так называемых постматериальных ценностей. Не меньшую роль сыграли такие интеллектуальные прорывы, как серия докладов Римскому клубу, равно как и систематическая рефлексия западных социологов по поводу теоретических оснований собственной дисциплины. Советская и российская инвайронментальная социология не имела подобных предпосылок.
Вот главные обстоятельства, характеризующие ту атмосферу, в которой она формировалась в нашей стране. Первое - социологи не имели доступа к необходимой информации. Не только демографическая статистика, но и элементарные сведения о состоянии среды обитания были засекречены или отсутствовали вообще, включая и период перестройки (т.е. после 1985 г.).
Второе - любые конфликты на экологической почве квалифицировались господствующей идеологией как "происки врагов" или националистических сил. Все основные сферы жизнедеятельности общества были "скреплены" марксистско-ленинской доктриной неограниченного экономического роста и "удовлетворения постоянно растущих материальных потребностей". Практически это означало постоянный курс на экстенсивные и ресурсоемкие индустриализацию и урбанизацию, культивирование в общественном сознании представлений о неисчерпаемости ресурсного потенциала для экономического роста и удовлетворения геополитических амбиций.
Третье - идеология и политика "ликвидации корней" - советский вариант "плавильного котла" национальностей и культур. Раскрестьянивание, форсированная индустриализация, массовые репрессии и насильственные переселения целых народов, "великие стройки коммунизма", освоение целинных земель, содержание и постоянное обновление штатов гигантской армии и военно-промышленного комплекса, разбросанных по всей огромной территории СССР и за его пределами, - все это лишало десятки миллионов людей чувства национальной и территориальной идентичности, создавало у них установки безответственности и временщичества.
Четвертое - абсолютное "верховенство" общественных наук над естественными. Диалога между ними и тем более конвенциональных форм междисциплинарного взаимодействия просто не могло быть. Экономические и социальные факты трактовались с позиций исторического материализма как первичные, природные условия - как вторичные и второстепенные.
Пятое - слабость, неразвитость социологии как научного сообщества. Академическая социология была отделена от ведомственной, прикладной, и обе они - от "университетской" социологии, которая к тому же не давала систематического социологического образования. Иными словами, ядра, вокруг которого могли бы концентрироваться социологи, озабоченные проблемами среды и средового воздействия на человека, не существовало.
Наконец, партийно-государственные системы образования и пропаганды культивировали в общественном сознании технократические модели человека ("человека-гиганта", "человека вездесущего", "человека расчленяющего и конструирующего") и тем самым создавали мощный антиэкологический, антисредовой импульс для массового сознания и общественного интереса. Не удивительно поэтому, что в структуре Советской социологической ассоциации не было исследовательской секции по проблемам экологической социологии.

§ 2. Возникновение экологической социологии

В подобных условиях оазисы исследований "социальных последствий" экологических проблем стали формироваться на периферии советской социологии и вне ее институциональных структур. Первые подходы к экосоциологии в СССР относятся к началу 60-х гг. Экосоциология формировалась прежде всего как сублисциплина социологии города, а также социальной психологии, изучавшей сознание и поведение людей в городской среде. Воздействие на них этой среды, физической (природной и искусственной) и социальной (специфически городских групп и сообществ) все более осознавалось (см. работы А.С.Ахиезера, Л.Б.Когана и О.Н.Яницкого [4, 15, 16]). Стимулировали этот процесс переводы на русский язык работ польских урбансоциологов [27], которые тогда и позже служили коммуникативным "мостом" между западной и советской социологией города.
Затем к изучению экологических проблем обратились социологи - специалисты по массовым коммуникациям и общественному мнению. Однако, в отличие от социологии города, которая за прошедшие 20 лет постепенно трансформировалась в инвайронментальную социологию, для названных двух дисциплин изучение экологических проблем означало лишь расширение их исследовательского поля, но отнюдь не теоретическую переориентацию [18]. Лишь в последнее десятилетие социология экологического сознания усилиями Б.Докторова, М.Лауристин, В.Сафронова и Б.Фирсова [13, 68] стала обретать статус особого исследовательского направления.
Несмотря на названные различия, у этих трех источников формирования экологической социологии есть общее. Лидеры названных направлений тесно соприкасались с советской действительностью и вместе с тем были достаточно хорошо осведомлены о работах своих коллег на Западе, сохраняя при этом определенную дистанцию от официальных идеологических институций.
Еще одним источником формирования рассматриваемой дисциплины стала "непрофессиональная социология". Речь идет о социологических концепциях и эмпирических исследованиях, развиваемых учеными-естественниками (экологами, биологами). Будучи достаточно интегрированными в международное научное сообщество и соответствующие междисциплинарные программы, располагая гораздо большим, чем социологи, позитивным знанием о воздействии человека на биосферу, биологи стали создавать свою "социологию", прежде всего в рамках междисциплинарной и практически ориентированной программы "Экополис". Д.Кавтарадзе, А.Брудный, Э.Орлова и О.Яницкий предприняли первую попытку систематического сотрудничества социологов, биоэкологов и администрации малого города (г. Пущине) для разработки и реализации концепции "экологического города" с участием местного населения [53, 56, 83].
Параллельно проблемы взаимодействия природы и общества стали обсуждаться в рамках других, пограничных с социологией наук: экономики [24], истории [22], демографии [10], географии [69], гидрометеорологии [30] и др., причем все это были попытки преодоления своих узких дисциплинарных рамок, выхода в сферу междисциплинарных исследований. Этому способствовало и то обстоятельство, что вследствие ухудшения глобальной экологической ситуации и под давлением международного сообщества идеологи КПСС выдвинули в начале 1980-х гг. задачу усиления взаимодействия общественных, естественных и технических наук. Был, в частности, снят официальный запрет с системного анализа, вследствие чего в научный оборот была введена идея единства системы "общество-природа" [8, 19]. Собственно социологический анализ этой системы стал разворачиваться в форме анализа методологических проблем междисциплинарности, оптимизации управления социобиотехническими системами, экологического прогнозирования. В частности, Г.Хильми сделал выводы о неизбежности превращения биосферы в биотехносферу и об "экологическом самообеспечении" человечества путем создания совместимых биологических и промышленно-технологических циклов [37]. Заметим, что именно через жанр междисциплинарной литературы автору настоящей статьи удалось дать советскому читателю еще 15 лет назад представление о работах У.Каттона и Р.Данлэпа [57], других западных теоретиков инвайронментализма [51].
Существовал и еще один жанр социологической литературы, разрешенный коммунистической идеологией, - критика буржуазных концепций. Для прозападно ориентированных советских социологов он представлял двойную возможность: освоения идей западной экосоциологии и соответствующего просвещения как советского истеблишмента, так и коллег - социологов и студентов. В частности, О.Н.Яницкому удалось впервые ознакомить последних с идеями основателей Чикагской школы человеческой экологии, ввести в научный оборот такие понятия, как экологический комплекс, несущая способность экосистемы, качество среды обитания и его восприятие, участие населения в принятии (экологически обоснованных) решений и др. [48, 51]. Позже систематический обзор работ зарубежных экосоциологов был выполнен С.Баньковской [5].
Наконец, участие советских социологов в разработке международных междисциплинарных программ, в частности программы ЮНЕСКО "Человек и биосфера", позволило им не только освободиться от догматов советского марксизма, но и вступить в длительные, весьма плодотворные контакты с международным сообществом исследователей глобальных и региональных экологических проблем. Эти контакты впервые в советской социологии создали возможность сформулировать развернутую программу социально-экологических исследований, включив в нее, в частности, такие проблемы, как экологические ценности и установки, экологически ориентированный образ жизни, разработка социально-экологических концепций жизнедеятельности социально-территориальных общностей, методы социологической оценки загрязнения, социально-экологическая экспертиза и социальные основы экологической политики [26].
Итак, в 1960-х-начале 1980-х гг. советская экосоциология формировалась, по существу, за пределами системы институционально санкционированных социологических дисциплин. Этому способствовал факт непризнания за экосоциологией статуса самостоятельной дисциплины. Поэтому концептуального ядра, подобного тому, которое в американской социологии было заложено упомянутой работой У.Каттона и Р.Данлэпа [57], в ней просто не могло возникнуть; каждая из позиций сформулированной этими авторами "Новой экологической парадигмы", по существу, подрывала самые основы исторического материализма, перечеркивала его трактовку взаимоотношений человека и природы.

§ 3. Концептуальные основы российской экосоциологии

Индикатором превращения социологии экологических проблем в экосоциологию является наличие у нее теоретического ядра - экологической концепции общественного развития. Посмотрим, каким интеллектуальным багажом могла воспользоваться эта формирующаяся социологическая дисциплина.
Представляется, что главная отличительная черта такого багажа - нормативность, аксиологичность концептуального мышления. Большинство теоретических работ того времени являло собой социально-философские спекуляции, варьирующие идею русского ученого-геохимика В.Вернадского о будущем человечества как о переходе биосферы в ноосферу [7].
Социальная экология есть "теория формирования ноосферы" и одновременно - "наука о конструировании оптимальных отношений между обществом, человеком и природой" [17] Социологизирующие математики и специалисты в области системного анализа выдвинули концепцию "коэволюции", предполагающую изучение условий, при которых изменение характеристик биосферы идет в направлении, содействующем упрочению и расширению области гомеостаза вида гомо сапиенс. Причем недвусмысленно утверждается, что во всех этих процессах главным действующим лицом является человек. Н.Н.Моисеев, как и многие другие авторы, настаивает на идее "управления общественными процессами", повышения "темпов адаптации человека к изменяющимся условиям среды обитания" [19, с. 229].
Другой блок литературы 70-80-х гг. - это вариации демографов и специалистов по системному анализу на известную тему "пределов роста" [1, 8], причем в зависимости от склонностей авторов акцент делается или на ограниченных возможностях несущей способности биосферы, или на исторической ограниченности капиталистического способа производства. Третий блок работ - это опять изыскания философствующих естествоиспытателей, причем весьма противоречивые. С одной стороны, утверждается, что вся биосфера неизбежно превратится в биотехносферу, с другой - что техносфера должна быть "встроена" в биосферу. Наконец, влиятельные социальные философы (А.С.Ахиезер), проанализировав исторический опыт России, утверждают, что в отличие от индустриального общества западного типа для российского общества выявить доминирующую социальную парадигму просто невозможно. На протяжении нескольких веков российское общество представляет собой единство двух частей, которые можно условно именовать "прозападной" и "провосточной". Их антагонизм не дает возможности определить некоторый "вектор" развития этого противоречивого целого и соответственно - доминирующую социальную парадигму [2].
Итак, этот интеллектуальный багаж весьма противоречив: антропоцентризм соседствует с биосфероцентризмом, эволюционный подход - с циклическим, "маятниковым", либо с идеями глобального управления, идея охраны биосферы - с ее "конструированием". Причем характерно, что ни в одной из концепций, именуемых социально-экологическими, не делалось попыток соотнести теоретические построения с реальными социальными процессами. И это вполне объяснимо: в советской социологии того времени отсутствует главное звено - концепция доминирующей социальной парадигмы.
Опираясь на упомянутые работы американских социологов [57], вторичный анализ отечественных социологических и политических исследований, а также собственные разработки [51], О.Яницкий предложил парадигмы Системной исключительности и Системной адаптируемости [47, 51а, 79].
С рассматриваемой точки зрения при описании тоталитарного и посттоталитарного обществ в СССР/России применяются различные в деталях, но сходные в своей основе принципы. Именно поэтому они были названы парадигмами Системной исключительности и Системной адаптируемости. В основе каждой из них лежит ряд идеологически сформулированных допущений относительно природы упомянутых обществ, их взаимоотношений с "внешним" миром, социальной природы самого человека, контекста деятельности этих двух систем и ограничений, налагаемых на их деятельность.
Подобные допущения были представлены как ряд императивов, составляющих в совокупности "доминирующий взгляд на мир", культивируемый данной Системой. Например, аксиологический императив - это постулат о тоталитарной системе как высшем этапе развития человеческой истории. Геополитический императив - геосфера есть пространство борьбы данной системы с враждебным окружением. Императив экстенсивного развития говорит о том, что мир бесконечен и представляет собой набор ресурсов для достижения экономических и политических целей данной системы и т.д. Совокупность подобных императивов и предопределяет суть парадигмы Системной исключительности, т.е. абсолютного примата тоталитарной системы над природным и социальным миром. Например, императиву примата идеологии над культурой соответствует вполне определенная политическая установка, согласно которой преобразование человеческой природы может быть произведено насильственным образом; объем "отходов" человеческого материала значения не имеет.
Десять лет перестройки и реформ не внесли кардинальных изменений в постулаты названной парадигмы. Господствующая политическая система декларировала ряд демократических принципов, несколько смягчила "директивность" регулятивных мер, но продолжала преследовать прежнюю цель самосохранения и упрочения любой ценой. Поэтому идеологическое отражение этой установки автор данной главы назвал парадигмой Системной адаптируемости. Так, геополитический императив представлен в ней принципом "державности", сильного государства, императив контекста деятельности посттоталитарной системы - принципом, согласно которому деятельность государства должна детерминироваться его геополитическими, а не "домашними" интересами; сохранился и императив "неограниченного прогресса", только теперь ориентирующим образцом стало индустриальное общество Запада. Отсюда вытекают и принципы Системной адаптируемости: природа и человек - главные ресурсы реформ. Эффективные социальные и инженерные технологии - основные инструменты совершенствования постсоветской системы, социальный и технологический прогресс могут продолжаться бесконечно, поскольку ограничения, налагаемые Биосферой, могут быть преодолены путем "встраивания" технических систем в природные экосистемы [47, 79].
Как справедливо отмечает А. Шубин, "распространение технократической идеологии в качестве "нормативной", "общепринятой" происходит целенаправленно, так как эта идеология соответствует властным и имущественным интересам правящей элиты, отчужденной от остального общества и от природной среды" [42].

§ 4. Экологическая озабоченность

Это - наиболее эмпирически развитое направление в советской инвайронментальной социологии. Оно состоит из нескольких тематических "блоков". Первый -изучение зависимости анти- или проэкологического поведения от типа личности и ее сознания (М.Лауристин, Б.Фирсов); второй - исследование дифференциации данной озабоченности в зависимости от пола, возраста, социального положения и других конституирующих признаков (А.Баранов, Б.Докторов, В.Сафронов); третий - изучение ценностных ориентации участников гражданских инициатив и инвайронментальных движений (О.Яницкий).
Результаты этих исследований можно подытожить следующим образом. Общий уровень обеспокоенности населения СССР состоянием среды в течение последних десяти лет постоянно возрастал. Пик этой обеспокоенности пришелся на 1989 г., совпав с резкой общей политизацией массового сознания, и затем начал неуклонно снижаться. Чернобыльская катастрофа не оказала существенного влияния на характер этой динамики. Наиболее обеспокоенным слоем населения является гуманитарная интеллигенция и в целом лица с высшим образованием, а также большинство пенсионеров, молодых матерей и других категорий иммобильных групп населения. Наименее обеспокоенные - это люди, по разным причинам утерявшие свои социальные и культурные корни, а также занятые в сфере услуг. Относительно более озабочены состоянием среды жители больших городов и западной части бывшего СССР, относительно менее - жители малых городов и поселков и бывших республик Средней Азии [6]. Однако, как отмечается, лишь возраст и уровень образования являются сильными дифференцирующими признаками [13].
М.Лауристин и Б.Фирсов выделяют несколько устойчивых структур индивидуального сознания (их можно назвать типами, или парадигмами, сознания), сквозь "призму" которых люди воспринимают и оценивают состояние среды. Было выявлено шесть таких доминирующих типов: глобально-экологический, нравственно-этический, правовой, организационно-производственный, технологический и эстетический [18]. Если представить различные интерпретации ухудшения состояния среды в виде континуума мнений, то он будет ограничен двумя полюсами. На одном будут располагаться интерпретации этой ситуации, выраженные в виде критики экономической и технологической политики, на другом - мнения, связывающие эту ситуацию с низкой повседневной культурой и отсутствием твердых моральных устоев [13, 18].
Изучение А.Барановым степени обеспокоенности состоянием среды выявило четыре типа носителей экологического сознания. Первый, "экологист", очень сильно встревожен экологической ситуацией любых масштабов, беспокоится о дальнейшей деградации среды, поддерживает любые действия в ее защиту, готов платить за высокое качество среды. Второй, "пассивный пессимист", разделяя озабоченность первого, тем не менее платить из собственного кармана за экологические мероприятия не согласен. Третий, "пассивный оптимист", хотя также встревожен состоянием среды, полагает, что в перспективе ситуация может измениться к лучшему. Поэтому он согласен жертвовать качеством среды ради решения экономических проблем и отказывается платить личные средства на экологические нужды. Четвертый, "необеспокоенный", проявляет умеренную или низкую степень озабоченности состоянием среды и поэтому не имеет твердого мнения по поводу соотношения экономического и экологического приоритетов в политике государства [6]. Б.Докторов и В.Сафронов, испытав на российском материале концепцию циклов общественного внимания американского социолога Э.Даунса [58], пришли к выводу, что состояние общественного мнения по экологическим вопросам в России, скорее всего, соответствует второй стадии этого цикла - стадии открытия, вызывающего тревогу, и энтузиазма, выражающегося в поддержке общественным мнением экологических инициатив и требований [12].
Естественно, что члены экологических групп и движений выражают наивысшую степень озабоченности состоянием среды и готовы вносить личный вклад в изменение экологической ситуации. Однако, с нашей точки зрения, главная проблема - выявление ценностных основ этой высокой озабоченности и соответственно социальной активности - остается недостаточно исследованной.
Вопрос должен быть поставлен иначе: почему возникли это состояние сознания и готовность к действиям в условиях посттоталитарной и недоиндустриализированной России? Причин здесь несколько, и далеко не все они связаны с ухудшением состояния среды. Одна из них - это ценность позитивного экологического знания, которое может служить опорой в мире фальсифицированных ценностей официального социализма и ценностного вакуума постперестройки. Другая - это превращение проэкологической общественной деятельности в "экологическую нишу" маргинальной интеллигенции и студенческой молодежи, в нишу творческой, неполитической деятельности. Третья причина - поиск этой интеллигенцией "точки опоры" в западной культуре: российский алармизм есть несомненный последователь западного алармизма. Наконец, теперь уже ясно, что в годы перестройки экологическая озабоченность населения была использована демократическим движением в целях политической мобилизации масс. Иными словами, изменения макросоциального, равно как и локального, ситуационного контекста в ходе перестроечных процессов стимулировали трансформацию лозунгов охраны природы в средство политической борьбы против коммунистического режима.
Изучение автором российского экологического движения показывает, что в массовом сознании населения страны существует некоторый аналог "постматериальным ценностям" Запада [80]. Однако его истоки совершенно иные. Ценностная база советского экологического авангарда - это сочетание ценностей бедных, но относительно свободных (по сравнению со сталинской эпохой) детских и юношеских лет и ценности общения с нетронутой природой, в которой прошел этот период жизни нынешних лидеров экодвижения. Поэтому этот аналог правильней именовать "российским экологическим аскетизмом", тем более что коммунистическая пропаганда использовала многие образы и идеи российского христианского аскетизма. Нельзя также сбрасывать со счетов устойчивый романтический синдром, присущий русской интеллигенции XIX и начала XX вв., который через систему образования и воспитания передавался вплоть до нынешнего поколения инвайронментального авангарда. Важно также, что ценности советского, а затем российского инвайронментализма воспроизводились многочисленными группами защиты природы и памятников культуры. В них "экологический аскетизм", а с ним и экологическая озабоченность, превращались в образ жизни, в достаточно устойчивую субкультуру, альтернативную культуре официальной [86].

§ 5. Социальная экология города

В ее изучении социологи и биологи шли навстречу друг другу. Социологи изучали воздействие физической среды на сознание и поведение человека, а биологи накапливали материал о воздействии городского населения и городской застройки на природные экосистемы [53, 56, 83]. Однако все же центром исследовательского интереса было поведение человека и групп в социальной среде городов.
Теоретически данная проблема заключалась в интерпретации поведения горожан в урбанизированной среде, созданной тоталитарным режимом (массовая индустриальная жилая среда, отсутствие возможности выбора места жительства, невозможность участия в принятии решений). Как выяснилось, несмотря на повсеместную реализацию "Парадигмы Системной исключительности" (государство как единственный субъект формирования городской среды, отсутствие частной собственности на жилище и землю, проектирование среды в расчете на "среднего жителя", отсутствие функциональной дифференциации этой среды в соответствии с потребностями и образом жизни различных социальных групп, ее низкое эстетическое качество, отсутствие публичного пространства, возможность идентифицировать себя только с приватным миром), жители советских городов всеми силами сопротивлялись этому нивелированию. Они постепенно обживали эту стандартизированную среду, формировали свое персонализированное пространство, создавали малые группы и территориальные сообщества (см. работы Л.Когана, Т.Нийта, Ю.Круусвалла, М.Хейдметса [14, 20, 36, 40, 41]).
Представляется, что персонализированное пространство есть пространственное выражение того, что можно назвать первичной экоструктурой. Она есть организационная форма жизненного процесса, посредством которой индивид приспосабливается к городской жизни, а затем постепенно изменяет ее в соответствии со своими потребностями. Социально-экологическая структура города в целом понимается здесь как эффективная форма организации непосредственной жизненной среды индивидов, в которой они, в рамках нормы жизненного процесса, получают возможность максимизировать свои жизненные ресурсы и, следовательно, отвечать требованиям, которые предъявляет к ним общество. Как показано автором этой главы, даже в суперстандартизированной и отчужденной среде горожанин постепенно формирует свою "социально-экологическую нишу" [74]. Однако этот процесс шел чрезвычайно медленно. Поэтому жители советских городов уже с начала 80-х гг. стали выдвигать требования своего участия в проектировании и оценке градостроительных решений, разрабатываемых государственными организациями [85].
Фактически это было начало волны так называемых гражданских инициатив (грасрутс), которые впоследствии явились ячейками формирования новых социальных движений и органов общественного самоуправления. Исследования автора выявили не менее десяти стадий развития таких общественных инициатив, начиная от "информативной", когда население завоевывает "право знать" о решениях, принимаемых по поводу среды его обитания, и вплоть до полного цикла самоорганизации, т.е. образования территориального сообщества, способного производить некоторые жизненно важные ресурсы. Для советских условий, как показал В.Глазычев, были характерны также "импульсные" инициативы, когда инициативная группа из некоторого центра пыталась стимулировать и организовывать социальную активность населения провинциального города, а социологи стремились зафиксировать результат этого импульса после того, как воздействие "центра" заканчивалось [62].
С момента своего возникновения в середине 60-х гг. советская урбансоциология постоянно сопротивлялась навязыванию ей государственными органами роли дисциплины, существующей лишь для обслуживания градостроительного процесса (формула "социологическое обоснование градостроительных решений" была общей позицией официальных властей и градостроителей). С конца 70-х гг. претензии градостроителя на роль главного организатора городской экосоциальной среды все более стали оспариваться расширяющимся "клубом профессионалов" (социологи, биологи, психологи), реально вовлеченных в процесс ее формирования. Единый субъект этого процесса постепенно уступил место междисциплинарному "коллективу" с весьма конфликтными внутренними отношениями. В конечном счете, идея интеграции наук в деле формирования городской среды была отвергнута, уступив место принципу кооперирования усилий представителей различных дисциплин. По справедливому замечанию В.Глазычева, городская среда является сложнейшим объектом, целостное представление о котором традиционные процедуры научного исследования и проектирования удержать не способны. Потому постановка проблемы адекватного понимания природы городской среды является мощным импульсом к развитию неклассических форм знания [9].
Программа "Экополис", начатая в 1979 г., была практической попыткой развивать городскую социальную экологию именно по данному пути. Программа ставила несколько задач: разработать концепцию сопряженного развития города и природы, соединить усилия представителей естественных и общественных наук, привлечь к разработке концепции активистов конкретного города, сделав его полигоном для реализации этой программы [53, 56].
Показательно, что за 10 лет работы по программе сколько-нибудь интегрированной междисциплинарной концепции экогорода не было создано. Д.Кавтарадзе и другие биологи, бывшие, лидерами программы, ограничились лишь повторением известных "императивов природы", без попытки их интерпретации в контексте быстро меняющейся экономической, политической и социальной ситуации предперестроечного и последующего периодов. Удалось лишь выполнить серию частных исследований по воздействию города на состояние городской флоры и фауны.
Что касается социологов, то их интересовало "движение" от интегративной концепции экогорода к ее практической реализации.
Выделив три основных уровня интеграции знаний (культурно-исторический, социально-функциональный и пространственный) и пять последовательных ступеней этого "движения" (фундаментальные и прикладные исследования, проектирование, строительство и формирование городской среды), О.Яницкий показал, что в условиях существовавшей в стране системы централизованного создания городов реализация концепции экогорода невозможна в принципе. К тому же, при главенствующей роли архитектурно-строительной системы, любая, даже хорошо разработанная междисциплинарная концепция обязательно редуцируется до уровня двухмерной репрезентации (архитектурный проект). Потери экосоциального содержания концепции при этом неизбежны. Другим ограничивающим реализацию концепции экогорода фактором было отсутствие обратной связи с формирующимся территориальным сообществом. Следовательно, нужны иные методы - моделирование, разработка сценариев [83].
Не будучи нигде реализованной даже наполовину, программа "Экополис" оказала тем не менее огромное воздействие как на научное сообщество, так и на группы экоактивистов городского населения. Во многих поселениях были созданы неформальные группы поддержки программы, а в некоторых из них возникли гражданские инициативы по реализации собственных программ экологизации городской среды. "Экополис" (как замысел и междисциплинарная программа) имел также серьезный международный резонанс.
Наконец, важным направлением социально-экологических исследований является изучение социальных конфликтов и социально-пространственной дифференциации в городской среде. Существуют два основных типа конфликтов: 1) между внегородскими экономическими и социальными структурами (государственные предприятия и учреждения), эксплуатирующими ресурсы города, и местным сообществом, воспроизводящим эти ресурсы [39]; 2) между различными социальными субъектами города, конкурирующими в борьбе за доступ к этим ресурсам [32, 65, 80].
Исследованиями в области дифференциации городской среды, в том числе ее качества, традиционно занимались специалисты по социальной географии [54]. Однако в последние годы социологи стали активно исследовать вопросы социальной дифференциации и сегрегации в пространстве города. Так, О.Трущенко, используя историко-социологические методы и опираясь на теоретические разработки французских социологов П.Бурдье, М.Пэнсон, М.Пэнсон-Шарло, Э.Претесея и др., на примере Москвы показала, что городская сегрегация есть продукт социальной стратегии практического использования символически ценных пространств, который воплощается в характере расселения господствующих социальных групп и сословий. Сегодня дефицит экологически чистых городских сред является растущим по важности фактором аккумуляции символического капитала именно в немногих, еще относительно экологически чистых зонах города [28, 29]. С возникновением рынка земли, жилья и вообще городской недвижимости социально-экологическая дифференциация и сегрегация, а за ними и конфликты на этой почве неизбежно усилятся.

§ 6. Экологическое движение

В тоталитарном обществе не могло быть экологического движения в современном его понимании. Тем не менее первые группы защиты природы возникли в СССР в начале 60-х гг. Это были дружины охраны природы - группы студентов-биологов, появившиеся сначала в Тартуском, затем в Московском и других университетах страны [72]. Первым объектом эмпирического изучения экосоциологов стали в конце 70-х гг. жители больших городов, обеспокоенные состоянием городской среды. Изучались факторы, порождающие эту обеспокоенность, степень готовности горожан к участию в природоохранных действиях, их формы [6, 44]. Впервые была предпринята попытка типизации форм общественного участия: прямые природоохранные действия, мониторинг, экологическое просвещение и воспитание, научно-исследовательская и конструкторская деятельность, участие в работе местных органов власти (см. работы О.Яницкого, Д.Кавтарадзе [63, 84]).
Начальный этап перестройки в СССР был отмечен нарастающей волной гражданских инициатив. Это были неформальные группы горожан, выступавшие в защиту среды своего непосредственного обитания (на Западе их обычно называют "движениями одного пункта"). Такие неформальные объединения в крупных городах страны, как и студенческие дружины охраны природы, возникли задолго до перестройки. Однако с ее началом они послужили социальной базой для формирования не только инвайронментальных, но и многих иных новых социальных и политических движений. Лидеры этих проэкологических групп обычно рекрутировались из слоя городской гуманитарной и технической интеллигенции. Их объединяли такие ценности, как свободный творческий труд, возможность самоорганизации всего жизненного процесса, чувство принадлежности к группе, идентификация с непосредственной средой обитания.
Создание концепции инвайронментального движения в условиях посттоталитаризма представляло значительные трудности: требовалось как минимум теоретическое переосмысление теоретико-методологического багажа, накопленного социологией движений на Западе. Главная проблема заключалась в различии контекстов, в которых возникали и действовали эти движения. Если Запад, при всем его разнообразии, представлял собой развитое индустриальное общество с достаточно прочными демократическими традициями, системой институтов гражданского общества (так называемая поздняя, рефлексирующая модернизация с переходом в стадию постмодернизации), то Россия представляет собой посттоталитарное общество, с незавершенной индустриализацией и весьма слабыми демократическими институтами (так называемая запаздывающая, или догоняющая модернизация). Там концепции социальных движений разрабатывались для динамичного, но внутренне стабильного, устойчивого общества с достаточно четким вектором социальных изменений. Здесь же нужна была концепция движения, вышедшего из недр тоталитаризма и развивающего свою деятельность в условиях быстрых изменений, ценностного вакуума и общей нестабильности.
Теперь об особенностях инвайронментального движения в России. В качестве аналитического инструмента автор предложил различать три уровня контекста возникновения и развития экологического движения [49, 75]. "Контекст-1" - это исторический, цивилизационный контекст, т.е. устойчивая система отношений государства, гражданского общества и населения и регулирующих их базовых норм культуры. Коротко говоря, речь идет о культуре общества. "Контекст-2" - это социальный контекст, в котором есть как стабильные, так и изменяемые элементы. Он может быть также назван контекстом переходного периода, или макросоциальным контекстом. Для Запада сегодня это переход к постиндустриальному обществу, для нас - от тоталитарного к демократическому или авторитарному. "Контекст-3", или "ситуационный" - это непосредственная экономическая, политическая и природная среда, в которой возникают экологические группы и движения и от ресурсов которой они зависят в первую очередь.
Исходя из этих и некоторых других теоретических предпосылок, эмпирически удалось установить, что: отличительным признаком рассматриваемого движения является общее ценностное ядро, причем наряду с собственно экологическими ценностями, существенное значение имеют ценности самоидентификации, самореализации и самоорганизации; движение достаточно элитарно, профессионально и не имеет широкой социальной базы; движению присуща децентрализованная структура с развитыми горизонтальными связями; государство (точнее, совокупность центральных и местных властвующих элит) является главным социальным антагонистом движения; несмотря на свою в целом неполитическую ориентацию, движение по своим конечным целям носит весьма радикальный характер, так как направлено на коренное изменение социального порядка; "проблемное поле" движения достаточно четко разделено на две сферы - охрану природы и защиту человека, его социального здоровья и политических прав; это "проблемное поле" может быть также квалифицировано как сфера социальных (социокультурных) изменений или как экологическая политика в широком значении этого слова [80].
Относительно ступеней развития (этапов) движения существуют различные точки зрения. Так, А.Шубин полагает, что оно прошло институционализированный (1958-1982 гг.), популистский (1989-1991 гг.) и альтернативистский (начиная с 1992 г.) этапы эволюции. Последний понимается как преодоление комплекса своей "политической неполноценности" и выдвижение альтернативных общественных программ [43]. С.Фомичев, подчеркивая, что "экологический неформалитет" не является непосредственным продуктом перестройки, выделяет такие фазы эволюции движения: первая (60-70-е гг.) - пассивная фаза, с преобладанием неполитизированной природоохранной деятельности; вторая (80-е гг.) - активная фаза, отличающаяся массовостью, разнообразием и значительной политизацией форм социального действия; третья (90-е гг.) - умеренная фаза. В этот, последний, период в связи с резкими изменениями макросоциального контекста, с одной стороны, произошла легализация большинства экологических организаций (в России, на Украине, в Белоруссии, прибалтийских государствах), с другой - снижение активности и массовости инвайронментального движения. Это связано также с общим спадом в мировом зеленом движении [31].
Как нам представляется, эволюция движения - это сложное переплетение реакций на изменение названных выше трех контекстов и внутренних трансформаций, непосредственно не зависимых от внешних воздействий. С социологической точки зрения - дифференциация, профессионализация и бюрократизация отличают эту эволюцию за 30-летний период.
Эмпирически О.Яницким и И.Халий было выявлено семь типологических групп в движении, различающихся целями, идеологией, тактикой и формами социального действия [33, 35, 64, 76, 78].
Консервационисты (ядро движения) - приверженцы биосциентизма как идеологии ("природа знает лучше, мы - профессиональные носители экологического знания"). Они - продолжатели профессиональных и гражданских традиций российской естественнонаучной интеллигенции. Создание всемирного братства зеленых и построение общества скромных материальных потребностей - таковы их стратегические ориентиры [86]. Альтернативисты - идеологи экоанархизма и коммунитаризма, принципиальные противники государства, апологеты децентрализованного общества, созданного на принципах самообеспечения и самоорганизации. Альтер-нативисты - сторонники радикальных действий [31]. Традиционалисты (просветители) не имеют четкой идеологической доктрины. Это - гуманитарная российская интеллигенция, с ее вечными идеалами ненасилия, добра и взаимопомощи. По отношению к нынешнему обществу настроены критически, но стараются действовать путем убеждения, просвещения и личного примера. Сторонники идеологии "малых дел". Противники как русификации, так и вестернизации уклада жизни этнических меньшинств, населяющих Россию. Гражданские инициативы на определенном этапе самая массовая и политически активная часть движения. Их идеология и практическая цель - общественное самоуправление, формы прямой демократии. Сегодня гражданские инициативы, исчерпав свой потенциал антитоталитарного протеста, в значительной мере исчезли с общественной арены.
Экополитики - самая идеологически и социально гетерогенная группа в движении Лозунг большинства из них - "сначала политическая и экономическая стабилизация, а потом экологизация". С их точки зрения, "сегодня политика решает все". Очень многие из них были экологами по случаю, т.е. эксплуатировали экологическую озабоченность населения в целях своей политической карьеры Современные экопатриоты отличаются политизированностью взглядов, правым радикализмом, апологетикой "державности" и "сильной руки", ставкой на силовые методы преодоления экологического кризиса и неприятием демократии. Крайне правые экопатриоты утверждают, что со стороны мирового сообщества осуществляется организованный геноцид по отношению к русскому народу, следовательно, любое его национальное движение должно формироваться на кровном родстве и общности национального характера. И.Халий отмечает усиливающуюся на местах тенденцию отождествления экологических и национальных притязаний, что представляет собой угрозу поглощения экологического движения национальным или вытеснение экологистов с политической арены. Наконец, быстро прогрессирует группа, которая исповедует технократическую идеологию. Сации бросовых ресурсов и предлагающие инженерные решения, минимизирующие расходы вещества и энергии, так и технократическая элита, видящая преодоление экологического кризиса в новых технологиях [64, 76, 78]
Важным вопросом является выживание или, используя научный термин, поддержание движений. Как показали С.Фомичев, И.Халий, А.Шубин, О.Яницкий, в этой проблеме есть две стороны внутренние ресурсы движения и изменяющийся контекст Человеческие ресурсы инвайронментального движения близки к исчерпанию по многим причинам: многолетняя самоэксплуатация лидеров движения и местных групп не может продолжаться бесконечно; часть их членов перешла в другие социальные движения и партии, прежде всего в местные национальные движения; систематически наблюдается переход многих лидеров движения в новые исполнительные органы власти, начиная от аппарата президента России и до местной администрации. Как уже отмечалось, массовая база движения - гражданские инициативы - резко сократилась [31, 33, 35, 42, 43, 47, 80].
Контекст движения тоже изменяется, но каждый из названных трех его элементов - по-разному. "Цивилизационный контекст" остается в основном прежним. Более того, под влиянием экономического кризиса, нарастающего имущественного расслоения, отчуждения государства и общества, общей нестабильности жизни социалистические ценности (уравнительность, социальные гарантии, коллективизм) актуализировались. Новые элементы этого контекста, такие, как "выживание любой ценой", установка на реабилитацию индустриальной системы, естественно, являются чуждыми ценностям инвайронментального движения. Вектор развития "макросоциального контекста" до сих пор остается неясным: принятие западной модели индустриального развития, возрождение "истинно русских" ценностей (национал-патриотизм) или же некий "третий путь", за который выступают лидеры экоанархизма. В каждом из этих случаев роль инвайронментального движения в обществе будет иной. Что касается "ситуационного контекста", то за 1990-1992 гг. он изменился драматически: практически все привычные источники ресурсов движения были исчерпаны. Поэтому для поддержания своего существования движение вынуждено было создавать рыночные структуры или же неприбыльные организации (экокооперативы, экоцентры, экобиржи и т.д.). Это был очень трудный поворот для многих местных ячеек движения. Но одновременно он означал, что оно в целом начинает выступать как важнейший механизм формирования гражданского общества [48, 50, 76, 78].
Помимо работ, изучающих генерализующие тенденции в экологическом движении, в начале 90-х гг. в Москве, Нижнем Новгороде, Киришах были осуществлены исследования монографического характера, позволившие изучить динамику городских и региональных движений во взаимодействии с изменяющимися макросоциальным и ситуационным контекстами. В частности, И.Халий, О.Цепиловой и О.Яницким были установлены усиливающаяся кооптация и перехват инициативы местных экогрупп со стороны местных властей, обособленность экологического движения от близких ему по целям демократического, жилищного и других, растущая отчужденность активистов от нужд и запросов местного населения [33, 35, 38, 52, 64, 76, 78].

§ 7. Социальные изменения и экологическая политика

Потенциально экологически ориентированное общественное мнение и проэкологическая социальная активность суть факторы глубоких социальных перемен в российском обществе. Однако ввиду отсутствия общей теории социальных изменений применительно к "переходному периоду" и ряда других причин проэкологические социальные изменения остаются наименее разработанной сферой экосоциологии.
Для оценки вероятности и глубины "экологического поворота" в России важно знать расстановку четырех главных, по мнению автора, сил: экологического авангарда, членов Системы, "работников" и "жителей"в системе координат "экологические ценности - ориентация на экономический рост" и "ориентация на социальные изменения - сохранение статус-кво".
Экологический авангард составляют приверженцы инвайронментальных ценностей и сторонники социальных изменений.
"Профессионалы + граждане + активисты" - такова формула авангарда. По нашим подсчетам, в период самой высокой экологической "волны" (в 1988-1989 гг.) в СССР около 8 % городского населения старше 14 лет относились к этой категории. "Члены Системы" - приверженцы противоположных ценностей, они выступают за политическую и экономическую стабильность любой ценой и не стремятся к социальным переменам. "Члены Системы" - совокупность групп (элит), занимающих ключевые позиции в отношении распоряжения всеми видами ресурсов в обществе. "Ядро Системы" - держатель и распорядитель ключевых дефицитных ресурсов и главный антагонист экологического авангарда. У "Системы" есть обширная "периферия", состоящая из двух категорий людей: тех, кто составляет ее распределительный механизм и тем самым обеспечивает устойчивость Системы, и тех, кто от нее зависим (военнослужащие, работники большинства отраслей добывающей промышленности, в особенности кочевых профессий, а также люмпенизированные слои города и деревни).
"Работники" и "жители" занимают маргинальное положение между двумя названными выше группами. Хотя между ними много общего (и те и другие - вне ядра Системы, между ними много связей - семейных, соседских, общая субкультура), типологически они все же различны. "Работники", включенные в индустриальное производство, более ориентированы на экономический рост и поддержание политического статус-кво. Они также более рационалисты и технократы. "Жители", связанные со средой обитания, более проэкологически и гуманистически ориентированы. "Работники" видят в результатах своей деятельности средство доступа к природе, к лучшей жизненной среде, для "жителей" эта среда имеет самостоятельную ценность, они вкладывают личные ресурсы в ее поддержание и воспроизводство. "Работники" - это главным образом занятые в сфере индустриального производства, на крупных государственных предприятиях, а также сельские мигранты в городах, особенно в первом поколении. "Жители" - это городская интеллигенция, часть молодежи, молодые матери, пенсионеры, больные и одинокие, мелкие служащие государственных учреждений, а также работники тех сфер обслуживания, которые тяготеют к жилой среде.
Различие между рассматриваемыми группами особенно видно в их отношении к науке. "Работники" относятся к ней индифферентно, а то и негативно, поскольку от науки исходит опасность нововведений, ведущих к интенсификации производства и структурной безработице. "Жители" стремятся к контактам с учеными, поскольку независимая экспертиза и консультации профессионалов - это те немногие средства, которые позволяют местным группам протеста противостоять действиям Системы, разрушающей среду обитания. Среди "жителей" есть и профессионалы, периодически становящиеся лидерами гражданских инициатив. Различно и их политическое поведение: первые тяготеют к участию в профсоюзном движении или в политических партиях национал-патриотической ориентации, вторые - к участию в акциях демократического протеста, других формах внепарламентской борьбы, а также в работе местных органов власти [77]. Исследование, повторенное автором через пять лет, показало, что "Система" постепенно поглощает все проэкологические силы [76, 78].
Более детально деятельность властных структур социологическими методами (контент-анализ) изучалась лишь в 1989-1990 гг. Хотя "охрана природы" была включена КПСС в систему политических приоритетов еще в середине 70-х гг., ни тогда, ни в годы перестройки государство не имело экологической политики. Декларированный в 1986 г. М.Горбачевым поворот к ресурсосберегающей экономической политике остался на бумаге. Устойчивость экономической системы и уровень жизни населения продолжали находиться в прямой зависимости от экспорта нефти и других невозобновляемых ресурсов. Ни Чернобыль, ни землетрясение в Армении, ни серия последующих экологических аварий не привели к экологической модернизации экономики и общества в целом. В союзных и республиканских органах масти (а сегодня - на федеральном уровне) продолжало действовать мощное антиэкологическое лобби, состоящее из представителей ресурсодобывающих отраслей, государственного сектора индустрии, военно-промышленного комплекса и местных властей. "Мощные партии корпоративных интересов, - пишет В.Ярошенко, - экономическая основа тоталитаризма, не исчезли ни в России, ни у ее соседей. Более того, монополистические структуры, сложившиеся в системе плановой экономики, продолжают определять жизнь реформированных обществ, направляют реформы в удобные для сохранения этих монопольно-корпоративистских структур направления" [52]. Как отмечается, "мы являемся единственной в мире страной, где строительство сверхдальних линий электропередач... является самоцелью" [21].
В 1989 г. в парламент СССР было избрано не менее 300 экологически ориентированных депутатов, что составляло 15 % от всего депутатского корпуса. Сорок признанных лидеров экологического движения стали народными депутатами СССР [81]. Это было многообещающее начало. Однако, как вскоре выяснилось, большинство кандидатов в депутаты центральных и местных органов власти использовало экологические лозунги лишь в целях победы над политическими противниками [3, 34]. За три года своего существования парламенты СССР и Российской Федерации не приняли ни одного закона, который бы определил экологическую стратегию государства и общества. А.Яблоков, видный экополитик, депутат союзного парламента, вынужден был признать: "Мы не выдержали испытания властью".
Как показали исследования [32, 33, 35, 43, 65, 76, 78, 86], реальной силой для проведения проэкологической политики снизу стали комитеты общественного самоуправления. Однако ослабление представительной и резкое усиление исполнительной власти, предоставление чрезвычайно широких полномочий мэрам Москвы и некоторых других городов - все эти формы власти "сильной руки", а фактически авторитарной привели к возврату антиэкологической политики доперестроечного периода. Экологические департаменты городов и областей практически бессильны, а комитеты общественного самоуправления были распущены или превратились в функциональные придатки местных органов власти.
Важная тема экосоциальных исследований - структура и характер процесса принятия экологических решений. Как показала И.Халий, на местах конфликты между представителями президента, областными и городскими комитетами охраны природы и Советами народных депутатов усиливались. Лидеры экологических групп и движений, ставшие в 1990-1993 гг. депутатами местных советов или работниками государственных и муниципальных природоохранных служб, были единодушны в том, что советы как социальный институт абсолютно экологически некомпетентны. Однако, поскольку некомпетентных было большинство, при принятии решений преобладал принцип: сначала политика, потом экономика, потом экология. Поэтому вхождение инвайронменталистов в органы законодательной и исполнительной власти отнюдь не означало институционализации их экологических требований [66].
Институционализация этих требований в принципе может идти по трем каналам: участие инвайронменталистов в реформах, экологическое образование и просвещение и прямые (внепарламентские) действия; здесь позиции российских и западных социологов в целом совпадают [71].
Однако различия в характере упомянутых контактов и внутренняя дифференциация семи названных выше типологических групп движения предопределили специфику тактики и репертуара действий последних. Как показал автор, для кон-сервационистов тактической задачей является усиление влияния на органы исполнительной власти, стратегической - создание глобального сообщества зеленых. В их взаимоотношениях с властями сочетаются кооперация и конфликт; репертуар действий - инфильтрация в органы исполнительной власти, исследования и разработки, экспертизы, консультирование. Альтернативисты стремятся радикализировать само экологическое движение и вовлечь в него новых членов путем массовых кампаний и других форм прямой демократии; не чужды им и краткосрочные соглашения с местными властями. Однако стратегически альтернативисты все более сближаются с первой группой, приступив к практической реализации своей идеи альтернативных поселений. Альтернативисты чаще других вступают в открытые столкновения с местными властями. Традиционалисты, напротив, - приверженцы конвенциональных форм социального действия. Их главная цель - изменение системы ценностей человека путем экологического воспитания и просвещения, пропаганды экологической этики. С властями у них нет прямых контактов. Напротив, группы гражданских инициатив были сторонниками прямых действий и открытой конфронтации с властями. Но власть взяла верх, и они распались. Экополитики ставят своей ближайшей целью блокирование разграбления природного достояния России, а также экологически опасных проектов и решений (например, организации новых международных хранилищ радиоактивных отходов на территории страны). Стратегически - это властно ориентированная группа, имеющая своей целью восстановление института местного самоуправления. Репертуар действий экополитиков весьма широк: законодательные предложения, разработка местных экологических стандартов, судебные тяжбы, расследования экологических преступлений, обучение экоактивистов. Экопатриоты прямо ориентированы на максимальный перевес своих сторонников в центральных и местных органах власти. Их репертуар действий разнообразен - от инфильтрации и лоббирования до митингов и демонстраций.
Наконец, экотехнократы, которые сегодня все более дистанцируются от движения (и даже являются организаторами контрдвижения), входят в различные экспертные группы, формирующие государственную политику в отношении среды обитания. Технократы составляют ядро технобюрократической структуры - функциональной основы всей управляющей нашим обществом Системы [35, 76, 79].
Лидеры движения и его исследователи сходятся во мнении, что движение переживает кризис [31, 42, 80, 86]. Среди его причин - утрата массовой социальной базы (гражданские инициативы), исчерпание привычных источников ресурсов, утрата поддержки со стороны средств массовой информации, отсутствие контактов с другими социальными движениями, которые могли бы быть союзниками инвайронменталистов. Возросло сопротивление и со стороны государства, которое, обвинив лидеров нынешнего движения в романтизме и некомпетентности, в ходе предвыборной кампании 1993 г. сформировало из числа государственных чиновников, профсоюзных деятелей и представителей малого бизнеса контрдвижение. Попытка лидеров экодвижения быстро сколотить вместе с движением в защиту местного самоуправления и некоторыми зелеными партиями единый предвыборный блок провалилась.
Перейдем к проблеме взаимосвязи экодвижения с другими социальными движениями 90-х гг. Сегодня на арене экологической политики сложилась, как показывают исследования, сложная система сдержек и противовесов. Действительно, экодвижение как таковое в качестве самостоятельной силы на политической арене никогда не выступало. Однако именно при его помощи пришли к власти нынешние "демократы". В отличие от ситуации на Западе, в России экодвижение практически не имеет контактов с жилищным, женским и некоторыми другими движениями и неполитическими союзами, скажем, Конфедерацией защиты прав потребителей, с которыми у экологистов, по сути, много общих позиций. Вместе с тем устав Социально-экологического союза и других крупнейших организаций движения не запрещает своим членам быть членами других движений и партий, если последние не выступают с откровенно расистскими, националистическими или сепаратистскими лозунгами. Такое перекрестное членство размывает политическое лицо экологического движения, тем более, что фиксированного членства в нем нет.
С рабочим движением у инвайронменталистов сложные отношения. Рабочее движение до сих пор достаточно автономно и свои весьма скромные экологические требования адресует непосредственно государственным органам. Его лидеры долгое время не допускали интеллигенцию к работе над своими программными документами. Вместе с тем экологисты никогда не включали в свои программы задачу поддержки рабочего движения, предпочитая привлекать отдельные группы рабочих или их коллективы к конкретным акциям протеста. Что касается профсоюзов, как прошлых, официальных, так и нынешних, независимых, то у экологического движения с ними не было и нет никаких связей [50, 65, 76, 78].
Наиболее напряженные отношения сложились у инвайронменталистов с политическими силами национально-патриотического толка. Хотя защита природы в программах последних занимает одно из важных мест, инвайронменталисты, как показали С.Фомичев, И.Халий и О.Яницкий, всегда старались не допустить "великодержавников" и "патриотов" в свои организации, избегали любых форм политического сотрудничества с ними и т.д. Между тем именно национальный вопрос, а точнее, рост националистических настроений, может серьезно подорвать инвайронментальное движение как снаружи (поскольку его интернационально ориентированных лидеров нетрудно обвинить в антипатриотизме, забвении национальных интересов), так и изнутри (поскольку его группы и организации, действуя в локальной, следовательно, определенной этнокультурной среде, не учитывают ее специфики) [31, 64, 76, 78].
"Партийное крыло" российского зеленого движения остается практически неизученным. Зеленые партии, возникнув в конце 1980-х гг., продолжают оставаться малочисленными, подвержены постоянному процессу объединения-размежевания, спектр их политических приоритетов весьма широк. Попытки создания единой российской зеленой партии пока не имели успеха. Такая партия была зарегистрирована в октябре 1993 г. [31, 60]. Члены этой и других зеленых партий часто одновременно являются членами экологического движения, выступая по отношению к нему в качестве радикализирующей силы.
Все же, по мнению социологов и ряда лидеров самого движения, его нынешний кризис, точнее, глубокая функциональная и идеологическая перестройка, порожден кардинальными изменениями в способе мобилизации ресурсов. Раньше главным ресурсом были люди, их моральное одобрение и массовое участие в акциях протеста. Теперь главным ресурсом являются деньги, получаемые в форме грантов от зарубежных и российских фондов. Как отмечал С.Фомичев, на смену объективным интересам экологически обеспокоенных граждан пришли субъективные интересы распорядителей финансовых ресурсов [61]. Это повлекло за собой организационную иерархизацию движения, формирование грантораспределяющей бюрократии, приоритет исследований, разработок, воспитательной, пропагандистской и иной "непротестной" деятельности, общее усиление реформистской направленности движения. Вместе с тем грантосоискательство как форма мобилизации ресурсов ослабило единство движения, усилило конкуренцию за ресурсы между его ячейками [76, 78].
Наконец, при отсутствии массовых кампаний и акций протеста важно было понять, как функционирует "каркас" рассматриваемого движения - система входящих в него организаций. Изучение 250 российских неправительственных экологических организаций привело автора к следующим выводам: инвайронментальные ценности могут воспроизводиться в посттоталитарном обществе с незавершенной индустриализацией; эти организации суть прежде всего внелокальный социокультурный и гражданский феномен, имеющий глубокие корни в укладе мышления и жизни российской интеллигенции; эти организации - специфическая для нынешних условий форма духовного производства и существования гражданского общества; вместе с тем совокупность этих организаций есть способ существования альтернативного, т.е. экологически ориентированного, сообщества внутри российского общества [46].

§ 8. Возможная перспектива

Взлеты и падения экосоциологии в США и Западной Европе тесно связаны с уровнем общественного интереса к инвайронментальным проблемам. Поэтому автор разделяет точку зрения своих американских коллег, полагающих, что статус рассматриваемой дисциплины будет существенно зависеть от уровня этой озабоченности, а также от того, насколько быстро другие социологические дисциплины смогут отказаться от допущения, что благосостояние и перспективы развития современных обществ не зависят от состояния биофизической среды. Чем чаще мир будет практически сталкиваться с изменением глобальной экологической ситуации, тем больше будет оснований для отказа всех социологических дисциплин от "Парадигмы человеческой исключительности". В конечном счете, взаимодействие человеческого общества и биотехносферы, т.е. социально-средовые отношения, является фундаментальной проблемой экосоциологии. Другое ее направление, которое представляется перспективным, - это концепции "общества риска", развитые У.Беком и Н.Луманом [55, 70].
К сожалению, Россия еще очень долго не достигнет уровня экологической озабоченности, необходимого для обретения экосоциологией статуса фундаментальной социологической дисциплины. Утрата российской социологией интереса к теории социальных изменений, фрагментация и коммерциализация дисциплины, ее растущий сервилизм - все это серьезные препятствия для концептуального осмысления взаимодействия природы и общества в терминах социологии.
Объединяемая лишь некоторой проэкологической идеологией, российская инвайронментальная социология не имеет развитой теоретико-методологической базы, отражающей специфику переходного периода, не институционализирована и не образует достаточно сильного научного сообщества. Мало озабоченная разработкой своего теоретического фундамента, она продолжает оставаться комбинацией нескольких, достаточно автономных исследовательских полей: проблем городской среды, экологического сознания, инвайронментальных движений и экологической политики. Накопление эмпирического материала и освоение западной литературы не сопровождается их адекватной теоретико-методологической рефлексией. И виноваты в этом не только российские экосоциологи. Без решения ключевых проблем социологии развития, т.е. создания концепции или ряда концепций модернизации переходного общества, инвайронментальная социология не сможет обрести искомого ею статуса.
Можно лишь надеяться, что поскольку Россия внесла весомый вклад в глобальные изменения в биосфере, российское государство, а за ним и социологическая наука вынуждены будут включиться в анализ этих изменений, т.е. кооперировать свои усилия с мировым сообществом социологов, подобно тому, как это уже происходит в Европейском сообществе [59]. Другой импульс может прийти со стороны намечающихся процессов политической и экономической реинтеграции республик бывшего СССР, что также потребует масштабных сравнительных исследований и, следовательно, выработки общего теоретико-методологического аппарата. Однако все это - не более чем предположения.
Единственное направление, которому наверняка суждено быстро развиваться, - "экосоциология катастроф", прежде всего техногенного, но также и военно-политического порядка. Связь: рост социогенных и техногенных рисков - социальные институты, призванные ликвидировать чрезвычайные ситуации - отрасль социологии, изучающая эти ситуации и их социальную динамику - просматривается достаточно четко. Поэтому в последнее время автором предпринимались усилия осмыслить российскую социально-экологическую ситуацию в терминах теории "общества риска" [45, 51a]; Г.Денисовский, А.Мозговая изучали поведенческие стереотипы, характерные для посткатастрофических ситуаций [11, 23]. Однако в целом российская экосоциология еще долгое время будет оставаться социологией "социальных последствий", вызванных изменениями среды обитания человека.

Литература

1. Араб-Оглы Э.А. Демографические и экологические прогнозы: Критика современных буржуазных концепций. М.: Статистика, 1978.
2. Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. М., 1991. Т. 1.
3. Ахиезер А.С. Экологические проблемы на Съезде народных депутатов СССР (май-июнь 1989). М., 1990.
4. Ахиезер А.С., Коган Л.Б., Яницкий О.Н. Урбанизация, общество и научно-техническая революция // Вопросы философии. 1969, № 2.
5. Баньковская С. Инвайронментальная социология. Рига: Зинатне, 1991.
6. Баранов А.В. Восприятие загрязнения городской среды населением города // Бюллетень Комиссии СССР по делам ЮНЕСКО. 1984, № 3-4.
7. Вернадский В.И. Размышления натуралиста: Научная мысль как планетное явление. М.: Наука, 1977. Кн. 2.
8. Гирусов Э.В. Система "общество-природа": проблемы социальной экологии. М.: МГУ, 1976.
9. Глазычев В. Социально-экологическая интерпретация городской среды. М.: Наука, 1984.
10. Демография и экология крупного города / Ред. Н.Толоконцев, Г.Л.Романенкова. Л.: Наука, 1980.
11. Денисовский Г.М., Мозговая А.В. Человек и окружающая среда. М.: Госкомчернобыль России, ИС РАН, Центр общечеловеческих ценностей, 1992.
12. Докторов Б., Сафронов В, Экологическое общественное мнение: состояние, дифференцирующие факторы и концепции // Разработка научных основ изучения и формирования экологического сознания населения страны: Информационные материалы / Отв. ред. Б. Фирсов. М., 1990. Ч. П.
13. Докторов Б., Сафронов В. Экологическое сознание, социальная коммуникация и ситуация в обществе: закономерности связи и развития // Разработка научных основ изучения и формирования экологического сознания населения страны / Отв. ред. Б. Фирсов. М.. 1990. Ч. I.
14. Коган Л.Б. Урбанизация и городская культура // Урбанизация, НТР и рабочий класс/ Ред. О.Н.Яницкий. М.: Наука, 1972.
15. Коган Л.Б. Урбанизация - общение - микрорайон // Архитектура СССР, 1967, №4.
16. Коган Л.Б., Листенгурт Ф.М. Урбанизация и природа // Природа. 1975, № 3.
17. Марков Ю. Социальная экология. Новосибирск, 1986.
18. Массовая коммуникация и охрана среды / Под ред. М.Лауристин. Б.Фирсова. Таллинн, 1987.
19. Моисеев Н.Н. Человек, среда, общество: Проблемы формализованного описания. М.: Наука, 1982.
20. Нийт Т., Хейдметс М., Круусвалл Ю. Социально-психологические основы средообразования. Таллинн, 1985.
21. Никулин И. Супермонополия в условиях приватизации // Евразия-мониторинг. 1993, № 1.
22. Общество и природа: Исторические этапы и формы взаимодействия / Ред. М.Ким. М.: Наука, 1981.
23. Особенности социального поведения населения региона, пострадавшего от чернобыльской катастрофы / Ред. А.Мозговая. М.: ИС РАН, Центр общечеловеческих ценностей. 1993.
24. Проблемы оптимизации в экологии / Отв. ред. И.Б.Новик. М.: Наука, 1978.
25. Современная западная социология: (Словарь). М.: Политиздат, 1990.
26. Соколов В., Яницкий О. Об актуальных направлениях социально-экологических исследований // Социологические исследования. 1982, № 2.
27. Социологические проблемы польского города: (Вступительная статья Н.В.Новикова и О.Н.Яницкого). М.: Прогресс, 1966.
28. Трущенко О. Аккумуляция символического капитала в пространстве столичного центра // Российский монитор: архив современной политики. 1993. Вып. 3.
29. Трущенко О. Городская сегрегация в пространстве столичного расселения // Российский монитор: архив современной политики. 1993. Вып. 2.
30. Федоров Е.К. Экологический кризис и социальный прогресс. Л.: Гидрометеоиздат, 1977.
31. Фомичев С. Зеленые: взгляд изнутри // Полис. 1992, № 1-2.
32. Халий И.А. Изучение локальных экологических конфликтов: 1989-1991 // Новые движения трудящихся и их организация в СССР в 80-90-х годах / Ред. А.М.Кацва. М., 1991.
33. Халий И.А, Экологические инициативы в крупном индустриальном центре // Социологические исследования. 1992, № 12.
34. Халий И.А. Экологические проблемы в предвыборных программах кандидатов в народные депутаты СССР (выборы 1989 г.). М., 1990.
35. Халий И.А. Экологическое движение в условиях крупного индустриального центра России: Автореф. дис... канд. социол. наук. М., 1994.
36. Хейдметс М. Феномен персонализации среды: теоретический анализ // Средовые условия групповой деятельности. Таллинн, 1988.
37. Хильми Г.Ф. Уроки биосферы // Методологические аспекты исследования биосферы / Ред. И.Новак, Г.Хильми, А.Шаталов. М.: Наука, 1975.
38. Цепилова О. Оценка различными группами населения экологической ситуации в г. Кириши // Разработка научных основ изучения и формирования экологического сознания населения страны / Отв. ред. Б.М.Фирсов. М., 1990. Ч. II.
39. Человек, предприятие, город / Ред. Р.Нооркыйв, Х.Аасмяэ, Д.Тамм. Таллинн, 1986.
40. Человек, среда, общество. Таллинн, 1989.
41. Человек, среда, пространство. Тарту, 1979.
42. Шубин А.В. Экологический кризис и социальные реформы // Экодвижение в России" проблемы и пути выхода из кризиса: Материалы конференции. М., 1994
43. Шубин А. Экологическое движение в СССР и вышедших из него странах: (Вступительная статья) // Экологические организации на территории бывшего СССР: Справочник. М.: РАУ-Пресс, 1992.
44. Яницкий О. Взаимодействие человека и биосферы как предмет социологического исследования // Социологические исследования. 1978, № 3.
45. Яницкий О.Н. Альтернативная социология // Социологический журнал. 1994, № 1
46. Яницкий О.Н. Двенадцать гипотез об альтернативной экополитике // Социологический журнал. 1994, № 4.
47. Яницкий О.Н. Индустриализм и инвайронментализм: Россия на рубеже культур // Социологические исследования. 1994, № 3.
48. Яницкий О.Н. Урбанизация и социальные противоречия капитализма: критика американской буржуазной социологии. М.: Наука, 1975.
49. Яницкий О.Н. Экологические движения: методологические вопросы международных сопоставлений//Социологические исследования. 1991, №
50. Яницкий О.Н. Экологическая политика: роль движений и гражданских инициатив//Социологические исследования. 1994, № 10.
51. Яницкий О.Н. Экология города: Зарубежные междисциплинарные концепции. М., 1984.
51а. Яницкий О.Н. Экологическое движение в России: Критический анализ. М., 1996.
52. Ярошенко В. Энергия и экология// Евразия-мониторинг, 1994, № 1.
53. Agavelov V., Brudny A., Bozhukova H., Kavtaradze D., Orlova E., Yanitsky O. Ecopolis programme. Moscow, 1985.
54. Barbash N. Technics of the socio-geographic study of population urban environment protection // In: W. Michelson and O.Yanitsky, eds. Cities and Ecology. Vol. I. P. 64-67.
55. Beck U. Risk society: Towards a new modernity. London: Sage Publications, 1992.
56. Bozhukova H., Kavtaradze D. Main works on the programme "Ecopolis" (Synopses of publications. 1979-1982). Pushcino, 1983.
57. Catton W. jr., Dunlap R. Environmental sociology: a new paradigm // American sociologist. 1978. Vol. 13, № 2, P. 41-48.
58. Downs A. Up and down with ecology: the issue attention cycle // Public Interest. 1972. № 28. P. 38-50.
59. European integration and environmental policy / J.D.Liefferink, P.D.Lowe and A.P.J Mol, eds. L.-N.-Y.: Belhaven Press, 1993.
60. Fomichov S. A short history of the Party (of Greens) // The Third Way. 1994. № 4. P. 7-9.
61. Fomichov S. Again to the crisis question // The Third Way. 1994. № 4. P. 3-6.
62. Glazychev V. The research project "Naberezhnye Chelny" in the Soviet Union // T.Deelstra, O.Yanitsky, eds. Cities of Europe. The Public's Role in Shaping the Urban Environment. M.: Mezhdunarodnye Otnoshenia, 1991. P. 195-211.
63. Kavtaradze D. "Ecopolis" an interdisciplinary program// Commission of the USSR for UNESCO (bulletin), 1984. № 1. P. 26-29.
64. Khalyi I. Environmental and national movements in Russia: Allies or adversaries? Paper presented at 13th World Congress of Sociology, 18-23 July, 1994, Bielefeld, Germany.
65. Khalyi I. Local ecological conflicts in the USSR // In: Nikula J., Melin H., eds. Fragmentary visions on social change: Working papers. Sarja В 34: 1992, Univ. of Tampere. P. 67-68.
66. Khalyi I. The environmental movement in Russia: contemporary trends // On the Other Hand. 1993. Vol. 1. № 3. P. 5-13.
67. Kogan L. Urbanisation et culture urbaine // Recherches Internationales. 1975. № 83-2. P. 29-42.
68. Lauristin M. Public participation as an educational process: An East European view // T.Deelstra and O.Yanitsky, eds. Cities of Europe: The Public's Role in Shaping the Urban Environment. Moscow, 1991. P. 117-131.
69. Listengurt F. Ecological aspects of urbanization // In: Manzoor Alam S., Pokshishevsky W., eds. Urbanization in development countries. Haydarabad: Osmania University A. P., 1976. P. 261-278.
70. Luhmann N. Risk: a sociological theory. N.-Y.: Aldin de Gruyter, 1993.
71. Mitchell R. C., MertigA. G., Dunlap R.E. Twenty years of environmental mobilization: Trends among national environmental organizations // In: Dunlap R., Mertig A., eds. American environmentalism: The U. S. environmental movement, 1970-1990. London: Taylor and Francis, 1992. P. 11-26.
72. The all our life / E. Golovina, ed. M.: Master, 1991.
73. Yanitskaya T. Students protect the environment // Commission of the USSR for UNESCO (bulletin). 1987. № 3. P. 17-21.
74. Yanitsky O. Cities and human ecology // In: Baroyan R. et al., eds. Social Problems of Man's Environment: Where We Live and Work. M.: Progress Publ., 1981. P. 147-164.
75. Yanitsky O. Environmental initiatives in Russia: East-West comparisons // In: Van A., Tamas P., eds. Environment and democratic transition: Policy and politics in Central and Eastern Europe. Dordrecht: Kluwer Acad. Press, 1993. P. 120-145.
76. Yanitsky 0. Ecological movement in posttotalitarian Russia: Some conceptual issues // Society and Natural Resources: An International Journal. 1996. Vol. 9. P. 65-76.
77. Yanitsky 0. Environmental movements: Some conceptual issues in East-West comparisons // International Journal for Urban and Regional Research. 1991. Vol. 15. P. 524-541.
78. Yanitsky O. Ideological differentiation of Russian ecological movement // The Third Way. 1994. №5. P. 13-15.
79. Yanitsky O. Industrialism and environmentalism: Russia at the Watershed between two Cultures // Sociological Research. 1995, January-February. Vol. 34, № 1.
80. Yanitsky O. Russian environmentalism: Leading figures, facts, opinions. M.: Mezhdunarodnye Otnoshenia, 1993. P. 256.
81. Yanitsky O. The Greens in new parliament? // New Times (Moscow). 1989. № 2. P. 24.
82 Yanitsky О. The socialist town: Protection of the environment by the population // Social Sciences. M., 1985. Vol. XVI. № 4. P. 72-85.
83. Yanitsky О. Towards an eco-city: problems of integrating knowledge with practice // International Social Science Journal, 1982. Vol. XXXIV, № 3.
84 Yamtsky О. Urban ecology: The scientific and social aspects // Commission of the USSR for UNESCO (bulletin), 1984, № 1. P. 21-25.
85. Yanitsky О., Glazychev V. Integration of social, economic and ecological approaches to urban policy and planning // In: Michelson W. and Yanitsky O., eds. Cities and Ecology: Collected Reports. M.: Centre for International Projects, 1988. P 58-63.
86 Zabelin S. People's Land. M.: Centre for documentation and information, 1994. P. 5-7.

Раздел шестой. Социально-политические процессы, общественное мнение, социальный контроль
Глава 26. Социология политики: становление и современное (В.Амелин, А.Дегтярев)
§ 1. Вводные замечания

Становление социологии политики70 в России не было последовательно-линейным и поступательным процессом. Скорее, периоды довольно энергичной жизнедеятельности сменялись погружением в состояние "анабиоза", вызванного запрещением исследований власти. Социология политики не стала даже "птицей Феникс", поскольку ей никогда не предоставлялась естественная возможность не только распустить, но и просто как следует отрастить свои крылья. Потому-то она выступает в сегодняшней России конца XX в. в очередной раз "новой и юной" отраслью социологии. И в этом смысле судьба отечественной социологии политики выглядит еще более драматично даже на общем фоне истории развития и институционализации социологии в нашей стране, описанной в предыдущих разделах. Ведь первый удар наносился государственной бюрократией именно по этой, наиболее для нее опасной ветви социологии.
До второй половины 60-х гг. XIX в. критическое изучение государственной политики было запрещено, затем контролировалось со стороны царского правительства вплоть до революции 1905-1907 гг. и было окончательно запрещено советским государством в начале 20-х гг. XX в. Вслед за робкой и рискованной попыткой возродить социологию политики в рамках "марксистско-ленинской теории" через четыре-пять десятилетий, наступил период очередной "заморозки" и жесткого контроля со стороны структур партийно-государственной власти. Лишь в конце 80-х гг. начинается нынешний этап становления дисциплины - без каких-либо гарантий ее превращения в полноценную и независимую от идеологического контроля государства область научной деятельности.
К социологии политики в полной мере можно отнести вывод, сделанный И.А.Голосенко и В.В.Козловским: "В судьбах социологии новая власть оказалась союзником и преемником старой имперской власти. Только еще более свирепым" [41, с. 34]. Ретроспективный взгляд на результаты и достижения российской социологии политики за более чем вековой период ее существования, к сожалению, подтверждает пессимистическое пророчество М.А.Бакунина относительно отечественной социологии: "Потребуются века, по крайней мере, одно столетие, чтобы она могла окончательно утвердиться и сделаться наукой серьезной и сколько-нибудь полной и самодостаточной" [16, с. 50].
Сегодняшнее отставание российской социологии политики от мирового уровня, как это ни удивительно, обусловлено вовсе не поздним ее стартом. Как раз наоборот, на "стартовые позиции" к концу XIX-началу XX в. она подошла в шестерке лидирующих социологических держав (наряду с Италией, Германией, США,
Францией и Англией)71. Россия внесла свой достаточно весомый вклад в международный багаж социологии политики теориями М.Я.Острогорского, М.М.Ковалевского, П.А.Сорокина, Г.Д.Гурвича, Н.С.Тимашева и, наконец, Г.В.Плеханова, В.И.Ленина и Н.А.Бухарина72. Но затем, как уже отмечалось, началось серьезное отставание, связанное прежде всего с вненаучными - идеологическими и государственными факторами.
До политических реформ 1860-х гг. вообще и речи идти не могло о социологическом исследовании официальной политики. "Теперь только в России может возникнуть политическая литература, без которой общественное развитие всегда остается ничтожным. Теперь только русская мысль может испробовать свои силы", - писал в 1866 г. Б.Н.Чичерин в одной из первых политико-социологических работ "О народном представительстве" [141, с. IX]. В ней он связал реализацию свободы человека с механизмами народного представительства, проанализировал пути и способы воздействия общественных групп на государственные органы, аппарат управления. Но и после этого существовали запретные темы и четкие регламенты на исследование политической проблематики. Например, в университетских курсах конца XIX в. можно было анализировать социальные и этнокультурные условия развития конституционализма и представительной демократии на Западе, но не подвергая сомнению социально-политические основания российской монархии и не вступая в прямое противоречие с официальной идеологией.
Еще более жесткую позицию заняла советская бюрократия, которая решила сделать политическую социологию "верной и покорной служанкой" официальной идеологии и партийной номенклатуры. Можно было изучать правящую элиту и бюрократию за рубежом, на "загнивающем" Западе или "развивающемся" Востоке, но ни в коем случае - коммунистическую номенклатуру в СССР и странах социалистического лагеря. Можно было разрабатывать концепцию партийного строительства или социологию партийной работы, но не было страшнее "ереси" - подвергнуть сомнению тезис о "руководящей роли КПСС".
Таким образом, характерной чертой послереволюционной социологии политики была официальная заангажированность, даже несмотря на смелые попытки прикрыть эзоповым языком "творческого ленинизма" некоторые идеи структурно-функционального подхода к интерпретации политических процессов (Ф.М.Бурлацкий, АЛ.Галкин и др.). Заметим, что дореволюционные исследователи, настроенные либерально (кадеты и др.) или радикально (эсеры, социал-демократы и др.), были в основном оппозиционны по отношению к царскому (а затем и к советскому) правительству [95, с. 12].
В процессе возникновения и становления отечественной социологии политики традиционно выделяются три этапа: 1) дореволюционный (или досоветский); 2) советский и 3) постсоветский (или посткоммунистический), делящиеся, в свою очередь, на более дробные периоды. Для этих этапов характерны дискретность в развитии, отсутствие преемственности и отрицание (а затем и отрицание отрицания) накопленного научного знания и методологии предшествующих периодов.
В целом же периодизацию становления и разработки социологии политики в России можно представить таким образом.
I. Дореволюционный (досоветский) этап (конец 60-х гг. XIX в. 20-х гг. XX в.) в котором выделяют следующие фазы.
Возникновение социологии политики (конец 60-х - конец 90-х гг. XIX в.): первые политико-социологические работы (А.И.Стронин); начало эмпирических исследований политической жизни России (В.В.Ивановский - местное самоуправление и т.д.); разработка первых социологических концепций политических институтов и процессов (Б.Н.Чичерин, М.М.Ковалевский, М.Я.Острогорский, Г.В.Плеханов и др.).
Формирование исследовательской проблематики и развертывание основных направлений социологии политики (конец 90-х гг. XIX в. - середина 20-х гг. XX в.): дифференциация дисциплины и развитие ее "вширь"; формирование исследовательских направлений - социологии государственной власти и политических институтов; социологии политических партий и общественных объединений; бюрократии и элиты; выборов и электорального поведения; политических изменений (кризисов и конфликтов, революций и реформ) и социологии международных отношений (войны и мира), а также разработка качественных и количественных методов политико-социологических исследований (анализ земской и электоральной статистики, политических документов, наблюдение за деятельностью фракций Думы и т.д.).
II. Советский этап (середина 20-х - конец 80-х гг. XX в.).
Освоение "марксистско-ленинской теории" как базовой концептуальной структуры "интерпретации" политико-социологических проблем и лишение самостоятельности социологических дисциплин (конец 20-х - середина 60-х гг.): запрещение эмпирических исследований советской политики; вульгарно-марксистская интерпретация социальных механизмов политической жизни; отождествление социально-политической теории и официальной политической идеологии; изоляция от мировых достижений и зарубежных разработок в области политической социологии.
Воссоздание социологии политики и ее адаптация к официальной идеологии (конец 60-х - конец 80-х гг.): возрождение и институционализация социологии политики в рамках марксистско-ленинского учения; теоретический политико-социологический "андерграунд" в научном коммунизме, историческом материализме, востоковедении, "рабочеведении", теории государства и права и т.д.; критический марксистский анализ западных политико-социологических концепций и разработок; возобновление конкретно-социологических исследований и теоретический анализ политических институтов СССР (социология "партийной, советской, комсомольской, профсоюзной работы"); начало анализа бюрократии, элит и лидерства.
III. Постсоветский этап (конец 80-х - конец 90-х гг.).
Возрождение аутентичного статуса социологии политики в России: "открытие" запретных политических тем для социологического анализа - российской элиты и бюрократии, политического плюрализма, социального механизма власти и пр.; возникновение в России новых политических объектов для социологического анализа (партии, объединения, группы давления, выборы, парламентаризм и т.д.); бурный рост эмпирических исследований российской политической жизни, проводимых независимыми центрами (ВЦИОМ, Фонд "Общественное мнение", "ИНДЕМ" и др.); разработка теории и методологии дисциплины (А.Б.Зубов, Ю.Л.Качанов и др.); начало институционализации социологии политики (появление специальности "Политическая социология" в государственных стандартах и номенклатуре научных дисциплин, первых университетских курсов и учебников).

§ 2. Предыстория и становление предмета

Следует сказать о социокультурных истоках социологии политики в России. Дело в том, что сюжеты, связанные с проблематикой "правительственной власти и
народа", "государства и общества", во все времена российской истории относились к разряду особых и освященных (а бывало - и просто сакральных), причем как для отечественных мыслителей, так и для правящей элиты. Поэтому напряженное внимание к социальным корням публичной власти, "добродетельному правлению" было далеко не случайным. Апологетизация и идеологизация официальной власти и политики вызывали обратную реакцию нравственного отторжения и стремление понять, что же представляет из себя власть "на самом деле".
На протяжении примерно восьми столетий, начиная от одного из первых на Руси (из дошедших до нашего времени) общественно-политического трактата Иллариона "Слово о законе и благодати" середины XI в. и вплоть до предшествовавшего возникновению собственно политико-социологической мысли в России произведения К.Д.Кавелина "Взгляд на юридический быт древней Руси", написанного в середине XIX в., вопросы природы публичной власти и социальных оснований государственной политики находятся в самом центре внимания практически всех течений общественной мысли. Так, в трактате митрополита Иллариона рассматриваются проблемы легитимности верховной княжеской власти, эффективности управления государством. Однако самое интересное то, что здесь же ставится вопрос о самой цели существования государственной власти - обеспечении блага и интересов всех подданных Древнерусского государства, и в этой связи - об ответственности великого князя перед подвластными [55, с. 15-18; 142, с. 127-130].
Поисками источников легитимности и народной поддержки государственной власти были заняты и мыслители XVII-XVIII вв. Юрий Крижанич и Феофан Прокопович. В своем трактате "Политика" Крижанич обосновывает преимущества централизованной монархической власти перед другими ее формами и аргументирует это тем, что она поддерживается народной традицией и наилучшим образом обеспечивает покой и согласие народа. Государство обязано всячески заботиться о процветании народа, и прежде всего о том, чтобы все жили богато и безопасно, "поскольку короли должны править народом не ради своей личной пользы, а на пользу, на общее благо и на счастье всего народа" [77, с. 573]. Феофан Прокопович, исходя из "естественного закона" взаимной гармонии государственной власти и народа, утверждает: "Власть есть самое первейшее и высочайшее отечество, на них бо висит не одного некоего человека, не дому одного, но всего великого народа житие, целость, безпечалие" [106, с. 87].
В XIX в. традиция познания социальной природы политической власти находит свое довольно яркое проявление в произведениях видного русского правоведа, историка и философа К.Д. Кавелина. Он ставит проблему социального генезиса, этапов становления и природы государственной власти в России в терминах, уже совсем близких современной социологии политики: "политическая система" и "государственный центр", "политический порядок" и "государственные учреждения", "властвующие" и "подвластные", "политическая сфера" и "государственная система" и т. д. В работе "Взгляд на юридический быт древней России" (1846) Кавелин исследует воздействие, говоря современным языком, этносоциальных, социокультурных факторов формирования и эволюции системы политической власти в России, влияние социального "быта" на изменение государственных форм и структур [65, с. 30]. Этот блестящий для того времени разбор взаимодействия социальной среды и политических институтов, в известном смысле, можно было бы назвать "протосоциологическим" анализом развития политической жизни, нашедшим позднее продолжение в "генетической социологии" М.М.Ковалевского.
Итак, в России уже имелась развитая традиция исследования социальных оснований власти. Примерно с середины XIX в. (и особенно с 60-70-х гг.) начинает складываться особая междисциплинарная область исследований на стыке трех уже существовавших академических отраслей обществознания: политической истории, правоведения (и особенно его "государственной школы") и социальной философии73. В конце столетия начинают преподаваться даже "смешанные" университетские курсы, как, например, курс М.М.Ковалевского по социальной истории политических и правовых институтов; курс Б.Н.Чичерина по государственной науке, состоявший из 3-х разделов: 1) общее государственное право; 2) социология и 3) политика; курс В.В.Ивановского в Казанском университете, включавший в себя социально-исторические и политике-правовые проблемы74.
С другой стороны, даже в работах революционных демократов и народников (М.А.Бакунин, П.Н.Ткачев, П.Л.Лавров) рубежа 60-70-х гг. XIX в. ощущается явное движение к соединению новой социальной теории (прежде всего идей О.Конта и Г.Спенсера) с традициями отечественной социально-политической мысли для того, чтобы дать реалистический анализ динамично развивавшейся после реформ 60-х гг. политической жизни России. Примером тому служит работа М.А.Бакунина "Федерализм, социализм и антитеологизм" (1867), где рассуждения о социальной природе политики и государственной власти как "арены наивысшего мошенничества и разбоя", "циничного отрицания человечности" переплетаются с анализом исторической роли социологии как новой "науки об общих законах, управляющих всем развитием человеческого общества" [16, с. 50].
И, наконец, на формирование социологии политики оказывает воздействие сама политическая динамика России последней трети XIX - начала XX вв. Нельзя не учитывать того обстоятельства, что крупные социологи политики (как, например, Б.Н.Чичерин, М.М.Ковалевский, М.Я. Острогорский), будучи прежде всего академическими учеными, оказываются вовлеченными в идейно-политическую полемику и даже в межпартийную борьбу. Русские исследователи, разрабатывавшие проблематику социологии политики, приобщаются к деятельности (а то и участвуют в руководстве) различных формирующихся в России политических партий: либералов, кадетов (Новгородцев, Кистяковский, Острогорский, Петражицкий, Милюков), эсеров (Сорокин, Чернов), меньшевиков (Плеханов, Гурвич), анархистов (Кропоткин) и т.д.
За более чем столетний период становления социологии политики сформировалось ее проблемное поле, т.е. наиболее повторяющиеся и характерные сюжеты и темы исследований: 1) общеметодологические и историко-научные проблемы развития социологии политики (предмет, объект, методы и т.д.); 2) социологический анализ механизмов власти; 3) политическая стратификация (в свете отношения государства и общества); 4) изучение бюрократии, элит и лидеров; 5) социальные основы организации государственных институтов и местного самоуправления; 6) социология политических партий и общественных объединений; 7) социология выборов, электорального поведения и политического участия; 8) социология политического сознания и культуры; 9) социология политических изменений (кризисов, революции, конфликтов и т.д.) и, наконец, 10) политическая социология международных отношений.
Определение предметного поля социологам политики. Эта проблема начинает интересовать русских социологов на рубеже 60-70-х гг. XIX в. и, в частности, пожалуй, впервые специально и подробно анализируется в книге А.И.Стронина "Политика как наука" (1872), которую можно назвать первым собственно политико-социологическим произведением в России. А.И.Стронин стоит на позициях "органицизма": анализируя политические отношения в России, он использует идеи и принципы О.Конта и Г.Спенсера.
Стронин различает в социологии "невещественную" часть, описывающую политику, и "вещественную", направленную на изучение экономических отношений. "Как нервная физиология давно уже, со времен Галля, потянулась к изучению невещественного человека, - пишет А.И.Стронин, - так экономическая социология давно уже, со времен Смита, потянулась к изучению вещественного общества; но как первая до сих пор не могла подать руку вперед, так вторая не может до сих пор подать руку назад, науке естественной. Конец естествознания и начало обществознания еще раз никак не умеют спаяться. А между тем цемент для этой спайки опять существует, и существует он именно в другой половине социологии, в социологии невещественной, в политике (курсив наш. - Авт. гл.)" [125, с. 2-3]. Итак, по А И.Стронину, наука политики выступает в качестве компонента общей социологии. Кроме того, социология политики подразделяется им на прикладную (практическое искусство) и фундаментальную теорию. В соответствии с этим он строит свою работу: ее первая часть посвящена теоретическому обоснованию модели и общему структурированию политического процесса, а вторая - носит вполне современное прикладное название "Политическая диагностика и прогностика России".
Обнаруживается любопытное совпадение подходов к определению предмета социологии политики, свидетельствующее о некотором опережении русской дореволюционной мыслью современных западных формул. В известной статье "Политическая социология" (1957) С.Липсет и Р.Бендикс выдвигают общепризнанное сегодня разграничение политической науки и социологии политики, подчеркивая, что первая занимается изучением способов воздействия государства на общество, тогда как вторая исследует механизмы влияния социальных общностей и институтов на государство и политический порядок в целом [148, с. 87]. Сопоставим подход Бендикса-Липсета с тем, что писал по этому же поводу Б.Н.Чичерин во II томе "Социология" общего "Курса государственной науки" (1896): "Исследование общества в его составных частях и влияние его на государство составляет предмет Науки об Обществе, или Социологии в тесном смысле; наоборот, исследование воздействия государства на общество составляет предмет политики" (т.е., переводя традиционный аристотелев термин на современный язык, политической науки) [139, с. 11].
Позднее, в работах советского и постсоветского этапов, проблемы определения предмета социологии политики рассматривались неоднократно, при этом упомянутое разграничение нередко воспроизводилось (в том числе и авторами) именно в "чичеринском" духе [5, 46, 143]. Предлагалась дефиниция социологии политики как науки, изучающей социальные механизмы власти и влияния, закономерности воздействия социальных общностей и институтов на политический порядок, социальные основания политических и государственных институтов. А.Бовин и Ф.Бурлацкий рассматривают социологию политики в качестве одной из социологических теорий "среднего ранга" [20, 23, 25, 27]. Ф.Бурлацкий замечает по этому поводу, что теория политики представляет собой лишь "частный случай применения социологических методов к анализу особой области - явлений политической жизни и в этом смысле стоит в ряду таких дисциплин, как социология труда, социология семьи, социология личности и т.п." [24, с. 11]. Правда, имеется и другая точки зрения, представители которой трактуют социологию политики как "конвенционально" сливающуюся с политической наукой (В.Смирнов), поскольку они и "в теоретико-методологическом и в категориальном плане малоразличимы" [120, с. 190].
В числе общеметодологических проблем социологии политики - ее внутренняя структура, направления исследований и, в частности, соотношение фундаментальных и прикладных знаний. Первым, как отмечалось, этот вопрос поставил А.И.Стронин, разграничивший в социологии политики "теоретическую науку" и "практическое искусство". В том же ключе рассуждает один из первых русских ученых, специализировавшихся в области социологии политики (да и, вероятно, первым в России использовавший сам термин "политическая социология"), профессор юридического факультета Казанского университета В.В.Ивановский. Он разграничивает "чистую науку", т.е. фундаментальную социологическую теорию политики, опирающуюся на сравнительно-исторический анализ общественно-политических структур, и так называемую социологическую политику как особую, прикладную форму социальной науки, использующую выводы фундаментальной социологии [60. с. 315]75.
В своей "Системе социологии" (1920) П.А.Сорокин продолжает эту линию, также разделяет теоретическую (фундаментальную) социологию и прикладную, определяя последнюю как социальную политику, т.е. опытно-рекомендательную науку и социологическое искусство, являющуюся "прикладной дисциплиной, которая, опираясь на законы, сформулированные теоретической социологией, давала бы человечеству возможность управлять социальными силами..." [122, с. 100]. Можно заключить, что взгляды русских социологов на предмет и структуру социологии политики не противоречат современным представлениям.
Анализ социальных механизмов власти выступает для отечественной социологии политики своего рода системообразующей темой, мимо которой не могли пройти ни дореволюционные исследователи, ни позднейшие авторы. До революции проблемой власти занимались представители всех направлений социологической мысли [41. с. 187]. Это было связано с тем, что многие русские политические социологи читали курсы государственного права, где обязательным компонентом было так называемое учение о верховной власти, которая наряду с народом (населением) и территорией рассматривалась как один из элементов государства.
Каковы же были главные подходы к социологической интерпретации публичной власти? В обобщающей работе "Сущность государственной власти" (1913) Б.Кистяковский выделяет три конкурирующие концепции власти: "нормативно-волевую", "психологическую" и "силовую" [72, с. 18-23]. Представители первой из них (С.А.Котляревский, А.С.Алексеев, П.А.Покровский и др.) трактуют власть как вид общественной связи, скрепленный нормами права, существующий для поддержания и регулирования социального порядка [76]. "Одни объясняют эту связь личным господством, подчинением людей людям; другие объясняют эту связь общественным господством, подчинением людей господству государства, как целого", -замечает по этому поводу профессор Московского университета А.С.Алексеев [1]. Представители второго подхода (Л.И.Петражицкий, С.Л.Франк, Н.М.Коркунов и др.) отстаивали "реляционное" понимание власти, согласно которому власть выступает волевым отношением людей, которые сообразно своей психической природе имеют склонность управлять или подчиняться [132. с. 72-124]. Наконец, сторонники третьего подхода (В.В.Ивановский и др.) отстаивали позицию, согласно которой первичной субстанцией власти является господство силы, а не права. Вот что писал по этому поводу И.А.Ильин в 1919 г., пытаясь дать некое "синтетическое" определение властного отношения и разработать так называемые общие аксиомы власти: "Власть есть сила воли. ...Властвующий должен не только хотеть и решать, но и других систематически приводить к согласному хотению и решению. Властвовать - значит как бы налагать свою волю на волю других; однако с тем, чтобы это наложение добровольно принимал ось теми, кто подчиняется" [63, с. 197].
Марксистская школа трактовала государственную власть как волю экономически господствующего класса и средство социального преобразования. "Политическая власть, - писал в революционном 1905 г. Г.В.Плеханов, - представляет собою ничем не заменимое орудие коренного переустройства производственных отношений. Поэтому всякий данный класс, стремящийся к социальной революции, естественно, старается овладеть политической властью" [101, с. 203]. С начала 20-х гг. и вплоть до начала 90-х концепция власти как классового насилия сохраняла свою монополию [21, 128J. Вместе с тем были и вариации - от самых грубых, вульгарно сталинистских до "полуревизионистских" попыток соединить западные идеи (гегельянства, веберианства, структурного функционализма, бихевиоризма) с марксистской формой.
В качестве одной из наиболее удачных попыток социологического анализа власти в советский период можно назвать работу Ф.М.Бурлацкого и А.А.Галкина (по сути, использовавших ряд идей М.Вебера), где власть определяется как "реальная способность осуществлять свою волю в социальной жизни, навязывая ее, если необходимо, другим людям; политическая власть, как одно из важнейших проявлений власти, характеризуется реальной способностью данного класса, группы, а также отражающих их интересы индивидов проводить свою волю посредством политики и правовых норм" [25. с. 19]. В целом же классовый подход к анализу власти был общим местом всех теоретических исследований по политической социологии советского этапа [2, 11, 131].
С начала 90-х гг., на этапе постсоветского развития, в социологии политики намечаются новые подходы, преодолевающие ограниченность "волевой" и классовой концепции власти и предлагающие рассматривать ее как некое многомерное, синтетическое образование, включающее в себя различные "измерения" и "отношения" на уровне взаимодействия социальных общностей и их лидеров, распределения ресурсов, социальной реализации власти. Таким образом, политическая власть определяется скорее как регулятор общественных отношений, всеобщий механизм социального взаимодействия, общественной самоорганизации и саморегулирования, чем как принадлежащие какому-либо субъекту "вещь" или "атрибут" (как это трактуется в упомянутых "силовых" и "волевых" конструкциях) [3, 47, 55].
Реализация властных отношений осуществляется прежде всего в рамках государственных институтов и органов местного самоуправления. Среди различных социологических подходов, которые были разработаны для интерпретации социальной основы государства, обращают на себя внимание два прямо противоположных: классово-марксистский и либерально-правовой. Пожалуй, наиболее ярко это противостояние "общественного" и "классового" господства в теоретических моделях государства проявилось в определениях Б.А.Кистяковского и В.И.Ленина. Если первый определяет государство как "правовую организацию народа" [72, с. 6], то для другого - это "есть не что иное, как машина для подавления одного класса другим" [85, с. 270; 83]. Именно эти два противоположных (и мировоззренчески, и методологически) социологических подхода и определили на десятилетия традицию социологического анализа государственных институтов России.
Серьезный вклад в решение этого вопроса внес выдающийся российский социолог М.М.Ковалевский. Им был написан цикл работ по социальному генезису институтов власти: начиная с его первой магистерской диссертации 1877 г., посвященной становлению органов местного самоуправления Великобритании, и заканчивая многотомными исследованиями "Происхождение современной демократии" (1895-1897) и "От прямого народоправства к представительному. И от патриархальной монархии к парламентаризму" (1906) [74, 74а]. М.М.Ковалевский в изучении социальных аспектов государственных институтов, во-первых, исходит из аналитического принципа "параллелизма мысли и учреждений", т.е. принципа соответствия развития социально-политической теории и самих государственных учреждений как "общежительных форм" народа. Во-вторых, патриарх русской социологии использует так называемый генетический принцип, рассматривая социальный генезис и эволюцию основных государственных институтов в связи с развитием прочих общественных форм - семьи, рода, собственности и психической деятельности. В этом же примерно направлении следует в своих рассуждениях и Б.Н.Чичерин в двухтомнике "Собственность и государство", анализируя вопросе социальном способе связи между государственным и правовым механизмом и господствующими в национальной экономике формами собственности [140].
Серьезное внимание российские социологи уделяли становлению системы местного самоуправления, развернувшейся вместе с земской реформой 60-х гг. XIX в. Первые работы (А.И.Васильчиков, В.П.Безобразов и др.) появляются уже на рубеже 60-70-х гг. [17, 29]. В них ставится проблема участия и роли различных классов и сословий в местном самоуправлении. В начале 80-х гг. появляются первые эмпирические исследования по социологии политики в России. Так, профессор юридического факультета Казанского университета В.В.Ивановский провел в 1881-1882 гг. сравнительное конкретно-социологическое исследование функционирования органов местного самоуправления двух уездов: Слободского Вятской губернии и Лапшевского - Казанской. С точки зрения формирования методологии и методов социологии политики это была новаторская работа, основанная на анализе земской статистики и актов управления, на наблюдении за работой земских органов и даже интервьюировании.
Нельзя не отметить высокий уровень гражданского мировоззрения, которым просто пронизан его замечательный труд. "Цель всякого государственного учреждения, или целой системы учреждений, заключается в той пользе, какую оно должно приносить гражданам, - пишет В.В.Ивановский. - Поэтому каждое учреждение имеет право на существование лишь постольку, поскольку оно удовлетворяет тем общественным потребностям, ради которых оно вызвано к жизни" [61, с. 1].
Среди многочисленных исследований проблем государственных институтов обращает на себя внимание работа П.А.Берлина "Русское взяточничество, как социально-историческое явление". Он анализирует социальные причины коррупции правительственных органов и приходит к выводу о том, что в России "взяточничество слилось и срослось со всем строем и укладом политической жизни" [19, с. 48]. Он выделяет две причины. Во-первых, внедрение принципа "государственного кормления". Анализируя политическую историю России XVIII-XIX вв., П.А.Берлин замечает, что, жестко карая взяточников, правительство одновременно воспроизводило социально-экономические условия их существования, поскольку "приучало видеть в политической власти рог изобилия всяческих материальных благ". Во-вторых, взятка является своего рода компенсацией чиновнику за его политическую благонадежность и преданность начальству.
Исследования социальной природы и механизмов власти тесно связаны с изучением политической стратификации российского общества. Объяснить политический порядок возможно лишь при изучении взаимодействия социальных групп и государственных институтов, механизмов социальной мобильности и динамики социальных статусов, распределения ресурсов и зон влияния. По сути дела, с изучения именно этой проблемы в конце 60-х - начале 70-х гг. XIX в. и начинается постепенное "отпочкование" проблематики социологии политики от курсов государственного права и политической философии. Первые социологические формулировки проблемы политической стратификации можно найти в работах А.И.Стронина и Б.Н.Чичерина. Последний прямо ставит вопрос о характере влияния социальной и внесоциальной среды на представительные институты государства. Имеется в виду роль физических, природных условий (климата, территории и т.д.) и социальных факторов (народностей, классов, сословий и т.д.). Им рассматриваются наиболее существенные направления воздействия социальной структуры на государственную политику: общественное мнение, политические партии и местное самоуправление.
Анализируя взаимозависимость между сферами государственного управления и гражданского участия в политической жизни, Б.Н.Чичерин выводит особый "закон обратно-пропорционального отношения" государственной власти "сверху" и гражданского влияния "снизу". Он формулирует его следующим образом: "Чем менее инициативы у граждан, тем более приходится делать государству; ибо общественные потребности должны быть удовлетворены, если народ не хочет оставаться на низшей ступени развития и силы. Наоборот, государственная власть может значительно ограничить свое ведомство там, где частная предприимчивость и энергия общества достаточны для покрытия нужд" [141]. Поразительно, но это один из самых распространенных тезисов современной российской социологии политики [14, с. 32]. Он заставляет задуматься о сложностях становления гражданского общества в России, где даже наличие конституционных норм не является достаточным условием для раскрытия потенциала гражданской инициативы и ограничения экспансии государственных органов в частную жизнь.
Эта проблема была предметом анализа и А.И.Стронина, который рассматривает вопросы о взаимодействии политической и социальной структуры еще более "социологично". Он предпринимает весьма любопытные по замыслу и глобальные по размаху (но наивные по исполнению) попытки построить модели политической стратификации и институционализации, в чем-то напоминающие схемы А.Сен-Симона и О.Конта. Политическую структуру общества А.И.Стронин изображает в виде "пирамиды-конуса". Эта пирамида подразделяется на три политические страты, в которые объединяются граждане в связи с их общественной функцией или по политическим рангам и статусам [125, с. 27; 124]. Во-первых, это высший, "политически производительный" класс, куда включаются аристократия и интеллигенция, т.е. законодатели, судьи и администраторы. Во-вторых, это средний политический класс капиталистов, в который входят банкиры, мануфактуристы и арендаторы. И, наконец, в-третьих, на низшей ступени политического конуса находится подвластное, "политически непроизводительное" большинство работников (земледельцы, ремесленники и т.д.). Далее, А.И.Стронин различает, говоря современным языком, теорию политической структуры и теорию политического процесса. Он отмечает, что "политика есть по отношению к истории политической то же, что статика по отношению к динамике: первая есть наука организации, вторая - наука жизни" [125, с. 7].
Конечно же, видение А.И.Строниным политической стратификации сегодня представляется наивным, даже в свете вышедшей спустя полвека классической работы П.А.Сорокина "Социальная мобильность" (1927), написанной в США, но еще во многом опиравшейся на отобранный им в России теоретический и эмпирический материал. П.А.Сорокин вводит в оборот и разрабатывает понятия "политической флуктуации", "политической мобильности", "политического выравнивания" и пр., хотя использует и термины, бывшие в ходу уже у А.И.Стронина: "политические классы", "конус", "пирамида", "профиль", "параллелепипед" и пр. Он приходит к выводу, что политическая стратификация изменяется во времени и пространстве без какой-либо универсальной тенденции. Однако имеются постоянные, устойчивые параметры политической структуры, которые зависят от разнородности социального состава населения и "размеров политического организма" отдельных стран. В целом же П.А.Сорокин верифицирует свою гипотезу о всеобщем характере политической стратифицированности любого современного общества, указывая на действие социологических закономерностей дифференциации и выравнивания в политической жизни. "Если в пределах какой-либо группы существуют иерархически различные ранги в смысле авторитетов и престижа, званий и почестей, если существуют управляющие и управляемые, - подчеркивает П.А.Сорокин, - тогда независимо от терминов (монархи, бюрократы, хозяева, начальники) это означает, что такая группа политически дифференцирована, что бы она ни провозглашала в своей конституции и декларации" [122, с. 302].
После 70-летнего перерыва проблема политической стратификации снова попадает в орбиту внимания российских социологов (В.Ф.Анурин, Ю.Л.Качанов, В.В.Радаев и др.)- Одним из первых вопрос о "властной стратификации советского типа" как патримониальной иерархии, регулируемой скорее неформальными конвенциями, чем формальными законами, был поставлен В.В.Радаевым в начале 90-х гг. "Общество советского типа, - отмечает автор этого подхода, - построено как система властных иерархий. Властные отношения реализуются как господство высших слоев над низшими. Такое господство устанавливается не только насильственно, но и посредством особой формы авторитета..." [109, с. 123; 110]. Далее им устанавливается взаимосвязь между властным рангом, статусом и социальными привилегиями, а также доступом к присвоению коллективных ресурсов. Несколько иной подход предлагает В.Ф.Анурин, который считает, что расслоение по политическим стратам происходит не только по объему власти и привилегий, но и по характеру убеждений и ориентации относительно того, какой из типов социального устройства будет наиболее справедливым в плане распределения ценностей и благ между "политическими кластерами" [12, с. 82].
Наконец, оригинальный постструктуралистский подход к анализу политической стратификации общества предложил в ряде своих работ Ю.Л.Качанов, опирающийся на идеи П.Бурдье, У.Аутвейта и Р.Бхаскара [67, 69, 70]. Для анализа политической стратификации он использует категорию политического поля, структурообразующими признаками которого являются: позиции и диспозиции социальных агентов, аккумулированный капитал и др. Взаимодействие социальных агентов неизбежно порождает структуру политического неравенства, которая, в свою очередь, обусловливает определенные политические практики. К примеру, политическая идентичность бюрократии связана с аккумулированием трех форм капитала: 1) объективированной (ресурсы контролируемой организации); 2) институционализированной (звания, награды и т.д.) и 3) инкорпорированной (компетенция, практические навыки и умения и др.). В целом разработка проблематики политической стратификации России находится еще в стартовой фазе, что обусловлено не только существовавшими запретами на эти сюжеты, но и "закрытостью" объектов исследования (элит, бюрократии, корпораций, групп давления и т.д.).
Анализ политической стратификации тесно связан с исследованием бюрократии, политических элит и лидеров. Классический анализ отчуждения политических лидеров от народа, партийной верхушки - так называемого кокуса (от англ, caucus - партийный орган или собрание) от партийной массы осуществил в своей работе "Демократия и политические партии" (1898) один из всемирно признанных основателей современной социологии политики М.Я.Острогорский. Его идеи знали, использовали и цитировали крупнейшие социологи и политики своего времени, в частности М.Вебер и Р.Михельс, В.Ленин и Э.Вандервельде и др. [30, с. 676; 85, с. 338].
На материале анализа политических партий М.Я. Острогорский показал социальные механизмы политической организации и способы принятия политических решений. Всемогущий "кокус", представляющий собой "закрытую структуру", собрание партийных лидеров, контролирует правительственную и парламентскую фракцию, аппарат партийных функционеров, партийную прессу и перекрывает все каналы коммуникаций при принятии стратегических решений, блокируя тем самым волеизъявление и представительство интересов как простых членов партии, так и рядовых граждан. "Английское правительство, - пишет М.Я.Острогорский, - при социальном и плутократическом влиянии системы организованных партий, верховенстве исполнительной власти и все захватывающей бюрократии - не представляет настоящего народного правительства. Это - демократия, управляемая олигархией (курсив наш. - Авт. гл.)" [98, т. 1, с. 279]. Выдающийся российский социолог почти одновременно с Г.Моска и опережая В.Парето и Р.Михельса формулирует ряд основополагающих идей, развившихся в целые направления современной социологии политики [92].
Анализ государственной бюрократии привел российских социологов к выводу о ее противоположности гражданскому обществу, "живым силам общественности" [59, 64, 138].
В послереволюционные годы и вплоть до конца 80-х гг. исследование элит и бюрократии становится полузакрытой (или закрытой) проблематикой, своего рода "минным полем" для советского социолога. Примером тому является исключение в 1981 г. из каталога диссертационного зала Государственной библиотеки им. В.И.Ленина, вероятно, единственной за полвека кандидатской диссертации В.И.Поскотиной (1974), посвященной анализу проблем государственной бюрократии76. Советская бюрократия была подвергнута критическому анализу в работах российских авторов, эмигрировавших из страны (Л.Д.Троцкого, М.С.Восленского и др.) [34], но в самой России она была выведена из числа объектов социологического анализа.
В период "хрущевской оттепели" выходят переводы известных книг - Ч.Р.Миллса "Властвующая элита" и С.Н.Паркинсона "Закон Паркинсона", которые повлияли на рост интереса к данной проблематике. В 70-е гг. в работах Г.К.Ашина, А.А. Галкина, МАЧешкова дается анализ социальной природы государственной бюрократии и политической элиты в развитых странах Запада и развивающихся странах Востока [28, 36, 38, 136, 137]. Эти авторы разработали концептуальный аппарат и поставили целый ряд методологических проблем относительно механизмов рекрутирования элиты, политической мобильности, состава политической элиты, ее субкультуры и роли в подготовке, принятии и осуществлении политических решений. Эти исследования были продолжены и в 80-е гг. В.П.Макаренко, А.Ф.Зверевым, Э.Н.Ожигановым [54, 88-90, 96]. Их работы сыграли важную роль в теоретическом анализе проблем бюрократии, что во многом подготовило начавшуюся во второй половине 80-х гг. дискуссию о социальной природе и характере советской бюрократии [121, 145], а также взлет интереса и бурный рост публикаций о "партгосноменклатуре".
В дореволюционный период довольно активно разрабатывается проблематика социологии политических партий, политического поведения и электорального участия. В начале XX в. начинается бурный рост политических партий, разработка их идейных, организационных и политических принципов, программ, стратегии и тактики. Многие академические социологи принимают участие в деятельности формирующихся партий. Например, М.М.Ковалевский пишет политическую программу Союза народного благоденствия (1906), его студент П.А.Сорокин включается в деятельность Партии социалистов-революционеров, а в 1917 г. даже разрабатывает "Политическую программу Временного правительства".
Что же касается научного анализа политических партий, то наиболее существенный вклад в российскую партиологию был внесен, как уже выше отмечалось, М.Я.Острогорским, ставшим, кстати, депутатом Государственной Думы от Конституционно-демократической партии. В своем фундаментальном труде "Демократия и политические партии" М.Я.Острогорский анализирует генезис, социальный состав и членскую базу партийных организаций, организационную структуру и способы принятия политических решений, а также политическую стратегию и технологию воздействия на электорат. Российский социолог приходит к выводу, что система "закрытых" политических партий, заорганизованных и бюрократизированных, отчужденных как от своих рядовых членов, так и от простых граждан, требует радикального реформирования. Он предлагает систему открытых ассоциаций, создаваемых для реализации каждого конкретного интереса и отдельной цели. Значимость этой идеи подтвердилась появлением во второй половине XX в. новых социальных движений и так называемых партий одной проблемы. "Партия, держащая своих членов как бы в тисках, поскольку они в нее вошли, уступила бы место группировкам, которые бы свободно организовывались и реорганизовывались в зависимости от изменяющихся проблем жизни и вызываемых этим изменений в общественном мнении, - пишет М.Я. Острогорский. - Граждане, разойдясь по одному вопросу, шли бы вместе в другом вопросе" [98, т. 2, с. 308],
Исследованием партий и общественных объединений занимались и другие русские социологи: Б.Н.Чичерин, П.А.Берлин, Ю.С.Гамбаров, В.М.Хвостов и др. [18, 37, 133]. Определенную роль в становлении социологии политических партий сыграли авторы марксистской ориентации. Например, В.И.Ленин в период революции 1905-1907 гг. дает довольно подробную классификацию русских политических партий, основываясь на классовом подходе (справа-налево) и деля партии на: черносотенные (царская камарилья); октябристские (крупной буржуазии и помещиков); кадетские (буржуазной интеллигенции); трудовиков (крестьянские) и социал-демократические (сознательных рабочих) [84, с. 21-27]. На тот же самый принцип классового деления опирается Е.Черский в своей "Таблице русских политических партий" (1918), представляющей собой удивительный научный документ. По сути, Е.Черский создает своего рода классификатор - матрицу докомпьютерной эпохи, подразделяя партии по "вертикали" в соответствии с их положением в политическом спектре, а по "горизонтали" - в соответствии с отношением к общим принципам, лидерам, программе, организации, тактике, пропаганде, вопросам войны, мира и государственного устройства России [135]. На тех же принципах строит компьютерную базу данных полвека спустя американский политолог К.Джанда в своем знаменитом проекте "Политические партии" (1980).
Что касается социологии выборов, то несомненный интерес представляет анализ В.Горном хода выборов в III Государственную Думу. Рассматривая причины поражения монархических сил на выборах II Думы, он приходит к выводу о том, что они неправильно определили социальные приоритеты и потеряли свою социальную базу [42, 43, 113]. В советский период также проводились политико-социологические исследования электорального поведения за рубежом [75, 107, 108, 114]. Серьезные результаты были достигнуты А.А.Галкиным и его сотрудниками из ИМРД АН СССР. Они провели целую серию коллективных и индивидуальных исследований избирательного процесса и политического поведения на Западе, опираясь на методы и методики вторичного анализа данных.
Для понимания особенностей становления социологии политики отметим, что в 60-80-е гг. формируется несколько научных школ [126]. Первая сформировалась на базе сектора социологии политики (Ф.М.Бурлацкий) в Институте конкретных социальных исследований (1969-1970 гг.) [25], вторая - связана с работой секции "Социология политики" в Ленинградском университете (А.А.Федосеев) [130]. "Московская" и "ленинградская" научные школы задавали стандарты и основные направления исследований: теоретическое освоение и критический анализ западной социологии политики. Далее, это "ростовская" (южнороссийская) научная школа. Именно в Ростовском госуниверситете в 1979/80 учебном году В.П.Макаренко был прочитан первый в СССР академический курс "Социология политики". Наконец -"урало-сибирская" (или восточнороссийская) научная школа (А.Т.Аникевич, Ю.Е.Волков и др.). Нужно указать и на формирование научных школ в средней России, Поволжье и других регионах. Именно на этой основе в условиях резкого изменения общественно-политической ситуации в стране на рубеже 80-90-х гг. продолжается становление социологии политики.

§ 3. Развитие социологии политики с конца 1980-х годов

Как уже отмечалось, развитие социологии политики в России теснейшим образом связано с характером общеполитических процессов Курс М.С.Горбачева на "перестройку", гласность и демократизацию страны открыл клапаны социальной активности. На политической сцене появились многочисленные субъекты, претендующие на выражение "народных" интересов. Общественно-политические организации демократической направленности активно поддерживали происходящие перемены Консервативные силы, в свою очередь, выдвигали жесткие требования наведения порядка в обществе. Возникли многочисленные национально-патриотические движения и "фронты", отстаивающие интересы национальных республик Союза. Причем все политические акторы апеллировали к "народу", "избирателям", "гражданам" Разобраться во всем этом многообразии становилось непросто даже профессиональным политикам.
Более того, изменилось восприятие политики. До перестройки политический процесс "направлялся" Генсеком КПСС и его ближайшим окружением, за высказываниями которых следила "вся страна", однако постепенно они оказались лишены монополии на внимание Единая "моноцентрическая" идеология оказалась неспособна увязать различные социальные интересы, и на ее месте быстро конституировалось множество идеологических течений, поддерживаемых различными политическими движениями. Короче говоря, чтобы понять, что же кроется за той или иной политической ситуацией и каковы тенденции ее развития, требовались профессионалы, владеющие специальными методами диагностики, анализа и прогнозирования политической ситуации. Такого рода специалисты довольно быстро нашлись в лице социологов. Их сила - в отличие от других обществоведов - состояла в том, что они обладали технологиями массовых опросов населения. Рейтинг того или иного политического деятеля, политической партии или избирательного объединения стал мощным инструментом не только в политической аналитике, но и в политической борьбе.
В конце 80-х - начале 90-х гг. в стране появляется множество социологических центров, обеспечивающих информационно-аналитическую поддержку различных властных структур - как государственных, так и общественных. По данным исследовательской группы "ЦИРКОН", только в Москве и Санкт-Петербурге из 148 социологических центров исследованиями политической проблематики занимаются 37, а в целом по России из более чем 200 социологических центров регулярно занимаются социологией политики 78. При этом нужно отметить довольно высокий уровень исследований в Ростове-на-Дону, Казани, Свердловске, Новосибирске, Тюмени, Пензе и других регионах.
Социология политики перестала быть "закрытой" дисциплиной, предназначенной для узкого круга политических функционеров. Результаты исследований широко обсуждаются не только в научных кругах, но и в средствах массовой информации, а также в широких слоях населения. И как бы ни относились разные политические субъекты к рейтингам, полученным на основе массовых опросов, без них уже не обойтись. Таким образом, социология политики стала развиваться на собственной основе, и социологи, работающие в этой области, начали предлагать результаты своих исследований не только представителям "политического класса", но и всему обществу.
Общей характеристикой этого периода является смена парадигмы социологии политики. Было очевидно, что марксистское понимание политики и властных отношений как сферы классовой борьбы неприемлемо для общества с размытой классовой структурой и деградирующими институтами власти. Во всяком случае, исследование власти как иерархии устойчивых отношений господства и подчинения воспринималось социологическим сообществом как блуждание за миражом.
Поэтому для теоретического описания политики исследователи стали искать новые понятия и вообще - новый язык описания политической реальности. Один из наиболее интересных подходов, основу которого составляет понятие "поле политики", был предложен Ю.Качановым [67, с. 81]. Кроме того, новым неотъемлемым требованием теоретизирования стало обращение к данным эмпирических исследований, что, в свою очередь, заставляет социологов постоянно заниматься совершенствованием своего инструментария, методов и методик анализа политических процессов и явлений.
Исследования политического сознания - наиболее распространенный тип социологических исследований, позволяющий выявить отношение различных социальных слоев к объектам "поля политики". На место традиционной схемы взаимодействия "политической идеологии и общественной психологии" пришло представление о многомерности политического сознания. Оно предстало как довольно сложный клубок переплетающихся ожиданий, страхов, предпочтений, представлений, ориентации и установок, оценок и самооценок, вызванных политической реальностью. Основную задачу исследователи видят в том, чтобы выявить константы политического сознания, т.е. некие устойчивые политические ориентации и ценности, которые позволяют дать качественную характеристику их носителям.
Первое, что обнаружилось, - это разрыв между официальными ценностями, декларируемыми политическими лидерами (независимо от того, к какой части политического спектра они относятся), и ценностями рядовых граждан. Так, в исследовании "Власть и народ" (1992), проведенном Фондом "Общественное мнение", респондентам было предложено выбрать наиболее значимые для них слова. В результате такие политические термины, как "реформа", "рынок", "демократия", "собственность", "коллективизм", оказались по значимости далеко позади таких понятий, как "семья", "законность", "достаток", "порядочность", "стабильность", "мир" [73, с. 62; 112, с. 131]. Причины такого положения, по мнению И.М.Клямкина, состоят в переходном характере общественного сознания, для которого "законность власти" менее значима, чем ценности порядка и благополучия.
По мнению других исследователей [68, с. 79-108], разрыв между ценностями политической элиты и граждан объясняется "деструкцией коммуникации", которая ведет к фатальным последствиям - отчуждению власти от народа и делегитимизации социального порядка. Основная проблема политического сознания посткоммунистического общества, по их мнению, состоит в том, чтобы "непредвзято и рационально обсудить и обосновать" социальные представления и основанную на них социальную практику, дабы прийти к консенсусу агентов "поля политики". Без такого рода политического дискурса невозможны единое политическое пространство (с общезначимой шкалой ценностей), а следовательно, и политическая стабильность.
Социологические исследования позволили выявить неоднородность политического сознания, наличие в нем различных, порой прямо противоположных ориентации. Среди множества подходов к анализу политического сознания рассмотрим два.
И.М.Клямкин предложил два структурообразующих критерия: отношение к преобразованиям в экономике и приоритеты государственного строительства. Согласно этим критериям, в политическом сознании были выделены следующие идейно-политические позиции. "Импер-социалисты" (11-14 % населения) ориентированы на восстановление государственной собственности и возрождение СССР в прежних границах. "СНГ-социалисты" (15-19 % населения) признают "смешанную" экономику при ведущей роли государственного сектора, а главным направлением развития государственности считают укрепление СНГ. "Национал-социалисты" (9-13 % населения) поддерживают развитие преимущественно государственного сектора экономики и выступают за приоритет российской национальной государственности. "Импер-капиталисты" (3 % населения) ориентируются на развитие прежде всего частного сектора и воссоздание централизованного союзного государства. "СНГ-капиталисты" (11-12 % населения) отличаются преимущественной ориентацией на частный сектор экономики и укрепление СНГ. "Национал-капиталисты" (6-8 % населения) заинтересованы в поддержке развития частного сектора экономики и российской национальной государственности. И, наконец, "резерв" (35-42 %) - самая многочисленная группа, представляющая собой тех респондентов, которые "затруднились ответить" на вопросы анкеты и соответственно не имеют определенной политической позиции.
Исследования конца 80-х - начала 90-х гг. показали, что эти формы политического сознания мало связаны с такими характеристиками респондентов, как уровень и источник доходов, а также род занятий. Таким образом, люди руководствуются при оценке ситуации и принятии политических решений, скорее, не экономическими интересами, а ценностями и идеологическими установками. Это позволило сделать вывод о доминировании ценностно-рационального способа политического поведения россиян. Однако последующие исследования показывают, что политическое сознание все теснее сопрягается с материальным положением и социальными интересами людей, а также с уровнем адаптации граждан к социально-экономической ситуации [79].
Иной способ анализа политического сознания был предложен Ю.Качановым и Г.Сатаровым [68, с. 79-108]. Их классификация типов политического сознания исходит из его внутренних свойств. В одном из исследований они предложили респондентам выбрать 6 из 74 политических суждений (лозунгов), принадлежащих партиям и движениям из различных частей политического спектра. Результаты опроса были обработаны посредством метода автоматической классификации. Получилось 6 кластеров, которые интерпретировались как типы политического сознания. Эти кластеры могут быть представлены в системе координат, образуемых двумя осями. На горизонтальной оси фиксируется отношение к демократии. Здесь располагаются лозунги от радикально-демократических до крайне консервативных. Вдоль вертикальной оси располагаются лозунги, относящиеся к государству, его роли в обществе. Это ось "этатизма".
Согласно этому анализу, первый тип политического сознания - "национально-государственный консерватизм". Его носители поддерживают восстановление СССР, выступают против продажи земли и крупной собственности иностранцам. Второй тип - это "государственничество". Его носители выступают за усиление роли государства во внешней и внутренней политике. Сторонники "умеренно-централизованных реформ" стремятся найти выход из кризисного состояния общества на пути постепенных социально-экономических реформ. В четвертый кластер попадают носители собственно "демократического" сознания. Они активно поддерживают радикальный курс реформ. Пятый тип сознания авторы называют "умеренным государственным либерализмом", его носители исповедуют "просвещенный" патриотизм и усиление роли государства в регулировании экономики. И наконец, шестой тип - это "либерализм", носители которого выступают против номенклатурного капитализма, за неограниченное свободное предпринимательство широких слоев населения.
Интерес к типологии политического сознания объясняется тем, что после разрушения моноцентрической системы ценностей во весь рост встала проблема разработки доктрины общенациональной идеологии. Широко обсуждался вопрос о возможности усвоения различными социальными слоями либеральных ценностей. Проблема состоит в том, что новый тип экономических отношений, основанный на предпринимательстве и частной собственности, не может возникнуть, если в сознании людей отсутствуют соответствующие ему ценности. Социология политики внесла свой вклад в эту дискуссию. Представляет интерес проведенное Фондом "Общественное мнение" исследование предрасположенности россиян к восприятию либеральных ценностей [66].
Авторы проекта Б.Капустин и И.Клямкин утверждают, что основополагающие либеральные ценности вовсе не столь чужды российским гражданам, как это иногда могло казаться. Конечно, о формировании либерализма как устойчивой системы ценностей среди всех слоев населения говорить еще рано. Но респондентами высоко оценивается идея законности, обеспечивающей стабильные правила игры. Подавляющее большинство опрошенных выразили согласие с классической формулой либерализма "Я чувствую себя свободным, когда подчиняюсь общим для всех законам в общественной жизни, а в частной жизни поступаю, как хочу". Широко распространена и такая либеральная ценность, как терпимость. 41 % респондентов признают (не признает меньшинство - 33 %), что "частная собственность - основа всех других прав и свобод человека, и она не должна никак ограничиваться". Правда, ряд социальных групп (пенсионеры, колхозники и др.) не согласны с государственными гарантиями частной собственности. В этом смысле в общественном сознании имеют место ценности скорее "социального", а не экономического либерализма. Авторы приходят к выводу об укорененности в сознании россиян таких ценностей, как свобода, безопасность, справедливость. Однако эти ценности могут быть реализованы в рамках и либерального, и коммунистического проекта, как это уже было в 1917 г. [66, с. 74].
В ходе демократизации общества появились новые формы политического поведения. Массовая политическая активность в форме митингов, демонстраций, политических забастовок, пикетирования стала не слишком приятной обыденностью. Эти новые феномены требовали анализа. Уже первые исследования [50, с. 110] показали, что интерес к политике и соответственно уровень политической активности не являются постоянными величинами. На первых этапах перестройки наблюдался высокий уровень вовлеченности в политический процесс, затем он значительно снизился. Этому способствовал ряд факторов: участие в политике потеряло эффект новизны, политический процесс институционализировался, в результате чего участие теперь инициируется в периоды избирательных кампаний и др. Было выявлено, что наибольший интерес к политике проявляют мужчины, что он повышается с возрастом и образовательным уровнем, с ростом доходов и особенно - социально-профессионального статуса, а также при большей величине населенного пункта [39].
Специальные исследования по выяснению отношения населения к различным формам протеста выявили, что более половины респондентов вообще не склонны принимать участие в акциях политического протеста [94]. Заметим, что эти исследования проводились в наиболее напряженный период "курса реформ" - 1993 и 1994 гг. А среди тех, кто все же готов принять участие в подобного рода акциях, большинство предпочитает "мягкие" формы - участие в митингах, подписание воззваний и т.п. Анализ показал, что радикальный политический протест свойственен прежде всего тем респондентам, у кого за последние годы ухудшился уровень жизни. Отметим, что массовое политическое участие сопряжено с влиянием самых различных факторов - уровнем удовлетворенности своим материальным благосостоянием, установками на изменение жизни к лучшему, наличием каналов политического самовыражения, способами концептуализации политического сознания и др. Исследование всех этих факторов - дело будущего.
Ряд социологов отмечает, что одним из факторов, вызывающих активность протеста, является деятельность самих властных структур. Так, согласно теоретической схеме А.Здравомыслова, сама власть в процессе конструирования социальной реальности неизбежно порождает конфликтные ситуации, используя при этом насилие [55, с. 168-169]. Некоторые исследователи особо выделяют нынешнюю российскую власть как субъект политического насилия [117, с. 40-48]. По мнению В.Серебрянникова, следует ожидать нарастания государственного насилия в силу следующих факторов: криминализации бизнеса, активного функционирования в обществе агрессивных социальных групп, проведения государством политики в интересах узкого правящего слоя [119, с. 233-248]. Г.Осипов прогнозирует, что "авторитарное усиление государственной власти в сочетании с ее делегитимизацией и падением доверия к ее лидерам обязательно примет форму "полицейского" правления" [97, с. 501]. А это, в свою очередь, будет постоянным источником массовой активности протеста.
Налицо процессы углубления социальной напряженности и политической нестабильности в обществе. Однако надежной модели "ранней диагностики" симптомов "социального взрыва", основанной на измеряемых показателях, пока не разработано. Поэтому политические социологи зачастую выступают как публицисты, привлекающие внимание общества к острым социальным проблемам.
В этой связи особый интерес представляет методика анализа "голосовательного поведения", разработанная Г.Сатаровым. Эта методика предназначалась для идеологического размежевания в Конгрессе США [115]. С появлением в СССР первых представительных органов она стала использоваться для анализа политического поведения депутатского корпуса. Суть этой методики состоит в геометрическом представлении политических позиций законодателей, проявляющихся в результатах их голосования: те из них, которые голосуют сходным образом, расположены близко друг от друга в многомерном евклидовом пространстве; те же, кто голосует противоположным образом, соответственно расположены далеко друг от друга. Этот метод позволяет замерить уровень сплоченности депутатских групп или фракций при голосовании по конкретным вопросам (либо по всей их совокупности), выявить уровень конформизма, т.е. степень отличия типа голосования депутатской группы или фракции от типа голосования депутатского корпуса в целом. На основе этих двух показателей становится возможным определить групповой интерес.
Проанализировав результаты голосований депутатов VI съезда народных депутатов РСФСР, автор пришел к выводу, что фракционная структура съезда порождена чисто политическими интересами. Главная же задача - законодательное обеспечение реформ, прежде всего судебной и экономической, остается на периферии их интересов [6; 115а, с. 54]. Таким образом, анализ голосования депутатов позволяет выявить точки размежевания политических интересов и оценить количественными методами характер политического противостояния.
Исследования политического сознания и поведения теснейшим образом связаны с социологией выборов. С марта 1989 г. по январь 1997 г. было проведено шесть федеральных избирательных кампаний (четыре парламентские и две президентские), три общенациональных референдума, три общероссийские кампании по местным выборам и др. Поэтому социология выборов - одно из наиболее интенсивно развивающихся направлений социологии политики (это объясняется и тем, что политические субъекты готовы тратить значительные финансовые ресурсы на социологические исследования, чтобы достичь победы в избирательной кампании). К настоящему времени накоплен достаточно большой материал исследований избирательного процесса, от выборов к выборам совершенствуются методы анализа и прогнозирования хода и результатов голосования [9, 10, 44, 53, 127]. Основная проблема социологии выборов состоит в том, чтобы показать социальные механизмы движения электоральных масс, занимающих те или иные политические позиции.
Одним из фундаментальных изменений последних лет, по мнению Ю.Левады, является то, что на политической сцене России появился новый субъект - "человек политический" [82]. Его основная особенность в том, что он не желает подчиняться мобилизиционным воздействиям властных структур, а его электоральное поведение представляет собой продуманный, взвешенный, рациональный выбор. Этим, в частности, объясняется тот феномен, что рост показателей доверия к Б.Н.Ельцину на протяжении его последней избирательной кампании сопровождался сохранением
"Общественное мнение" исследование предрасположенности россиян к восприятию либеральных ценностей [66].
Авторы проекта Б.Капустин и И.Клямкин утверждают, что основополагающие либеральные ценности вовсе не столь чужды российским гражданам, как это иногда могло казаться. Конечно, о формировании либерализма как устойчивой системы ценностей среди всех слоев населения говорить еще рано. Но респондентами высоко оценивается идея законности, обеспечивающей стабильные правила игры. Подавляющее большинство опрошенных выразили согласие с классической формулой либерализма "Я чувствую себя свободным, когда подчиняюсь общим для всех законам в общественной жизни, а в частной жизни поступаю, как хочу" Широко распространена и такая либеральная ценность, как терпимость. 41 % респондентов признают (не признает меньшинство - 33 %), что "частная собственность - основа всех других прав и свобод человека, и она не должна никак ограничиваться". Правда, ряд социальных групп (пенсионеры, колхозники и др.) не согласны с государственными гарантиями частной собственности. В этом смысле в общественном сознании имеют место ценности скорее "социального", а не экономического либерализма. Авторы приходят к выводу об укорененности в сознании россиян таких ценностей, как свобода, безопасность, справедливость. Однако эти ценности могут быть реализованы в рамках и либерального, и коммунистического проекта, как это уже было в 1917 г. [66, с. 74].
В ходе демократизации общества появились новые формы политического поведения. Массовая политическая активность в форме митингов, демонстраций, политических забастовок, пикетирования стала не слишком приятной обыденностью. Эти новые феномены требовали анализа. Уже первые исследования [50, с. 110] показали, что интерес к политике и соответственно уровень политической активности не являются постоянными величинами. На первых этапах перестройки наблюдался высокий уровень вовлеченности в политический процесс, затем он значительно снизился. Этому способствовал ряд факторов: участие в политике потеряло эффект новизны, политический процесс институционализировался, в результате чего участие теперь инициируется в периоды избирательных кампаний и др. Было выявлено, что наибольший интерес к политике проявляют мужчины, что он повышается с возрастом и образовательным уровнем, с ростом доходов и особенно - социально-профессионального статуса, а также при большей величине населенного пункта [39].
Специальные исследования по выяснению отношения населения к различным формам протеста выявили, что более половины респондентов вообще не склонны принимать участие в акциях политического протеста [94]. Заметим, что эти исследования проводились в наиболее напряженный период "курса реформ" - 1993 и 1994 гг. А среди тех, кто все же готов принять участие в подобного рода акциях, большинство предпочитает "мягкие" формы - участие в митингах, подписание воззваний и т.п. Анализ показал, что радикальный политический протест свойственен прежде всего тем респондентам, у кого за последние годы ухудшился уровень жизни. Отметим, что массовое политическое участие сопряжено с влиянием самых различных факторов - уровнем удовлетворенности своим материальным благосостоянием, установками на изменение жизни к лучшему, наличием каналов политического самовыражения, способами концептуализации политического сознания и др. Исследование всех этих факторов - дело будущего.
Ряд социологов отмечает, что одним из факторов, вызывающих активность протеста, является деятельность самих властных структур. Так, согласно теоретической схеме А.Здравомыслова, сама власть в процессе конструирования социальной реальности неизбежно порождает конфликтные ситуации, используя при этом насилие [55, с. 168-169]. Некоторые исследователи особо выделяют нынешнюю российскую власть как субъект политического насилия [117, с. 40-48]. По мнению В.Серебрянникова, следует ожидать нарастания государственного насилия в силу следующих факторов: криминализации бизнеса, активного функционирования в обществе агрессивных социальных групп, проведения государством политики в интересах узкого правящего слоя [119, с. 233-248]. Г.Осипов прогнозирует, что "авторитарное усиление государственной власти в сочетании с ее делегитимизацией и падением доверия к ее лидерам обязательно примет форму "полицейского" правления" [97, с. 501]. А это, в свою очередь, будет постоянным источником массовой активности протеста.
Налицо процессы углубления социальной напряженности и политической нестабильности в обществе. Однако надежной модели "ранней диагностики" симптомов "социального взрыва", основанной на измеряемых показателях, пока не разработано. Поэтому политические социологи зачастую выступают как публицисты, привлекающие внимание общества к острым социальным проблемам
В этой связи особый интерес представляет методика анализа "голосовательного поведения", разработанная Г.Сатаровым. Эта методика предназначалась для идеологического размежевания в Конгрессе США [115]. С появлением в СССР первых представительных органов она стала использоваться для анализа политического поведения депутатского корпуса. Суть этой методики состоит в геометрическом представлении политических позиций законодателей, проявляющихся в результатах их голосования: те из них, которые голосуют сходным образом, расположены близко друг от друга в многомерном евклидовом пространстве; те же, кто голосует противоположным образом, соответственно расположены далеко друг от друга. Этот метод позволяет замерить уровень сплоченности депутатских групп или фракций при голосовании по конкретным вопросам (либо по всей их совокупности), выявить уровень конформизма, т.е. степень отличия типа голосования депутатской группы или фракции от типа голосования депутатского корпуса в целом. На основе этих двух показателей становится возможным определить групповой интерес.
Проанализировав результаты голосований депутатов VI съезда народных депутатов РСФСР, автор пришел к выводу, что фракционная структура съезда порождена чисто политическими интересами. Главная же задача - законодательное обеспечение реформ, прежде всего судебной и экономической, остается на периферии их интересов [6; 115а, с. 54]. Таким образом, анализ голосования депутатов позволяет выявить точки размежевания политических интересов и оценить количественными методами характер политического противостояния.
Исследования политического сознания и поведения теснейшим образом связаны с социологией выборов. С марта 1989 г. по январь 1997 г. было проведено шесть федеральных избирательных кампаний (четыре парламентские и две президентские), три общенациональных референдума, три общероссийские кампании по местным выборам и др. Поэтому социология выборов - одно из наиболее интенсивно развивающихся направлений социологии политики (это объясняется и тем, что политические субъекты готовы тратить значительные финансовые ресурсы на социологические исследования, чтобы достичь победы в избирательной кампании). К настоящему времени накоплен достаточно большой материал исследований избирательного процесса, от выборов к выборам совершенствуются методы анализа и прогнозирования хода и результатов голосования [9, 10, 44, 53, 127]. Основная проблема социологии выборов состоит в том, чтобы показать социальные механизмы движения электоральных масс, занимающих те или иные политические позиции.
Одним из фундаментальных изменений последних лет, по мнению Ю.Левады, является то, что на политической сцене России появился новый субъект - "человек политический" [82]. Его основная особенность в том, что он не желает подчиняться мобилизиционным воздействиям властных структур, а его электоральное поведение представляет собой продуманный, взвешенный, рациональный выбор. Этим, в частности, объясняется тот феномен, что рост показателей доверия к Б.Н.Ельцину на протяжении его последней избирательной кампании сопровождался сохранением критических оценок его деятельности - прежде всего со стороны наиболее образованного, сравнительно молодого, высоко урбанизированного электората Вместе с тем высокий рейтинг Г.Явлинского не принес ему поддержки этой категории избирателей.
Имеется несколько подходов в понимании структуры "электорального пространства" России. Так, А.А.Нещадин и М.В.Малютин предложили многослойную и многоуровневую модель электорального поля России [7]. В случае многовариантного голосования, по их мнению, можно выделить более или менее устойчивые группы избирателей: "либералы", "левотрадиционалисты", "державники", "центристы" Остальные - это огромное "болото" неопределившихся и не желающих участвовать в голосовании людей
Сходной позиции придерживается Л.А.Седов, который на основе анализа данных социологических опросов, проведенных сразу после второго тура президентских выборов 1996 г., пришел к выводу, что основная часть электората (около 58 млн. человек) пребывает в состоянии броуновского движения, участвуя или не участвуя в выборах, довольно свободно меняя свои приверженности, переходя от партии к партии и от кандидата к кандидату [105, 116]. Добавим к этому, что, согласно данным опроса ВЦИОМ, 44% избирателей в течение предвыборной кампании меняли свои электоральные предпочтения, а 18 % опрошенных указали на то, что приняли решение, за кого голосовать, в последние дни перед выборами или на избирательном участке.
Несколько иная схема анализа российского электората была предложена В.Боксером, М.Макфолом и В.Осташевым [22]. Электоральный процесс, по их мнению, является результирующей взаимодействия устойчивых групп избирателей' "коммунистический" электорат, "проельцинский" электорат, сторонники "третьей силы" и "болото". В сущности, они предлагают концепцию поляризованного электорального поля, структура которого определяется прежде всего противостоянием сторонников и противников существующего политического режима, остальные же группы избирателей в той или иной пропорции распределяются между главными действующими субъектами.
Биполярной модели структуры электорального поля России придерживается и Ю.Левада [81]. С его точки зрения, стержнем политической организации российского общества по-прежнему, как и в советские времена, остается "властная вертикаль". Электоральное пространство определяется оппозицией двух государственных структур: ныне действующей - в лице "партии власти" и прошлой - в лице КПРФ. Этим объясняется неуспех "третьей силы", которая не смогла консолидироваться, по той простой причине, что в этой политической структуре "третий - лишний". Положение "крайних" заставляет основные действующие силы использовать язык и идеологемы своего противника. В результате бинарная поляризация стирается в зеркальном уподоблении крайностей.
Следует отметить, что проблема центризма - одна из основных в проблематике социологии политики, так как связана с выявлением механизмов интеграции политического пространства. Центризм как особая политическая позиция является синтезом крайностей, таким синтезом, который позволяет сформировать общенациональные политические механизмы, работающие на поддержание целостности всей общественной системы. Критериями центризма являются прагматизм, акцент на средствах достижения целей, учет взаимосвязи политики и экономики. Однако особенностью современной России является то, что "восприятие центризма как самостоятельной и содержательной политической сущности еще не сформировано в обыденном политическом сознании" [68, с. 94]. Отсюда непредсказуемость политического процесса - движение его от одной крайности к другой, в конечном итоге, движение по замкнутому кругу без соприкосновения с реальностью. Проблема состоит в том, чтобы выработать общенациональные ценности, которые были бы значимы как для правой, так и для левой частей политического спектра. Это было бы залогом устойчивости политической системы.
Социологические исследования электоральных процессов ставят вопрос об особенностях функционирования политических элит в России. Ведь, как показывает анализ социального положения депутатского корпуса, он рекрутируется из слоя администраторов, хозяйственных руководителей, общественных деятелей, ученых, журналистов [111]. Одно из первых исследований политической элиты было проведено О.Крыштановской [78, с. 3-33]. Ею были проанализированы различные характеристики высшего партийного руководства СССР: динамика социально-демографических показателей, изменение уровня и характера образования, типология карьер и др. Но самое важное - была зафиксирована тенденция деконструкции монополии КПСС на власть и формирование новых центров власти, куда "перетекают" наиболее активные представители политической элиты.
Естественно, что исследователей более всего интересует проблема формирования новой политической элиты, соответствующей демократической политической системе. Е. В.Охотский подчеркивает неустойчивость новой политической элиты, неспособность ее стать "образцом для подражания" [100, с. 64]. Многие ее представители, по мнению автора, не осознали публичного характера власти в демократическом обществе, с его особыми формами политического поведения. Политические лидеры не смогли консолидироваться и соответственно не в состоянии дать четкие формулы общенациональных интересов, которые они могли бы отстаивать даже ценой своего официального статуса. А.В.Понеделков приводит данные одного из опросов: респонденты указывают на такие негативные качества элиты, как низкий профессионализм, манипулирование общественным мнением, интриганство [104]. Не остался без внимания и процесс криминализации новой политической элиты [87, с. 89-100]. Причиной внутренней неустойчивости современной российской элиты является, по мнению О.Мясникова, нерешенное противоречие между двумя отрядами прежней номенклатуры - партийно-государственной элитой и хозяйственными руководителями [93, с. 52-60]. Другая причина неустойчивости - отсутствие общепринятых механизмов соотнесения интересов федеральной и региональных элит [129, с. 67-79]. Но главная состоит в отрыве политической элиты от выдвинувших ее социальных групп, что неизбежно порождает отчуждение и негативное отношение к ней с их стороны [14, с. 32].
Анализ динамики партийной номенклатуры и новой политической элиты подтверждает, скорее, теорию воспроизводства элит, чем теорию их циркуляции [52, с. 151-155]. Фактически почти вся прежняя советская элита нашла свое место в новой политической системе или в качестве ее адептов, или в качестве "конструктивной оппозиции". Видимо, этим и объясняются "родимые пятна" старой номенклатуры на новой политической элите - невысокий уровень профессионализма, корпоративная замкнутость, атрофия чувства социальной ответственности и др.
В последние годы активно развивается и социология международных отношений. Распад СССР и новая геополитическая ситуация в мире заставили социологов пересмотреть ряд прежних положений. До "перестройки" система международных отношений строилась на группировании государств, прежде всего, на основе социально-классового критерия, соответственно этому международные отношения носили классовый характер. Правда, в работах Д.В.Ермоленко были сформулированы основные принципы социологии международных отношений как теории среднего уровня, в рамках которой создается специальный категориальный аппарат и обосновываются методики для проведения эмпирических исследований динамики и статики международных отношении [51, с. 9]. В конце 80-х начинает доминировать идея о взаимосвязанности и целостности современного международного порядка. Выясняется, что следование классовым интересам на международной арене может противоречить национальным интересам страны. А самое главное -становится общепризнанной идея, что международная безопасность не может быть достигнута на основе силовых методов. Как отмечает П.А.Цыганков, "на передний план во взаимодействии государств на международной арене выходит не то, что их разделяет, а то, что их объединяет, поэтому в основу международных отношений должны быть положены простые нормы нравственности и общечеловеческой морали" [134, с. 41]. Разумеется, эта установка не снимает проблемы защиты общенациональных интересов на международной арене, но формулировка и реализация общенациональных интересов вовсе не требуют конфронтации с другими государствами.

§ 4. Что дальше?

Ситуация, складывающаяся в последние годы в социологии политики, довольно противоречива. С одной стороны, многочисленными исследовательскими центрами проводится большое количество исследований по самым разным направлениям. Реализуются совместные научно-исследовательские проекты с зарубежными, в основном американскими, учеными. Начали появляться публикации российских политических социологов в ведущих научных журналах Запада [147, 150-152]. А с другой - теоретических результатов пока еще мало. Весьма слаб интерес к методологическим проблемам социологии политики, серьезную озабоченность вызывает низкий концептуальный уровень эмпирических исследований. Мы уже не говорим о практически полном невнимании к историческим источникам российской социологии политики. Зачастую эмпирическое описание некоего явления или процесса заканчивается "выводом": "Вот, такова картина". Но ведь социология, как говаривал один маститый ученый, это не "процентология". Без теоретического развития объяснительные схемы социологии политики все менее удовлетворяют научное, да и политическое сообщество.
Многие социологические центры так или иначе вовлечены в исследования по заказам политических субъектов различной ориентации. Это неизбежно накладывает отпечаток на направленность исследований и их содержание. Даже академические институты обнаруживают политико-идеологические пристрастия. В условиях ломки социально-политической системы избежать ангажированности трудно, но все же необходимо. Для российских социологов это особо деликатная проблема, так как исстари гуманитарная интеллигенция России остро переживала судьбы отечества.
К числу препятствий развитию социологии политики относится то, что университетские курсы по этой дисциплине еще только формируются, недостаточно их методическое обеспечение. Преподаватели, как правило, в силу разных причин не в состоянии участвовать в серьезных проектах, оторваны от социологов-исследователей. Слаба также связь российских социологов политики с международными исследовательскими организациями и центрами, в частности, с Исследовательским комитетом по политической социологии при МСА и МАПН, не удается пока создать Российский национальный комитет по социологии политики. Мы уже не говорим о низком уровне материального обеспечения работы как самих исследовательских центров, так и их сотрудников. Все это мешает формированию научного сообщества с едиными критериями исследования, системой научных коммуникаций и корпоративным этосом.
Большинство исследователей политики смотрят в будущее одновременно и с большим скепсисом, и с большой надеждой. Общее желание, чтобы имеющиеся предпосылки формирования "нормальной науки" в становящемся демократическом обществе были наконец-то реализованы.

Литература

1. Алексеев А. С. К учению о юридической природе государства и государственной власти. М., 1894.
2. Алексюк Р.П. Аппарат власти как общесоциологическая категория. Воронеж: Изд-во Воронеж, ун-та., 1974.
3. Амелин В.Н. Власть как общественное явление // Политика: Проблемы теории и практики: В 2 ч. Часть I / Отв. ред. Братчиков С.В. М., 1990.
4. Амелин В.Н. Предмет и основные направления политической социологии // Политика: проблемы теории и практики: В 2 ч. Часть II / Отв. ред. С.В.Братчиков. М., 1990.
5. Амелин В.Н. Социология политики. М., 1992.
6. Амелин В.Н., Орлова Л.А. и др. Депутаты и аппарат Верховного Совета Российской Федерации: состояние и резервы деятельности (Опыт социологического анализа) // Политическая социология. Информационный бюллетень. М., 1992, №4.
7. Анализ электоральных предпочтений регионов: устойчивость и изменчивость / Рук. авт. кол. А.А.Нещадин. М., 1996.
8. Андрианова Т. В. Социология политики в современном мире // Социология политики / Отв. ред. И.С.Андреева. М., 1981.
9. Андрющенко Е.Г. Социологические прогнозы результатов выборов Президента Российской Федерации // Выборы Президента Российской Федерации. 1996. Электоральная статистика. М., 1996.
10. Андрющенко Е.Г., Дмитриев А.В., Тощенко Ж.Т. Опросы и выборы 1995 года // Социологические исследования. 1996, № 6.
11. Аникевич А.Г. Политическая власть: Вопросы методологии исследования. Красноярск: Изд-во Красноярского ун-та, 1986.
12. Анурин В.Ф. Политическая стратификация: содержательный аспект // Социологические исследования. 1996, № 12.
13. Афанасьев М.Н. Изменения в механизме функционирования правящих региональных элит // Политические исследования. 1994, № 6.
14. Афанасьев М.Н. Правящие элиты и государственность посттоталитарной России. М., 1996.
15. Ашин Г.К. Проблемы лидерства в современной буржуазной социологии // Вопросы философии. 1968, № 3.
16. Бакунин М.А. Философия. Социология. Политика. М.: Правда, 1989.
17. Безобразов В.П. Земские учреждения и самоуправление. СПб., 1874.
18. Берлин П.А. Политические партии на Западе: их доктрины, организация и деятельность. СПб.: Дело, 1907.
19. Берлин П.А. Русское взяточничество, как социально-историческое явление // Современный мир. 1910, № 8.
20. Бовин А.Е. К постановке социологических проблем политики // Социальные исследования. Вып. 2 / Ред. кол.: Н.В.Новиков и др. М.: Наука, 1968.
21. Богданова Н.А. Государственная власть: природа, сущность, организация // Становление и развитие советского государствоведения: Исследования ученых 20-х годов. Часть 1 / Отв. ред. Ю.С.Пивоваров. М.: ИНИОН, 1990.
22. Боксер В., Макфол М., Осташев В. На пути коммунистов - "болото" // Итоги. 1996, № 7.
23. Бурлацкий Ф.М. Ленин. Государство. Политика. М.: Наука, 1970.
24. Бурлацкий Ф.М. Предисловие // Вятр Е. Социология политических отношений. М.: Прогресс, 1979.
25. Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Социология. Политика. Международные отношения. М.: Международные отношения, 1974.
26. Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Современный Левиафан: Очерки политической социологии капитализма. М.: Мысль, 1985.
27. Бурлацкий Ф.М., Шахназаров Г.Х. О развитии марксистско-ленинской политической науки // Вопросы философии. 1980, № 12.
28. Бюрократия, элита и общество в развивающихся странах Востока. Т. 1-2. М., 1974.
29. Васильчиков А.И. О самоуправлении. Сравнительный обзор русских и иностранных земских и общественных учреждений. Т. 1-3. СПб., 1869-1871.
30. Вебер М. Политика как призвание и профессия // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.
31. Владимиров А.В. Итальянская школа политической социологии (традиции и современность) // Социологические исследования. 1976, № 4.
32. Волков Ю.Е. О специфике социологического подхода к анализу политической жизни (Социология политики и ее основные проблемы) // Вестник Московского университета. Сер. 18. Социология и политология. 1996, № 3.
33. Волков Ю.Е. Социология политики как отрасль социологической науки // Социологические исследования. 1982, № 2.
34. Восленский М.С. Номенклатура: господствующий класс Советского Союза. М.: МП "Октябрь": Сов. Россия, 1991.
35. Вятр Е. Социология политических отношений. М.: Прогресс, 1979.
36. Галкин А.А. Правящая элита современного капитализма // Мировая экономика и международные отношения. 1969, № 3.
37. Гамбаров Ю.С. Политические партии в их прошлом и настоящем. СПб., 1904.
38. Глазова Е.П., Горшкова Л.В., Мазурин Т.Е. Некоторые социальные характеристики правящей элиты в капиталистических странах (Обзор) // Рабочий класс в мировом революционном процессе. М.: Наука, 1979.
39. Голов А.А. Факторы и стимулы массовой политической активности // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. 1994, № 5.
40. Голов А., Никитина В. Рейтинг и как с ним бороться // Президентские выборы 1996 года и общественное мнение. М., 1996.
41. Голосенка И.А., Козловский В.В. История русской социологии XIX-XX вв. Пособие.: Онега, 1995.
42. Горн В. Избирательный закон 3 июня и вероятный состав 3-ей Думы (Политико-статистический этюд) // Современный мир. 1907, № 7-8.
43. Горн В. Спасители России (Этюд политической статистики) // Современный мир. 1908, № 1.
44. Грушин Б.А. Электоральная социология в России: что мешает ее успеху (полемические заметки)// Этика успеха. Тюмень-Москва, 1996.
45. Гумплович Л. Социология и политика. М., 1895.
46. Дегтярев А.А. Предмет и структура политической науки // Вестник Московского университета. Сер. 12. Политические науки. 1996, № 4.
47. Дегтярев А.А. Политическая власть как регулятивный механизм социального общения. Политические исследования. 1996, № 3.
48. Дегтярев А.А. Политика как сфера общественной жизни (концептуальные подходы) // Социально-политический журнал. 1997, № 2.
49. Дмитриев А.В. Политическая социология США: Очерки. Л.: ЛГУ, 1971.
50. Есть мнение! Итоги социологического опроса / Под общ. ред. Ю.А.Левады. М.: Прогресс. 1990.
51. Ермоленко Д. В. Социология и проблемы международных отношений (некоторые аспекты и проблемы социологических исследований международных отношений). М., 1977.
52. Ершова Н. С. Трансформация правящей элиты России в условиях социального перелома // Куда идет Россия?.. Альтертативы общественного развития. М.: ИнтерПРАКС, 1994.
53. Задорин И. В. Сравнительный анализ качества прогнозирования итогов выборов Президента России (июнь - июль 1996 г.). М., 1996.
54. Зверев Л.Ф. Бюрократия как объект социологического познания (критический анализ буржуазных теорий и концепций). Липецк: Липецкий гос. пед. ин-т, 1986.
55. Здравомыслов А.Г. Проблема власти в современной социологии // Многообразие интересов и институты власти / Отв. ред. А.Г.Здравомыслов. М.: Луч, 1994.
56. Здравомыслов А.Г. Социология конфликта: Россия на путях преодоления кризиса. Учебное пособие. М.: Аспект-Пресс, 1995.
57. Золотухина Н.М. Развитие русской средневековой политико-правовой мысли. М.: Юридическая литература, 1985.
58. Зубов А. Б. Парламентская демократия и политическая традиция Востока. М.: Наука, 1990.
59. Ивановский В.В. Бюрократия как самостоятельный общественный класс // Русская мысль. 1903, № 8.
60. Ивановский В.В. Вопросы государствоведения, социологии и политики. Казань, 1899.
61. Ивановский В.В. Опыт исследования деятельности органов местного самоуправления в России: уезды - Слободской Вятской губернии и Лапшевский Казанской губернии. Казань, 1882.
62. Ивановский В.В. Организация местного самоуправления во Франции и Пруссии в отношении сравнительного участия в ней различных общественных классов обзором относящейся сюда новейшей немецкой и французской литературы. Казань, 1886.
63. Ильин И.А. О сущности правосознания // Ильин И.А. Сочинения: В 2 т. М.: Моск. филос. фонд "Медиум", 1994.
64. Кавелин К.Д. Бюрократия и общество // Кавелин К.Д. Соб. соч.: В 4 т. Т. 2. СПб., 1904.
65. Кавелин К.Д. Наш умственный строй: Статьи по философии русской истории и культуры. М.: Правда, 1989.
66. Капустин Б.Г., Клямкин И.М. Либеральные ценности в сознании россиян // Политические исследования. 1994, № 1-2.
67. Кочанов Ю.Л. Политическая топология: Структурирование политической действительности. М.: Ad Marginem, 1995.
68. Кочанов Ю.Л., Сатаров Г.А. Метаморфозы политического сознания // Российский монитор. Архив современной политики. Вып. 3. М., 1993.
69. Кочанов Ю.Л., Сатаров Г.А. Социальные группы в поле политики: опыт эмпирического анализа// Российский монитор: Архив современной политики. Вып. 2. М., 1992.
70. Кочанов Ю.Л., Шматко Н.А. Как возможна социальная группа (к проблеме реальности в социологии) // Социологические исследования. 1996, № 12.
71. Кистяковский Б.А. Государство правовое и социалистическое // Вопросы философии. 1990, № 6.
72. Кистяковский Б.А. Сущность государственной власти. Ярославль, 1913.
73. Клямкин И.М. Политическая социология переходного общества // Политические исследования. 1993, № 4.
74. Ковалевский М.М. Очерки по истории политических учереждений России. СПб, 1908: Он .же. Происхождение современной демократии. Т. 1-4. М., 1895-1897; Он же. От прямого народоправства к представительному. И от патриархальной монархии к парламентаризму: Рост государства и его отражение в истории политических учений. М.: Тип. И.О.Сытина, 1906.
74а. Ковалевский М.М. Социология. СПб., 1910.
75. Ковлер А.И. Франция: партии и избиратели. М.: Наука, 1984.
76. Котляревский С.А. Власть и право: Проблема правового государства. М., 1915.
77. Крижанич Ю. Политика. М.: Наука, 1997.
78. Крыштановская О.В. Партийная элита в годы перестройки // Политические процессы в условиях перестройки. Вып. 1 / Отв. ред. О.В.Крыштановская. М.. Ин-т социологии АН СССР, 1991.
79. Кутковец Т., Клямкин И. Русские идеи // НГ-Сценарии. 1997.
80.-81. Левада Ю. Структура российского электорального пространства // Президентские выборы 1996 года и общественное мнение. М., 1996.
82. Левада Ю. "Человек политический": сцена и роли переходного периода // Президентские выборы 1996 года и общественное мнение. М., 1996.
83. Ленин В.И. Государство и революция // Поли. собр. соч. Т. 33.
84. Ленин В.И. Опыт классификации русских политических партий // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 14.
85. Ленин В.И. Пролетарская революция и ренегат Каутский // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37.
86. Липсет С. Политическая социология // Американская социология. Перспективы, проблемы, методы. Ред. и вступ. статья Г.В.Осипова. М.: Прогресс, 1972.
87. Лунеев В.В. Криминогенная обстановка в России и формирование новой политической элиты // Социологические исследования. М., 1994, № 8-9.
88. Макаренко В.П. Анализ бюрократии классово-антагонистического общества в ранних работах Карла Маркса. Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского ун-та, 1985.
89. Макаренко В.П. Бюрократия и государство (Ленинский анализ бюрократии царской России). Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского ун-та, 1987.
90. Макаренко В.П. Вера, власть и бюрократия: Критика социологии М.Вебера. Ростов-на-Дону, 1988.
91. Медушевский А.Н. История русской социологии. М.: Высшая школа, 1993.
92. Медушевский А.Н. М.Я.Острогорский и политическая социология в XX веке // Социологические исследования. 1992, № 8.
93. Мясников О. Г. Смена правящих элит: "консолидация" или "вечная схватка" // Политические исследования. 1993, № 1.
94. Назаров М.М. Политический протест: опыт эмпирического анализа // Социологические исследования. 1995, № 1.
95. Новиков Н.В. Условия возникновения и развития социологии в России // Российская социология / Под ред. А.О.Бороноева. СПб.: СПб. ун-т, 1993.
96. Ожиганов Э.Н. Политическая теория Макса Вебера: Критический анализ. Рига: Зинатне, 1986.
97. Осипов Г. Социология и политика. М., 1995.
98. Острогорский М.Я. Демократия и политические партии. М.: Коммунистическая академия. Т. 1. - 1927; Т. 2. - 1930.
99. Острогорский М.Я. Конституционная эволюция Англии в течение последнего полувека (Посвящается памяти М.М.Ковалевского). Пг., 1916
100. Охотский Е.В. Политическая элита. М., 1993.
101. Плеханов Г.В. К вопросу о захвате власти // Плеханов Г.В. Соч. Т. XII. М., 1923-1927 гг.
102. Покровский П.А. О государственной власти // Юридический вестник. Вып. XXI-XXII. 1913.
103. Политическая социология, политология, социология международных отношений (круглый стол) // Социально-политические науки. 1991, № 7.
104. Понеделков А.В. Элита. (Политико-административная элита: проблемы методологии, социологии, культуры). Ростов-на-Дону, 1995.
105. Президентские выборы 1996 года и общественное мнение. М., 1996.
106. Прокопович Ф. Слово о власти и чести царской // Прокопович Ф. Сочинения. М-Л., 1961.
107. Рабочие избиратели в странах Западной Европы / Отв. ред. А.А.Галкин. М.: Наука, 1980;
108. Рабочий класс в странах Западной Европы: К изучению социальных основ политического поведения / Отв. ред. А.А.Галкин. М.: Наука, 1982.
109. Радаев В.В. Властная стратификация в системе советского типа // Рубеж: Альманах социальных исследований. 1991, № 1
110. Радаев В.В., Шкаратан О.И. Социальная стратификация. М., 1995.
111. Российские политические партии и общественные объединения на выборах в Государственную Думу-95. М., 1996.
112. Россия: власть и выборы. М., 1996.
113. Саликовский А.Ф. Москва на выборах// Русская мысль. 1911, № 3.
114. Салмин A.M. Промышленные рабочие Франции: К изучению сдвигов в политическом поведении. М.: Наука, 1984.
115. Сатаров Г.А. Станкевич С.Б. Анализ политической структуры законодательных органов по результатам поименных голосований // Российский монитор. Архив современной политики. Вып.1. М., 1992.
115а. Сатаров Г.А. Российские съезды: деюстификация политической системы // Российский монитор. Архив современной политики. Вып.1. М., 1992.
116. Седов Л.А. Материал к анализу электорального поведения граждан России // Экономические и социальные перемены: Мониторинг общественного мнения. М., 1996, № 5.
117. Семенов В.С. Ситуация современного политического насилия в России // Политические конфликты: от насилия к согласию. М., 1996.
118. Сергеева Е.Я. Российский электорат: проблема выбора и участия. М., 1996.
119. Серебрянников В.В. Военное насилие в политических конфликтах России // Политические конфликты: от насилия к согласию. М., 1996.
120. Смирнов В.В. Социология политическая // Социология. Словарь-справочник. Т.2 / Отв. ред. Г.В.Осипов. М.: Наука, 1990.
121. Социальная природа и функции бюрократии (Дискуссия) // Мировая экономика и международные отношения. 1989, № 2.
122. Сорокин П.А. Система социологии. T.I. M.: Наука, 1993.
123 Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. М.: Политиздат, 1992.
124 Стронин А.И. История общественности. СПб., 1885.
125. Стронин А.И. Политика как наука. СПб., 1872.
126. Тощенко Ж.Т. Эволюция идей политической социологии (по страницам журнала "Социологические исследования" за 1974-1993 гг.) // Социологические исследования. 1994, № 6.
127. Тощенко Ж.Т., Дмитриев А.В. Социологические опросы и политика // Социологические исследования. М., 1994, № 5.
128. Фадеев В.И. Проблемы зласти: политические аспекты // Политическая наука в России / Отв. ред. Ю.С.пивоваров. Вып. 1. М.: ИНИОН, 1993.
129. Фарукшин М.Х. Политическая элита в Татарстане: вызовы времени и трудности адаптации. Политические исследования. 1994, № 6.
130. Федосеев А.А. Политика как объект социологического анализа. Л., 1974.
131. Филиппов Г.Г. Социальная организация и политическая власть. М.: Мысль, 1985.
132. Франк С.Л. Проблема власти (Социально-психологический этюд) // Франк С.Л. Философия и жизнь. СПб., 1910.
133. Хвостов В.М. Общественное мнение и политические партии. М.: Сытин. 1906.
134. Цыганков П.А. Политическая социология международных отношений: Учебное пособие. М.: Радикс, 1994.
135. Черский Е. Таблица русских политических партий. М., 1918.
136. Чешков М.Л. Критика представлений о правящих группах развивающихся стран. М.: Наука, 1979.
137. Чешков М.Л. "Элита" и класс в развивающихся странах // Мировая экономика и международные отношения. 1970, № 1.
138. Чичерин Б.Н. Бюрократия и земство // Чичерин Б.Н. Вопросы политики. М., 1903.
139. Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. Часть II. Социология. М., 1896.
140. Чичерин Б.Н. Собственность и государство. Т. 1-2. М., 1882-1883.
141. Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1866.
142. Чичуров И. С. Политическая идеология средневековья (Византия и Русь). М.: Наука. 1990.
143. Шабурова О.В. Социология политики: методологические аспекты исследования // XXVI съезд КПСС и актуальные проблемы общественных наук: Методологические проблемы/ Под ред. В.А.Вазюлина. М., 1982.
144. Шестопал Е.Б. Образ власти в России: желания и реальность (Политико-психогический анализ) // Политические исследования. 1995, № 4.
145. Шубкин В. Бюрократия. Точка зрения социолога // Знамя. 1987, № 4.
146. Ядов В.А. Десять тезисов кандидата на должность директора Института социологии // Социологические исследования. 1995, № 3.
147. Bater J., Degtyarev A., Amelin У. Politics in Moscow: Local Issues, Areas and Governance // Political Geography. 1995. Vol.14.
148. Bendix R., Lipset S.M. Political Sociology: A Trend Report and Bibliography // Current Sociology. 1957. Vol. VI. № 2.
149. Beyme K. van. Politische Soziologie in Zaristischen Russland. Wiesbaden, 1965.
150. Duka A., Kornev N., Voronkov V., Zdravomyslova E. The Protest Cycle of Perestroika: The Case of Leningrad // International Sociology. 1995, Vol. 10.
151. Kryshtanovskaya O., White S. From Soviet Nomenklatura to Russian Elite // EuroAsia Studies. 1996. Vol. 48.
152. Ester P., Halman L, Rukavishnikov V. From Cold War to Cold Peace? A Comparative Empirical Study of Russian and Western Political Culture. Tilburg, 1997.

Глава 27. Социология общественных движений - становление нового направления (Е.Здравомыслова)
§ 1. Вводные замечания
Современные российские общественные движения - новый предмет отечественной социологии. Это не означает, что до конца 80-х гг. не было работ, посвященных различным общественным движениям (женскому, рабочему, социалистическому, коммунистическому). Так, трехтомное издание "Общественные движения в России в начале XX века (1909-1910)" представляет собой исторический анализ событий, связанных с политической мобилизацией начала века (рабочее движение, национально-освободительное, женское) [73]. На наш взгляд, однако, нельзя отнести эти работы к единому социологическому направлению, прежде всего потому, что современные исследователи российских общественных движений (ОД) не идентифицируют себя как продолжателей этой традиции.
В данной главе мы рассматриваем формирование социологии общественных движений как особого направления современной отечественной социологии.
Представляется целесообразным выделить три группы признаков институционализации направления исследований - в теоретической, эмпирической, собственно институциональной сфере.
В области теоретического знания это: а) формирование понятийного аппарата и профессионального языка для описания исследовательского поля; б) анализ традиций изучения и концептуализации объекта, включенность в мировую дискуссию; в) разработка оригинальных теоретических моделей.
В сфере эмпирического знания к таким признакам относятся: а) проведение эмпирических исследований; б) создание баз данных; в) обсуждение проблем методики.
В собственно институциональной: а) образование исследовательских структур и появление возможности идентифицировать исследователей, занимающихся соответствующей проблематикой; б) проведение научных конференций и дискуссий; в) рост числа публикаций в периодике и монографий, посвященных данной проблематике в профессиональных изданиях, появление собственного периодического издания.
И еще одно замечание. Мы касаемся, в ряду прочего, проблематики женского, экологического, этнических движений, хотя она затрагивается в специальных главах этой книги (о социологии тендера, этносоциологии, экосоциологии). Однако представляется необходимым рассматривать указанные проблемы и в рамках данной главы, хотя бы потому, что они крайне важны в общем процессе становления направления и, кроме того, в связи с тем, что мы стремились концептуализировать эти движения в понятиях, "работающих" в нашей предметной области.
На становление социологии общественных движений оказывают существенное влияние три группы факторов - гносеологические, политические и институционально-научные. Гносеологические находят выражение во влиянии предмета исследования на процесс его изучения и институционализации сферы знания. Политические факторы - это политический контекст или политические возможности периода трансформации, способствующие возникновению и мобилизации общественных движений разной направленности, их обсуждению в публичном и профессиональном дискурсе. Институционально-научные факторы связаны с влиянием на развитие становящейся исследовательской области институционального кризиса, переживаемого российской наукой на современном этапе. Рассмотрим поочередно все три группы факторов.

§ 2. Три группы факторов становления социологии общественных движений

Гноселогические факторы. По утверждению социолога науки Роберта Льюиса, "наука - это... когнитивное упражнение, а значит характер объекта и специфика самой сферы исследования оказывают существенное влияние на то, как ее изучают, и на групповые отношения исследователей, составляющих сообщество" [116]. Такой подход предполагает, что, во-первых, социальные науки отличаются по своей организации и принципам развития знания от естественных наук. В свою очередь, социология общественных движений занимает особое место среди социологических направлений. Кроме того, новизна российских общественных движений как политической реальности и объекта изучения обусловливает состояние знания в этой сфере на сегодняшний день.
Анализ литературы и опыт исследовательской работы позволил автору выдвинуть следующие суждения о влиянии новых российских общественных движений (ОД) на становление соответствующей сферы социологического знания.
Первое. Изучение общественных движений изоморфно волнам политической активности. Эта исследовательская область является в высшей степени политизированной и идеологизированной, особенно на начальном этапе становления. У большинства российских обществоведов интерес к общественным движениям совпал с их возникновением. Иногда этот интерес оказывался временным, и ОД выступали лишь одним из аспектов изучения политического участия, социальных изменений и российской трансформации в целом. Таким образом, политическая демобилизация совпадает со спадом профессионального интереса к изучению ОД, а, возможно, им и выражается.
Второе. Политизированность сферы исследований проявилась в обсуждении методических проблем. В изучении ОД стали использоваться и обсуждаться акционистские методы - социологическая интервенция (Л.Гордон, Э. Клопов), "наблюдающее участие" (А.Алексеев). Профессиональная этика в изучении радикальных движений или движений, идеологию которых социолог не разделяет, стали предметом пристального внимания [11, 120, 125].
Третье. То обстоятельство, что изучение общественных движений на первом этапе было фактом политической мобилизации периода перестройки, отразилось на характере деятельности исследовательских групп. Клубная социология общественных движений развивалась в конце 80-х - начале 90-х гг. в крупных городах, где налицо был подъем массовой мобилизации - Москве, Свердловске, Петербурге и др. Самиздат стал первым местом публикаций текстов, посвященных новой политической реальности. Неформальный дружеский характер формирующегося сообщества создавал особенный климат: социология общественных движений начала развиваться в рамках общественного движения как его рефлексирующая часть.
Четвертое. Новая реальность сформировала и проблематику исследований, для которой еще не установился язык описания, категориальный аппарат и исследовательские подходы. Такая ситуация создала шанс для притока в социологию новых людей - активистов общественных движений. Подобно тому, как в конце 50-х - 60-е гг. социологами становились выпускники факультетов философии и истории, физики и журналистики, филологии и математики (что вполне объяснялось отсутствием профессионального социологического образования), изучение общественных движений стало привлекать внимание политически сознательных прорабов перестройки. Заметим, что аналогично обстояло дело и на Западе в 70-е гг.
Пятое. Характер ОД - изменяющаяся, ускользающая от позитивистских методов социальная реальность - вызвал методические и концептуальные трудности, выразившиеся, в частности, в сложности и неопределенности дефиниций, преобладании качественных методов исследования.
Политические факторы. По словам К.Манхейма, изучение развития знания невозможно без анализа социально-политического контекста и политического действия, в рамках которого оно формировалось. Он утверждает, что необходимо "исследовать мышление не в том виде, как оно представлено в учебниках мышления, а как оно действительно функционирует в качестве орудия коллективного действия и образа жизни и в политике" [55, с. 7]. Руководствуясь данным методологическим принципом, рассмотрим политический контекст, который оказался определяющим для формирования нового исследовательского направления. Особенно очевидно его влияние в период, получивший название перестройки (1985-1991).
Начало становления социологии ОД в России приходится на конец 80-х гг. В период перестройки политические реформы создали возможности для появления инициативных форм политического участия в виде организаций и коллективных действий, которые стали называться неформальными, или общественными, движениями. Сам факт конфликта с властными структурами и репрессий по отношению к неформалам способствовал обсуждению проблематики в общественной и профессиональной дискуссии. Публичный и профессиональный интерес развивается параллельно с появлением и развитием ОД [109, 121, 126, 129].
Политическая мобилизация способствовала мобилизации интереса к новой реальности. Сама новизна тематики имела разнообразные эффекты. Выделим некоторые из них.
Описание и первичный анализ эмержентных (т.е. как бы внезапно возникших) общественных движений становятся прежде всего частью публичного официального и неформального обсуждения (в официальных СМИ, в "самиздате" и полулегальной прессе ОД). Термин "неформалы" стал первым недифференцированным обозначением ОД в СМИ. Он подразумевал три аспекта - инициативные организации, организованные ими коллективные действия и их участников. Этот термин выступал в бинарной оппозиции с термином "командно-административная система", введенным в научную публицистику Г.Х.Поповым [79]. Борьба неформалов с командно- административной системой была главной темой обсуждения [4, 5, 11, 23, 68, 74, 81, 85].
В новой области исследований нет устоявшихся авторитетов и традиций, с которыми необходимо считаться. Такая ситуация делает эту сферу нишей для непрофессионалов и маргиналов в сфере социологии. Здесь граница между журналистикой, политическим анализом и профессиональными социологическими работами особенно размыта. Поэтому начальный этап исследования с неизбежностью характеризуется слабостью теоретических разработок, большим числом текстов, относящихся к жанру концептуальной истории движений, ростом числа публикаций, посвященных обзору западных концепций, справочных изданий, формированием библиотек и архивов общественных движений.
Новизна и политическая ангажированность темы способствовали притоку западных исследователей (в основном студентов и аспирантов, однако и ряда известных социологов), которых привели в Россию возможности нового "научного рынка", а также исследовательский и личный интерес. Вместе с тем перестройка открыла возможности для отечественных исследователей стажироваться и публиковать свои работы за рубежом, участвовать в международных конференциях и проектах. Взаимодействие российских и западных исследователей ОД способствовало развитию данной исследовательской области. Оно сказалось литературе, опыте совместных исследований и дискуссий, возможностях финансирования77.
Первые социологические работы, посвященные ОД, относятся к 1987-1988 гг. Большинство из них носило дескриптивный характер, отличалось неполнотой и фрагментарностью описания. Выборы 1989 и 1990 гг. показали, что ОД могут стать реальной политической силой. Это способствовало распространению убеждения в том, что они являются деятелями (агентами) становящегося гражданского общества [15, 16, 46, 59, 81]. Все реже встречается недифференцирующий термин "неформалы", намечаются признаки формирования профессиональной, в основном заимствованной из западной литературы, терминологии. Предметом обсуждения становятся определение и характеристики ОД.
Исследования дифференцируются по разным типам движений и по предметным областям. В конце 80-х гг. наблюдаются первые попытки эмпирических исследований (хотя публикации появляются, как правило, позже). Выделяются следующие основные предметы изучения: мобилизационная волна как цикл развития движения, организации и собственно коллективные действия. В этих трех областях сквозными являются изучение идеологии, взаимодействие с другими структурами (прежде всего - с властью), проблематика участия. В то же время появляются первые опыты теоретического осмысления нового феномена, в том числе с использованием западных методологических подходов. Обсуждение общественных движений является при этом частью более широкой дискуссии, посвященной трансформации в России, перспективам формирования гражданского общества и правового государства [87, 107].
В январе 1992 г. начался цикл трансформации, известный под названием радикальных экономических реформ. Уже на завершающем этапе перестройки демократические движения исчезают с политической арены в качестве субъектов, способных к постоянной мобилизации массовой поддержки [77]. Их дальнейшее развитие - институционализация, профессионализация и снижение влияния на общественные и политические изменения [121, 126].
Соответственно интерес отечественной политической социологии в России, следуя за изменением роли различных политических сил в ходе реформ, смещается от анализа общественных движений к изучению новых политических партий, выборов и прежде всего - элит [109, 126].
Зависимость профессионального дискурса от изменения политического контекста особенно сильна в период политической мобилизации. В это же время рефлексия о роли социолога в процессе преобразований становится реальной проблемой, особенно для тех, кто обратился к изучению новой реальности. Для многих исследование ОД - аспект утверждения социологии действия, т.е. собственного участия в реформировании общества.
Роль социолога в преобразованиях и обсуждение метода. В конце 80-х - начале 90-х гг., как тридцать лет назад, идет обсуждение предмета социологии и роли социолога в процессе трансформации. Обсуждается социология как призвание (Berufung). He без влияния новой политической реальности и первых шагов ее осмысления В.Ядов, назначенный директором Института социологии АН СССР, пишет в программной статье 1990 г.: "Выделение социальной общности в качестве центрального звена в предметной области социологии наилучшим образом отвечает сегодняшнему социальному запросу, объективному общественному требованию анализа субъекта общественных преобразований (курсив мой - Е.З.), его интереса и потребностей" [104, с. 14]. Движение рассматривается как субъект преобразований. Социологи становятся консультантами, экспертами, идеологами демократического движения78. Возник вопрос и об отношении участников движения к социологам - оно было неоднозначным, что отражало двойственный статус социологии в общественном мнении. Так, представители групп умеренно реформистской направленности оценивали социологию как инструмент демократической трансформации и с готовностью взаимодействовали с социологами (Народные Фронты, клубы "Демократическая перестройка", "Перестройка" и др.). Наиболее антикоммунистически настроенные участники движения шли на контакт с социологами с большой осторожностью, избирательно, оценивая советскую социологию как идеологизированное псевдознание, обслуживающее тоталитарный, по их определению, режим (например, "Демократический Союз"). В рамках этих организаций возникали собственные исследовательские группы. Участники радикальных националистических и коммунистических групп не допускали социологов, считая их заведомо сторонниками демократизации и западниками ("Память") [11, 126].
И в самом деле, на начальном этапе можно было выделить практически лишь две группы пишущих о движениях - "про" и "контра". Первая группа - исследователи, в разной степени включенные в движение, другая - "чистые ученые", сторонники режима. Постепенно вовлеченность исследователей в движения ослабевала, особенно когда стал проявляться интерес к национально-патриотическим группам.
Идет поиск специфического метода изучения реальности коллективного действия, вариантом которого является ОД. С первых же подступов к новой исследовательской области социологи ощущают недостаточность позитивистских методов и трудности дистанцирования от объекта. Обсуждается техника "наблюдающего участия", которую использовал А.Алексеев еще в начале 80-х гг. [1]. Позднее применяются методы социологической интервенции (sociological intervention) [20, 18,39, 61], комплексного исследования отдельного случая (case study), анализа события (event analysis) [49], биографический метод [33], глубинное интервью |20, 53, 89, 108].
Социально-институциональные факторы. Вначале отмечается интенсивный процесс формирования научного сообщества (как части демократического движения), который с начала 1992 г. замедляется, что связано со снижением исследовательского интереса и институциональным кризисом науки.
Как уже говорилось, в период перестройки исследования ОД были интегрированы в демократическое движение. Так, возникли инициативные группы по изучению ОД вне формальных планов и программ в Москве, Ленинграде и Свердловске, появились Комиссии по изучению общественных движений в рамках Советской социологической ассоциации и в ее ленинградском отделении (1987 г.). В Ленинграде эта группа приобретает статус сектора социологии общественных движений в филиале Института социологии АН СССР (1989 г., руководитель В.Костюшев). Возникают социологические группы в самом движении, например, Московское бюро информационного обмена (1988 г., позже на его основе создан Институт гуманитарно-политических исследований, руководитель В.Игрунов). Известные социологи из академических институтов также обращаются к этой тематике, являясь при том сторонниками и участниками демократического движения (Л.Гордон, А.Назимова, О.Яницкий, Б. и Г.Ракитские и др.)
В настоящее время изучением общественных движений в России занимаются исследовательские структуры разного типа - как государственные, так и независимые. На подъеме политической мобилизации были созданы исследовательские подразделения Академии - упомянутый выше сектор социологии ОД (руководитель В.Костюшев), группа изучения экологических движений ИМРД АН СССР (руководитель О.Яницкий), Центр тендерных исследований Института социально-экономических проблем народонаселения (первый руководитель - А.Посадская), лаборатория проблем занятости Института международного рабочего движения РАН (руководители Л.Гордон и Э.Клопов), Центр изучения межэтнических проблем Института этнографии РАН (руководитель В.Тишков) и др.
В университетах тема общественных движений не получила широкого распространения. Тем не менее, стоит отметить специальный курс по этому предмету, читаемый на социологических факультетах Европейского университета в С.-Петербурге и С.-Петербургском государственном университете, соответствующие исследовательские группы в Ростовском и Краснодарском университетах.
Уже на начальном этапе формирования исследовательского направления социологи осознавали сложность изучаемого феномена - его изменчивость, недостоверность, труднодоступность информации - при неизбежной идеологизированности и политизированности анализа. Эти черты новой исследовательской области отмечает Г.Вохменцева в своей обзорной статье 1992 г. [11]. В связи с этим возникла задача создания информационной базы - так появились библиотеки "самиздата", архивы-коллекции, где до сих пор собираются документы движений, периодические издания и другие публикации. Наиболее представительные библиотеки такого рода -архив-коллекция документов общественных движений в СПб. филиале ИС РАН (руководитель А.Алексеев), архив документов Историко-архивного университета и Института гуманитарно-политических исследований в Москве. В начале 90-х гг. интенсивно проводилась работа и по выпуску справочных изданий, посвященных движениям разной направленности [69, 70, 80, 84]. Почти каждое такое издание сопровождалось обзорно-аналитической статьей.
Характерно, что вплоть до начала экономических реформ января 1992 г. можно отметить активный процесс становления исследовательского сообщества - устраивались конференции (в Москве, С.-Петербурге, Таллинне, Свердловске), шел обмен информацией в рамках ССА, росло взаимодействие исследователей с представителями "новой политики". В редакциях журналов проводились круглые столы и дискуссии [29, 64] . В первом номере журнала "Политические исследования" за 1991 г. редакция заявляла: "Теоретическая и практическая проработка будущего Союза и России будет основываться на свободной и непредубежденной дискуссии ученых разных направлений с представителями общественных движений" ... "Мы намерены содействовать развитию рабочего, кооперативного и экологического движения у нас в стране" (курсив мой - Е.З.). В такой дискуссии определялись позиции, терминология описания объекта и предметные области анализа, обсуждались методические вопросы и первые теоретические подходы.
С началом экономических реформ процессы формирования научного сообщества, как уже отмечалось, замедляются. Проявления институционального кризиса науки - выраженное ослабление связей внутри научного сообщества; отсутствие дискуссии с отсылками к текстам; недостаточность ресурсов, необходимых прежде всего для проведения эмпирических исследований; политизация исследований в этой области - все эти обстоятельства образуют границы, в пределах которых возможно развитие знания, в том числе и изучение ОД в России [9].
Фактически с 1993 г. фиксируется спад интереса к тематике, уменьшение числа публикаций, ослабление коммуникации между исследователями. При этом появляются ретроспективные аналитические работы, подводятся итоги выполненным исследовательским проектам.


§ 3. Развитие научного дискурса и результаты исследований

Дискуссия о дефинициях. В период перестройки мобилизационная волна захватывает значительную часть населения. Исследователи обращаются к описанию и концептуализации новой реальности. Определяется понятие общественного движения и вырабатываются его признаки; анализируются закономерности развития самого цикла протеста, отдельные узлы мобилизации - компактные сектора общественной активности, определяемые проблематикой коллективных действий и вовлечением идентифицируемых социальных групп. Узлы мобилизации - рабочее движение, экологическое, женское, этническое, культурное - становятся объектами эмпирических исследований.
Как же эволюционировала трактовка ОД в это время? Наряду с первоначальным термином - "неформалы", подчеркивавшим отличие от институциональных структур советского общества, инициативный, нерегламентированный, не заданный сверху характер, использовались термины "гражданские инициативы", "общественные движения". Позднее термин "неформалы" уходит из дискурса. ОД определяется как коллективная инициативная деятельность, направленная на преобразование социальной действительности, имеющая конфликтный характер и определенную степень стабильности (Е.Здравомыслова [87]). В качестве основных характеристик исследователи называют коллективный характер, преобразовательную активность, общность интересов, наличие организации, мобилизационную активность, конфликтный характер. Выделяются три компонента ОД - протестные действия, коллективная идентичность, организация (А.Алексеев). Особенно подчеркивается "субъектность" движений (по выражению В.Костюшева). т.е. их деятельностное и коллективное начало [87, 88].
Постепенно входят в оборот такие понятия, как коллективное действие, протест, мобилизация, ресурсы, репертуар протеста, структура политических возможностей, цена участия и пр. Им дается определение, они операционализируются. Так формируется язык описания, общий для исследований в этой области.
Теоретические подходы. С конца 80-х гг. идет освоение западных теорий ОД. Растет число обзорных публикаций [24, 31, 56, 57, 71]. В 90-х гг. появились первые попытки применения западных подходов: теории депривации - для анализа женского движения [13, 32, 33, 89, 98]; теории протеста [41, 42, 62, 63, 75, 83] и теории мобилизации ресурсов - для исследования демократического [87, 88] и экологического движений [25, 106, 107]; теории структуры политических возможностей - для анализа цикла протеста, женского и экологического движений [8, 89, 96, 105, 106, 111, 121]; теории новых общественных Движений - в анализе демократического [19, 20, 38, 44] и экологического движений [106]; запаздывающей модернизации - для анализа демократического движения [48, 49].
Как отмечает А.Темкина [121], использованию разных элементов западной социологии общественных движений в настоящее время не существует цельной теоретической альтернативы. Исследователи приходят к выводу, что использование понятийного аппарата, теоретических подходов и методов изучения, применяемых на Западе, может оказаться довольно продуктивным, несмотря на то, что модели, разработанные для одного общества, нельзя прямо переносить на другое. С этого времени почти каждая профессиональная публикация сопровождается кратким анализом соответствующей западной теории.
В рамках становящейся социологии ОД анализируются следующие предметные области:
- протестная мобилизация в целом (ориентация на протест, мобилизация как цикл протеста, репертуар протеста, отдельные формы протеста);
- узлы мобилизации - отдельные движения; при этом внимание привлекают их цикл развития, участие, идеология, организационные формы, репертуар коллективных действий.
Рассмотрим, каковы результаты изучения современных российских ОД.

§ 4. Изучение политической мобилизации и ее "узлов"
в движениях разного характера

Политические движения и протест. В литературе до настоящего времени термины "мобилизация", "коллективные действия", "цикл протеста", "общественное движение" часто используются как близкие по значению, а то и синонимичные. Все они объединены такими признаками, как совместный и конфликтный характер действий. Однако есть и специфика использования терминологии. Употребляя понятия "мобилизация" и "цикл протеста", исследователи подчеркивают массовый и цикличный характер участия. Если используются понятия "коллективное действие" и "протест", то внимание в основном уделяется либо ориентации на протест (потенциал протеста), либо анализу конкретных действий (репертуар протеста).
Существуют исследования цикла мобилизации, отдельных движений, идеологических направлений (демократического, коммунистического и национально-патриотического), отдельных организаций. Многие публикации выполнены в жанре историко-социологических очерков или аналитической публицистики. Результаты ряда известных автору исследований еще не опубликованы.
Демократическое, национально-патриотическое, диссидентское движения и протест исследовались в рамках проектов Института проблем занятости РАН и Министерства труда России (руководители Л.Гордон и Э.Клопов), Института социально-политических исследований РАН (М.Назаров), сектора социологии общественных движений СПб.Ф ИС РАН (руководитель В.Костюшев), группы политической социологии СПб.Ф ИС РАН (руководитель В.Воронков).
Для анализа целостного цикла протеста периода перестройки отечественные социологи используют теории структуры политических возможностей и цикла протеста [11, 30, 49, 69, 87, 121, 122, 128], разработанные Г.Китчелтом [113], Ч.Тилли [123] и С.Тэрроу [120]. При этом российские исследователи - О.Яницкий [105, 106], А.Дука и др. [111] - трактуют понятие структуры политических возможностей в широком смысле, включая в анализ социальный контекст, подобно тому, как это делает немецкий социолог Д.Рухт [118]. По их мнению, решающими для мобилизации периода перестройки стали: политические возможности (раскол элит, потеря легитимности режима); культурные возможности (открытие публичного дискурса); организационные возможности движения (институциональные и неформальные сети). Были выделены фазы протестного цикла перестройки. Результатом мобилизации стала смена власти в начале 90-х годов, после чего протестный потенциал оказался исчерпанным, сети мобилизации движений ослабли. Был сделан вывод об окончании цикла протеста.
Эмпирические исследования национально-патриотического и консервативного движений периода перестройки были затруднены в связи с недоступностью для социологов организаций этой направленности. Тем не менее, есть примеры описания и этой ветви ОД (анализ истории возникновения и развития групп, представление спектра движений, их идеологии и процессов мобилизации), например, в работах О.Айсберг и др. [66], А.Дуки [28].
Исследования демократического движения. Комплексное описание и анализ диссидентского движения еще ждет своих исследователей. Накоплен значительный фактический материал в архивах, есть несколько разрозненных публикаций, посвященных, например, анализу участия и составу диссидентских групп [8, 124], роли женщин в правозащитном движении [98]. В целом, однако, можно считать, что это направление является совершенно не разработанным.
Демократическое движение периода перестройки активно изучается в конце 80-х - начале 90-х гг. Первоначально исследователи видели в нем главную движущую силу трансформации. Его отождествляли с ядром гражданского общества, отслеживали и концептуализировали его динамику, причины спада. Спад и распад движений этого направления после августа 1991 г. привел аналитиков к выводу, что нет оснований рассматривать демократическое движение как организационную структуру гражданского общества. Как отмечает В.Пастухов, оно является продуктом распада тоталитарной системы, которая разлагается изнутри, "генетически и организационно связано с ней" [76].
Использовался метод комплексного исследования случая (case study) для изучения Ленинградского Народного Фронта (Н.Корнев [88]). Немалый интерес вызвал проект "Новые социальные движения в России", выполненный сотрудниками Института проблем занятости РАН и Министерства труда России (руководители Л.Гордон и Э.Клопов) совместно с французскими социологами из Высшей школы социальных наук (А.Турен и М.Вевьорка) в 1991-1992 гг. [20]. В рамках этого проекта с использованием метода социологической интервенции были реконструированы причины возникновения и факторы формирования движения "Демократическая Россия". Отмечались динамика движения и кризис после августа 1991 г., выявлялись типы мотивации и участия. Поставленный исследователями вопрос - "является ли актер разрушения актером преобразований" - в 1993 г. остался открытым [61].
В целом делается вывод, что главной структурно-образующей целью движения являлось уничтожение тоталитарной системы. Выполнив свою задачу, оно начинает переживать множественные организационные, идеологические и ресурсные кризисы [20, 38, 44, 76].
Исследования протеста и ориентации на протест. После 1992 г. в рамках проблематики ОД выделяется тема протеста. Это связано с тем, что ОД периода перестройки уходят с общественной арены, сохранившиеся организации и их блоки нестабильны или находятся в состоянии кризиса, консолидируется электоральная политика. В то же время акции протеста, хотя и в меньшем масштабе, продолжают иметь место. Они становятся рутиной публичной сферы. Соответственно внимание исследователей ОД смещается к анализу ориентации на протест и протеста как социального действия. В связи с поворотом дискуссии в сторону анализа культурных детерминант трансформации протест понимается как важная составляющая политической культуры населения [62].
В этой области такими исследователями, как Д.Ольшанский [75], Г.Монусова [61], А.Кинсбурский и М.Топалов [42], активно используется социально-психологическая теория относительной депривации, согласно которой неудовлетворенность социальных групп, вызванная расхождением ожиданий с возможностями их удовлетворения, является показателем социальной напряженности и при определенных обстоятельствах может вылиться в открытый протест (Т.Гарр [НО], С.Стауферидр. [119]).
В исследовании ориентации на протест большую роль играет анализ данных ВЦИОМа (Ю.Левада), Фонда "Общественное мнение" (А.Ослон) и Vox Populi (Б.Гру-шин)79. Данной проблематикой занимается и Центр социологии межнациональных отношений ИСПИ РАН (М.Назаров), где в 1993 и 1994 гг. проводились массовые репрезентативные опросы москвичей. В качестве индикаторов протеста М.Назаров использовал "зафиксированные на вербальном уровне факты реального или потенциального участия в различных коллективных действиях" [62]. Полученные данные продемонстрировали, что в изучаемый период наблюдается уменьшение протестной активности москвичей, что объясняется "наложением" таких факторов, как социально-экономический кризис, усиление настроений неверия в протестные акции как средство достижения целей, изменение соотношения политических сил.
Исследователи (В.Гельман, В.Костюшев, М.Назаров) отмечают связь разных форм политического протеста с развитием партий, движений, неправительственных общественных организаций (т.е. атрибутов гражданского общества) [14, 49, 63, 72]. Неразвитость последних - это та характеристика политической культуры, которая препятствует развитию политической активности вообще и политического протеста, в частности.
Любопытно отметить, что несколько обособляется от основной исследовательской тенденции утверждение М.Назарова об "актуализации нерациональных или псевдорациональных компонент сознания", что звучит в духе теорий коллективного поведения 50-х гг. Критика теорий относительной депривации, которую мы разделяем, заключается в том, что на основе анализа недовольства и готовности к протесту нельзя делать вывод о реальном участии. Анализ ориентации должен соединяться с анализом самого действия, который требует не опроса всего населения, а иных методов [см. 117, 31].
Исследование протеста как действия. Для изучения протеста как формы общественной активности необходимо исследование акций и контингента участвующих в таких акциях.
Репертуар протеста изучался на материале С.-Петербурга. Использовались подходы и методы западных социологов Ч.Тилли, С.Тэрроу, Д.Рухта и Ф.Нейдхардта. Протест при этом определялся как социальное поведение субъектов, представляющих интересы организаций, социальных групп или общества в целом, направленное против государственных институтов и/или других социальных субъектов. Изучался потенциал протеста (В.Сафронов). В исследовании акций была адаптирована методика анализа протестных действий как событий (по сообщениям петербургской прессы) - event-analysis - с соответствующим программным обеспечением (программа Paradox). Единицей анализа стало упомянутое в городской прессе в 1989-1996 гг. любое действие протеста, которое исследователи заносили в протокол описания протестной акции. Протокол включал показатели, фиксирующие наименование, время, место проведения акции, количество и социальный состав участников, организаторов, требования, поводы для протеста, объекты критики и др. Собранный материал показывает структуру репертуара протеста жителей Ленинграда - С.-Петербурга. Достоинством исследования стало создание базы данных об акциях и их отражении в прессе, апробация метода анализа протеста как события (event analysis) [49].
Рабочее движение80. Рабочее движение (РД) в постсоветском обществе рядом авторов (Л. Гордон, Э.Клопов, А.Темкина) определяется как движение, выражающее интересы всех наемных работников, противостоящие интересам ведомственного и хозяйственно-политического аппарата - номенклатуры [15, 16]. Заметим, что такого движения не существовало до перестройки. Оно начало развиваться в СССР с 1987-1988 гг. в форме движения за рабочее самоуправление, а с лета 1989 г. -после массовых шахтерских забастовок - стало одним из влиятельных агентов социальных изменений и объектом пристального внимания социологов [15, 16, 17, 40, 47, 64].
В это время проводятся совместные конференции и круглые столы ученых с лидерами движений; в исследованиях используются методы включенного наблюдения, социологической интервенции, интервью, опросы - практически весь социологический инструментарий. Исследования проводились прежде всего в шахтерских регионах. Несколько работ было посвящено рабочему движению в Ленинграде-Петербурге (А.Темкина [121]), в том числе и в жанре исследований случая (Б.Максимов о движении на Кировском заводе [53]). Особенностью изучения рабочего движения является то, что к этой проблематике большой интерес проявляли и проявляют социологи из регионов - представители поколения промышленных социологов, работавших в свое время в социологических службах предприятий
Пик интереса к рабочему движению приходится на 1990-1991 гг. В это время в журналах "Общественные науки и современность", "Рабочий класс и современный мир" (с 1991 г. "Полис") постоянной была рубрика "Новое рабочее движение". Изучение РД становится аспектом концептуализации изменений социальной структуры постсоветского общества.
Авторы фокусируют внимание на особенностях российского РД, обусловленных типом производственных отношений советского общества и структурным положением рабочего класса, анализируют цикл развития РД, организационные структуры и репертуар коллективных действий.
Л.Гордон, Э.Клопов. А.Назимова, А.Темкина отмечают такие особенности российского РД, как его многофункциональность, т.е. ориентацию на достижение политических и экономических целей, и перспективность развития как агента гражданского общества, связанную с устойчивостью и многообразием интересов членов трудовых коллективов [15, 16].
Исследование организаций концентрируется на изучении причин их возникновения, динамике их взаимодействия - между собой, с властью, другими движениями на локальном, региональном и национальном уровнях [40, 41, 51, 99, 100]. Выделяются два направления "организационного строительства" в рамках РД - создание новых структур (рабочих клубов, объединений и ассоциаций, профсоюзов, рабочих и забастовочных комитетов) и преобразование старых профсоюзов.
С осени 1989 г. возрастает внимание социологов к анализу забастовок. Эти исследования служат не только осмыслению новой реальности, но и обосновывают необходимость законодательства, регулирующего забастовочную активность. С 1992 г. интерес смещается к изучению факторов демобилизации, кризиса и спада рабочего движения [18, 21, 45].
Исследование цикла развития РД. Для объяснения возникновения рабочего движения ряд социологов использует "конфликтную модель" [15, 16, 21, 46, 120], согласно которой причиной и формой выражения РД является развивающийся производственный конфликт, начинающийся с борьбы за оплату труда и неизбежно выливающийся в борьбу за изменение экономических отношений и в политическую борьбу с государством.
Л.Гордон и А.Темкина анализируют развитие РД в контексте реформ перестройки [21]. Эти авторы отмечают, что цикл развития РД совпадал с циклом политической (и в особенности демократической) мобилизации. Вместе с тем существовала отчетливая специфика РД, определяемая типом производственных отношений. РД в период 1987-1991 гг. было движением всего народа (всех наемных работников государства).
Исследователи выделяют два этапа мобилизации РД [18]. На первом, в период перестройки, оно боролось против государства и постепенно политизировалось, переходя от экономических требований к политическим. При этом в движении можно было выделить два крыла - "левое" и "правое". На втором этапе, в 1992- 1993 гг., происходит идеологический и организационный кризис и спад РД [19, 20, 21, 45].
Разрабатываются разные варианты классификации идеологии РД, которые, впрочем, повторяют классификации политических движений: демократическое; прокоммунистическое; социалистическое или социал-реформистское.
Изучение забастовки как формы коллективного действия. Забастовки рассматриваются как специфическая для РД форма протеста, форма проявления производственного конфликта. Анализируя причины забастовок периода перестройки, Л. Гордон выделяет тип новых "состязательно двухсторонних трудовых отношений", которые часто приобретают конфликтный характер в условиях перехода общества от государственного социализма к рынку. Такой конфликт между трудовыми коллективами и действующими совместно государственными организациями и хозяйственной администрацией выражается в акциях протеста наемных работников -забастовках, угрозах забастовок и переговорах [17].
Анализируя требования бастующих, А.Назимова, А.3айцев, А.Кравченко выявили непосредственные причины протеста, обусловленные обострением трудовых конфликтов в условиях перехода на новые условия хозяйствования [29, 64, 50] Были исследованы характеристики забастовок [29, 47, 54, 64, 100, 101]. И.Шаблинский и В.Шаленко классифицировали забастовки по способу проведения (прекращение или продолжение работы); по методике разрешения конфликтов. Выделялись предметные сферы современных конфликтов [99, 100].
Анализ кризиса, а затем спада рабочего движения с началом экономических реформ проведен в работах Л.Гордона [18, 20] и Э.Клопова [44, 45]. Авторы приходят к выводу, что в настоящем контексте нет признаков формирования единого рабочего класса, по крайней мере, "как класса для себя". В целом деятельность социологов связана с упорядочиванием происходящих событий в этом "узле мобилизации" и осмыслением их. Исследование РД вносит вклад в изучение проблем социальной стратификации постсоветского общества [82]. Именно в этих рамках начинаются эмпирические исследования с использованием методов анализа событий [58, 101] и социологической интервенции [20].
Этнические движения. Безусловный лидер в изучении этой тематики - группа этносоциологов Института этнологии и антропологии РАН под руководством Л.Дробижевой. Здесь выполняется обширная программа (международные проекты, в том числе по этническим конфликтам и напряженности, в рамках которых разрабатываются концепции движений и осуществляется их мониторинг в различных регионах постсоветского пространства - странах Балтии, Армении, Молдове, Украине, Башкортостане, республике Саха, Калмыкии, Туве, России и др.).
Предметом исследования являются отдельные этнические движения (причины их возникновения, организационные формы, ресурсы, лидерство, взаимодействия с властью, цикл мобилизации). Представим некоторые результаты работ в данном направлении81.
Для анализа причин возникновения этнических движений используется конфликтная модель. Так, В.Тишков рассматривает причины национальных конфликтов в категориях абсолютной и относительной депривации и политических возможностей. Причины депривации видятся в противоречиях советской национальной политики, которая сочетала жесткую репрессивность и гиперрационализацию власти с политикой национально-государственного строительства и поддержки местных элит. Растущие социальные ожидания элит сопровождались конфликтогенными демографическими факторами (развитием этнического состава населения в пользу титульной национальности) [90].
Выделяются факторы роста этнической напряженности в поликультурных переходных обществах: стихийные и намеренные миграции этнических групп; массы беженцев, конкуренция за рабочие места; перераспределение контроля за экономическими ресурсами.
В исследовании этнической мобилизации В.Тишков использует антрепренерскую модель мобилизации ресурсов и вводит понятие этнического предпринимательства. Последнее определяется как деятельность лидеров этнических движений, поставляющих на рынок власти "товар-символ" в виде категории нации. Этнический национализм в этом случае предстает как средство массовой мобилизации и создания соперничающих коалиций в полиэтнических сообществах, что способствует развитию авторитарной логики коллективного поведения, противопоставляющей коллективный интерес индивидуальному как высшую ценность [26, 90].
Предмет особого внимания - роль интеллигенции в национально-освободительных движениях. Результаты исследований, проведенных под руководством Л.Дробижевой, показывают, что мобилизующее воздействие интеллектуалов на разных этапах национальных движений неодинаково. Оно особенно важно на начальной стадии, когда ими создаются основные мобилизующие идеологемы. Этнологи анализируют также дискурсы национально-освободительных и сепаратистских движений [26, 27|.
Мониторинг этнических конфликтов позволяет исследователям анализировать симптомы перехода этнической напряженности к этническому насилию вследствие пассивности или неправильных действий властей. Выделяются характеристики дискурса, свидетельствующие о возможном применении насилия: усиление взаимных обвинений; распространение негативных этнических стереотипов; появление слухов о зверствах, чинимых какой-либо этнической группой; требования чрезвычайных мер и ограничения прав по этническому признаку [90].
Все эти исследования имеют немаловажную политическую ценность и потенциал использования для выработки рекомендаций властным структурам в национальной политике и урегулировании межэтнических конфликтов.
Экологические движения82. Экологическое движение (ЭД) рассматривается как тип социальной организации гражданского общества. Само понятие охватывает "целый ряд событий, действий и процессов, в которых данное движение развивается" [106]. В отличие от других, ЭД возникают уже в период "хрущевской оттепели", что объясняется, в частности, их меньшей политизированностью. Различие между экологическим движением 60-х-70-х гг. и движением 80-90-х в том, что "неформалы-дружинники служили Системе, тогда как позже зеленые неформалы стали ее оппонентами", - заключает О.Яницкий [105, с. 39]. Признаки ЭД - интегрирующие цели-ценности, типичные для новой экологической парадигмы в отношении к природе, людям, технологическому развитию и административно-командной системе. Отмечаются факторы, способствующие устойчивости движения и в то же время являющиеся его специфическими характеристиками - самоограничение, дистанцирование от политического общества, гибкость лидерского ядра, которое выступает то оппонентом, то союзником системы.
Данной проблематикой постоянно занимается группа научных сотрудников ИС РАН (руководитель О.Яницкий). Программы исследований этого коллектива охватывают многие регионы: Москву и С.-Петербург, Новгород и Поволжье, Урал, Украину, Эстонию и др. Кроме изучения экологической мобилизации, известны комплексные исследования отдельных движений (case studies) - общероссийского движения Социально-экологический Союз [105] и локального движения в г.Кириши [97]. Предметами изучения становятся также предыстория современного ЭД в России, цикл развития, организационные формы.
В исследовании ЭД используются методы индивидуального и группового интервью (с лидерами и рядовыми участниками движения, политиками и экспертами), обработка неофициальной и официальной прессы и документов ОД, включенное наблюдение (участие в собраниях, митингах, конференциях), социологическая интервенция. Исследователи выступают авторитетными экспертами-консультантами движения.
Для анализа ЭД используются теория мобилизации ресурсов, теория новых социальных движений и теория структуры политических возможностей. В этих подходах ОД рассматривается как планируемое и рациональное действие, основа коллективной идентификации и новой системы ценностей.
При изучении причин возникновения ЭД были выделены способствующие этому макрофакторы, а также политические и организационные факторы среднего уровня. Среди макрофакторов - риски тоталитарной советской модернизации. В качестве политических факторов отмечается влияние "хрущевской оттепели". В группу организационных факторов включены порождающие среды и процесс мультипликации или, проще, создание подобных организаций. Изучение ЭД советского времени показывает, что в период ослабления репрессий тоталитарный режим санкционировал функционирование самоорганизующихся общественных организаций. Идея порождающей среды, выдвинутая О.Яницким и В.Глазычевым, оказывается особенно эвристичной для анализа советского общества и перспектив трансформации. Выделяются четыре социальные ниши ЭД - университеты и крупные учебные институты; научные институты и академгородки; общественные профессиональные организации (творческие Союзы) и научно-популярные журналы и газеты.
Проблематика мобилизации касается использования ЭД различных групп ресурсов для достижения поставленных целей - материальных, трудовых, информационных, политических, профессиональных и моральных. Особенность ЭД - создание своего основного ресурса: экологически ориентированного научного знания, которое надо освоить, сформировать на его основе систему ценностей и сделать ее достоянием массового сознания.
Исследователи выделяют этапы развития ЭД, определяемые политическими возможностями активности, предоставляемыми режимом, - пассивная фаза 60-х годов; активная - 80-х; легализация и снижение активности 90-х гг. [95].
О.Яницкий адаптирует и развивает понятие контекста мобилизации применительно к анализу движения Дружин охраны природы - Экокультурного Союза. И.Халий выделяет следующие этапы взаимодействия ЭД с национально-патриотическими движениями: параллельный (начало 80-х гг. - перестройка); дистанциро-вание (1987-1990 гг.); размежевание и конфликт (1990-1993 гг.), адаптация к новым политическим ситуациям (с 1993 г.) [96].
В настоящее время все исследователи фиксируют демобилизацию и состояние кризиса экологического движения, указывая на ряд причин этого явления, характерных для общества риска: морально подавленное население истощено борьбой за выживание и поэтому не может служить базой экологического движения; ценности экологического движения и ценности населения общества риска противоположно направлены - это уменьшает потенциал мобилизации. Предлагаются возможные выходы из кризиса - рефлексия и новый поиск идентификации [106].
На основании интервью и опросов были выделены следующие группы ключевых мотивирующих ценностей участия в ЭД: самодеятельность и самоорганизация; потребность в самореализации, социальное вознаграждение; ценности самосохранения и выживания; коллективная идентификация.
В потенциале мобилизации О.Яницкий выделяет группы "граждан" (сензитивных в отношении экологических проблем) и "работников" (антиэкологическая ориентация которых объясняется их структурной позицией). В качестве стратегической задачи рекрутирования предполагается увеличение потенциала мобилизации за счет конвертирования "работников" в "граждан", что возможно путем развития и распространения экологической парадигмы, но тормозится обществом всеобщего риска.
В описании ОД и упорядочивании эмпирического материала важную роль играет классификация существующих организаций. Так, Дж. Доусон и О.Цепилова по масштабу целей делят экологические группы на идейные и проблемно ориентированные [25]. С.Фомичев предлагает типологию по масштабам действий, разделяя организации на целевые, региональные и местные, союзные и межреспубликанские [95]. И.Халий выделяет два крыла ЭД - природоохранное и ориентированное на власть, отмечая их различия по типу мобилизации и динамике развития [96]. О.Яницкий и И.Халий предлагают типологию по стратегическим целям (или идеологии), выделяя группы консервационистов, альтернативистов, традиционалистов, гражданские инициативы, экополитиков, экопатриотов и экотехнократов [105].
Рассмотрены формы и направления деятельности экологистов - научно-практическая экология (экологический мониторинг, экологическое производство), природоохранная активность, прямой протест, политическая и идеологическая деятельность (включая агитацию и пропаганду).
В целом изучение ЭД достаточно развито. Исследователи не только систематизируют опыт и фактуру ЭД. но и предлагают ряд теоретических идей, эвристичных как для анализа отдельных движений, так и для изучения преобразований в российском обществе.
Женское движение83. Женское движение (ЖД) в современных исследованиях определяется как коллективные действия, обусловленные положением женщин в обществе. Как справедливо отмечает А.Темкина, такие действия могут быть направлены как на изменение существующей системы тендерных ролей, так и на сохранение сложившейся позиции женщины в обществе [121].
А.Темкина выделяет следующие характеристики российского ЖД: более позднее возникновение по сравнению с другими ОД, отсутствие массовой поддержки, централизованность развития (в Москве и Петербурге), идеологический плюрализм, слабое развитие феминистской идеологии, специфический репертуар коллективных действий [121]. На заключительном этапе перестройки возникли группы защиты интересов женщин в разных профессиональных сообществах, различных экономических структурах и политических организациях, развивалось участие женщин в благотворительности и деятельности вновь созданных общественных организаций. В начале 90˜х гг. происходит политизация женских групп защитной направленности, они объединяются, принимают участие в выборах, в результате чего политическое движение "Женщины России" проходит пятипроцентный барьер и становится фракцией Думы в 1993 г. [114, 115, 127].
Исследование женского движения как бы обособлено от общей тенденции изучения общественных движений. Оно начинается в Центре тендерных исследований ИСЭПН РАН (первый руководитель А.Посадская), в Центре тендерных проблем С.-Петербурга (руководитель ОЛиповская). Позднее тематика включается в проекты СПбФ ИС РАН (руководитель С.Голод), Центра независимых социологических исследований (координатор Е.Здравомыслова). В рамках РОС создана секция исследования социо-гендерных отношений и женского движения (руководитель Г.Силластэ). Большое значение для становления этой сферы имеют исследовательские контакты и поддержка западного феминистского движения (США, Германия, Финляндия).
Задачей исследователей становится осмысление новой реальности - описание организаций и идеологии женского движения, выявление особенностей женского участия в политике и в других сферах общественной активности. Формируется понятийный аппарат - в профессиональный и публичный дискурс вводятся термины "феминизм", "тендер", "сексизм" и пр. (см. работы О.Ворониной, Г.Силластэ, М.Либоракиной, Т.Клименковой, В.Константиновой, А.Посадской, А.Темкиной и др.) Идет освоение западных концепций. Проведены исследования мотивации и вовлечения в женское движение [33, 34, 89]. Разрабатываются теоретические модели контекста ЖД - российской и советской тендерной культуры, анализируются тенденции ее изменений [10, 12, 13, 52, 78]. К середине 90-х гг. в изучении ЖД, как и других узлов мобилизации, заметен переход к анализу культурных детерминант.
Основные инструменты исследований - биографический метод, глубинное интервью, анализ документов групп. Используется метод социологической интервенции, типична вовлеченность исследователей в движение.
Анализ становления ЖД показал, что оно использовало политические возможности 90-х гг., в первую очередь выборные кампании [88]. В ходе экономических реформ возникают группы, появление которых вызвано новыми депривациями гендерного характера, в их числе - "феминизация безработицы", разрушение советских государственных механизмов социальной защиты, института образования и др.
Особое место в описании ЖД занимает классификация групп. Эта систематизирующая работа позволяет исследовательницам, которые, как правило, сами принадлежат к движению, не только упорядочить разнообразие женских инициатив, но и определить свое отношение к группам, рассмотреть их возможности и стратегию деятельности. Так, В.Константинова и А.Посадская выделяют направления ЖД по степени зависимости от формализованных структур [114], различающиеся стратегией действия и типом мобилизации. Как показывают исследования, инициативные организации, в первую очередь феминистские, мобилизуют неформальные сети [33]; формализованные - опираются на сети женсоветов, Союза советских женщин, официальных профсоюзов. КПСС и ВЛКСМ [89].
Женские организации разделяются также по проблематике или предмету деятельности. Существуют организации профсоюзного характера; организации, объединяющие женщин на основании экономических проблем (бизнес, безработица); организации клубного типа; фонды; организации, ориентирующиеся на проблемы особых групп (например, вдов, женщин-инвалидов); благотворительные организации и другие. Одна из активисток женского движения, Е.Забадыкина, в своем обзоре выделяет правозащитные организации, группы социальной помощи, образовательные, профессиональные и другие [127].
По критерию идеологии выделяются организации того же спектра, что и в политическом движении: коммунистически-националистические и демократические. По тендерному мировоззрению: традиционалистские, феминистские, объединяющие элементы разных идеологий.
Среди коллективных действий ЖД - митинги и демонстрации, воззвания, научные и образовательные конференции, семинары, психологические тренинга. В движении развита публикационная активность, используются существующие средства массовой информации, есть свои издания. В настоящее время выходят периодические издания женского движения - бюллетень "Вы и мы", альманах "Все люди сестры", журнал "Преображение". В ряде периодических изданий есть постоянные рубрики, посвященные проблемам женщин и женского движения. Исследователи отмечают особенности коллективного действия - большое значение образовательных программ, развитие групп самопознания [43].
Участие. Несколько эмпирических исследований посвящено анализу мотивации женщин, ориентирующихся на политическое участие в ситуации общего спада политической активности, и женской в особенности [89]. Коллективный проект социологов С.-Петербурга (руководитель Е.Здравомыслова) посвящен анализу женского участия в политической, феминистской, благотворительной и диссидентской деятельности [13]. В рамках этого проекта А.Темкина на основе биографических интервью выделила следующие сценарии прихода женщин в политику: политика как продолжение профессиональной карьеры; политика как профессия; политика как следствие женской биографии. Было обнаружено, что низкий уровень политического участия женщин и их самопредставление в политике и общественной деятельности в целом определяется социализационным стереотипом "работающая мать" и специфическим тендерным контрактом советского общества [13].
В анализе жизненного пути феминисток авторы выделили определяющую роль трех групп обстоятельств советской социализации женщин из образованного класса культурного стереотипа "работающая мать", анклавов публичного пространства и опыта дискриминации женщин-участниц демократических движений [33].
При изучении участия женщин в благотворительности были выделены следующие мотивы - ценностный, депривационный, прагматический, мотив солидарности и самореализации [34].
ЖД в настоящее время само не является заметным действующим лицом публичной сферы. Поэтому внимание исследователей все больше сосредоточивается не на описании немногочисленных групп и мотивов участия, а на изучении тендерной культуры. Вводятся понятия тендерной системы и тендерного контракта[13]. Изучение женского движения оборачивается исследованием тендерного измерения стратификационных процессов и фактом участия в движении84.

§ 5. Заключение: концептуализация общественных
движений в контексте трансформации

Спад политической активности после 1993 г. сказался, в частности, на уровне исследовательского интереса к проблематике собственно общественных движений. Их стали рассматривать прежде всего в соотношении с социально-структурными изменениями, ролью в процессе реформ, как фактор культурных изменений и показатель политической культуры. Практически изучение ОД до сих пор - часть обсуждения российской модернизации. Эта область политической реальности рассматривается в более широких концептуальных рамках, а именно - как аспект становления гражданского общества; в контексте трансформационной модели; как аспект культурных изменений.
Перспектива изучения ОД в рамках теории гражданского общества появилась с самого начала формирования данного направления. Сектор ОД рассматривался как элемент возрождающегося гражданского общества, как возможный субъект - действующая сила - социальных преобразований. Именно исследователи общественных движений ставят вопрос о предтечах гражданского общества в рамках советской системы. Доказательство существования своеобразного общественного пространства в рамках советской системы приводит к принятию теории советской модернизации, включающей "анклавы" инициативного поведения. К таким концептуальным попыткам относятся: введение понятия порождающей среды для анализа экологического движения [105]; изучение ресоциализационного эффекта контркультуры [32, 33, 102]; исследования диссидентской среды [98]. Признание существования, хотя бы и превращенных, форм ОД в советском обществе ставит под сомнение адекватность использования концепции "тоталитаризма" для анализа советского общества, начиная со второй половины 50-х гг. Постепенно российские реформы перестают рассматриваться как процесс демократизации и "строительства" гражданского общества. Более активно обсуждается специфика российских преобразований.
В этой перспективе политическая мобилизация и последующий спад ОД рассматриваются как аргументы в пользу защиты какой-либо из концепций трансформации. Так, О.Яницкий рассматривает переходное общество как вариант общества риска, аналогично немецкому социологу У.Беку [105]. Л.Ионин делает предметом своего исследования культурную трансформацию постсоветского общества. Он утверждает, что в период идентификационного кризиса постсоветского общества отсутствуют артикулированные интересы, но сохранены культурные формы, на которые есть спрос у групп, находящихся в поиске коллективной идентичности [36, 37]. Процесс идентификации, по Ионину, начинается с культурной инсценировки. В этом подходе ощущается влияние основных положений теорий новых общественных движений, которые рассматривают роль ОД в становлении новых идентичнос-тей в логике "от экспрессивного действия к осознанию своих целей, собственной культурной среде и стилю жизни".
Итак, мы наблюдаем цикличность внимания к проблематике ОД. Пик интереса к общественным движениям прошел вместе с окончанием политического цикла перестройки, при спаде активности и институционализации большинства общественных движений.
В начальный период исследования имели в основном дескриптивный характер, дистаниированность от объекта была невозможна. Однако в целом описание ОД и упорядочение информации об инициативных организациях и коллективных действиях представляют интерес как современная история России, рассказанная очевидцами. Для перспектив исследовательского направления большое значение имеет также созданная информационная база - архивы-коллекции и библиотеки, массивы данных об акциях протеста.
Необходимо отметить, что не в последнюю очередь благодаря изучению ОД и протеста в арсенал отечественной социологии активно включают методы социологической интервенции, участвующее наблюдение, биографический метод, метод анализа действия как события (event analysis), метод комплексного исследования случая. Были апробированы западные теории общественных движений.
В настоящее время, со спадом общественных движений, исследовательский интерес в целом смещается в предметную область социологии политики и политологии: к изучению политических партий, элит, проблемам функционирования властных структур и общественных организаций.
Изучение литературы показывает, что в последнее время профессиональной дискуссии по проблематике ОД не ведется - авторы не вступают в диалог и полемику друг с другом. Количество публикаций, посвященных общественным движениям, уменьшается. Изучение ОД становится одним из элементов осмысления социальных преобразований. Если в период перестройки были попытки автономизации этой сферы исследования, отпочкования ее от изучения общих проблем трансформации или политического участия, то теперь ОД становятся лишь одной из тем политической социологии, социальной стратификации или социологии культуры.
Как только начинают наблюдаться приметы спада политической активности, судьба самих движений, механизмы рекрутирования и факторы их успешности так же, как и заботы их организационного строения, перестают тревожить социологов. Фокус внимания смещается к макросоциологической проблематике. Лишь несколько исследователей делают предметом своего интереса собственно ОД (например, В.Костюшев - политические движения и протест, О. Яницкий - экологические движения, В.Константинова - женские).
Исследованию ОД еще далеко до статуса самостоятельного направления отечественной социологической науки. Однако и в начальный период это исследовательское направление является междисциплинарным. В обсуждение ОД включаются разные социологические дисциплины (социология конфликта, экологическая социология, политическая социология, теория социальной стратификации) и разные социальные науки (история, психология, культурология).
Тем не менее можно предполагать, что устойчивый интерес хотя бы небольшой группы исследователей и устойчивое существование самих движений будут способствовать постепенному развитию этого направления российской социологии.

Литература

1. Алексеев А.Н. Человек в системе реальных производственных отношений (опыт экспериментальной социологии) // Новое политическое мышление. Ежегодник Советской ассоциации политических наук. М., 1990.
2. Алексеева Е. (отв. ред.) Отечественная литература по проблемам современных общественных движений (1986-1991 гг.). Библиографический справочник. Часть 1. СПбФИСРАН. М., 1995.
3. Альтернативные профсоюзы: возможность и реальность // Социологические исследования. 1990, № 2.
4. Березовский В., Кротов Н. Гражданские движения // Социологические исследования 1989, № 3.
5. Березовский В.Н. "Неформальная" премьера в политике и перестройка. // Неформальная волна. Сборник научных трудов / отв. ред. В.ФЛевичева. М., 1990.
6. Бритвин В. Забастовки на предприятиях с позиций трудящихся // Социологические исследования. 1990, № 6.
7. Васильев М.И. Партии, движения, политические силы - попытка деконструкции // Полис 1992, № 5-6.
8. Воронков В. Активисты движения сопротивления режиму: 1956-1986. Попытка анализа // Социология общественных движений: эмпирические наблюдения и исследования / отв. ред. В.В.Костюшев. СПб:. ИС РАН, 1993.
9. Воронков В., Фомин Э., Освальд И. "Утечка умов" в контексте институционального кризиса российской фундаментальной науки // Интеллектуальная миграция в России / Под ред С.А.Кугеля. СПб.: Политехника, 1993.
10. Воронина О. Женщина в "мужском обществе" // Социологические исследования. 1988, № 2.
11. Вохменцева Г. Социология общественных движений: подходы к концепциям (обзор советской литературы) // Социология общественных движений: концептуальные модели исследования 1989-1990 / отв. ред. В.В.Костюшев. М.-СПб.: ИСРАН, 1992.
12. Тендерные аспекты социальной трансформации / Под ред. М.М.Малышевой. ИСЭПН РАН. Серия Демография и социология. Вып 15. М., 1996.
13. Тендерное измерение социальной и политической активности в переходный период / Под ред. Е.Здравомысловой и А.Темкиной СПб.: Труды ЦНСИ. 1996, №4.
14. Гельман В. Правящий режим и демократическая оппозиция // Пределы власти. 1994, № 2-3.
15. Гордон Л., Клопов Э. Перестройка и новое рабочее движение // Через тернии. М : Прогресс, 1990.
16. Гордон Л. Рабочее движение в послесоциалистической перспективе // Социологические исследования. 1991, № 11.
17. Гордон Л. Против государственного социализма: новые возможности рабочего движения // Политические исследования. 1991, № 1.
18. Гордон Л. Кризис рабочего движения будет углубляться // Общественные науки и современность. 1992, № 5.
19. Гордон Л. Очерки рабочего движения в послесоциалистической России: субъективные наблюдения, соединенные с попыткой объективного анализа промежуточных результатов исследования. М.: Солидарность, 1993.
20. Гордон Л., Клопов З. (отв. ред.) Новые социальные движения в России. М.: Прогресс-Комплекс, 1993.
21. Гордон Л., Темкина А. Рабочее движение в постсоциалистической России // Общественные науки и современность. 1993, № 3.
22. Грибанов В., Грибанова Г. Инициативные самодеятельные молодежные движения. Л.: Знание, 1991. Громов А.В., Кузин О.С. Неформалы: кто есть кто? М.: Мысль, 1990.
24. Дилигенский Г. (ред.) Массовые движения в демократическом обществе. Москва, 1990.
25. Доусон Дж., Цепилова О. Мобилизация экологического движения в Ленинграде // Социология общественных движений: эмпирические наблюдения и исследования. Кн. 1 / Отв. ред. В.В.Костюшев. М.: ИС РАН, 1993.
26. Дробижева Л. и др. (ред). Конфликтная этничность и этнические конфликты М.: Институт этнологии и антропологии РАН, 1994.
27. Дробижева Л. Интеллигенция и национализм. Опыт постсоветского пространства. // Этничность и власть в полиэтнических государствах / Отв. ред В.А.Тишков. М.: Наука, 1994.
28. Дука А. Современный умеренный консерватизм как идеологическое течение // Национальная правая прежде и теперь. Историко-социологические очерки / Отв. ред. Р.Ганелин. СПб.: Институт социологии РАН, 1992.
29. Забастовки в СССР: новая социальная реальность // Социологические исследования. 1989, № 1.
30. Здравомыслова Е., Темкина А. Октябрьские демонстрации в России: от государственного праздника к акции протеста // Сфинкс. 1994, №2.
31. Здравомыслова Е. Парадигмы западной социологии общественных движений СПб.: Наука. 1993.
32. Здравомыслова Е., Хейккинен К. (ред.) Материалы международного симпозиума "Гражданское общество на европейском севере" - Civil Society in the European North. St. Petersburg // Труды Центра независимых социологических исследований. 1996, № 3.
33. Здравомыслова Е. Коллективная биография современных российских феминисток // Здравомыслова Е., Темкина А. (ред.) Тендерное измерение социальной и политической активности в переходный период // Труды Центра независимых социальных исследований. 1996, № 4.
34. Зеликова Ю. Женщины в благотворительных организациях России // Здравомыслова Е, ТемкинаА. (ред.) Тендерное измерение социальной и политической активности в переходный период // Труды Центра независимых социальных исследований. 1996, № 4.
35. Ионин Л.Г. Консервативный синдром // Социологические исследования. 1987, № 5.
36. Ионин Л.Г. Идентификация и инсценировка (к теории социально-культурных изменений) // Социологические исследования. 1995, № 4.
37. Ионин Л. Социология культуры. М.: Логос, 1996.
38. Кабалина В.И. От имени кого, против кого, во имя каких ценностей? // Социологические исследования. 1993, № 6.
39. Каудина С. Российское демократическое движение // Социологические исследования. 1993, № 6.
40. Кацва А. От рабочкомов к союзу трудящихся Кузбасса // Рабочий класс и современный мир. 1990, № 1.
41. Кертман Г.Л. Психологические предпосылки новых социальных движений // Рабочий класс и современный мир. 1990, № 4.
42. Кинсбурский А.В., Топалов М.Н. Социодинамика массовых политических действий. М., 1992.
43. Клименкова Т.А., Лунякова Л.Г., Хоткина З.А. Конференция МЦГИ: взаимодействие женских исследований и женского движения // Тендерные аспекты социальной трансформации / Под ред. М.М.Малышевой. ИСЭПН РАН. Серия Демография и социология. Вып 15. М., 1996.
44. Клопов Э. Сила и слабость демократического движения // Социологические исследования. 1993, № 6.
45. Клопов Э. Переходное состояние рабочего движения // Социологический журнал. 1995, № 1.
46. Комаровский В. Независимое рабочее движение в Советском Союзе // Общественные науки и современность. 1991, № 1.
47. Комаровский В., Кунин В. Донбасс: время обещаний ушло // Рабочий класс и современный мир. 1990, № 4.
48. Костюшев В. Общественные движения и коллективные действия в условиях запаздывающей модернизации // Образ мыслей и образ жизни / Отв. ред. Я.Ги-линский. М.: ИС РАН, 1996.
49. Костюшев В. Потенциал протеста в российском обществе. Исследовательский проект РГНФ. 1995-1997.
50. Кравченко А. Трудовые конфликты и забастовки // Социалистический труд. 1989, № 10.
51. Кубась Г.В. Рабочие комитеты Кузбасса// Социологические исследования. 1990, №6.
52. Либоракина М. Обретение силы: российский опыт. Пути преодоления дискриминации в отношении жещин (культурное измерение). М.: ЧеРо, 1996.
53. Максимов Б Письма с Кировского завода // Трудовая демократия. Говорят рабочие Кировского завода (Сост. Д.Мендел). М.: Школа трудовой демократии приИППС. 1996, № 1.
54. Мальцева Л.Л., Пуляева О.И. Что привело к забастовке // Социологические исследования. 1990, № 6.
55. Манхейм К. Идеология и утопия // Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994.
56. Массовые движения в современном обществе / Отв. ред. С.В.Патрушев. М.: Наука, 1990.
57. Массовые демократические движения: истоки и политическая роль / Отв. ред. Г.Г.Дилигенский. М.: Наука, 1988.
58. Мендел Д. Забастовка шахтеров: впечатления, комментарии, анализ // Социологические исследования. 1990, № 6.
59. Мигранян А., Кола Д. Гражданское общество // Опыт словаря нового мышления / Ред. М.Ферро, Ю.Афанасьев. М.: Прогресс, 1989.
61. Монусова Г.А. Мотивы и ценности участия в демократическом движении // Социологические исследования. 1993, № 6.
62. Назаров М. Политический протест: Опыт эмпирического анализа // Социологические исследования. 1995, № 1.
63. Назаров М. Об особенностях политического сознания в постперестроечный период// Социологические исследования. 1993, №8.
64. Назимова А. Человек: конфликт на производстве // Политическое образование. 1989, № 10.
65. Наука и новое рабочее движение в СССР (на вопросы журнала отвечает Г.Ракитская) // Общественные науки и современность. 1989, № 3.
66. Национальная правая прежде и теперь. Историко-социологические очерки / Отв. ред. Р.Ганелин. СПб.: Институт социологии РАН, 1992.
67. Национальные движения в СССР и в постсоветском пространстве. Серия публикаций. Т. 1-26. Под ред. М.Н.Губогло. Институт этнологии и антропологии РАН.
68. Неформалы: кто они? Куда зовут? / Ред. В.А.Печенев. М.: Политиздат, 1990.
69. Новое рабочее и профсоюзное движение в Ленинграде - Санкт-Петербурге (конец 80-х - начало 90-х годов) / Под ред. А.Темкиной и др. Справочно-аналитическое издание. М.: Институт социологии РАН, 1994.
70. Новые общественно-политические движения и организации в СССР (Документы и материалы). Ч. I-II. / Сост. Б.Ф.Славин. В.П.Давыдов. М.: Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, 1990.
71. Новые социальные движения и социокультурные эксперименты. Реферативный сборник. Вып 1-2. М.: ИНИОН АН СССР, 1991.
72. Образ мыслей и образ жизни / Отв. ред. Я.Гилинский. М.: ИС РАН, 1996.
73. Общественные движения в России в начале XX века. В 3-х томах / Под ред П.Мартова, П.Маслова и А.Потресова. СПб., 1909-1910.
74. Ольшанский Д.В. Неформалы: групповой портрет в интерьере. М.: Педагогика, 1990.
75. Ольшанский Д.В. Массовые настроения в политике. М.: Прин-Ди, 1995.
76. Пастухов В.Б. Российское демократическое движение: путь к власти // Полис. 1992, № 1-2.
77. Писарева И., Чучалов А. Точки напряженности в шахтерском коллективе // Рабочий класс и современный мир. 1990, № 4.
78. Посадская А.И. Женские исследования в России: перспективы нового видения // Тендерные аспекты социальной трансформации / Под ред. М.М.Малышевой ИСЭПН РАН. Серия Демография и социология. Вып 15. М., 1996.
79. Попов Г. С точки зрения экономиста // Наука и жизнь. 1987, № 4
80. Прибыловский В. Словарь новых политических партий и организаций России. М.: Панорама, 1992.
81. Ракитский Б.В., Ракитская Г.Я. Стратегия и тактика перестройки. М.: Наука, 1990.
82. Радаев В.В., Шкаратан О.И. Социальная стратификация. М.: Наука. 1996.
83. Ростов Ю. Протестное поведение в регионе // Социологические исследования. 1996, № 6.
84. Россия сегодня. Политический портрет в документах. 1985-1991 // Отв. ред. Б.И.Коваль. М.: Международные сношения, 1991.
85. Сикевич З. Политические игры или политическая борьба? Партии, движения, ассоциации глазами социолога. Л.: Лениздат, 1991.
86. Социальная напряженность на производстве // Материалы коллоквиума / Под ред. А.Зайцева. Обнинск, 1989.
87. Социология общественных движений: концептуальные модели. Исследования 1989-1990 / Отв. ред. В.В.Костюшев. М.-СПб.: ИС РАН, 1992.
88. Социология общественных движений: эмпирические наблюдения и исследования / Отв. ред. В.В.Костюшев. СПб.: ИС РАН, 1993.
89. Темкина А. Женский путь в политику: тендерная перспектива. // Тендерное измерение социальной и политической активности в переходный период / Под ред. Е.Здравомысловой и А.Темкиной. СПб.: Труды ЦНСИ. 1996, № 4.
90. Тишков В. (ред.) Этничность и власть в полиэтнических государствах. М.: Наука, 1994.
91. Тишков В. Россия: от межэтнических конфликтов к взаимопониманию // Этнополитический вестник. 1995, №2.
92. Фадин А. Группы общественных инициатив: некоторые проблемы социализации // Неформальные объединения молодежи и идеологическая борьба. М.: ИНИОН, 1988.
93. Феминизм: Восток. Запад. Россия / Отв. ред. М.Т.Степанянц. М.: Наука, 1993.
94. Феминистская теория и практика: Восток - Запад // Материалы международной научно-практической конференции. СПб., 1996.
95. Фомичев С.Р. Зеленые: взгляд изнутри // Полис. 1992, № 1-2.
96. Халий И.А. Экологическое и национально-патриотическое движения в России: союзники или противники // Социологические исследования. 1995, № 8.
97. Цепилова О. Экологическое движение: предпосылки, тенденции, идеологические парадигмы, организационные структуры // Отв. ред. Я.Гилинский. М.: ИС РАН, 1996.
98. Чуйкина С. Участие женщин в диссидентском движении (1956-1986) // Тендерное измерение социальной и политической активности в переходный период / Под ред Е.Здравомысловой и А.Темкиной. СПб., Труды ЦНСИ. 1996, № 4.
99. Шаблинский И. Куда движется наше рабочее движение// Рабочий класс и современный мир. 1990, № 4.
100. Шаленко В. Конфликты в трудовых коллективах . М.: МГУ. 1990.
101. Шахтерское движение: документальные и аналитические материалы / Отв. ред. Л.А.Гордон и Э.В. Клопов. М.: Институт проблем занятости РАН и Министерство труда РФ, Центр по изучению социально-трудовых отношений, 1992.
102. Щепанская Т.Е. Символика молодежной субкультуры. СПб.: Наука, 1993.
103. Экологические организации на территории бывшего СССР. Справочник / Авт.-сост. Е.Кофанова, Н. Кротов. М.: РАУ- Пресс, 1992.
104. Ядов В.А. Размышления о предмете социологии // Социологические исследования. 1990, №2.
105. Яницкий О.Н. Экологическое движение в России. М.: ИС РАН, 1996.
106. Яницкий О.Н. Эволюция экологического движения в современной России // Социологические исследования. 1995, № 8.
107. Яницкий О.Н. Экологическое движение // Социологические исследования. 1989, №6.
108. Яницкий О.Н. Социальные движения. 100 интервью с лидерами. М.: Московский рабочий, 1991.
109. Gel'man V., Torchov D. Parteienforschimg (1988-1995) / Socialwissenschaft in Russland. Deutsch-Russisches Monitoring I. Bd 1. 1996.
110. Gurr, T. Why Men Rebel. Princeton University Press, 1971.
111. Duka A., Komev N., Voronkov V., Zdravomyslova E. (1995). "Round Table on Russian Sociology. The Protest Cycle of Perestroika: The Case of Leningrad" // International Sociology. V.10, № 1.
112. Gamson W., Meyer D. (1996). Framing Political Opportunity. In: McAdam, D., et al. Comparative Perspectives on Social Movements: Political Opportunities, Mobilizing Structures, and Cultural Framings. Camb. Univ. Press.
113. Kitschelt H. Political Opportunity Structures and Political Protest: Anti-Nuclear Movement in Four Democracies// British Journal of Political Science. 1986. V. 16.
114. Konstantinova V, No Longer Totalitarianism, but Not Yet Democracy: The Emergence of and Independent Women's Movement in Russia. In: Posadskaya, A, ed. Women in Russia. A New Era in Russian Feminism. London. Verso. 1994.
115. Konstantinova V. (1996). Women's Political Coalitions in Russia (1990-1994). In: Women's Voices in Russia Today. Ed. by A.Rotkirch and E.Haavio-Mannila. Darmouth Publishers.
116. Lewis R. Science, Nonscience, and the Cultural Revolution // Slavic Review 1994, №4.
117. McCarthy, Jonh D. and Zald, Mayer N. Resource Mobilization and Social Movements: A Partial Theory // American Journal of Sociology. 1977, V. 82.
118. Rucht D. (1996). The Impact of National Contexts on Social Movement Structures: A Cross-movement and Cross-national Comparison. In: McAdam, D., et al. Comparative Persspectives on Social Movements: Political Opportunities, Mobilizing Structures, and Cultural Framings . Camb. Univ. Press.
119. Stouffer S. et al. (1949) The American Soldier. Vols 1-4. Princeton: Princeton University Press.
120. Tarrow S. Power in Movement. Cambridge. Univ. Press. 1994.
121. Temkina A. Russia in Transition: New Collective Actors and New Collective Action / Dissertation submitted for the Degree of Ph.D in the University of Helsinki.. 1997.
122. Temkina A. The Workers' Movement in Leningrad, 1986-1991 // Soviet Studies. 1992, № 2.
123. Tilly, Ch. From Mobilization to Revolution. Englewood Cliffs, 1978.
124. Tourain A. The Voice and the Eye. London. 1981.
125. Voronkov V. Die Protestbewegung der "Sechsrieger" - Generation. Der Widerstand gegen das Sowjetische Regime 1956-1985 // Osteuropa, 1993, Vol. 10.
126. Voronkov V., Zdravomyslova E. Emerging Political Sociology in Russia and Russian Transformation // Current Sociology. Vol. 44, № 3, Winter, 1996.
127. Zabadykina E. The Range of Women's Organizations in St. Petersburg. In: Women's Voices in Russia Today, ed. by A.Rotkirch and E.Haavio-Mannila. Datmouth, 1996
128. Zdravomyslova E. (1996). Opportunities and Framing in the Transition to Democracy the Case of Russia. In: McAdam, D., et al. Comparative Perspectives on Social Movements: Political Opportunities, Mobilizing Structures, and Cultural Framings. Camb. Univ. Press.
129. Zelikova J. Bewegungsforschung (1991 bis 1994). Sozialwissenschaft in Russland. Deutsch-Russisches Monitoring I. Bd 1. 1996.

Глава 28. Изучение общественного мнения (В.Мансуров, Е.Петренко)
§ 1. Вводные замечания
История развития исследований общественного мнения в России и СССР тесно связана с реальными социальными и политическими процессами, происходившими в стране.
Выделение общественного мнения как относительно самостоятельного направления исследований в истории мировой социологии связано, по крайней мере, с тремя обстоятельствами. Во-первых, с развитием капиталистического производства, что выдвинуло проблему изучения потребительского спроса и эффективности рекламы в конкурентной борьбе за потребителя. Во-вторых - это развитие демократических структур, политических партий и политической борьбы, что привело к возникновению исследований политических преференций, электорального поведения населения и эффективности политического влияния с помощью пропаганды. Наконец, в-третьих, сильный импульс опросам общественного мнения придало возникновение средств массовой информации, особенно телевидения, что вызвало потребность в изучении интересов аудитории, ее предпочтений и мотивов обращения к тому или иному источнику информации. К этому следует добавить рост уровня образования и культуры населения, расширение спектра его интересов, в частности, и политических.
Очевидно, что в нашей стране указанные предпосылки и условия возникали в определенной последовательности, их взаимодействие имело свою специфику, и поэтому история предмета довольно коротка и прямо связана с идеологическими интересами правящих структур, а не только с вышеперечисленными объективными условиями.

§ 2. Первые подходы к изучению общественного мнения.
Роль земств (1860-1910-е годы)

Строго говоря, опросы общественного мнения как выражения позиций различных групп населения по злободневным общественно-политическим, экономическим и другим проблемам ни в дооктябрьский период, ни тем более после установления советской власти в России не проводились. Но подходы к тому, что впоследствии становится предметом социологии общественного мнения, причем весьма продуктивные, были заложены прежде всего в разработке теории выборочных обследований и опросов.
Конец XIX и начало XX столетий можно назвать предысторией развития опросов общественного мнения в России. Первые опросы были проведены по инициативе земств - местных органов самоуправления, созданных в 1864 г., а также некоторых губернских газет, заинтересованных в изучении интересов читательской аудитории [30]. Под эгидой земских властей произошло становление российской статистической науки. Труды земского статистика А.Чупрова и по сей день остаются компонентом теории выборочного метода в мировой литературе [56].
Просветительская деятельность также была одним из ведущих направлений их функционирования. Создаются народные школы, библиотеки, возникает достаточно массовая аудитория читателей газет, иллюстрированных журналов, изданий дешевых "книг для народа". Эти институты постоянно расширяют поле деятельности, опираясь на многочисленные эмпирические исследования (сегодня мы назвали бы их маркетингом).
Реформы 1860-1970 гг., открыв путь капиталистическому развитию России, стимулировали потребность в чтении. В условиях замены патриархальных бытовых и экономических связей товарными отношениями и формальным правом значительная часть активного населения столкнулась с необходимостью знания законов и существующих предписаний, регулярного знакомства с государственными указами, торговой и. хозяйственной информацией.
Отметим ведущее место, которое занимала здесь художественная литература. По свидетельству М.Е.Салтыкова-Щедрина, русская публика желает, "чтобы писатель действовал на нее посредством живых образов и убеждал сравнениями и определениями. Стало быть, учительницею ее стоит на первом плане так называемая беллетристика" [34, с. 320]. От литературы большинство тогдашних читателей ждало публицистичности, дидактичности, образцов для подражания и критики существующих порядков.
Изучение читающей публики в те годы проводилось людьми, занятыми цензурой, книгоиздательством, библиотечным делом, редакциями газет и т.п. Цели при этом были и благородными (вспомним народников), и чисто утилитарными: развитие собственного бизнеса или рационализация собственной чиновной профессиональной деятельности. Основными методами исследования были анализ документов (объемов книгопродажи и тиражей изданий, читательских формуляров в библиотеках), опросы читателей библиотек, почтовые и прессовые опросы читателей газет и журналов.
"Наша читающая публика, - говорилось в публикации 1862 г. [25, с. 21], -довольно определенно может быть разделена на три главные группы. Первую составляют современные, серьезно образованные, по развитию своему стоящие в уровень с общим европейским развитием и владеющие знанием иностранных языков. Во второй находятся люди, имеющие некоторые, более или менее совершенные научные знания, но о многих современных идеях распространяющиеся за счет других и по отрывочному собственному чтению. Третья группа требует от чтения одного приятного и полезного препровождения времени; сюда относится менее развитый слой так называемых благородных классов, с малыми изъятиями купечество и все грамотное простонародье". Статистическое обследование П.М.Шестакова, проведенное в конце XIX в. на московской ситценабивной фабрике (владельцы которой проводили "филантропическую" политику, открыв для рабочих школу, библиотеку, театр), показало, что в число читателей входили 42 % рабочих-мужчин [50, с. 61-71].
В конце XIX в. Вятское губернское земство, выпускавшее для крестьян "Вятскую газету", провело опрос читателей [24, с. 38-106]. Оказалось, что отношение крестьян к газете во многом определяется идеологическими конфликтами в этой среде. Часто и сама газета является источником таких конфликтов. В газете публиковались материалы, посвященные сельскохозяйственным и ремесленным нововведениям. Старшее поколение деревни отрицательно относилось к таким публикациям, а молодые чаще становились на защиту новаций. Однако те главы семей, которые прошли через земскую школу, чаще имели ту же точку зрения, что и положительно оценивающая нововведения молодежь. В этом опросе приняли участие почти 1500 крестьян. Судя по результатам, каждый четвертый в той или иной степени являлся читателем или слушателем "Вятской газеты" (газета читалась в крестьянских семьях вслух). Самыми активными читателями были молодые жители села, а также ремесленники и отставные солдаты.
Наибольший интерес вызывали публикации по ведению сельского хозяйства, о ремеслах, рассказы и исторические очерки. Зафиксирована и неудовлетворенность газетными публикациями: по мнению опрошенных, газета мало пишет о пожарах, неурожаях, крушениях поездов и т.п.
Одновременно с рассмотренным выше опросом земские статистики Вятской губернии провели опрос работников сельских библиотек [38, с 209-214], которые характеризовали своих читателей, их интересы, а также отвечали на вопросы о роли сельской библиотеки Результаты показали, что "народная библиотека" рассчитана на вполне определенного читателя, усвоившего в земской школе грамоту и начальные представления о мироустройстве. Помимо русских классиков и современных художественных произведений, библиотекари пропагандировали среди своих читателей книги о вреде пьянства, погони за богатством, а также литературу по истории, географии, медицине. Аудитория народных библиотек в основном состояла из учащихся земской школы и недавних ее выпускников (лица моложе 17 лет - 64 %) В основном это были мальчики и юноши. Женщины в сельской читательской среде были скорее исключением [52, с. 118].
Сходные результаты встречаются и в других публикациях того времени В качестве примера изучения круга чтения можно упомянуть опрос сельских читателей в Пермской губернии [1], исследования Н.А.Рубакина (вкусы читателя, отношение рабочих и крестьян к книге, содержание чтения по материалам читательской почты [31] и отношение к книге и чтению "народной интеллигенции"), проведенные им в первые годы XX в. [32].
По результатам упомянутых выше исследований хорошо прослеживается, как чтение довольно быстро переходит в конце прошлого века из разряда исключений в разряд довольно часто встречающихся явлений, как набирают обороты запущенные земствами культурные механизмы распространения чтения (комитеты грамотности, просветительские общества, народные библиотеки, народные газеты и т.д.) Как, наконец, на базе, созданной во второй половине XIX в., Россия из полуграмотной и практически не читающей превратилась в "самую читающую страну".
Среди исследований других тематических направлений, которые земские статистики широко развернули в начале XX в., отметим изучение вопросов социальной гигиены, условий труда и быта, бюджетов семей рабочих и служащих. Хотя выяснение мнений частных и групповых практически не входило в задачи исследователей, назовем некоторые из них. Исследование А.Шинкарева представляет собой подробное монографическое описание повседневной жизни крестьян в селах Новоживотиново и Моховатка Воронежского уезда [51] Бюджеты семей рабочих были основательно изучены в капитальном монографическом исследовании А.Стопани [39], который дал подробное описание бюджетов семей рабочих нефтяных предприятий, и в исследовании М.Давидовича [8], изучавшего бюджеты семей петербургских текстильщиков.
В двадцатые годы интерес исследователей сосредоточивается преимущественно на крупномасштабных монографических статистических обследованиях условий труда и быта сельских и городских тружеников, бюджетов времени. Изучение оценок, мнений, предпочтений в этот период - на втором плане или вовсе не проводится. Среди работ, выполненных в эти годы, выделяется монография Ф.Железнова [9], где подробно описывается быт крестьян Воронежской губернии (50 % крестьян спали на печи и только у 3 % были кровати, в 85% изб были насекомые - тараканы, клопы, блохи). В 20-30-е гг. разворачиваются крупномасштабные исследования по проблемам народонаселения. Они базировались на переписях населения 1920 и 1926 гг. [27]. Особенно выделяется работа коллектива под руководством Е.Кабо [13]. Обследование базировалось на годовых бюджетах рабочих. Респонденты делали ежедневные записи доходов и расходов семьи на специальных бланках, регулярно проверяемых (4-5 раз в месяц) прикрепленным к семье регистратором. Кроме того, регистратор проводил анкетирование на различные темы, в том числе "О чтении всеми членами семьи книг, газет и журналов".
Известно, однако, что опросы все же осуществлялись некоторыми центральными, провинциальными и армейскими газетами [18].

§ 3. Партийно-советская система: "изучение настроений трудящихся"

Начиная с 30-х гг. проблематика обследований с помощью опросов резко сужается (в основном она затрагивает проблемы быта рабочих, частично крестьян и студентов), а к середине 30-х опросы вовсе прекращаются.
Они прекращаются в том смысле, что полностью исчезают со страниц печати, но, напротив, интенсифицируются и расширяются как источник закрытой партийной (и государственной) информации.
При партийных комитетах всех уровней решением ЦК ВКП(б) создаются отделы партийной информации. Используя самые разные источники (сообщения информаторов-активистов, сбор сведений собственными силами и с помощью НКВД-КГБ), эти отделы регулярно готовили обобщающие записки о настроениях в среде рабочих, на селе, в среде студенчества, молодежи вообще (этим занимались аппаратчики службы комсомольских комитетов), интеллигенции, в армии, в партийных ячейках и в самих органах НКВД-КГБ. Более изощренной системы изучения мнений и настроений населения, чем та, что была создана большевиками как единственной правящей партией, сросшейся с государством, не было ни в одной западной демократии.
Поначалу, во времена Ленина, информационные отделы парткомитетов собирали и доносили руководству объективную информацию о политических настроениях и по широкому кругу проблем производственной и бытовой жизни всех слоев населения.
По мере ужесточения политико-идеологического режима службы информации, по существу, смыкались по своим функциям с аналогичными службами органов НКВД и ГБ, т.е. превращались в органы своего рода "партийной разведки" и политического сыска. Их главная задача состояла теперь в доносительстве об антипартийных и антисоветских настроениях, с одной стороны, а с другой - в создании впечатления о том, что широкие массы с энтузиазмом принимают очередные партийные решения. Между отделами информации парткомов (начиная с районного звена и выше) и организационными отделами устанавливалась прямая связь (часто оба отдела "курировал" один и тот же секретарь): орготдел организовывал мероприятие массовой поддержки партийных решений, и отдел информации обобщал в своих "записках" наблюдения с митингов, цитировал высказывания партийцев и беспартийных, осуждающих "врагов народа", поддерживающих стахановское движение, послевоенные "инициативы" на местах и т.д.
К брежневскому периоду эта система достигла совершенства и слилась с прессой и радио, т.е. органами пропаганды. Теперь уже отделы информации, по существу, не различали партийные установки и реакцию населения на провозглашаемые лозунги: все сливалось в лживое славословие - с одной стороны, откровенное доносительство - с другой.
В конце 60-х гг. ЦК КПСС и партийные органы на местах (обкомы и горкомы) начинали привлекать социологов к разработке "научных методов" анализа писем трудящихся, создавались системы обработки на ЭВМ информации о письмах в газеты, в партийные и государственные органы (АСУ "информация" [18а]). Секретари ЦК КПСС и местные партийные руководители могли при необходимости воспользоваться этой системой перед тем, как заслушать отчеты о политико-воспитательной и иной работе нижестоящих руководителей и предъявить им "эмпирические доказательства" "упущений" или "серьезных ошибок".
Понятно, что сказанное выше не имеет ничего общего с нормальной системой изучения общественного мнения и демонстрирует лишь ее извращения в условиях тотально идеологизированного и бюрократизированного советского государства, в котором сам объект - общественное мнение - если и существовал, то как минимум игнорировался властями вплоть до начала горбачевских реформ и установления принципа гласности общественно-политической и экономической жизни общества.

§ 4. Зарождение дисциплины. Социология общественного мнения
в 60-е и до начала 80-х годов

В конце 50-х гг. с приходом к власти Н.С.Хрущева и общим "потеплением" ситуации в стране возрождается интерес к социологии и к использованию ее методов В 1958 г. была создана Советская социологическая ассоциация, после чего формируются различные исследовательские структуры: группы, лаборатории, центры - и наконец в 1968 г. Институт конкретных социальных исследований Академии наук СССР.
Спектр социальных проблем, изучаемых с использованием социологических методов сбора и анализа информации, существенно расширился. Практически все органы социального и политического управления пытаются использовать возможности социологии, наступает "ренессанс" массовых опросов общественного мнения.
"Комсомольский почин" в создании системы опросов молодежи. В 1960 г. при газете "Комсомольская правда" начал работать Институт общественного мнения под руководством Б.А.Грушина. За первые два года своей деятельности Институт провел 8 всесоюзных опросов, используя различные модели выборки и методы сбора информации [3, 6, 14].
Этот институт, по существу, инициировал создание исследовательских групп и лабораторий по опросам мнений во всей стране. В 1964 г. при ЦК ВЛКСМ создается группа социологических исследований под руководством В.Г.Васильева, после чего были созданы аналогичные исследовательские структуры при более чем 40 областных, краевых и республиканских комитетах комсомола. Ими проводились опросы общественного мнения молодежи по самым разным проблемам, что стало предметом обсуждения на Всесоюзной конференции "Молодежь и социализм" (май 1967 г.), организованной совместно Советской социологической ассоциацией и ЦК ВЛКСМ.
Изучение мнений, предпочтений активно проводится и в рамках исследований в области социологии труда и свободного времени, социологии печати и др. Но, пожалуй, самое широкое распространение в этот период получают опросы разных групп о досуговых занятиях, предпочитаемых способах проведения свободного времени, жизненных планах. Результаты этих исследований сравнивались, анализировались устойчивость и надежность данных, т.е. именно на этом эмпирическом материале в тогдашней советской социологии формировалось, также впервые, особое направление - методологии социологических исследований85.
По инициативе В.Э.Шляпентоха были проведены опросы читателей центральных газет по общенациональной (рэндомизированной) выборке [46]. Не исключено, что они способствовали многолетней популярности газет-миллионеров: "Правды", "Труда" и "Известий".
Между тем оставалось своего рода нормой, что опросы общественного мнения преимущественно ориентировались на читательскую публику. Социологи выполняли социальный заказ: изучение коммуникативного поведения, формирования общественного мнения, включенности людей в систему средств массовой информации и пропаганды, социально-политической активности и ценностных ориентации молодежи. При этом очень часто итоги опросов оставались достоянием заказчика (редакций газет, партийных органов). Не будучи известными публике, они, по существу, утрачивали главное качество социологического исследования мнений - не включались в процесс формирования общественного мнения, но использовались для повышения эффективности официальной пропаганды.
Прорыв был сделан в 60-х гг. публикациями работ Б.Грушина [3], А.Уледова [41], Ю.Вооглайда (Эстония) и других [19, 44], которые впервые в отечественной социологии сформулировали собственно научную парадигму предмета.
В процессе дискуссии столкнулись разные представления о понятии общественного мнения. Одни исследователи подчеркивали "общественную значимость проблем", по поводу которых формируются мнения. Другие выдвигали на первый план необходимость публичного представления мнений. Третьи считали, что общественное мнение должно быть, прежде всего, широко распространенным.
В целом, обобщая различные подходы, исследователи пришли к определению общественного мнения как исторически обусловленного и изменяющегося состояния общественного сознания групп людей, выражаемого публично по проблемам, важным для общества или его элементов.
Субъектом общественного мнения выступают большие группы людей, объединенные каким-либо общим признаком. Например, проживание в данной стране, городе или занятие одним видом деятельности и т.п.
Общественное мнение имеет сложную структуру, которая включает когнитивный элемент - знания; эмоциональный элемент - чувства, эмоции, настроения; аксеологический элемент - оценки и поведенческий - готовность действовать определенным образом.
Вообще в опросах 60-х гг. советские социологи много занимались методическими и организационными проблемами. Анкетный опрос и формализованное интервью становятся самыми распространенными в практике эмпирических исследований.
Так, в исследованиях аудиторий центральных газет использовалось интервью и по месту жительства, и по месту работы с представителями относительно малочисленных профессиональных групп, которые редко попадали в число респондентов в рэндомизированных выборках (например, писатели, руководители предприятий и т.п.). Проводились и почтовые опросы. При обследовании читательской аудитории "Правды" анкеты были доставлены подписчикам вместе с номером газеты из расчета одна анкета на 50 подписчиков. При аналогичном обследовании в "Литературной газете" также с помощью почты было разослано 80000 анкет, а получено обратно около 5 000 [47]. В этих исследованиях совершенствовались приемы увеличения возврата анкет при почтовых опросах (повторное персональное обращение к читателю, использование обращений-напоминаний по каналам местного радио и телевидения, повторные рассылки анкет и т.п.). Благодаря таким приемам в некоторых областях России возврат почтовых анкет был доведен до 20 %.
С конца 60-х и в 70-е гг. лидируют два проблемных направления: 1) изучение механизмов формирования общественного мнения в локальных опросах; 2) разработка методологии, создание проектов общенациональных территориальных вероятностных выборок и способов их практической реализации.
В 1967 г. был начат фундаментальный проект "Таганрог", в котором участвовали, помимо социологов, демографы, экономисты, этнографы. Авторы проекта выделяют две основные задачи своего исследования: 1) повышение эффективности идеологической работы партии и государства, осуществляемой с помощью печати, радио, телевидения, разнообразных форм устной пропаганды и 2) расширение и совершенствование механизмов участия трудящихся в управлении социальными процессами в условиях развитого социалистического общества. Таганрог как типичный средний город был избран "полигоном" всестороннего изучения экономических, социально-политических, бытовых и иных сторон повседневной жизни людей. Естественно, что это, поддержанное ЦК КПСС, исследование должно было предоставить информацию для "повышения эффективности" социально-экономического планирования и управления, не в последнюю очередь и со стороны партийной пропаганды.
Проект Бориса Грушина "Общественное мнение". В рамках этого таганрогского исследования Б.А.Грушин создал, можно сказать, методологическую лабораторию исследователей общественного мнения. На регулярных научных семинарах, собиравших довольно большую аудиторию, обсуждались теоретико-методологические проблемы массовых коммуникаций и общественного мнения. Был разработан тщательнейший инструментарий опросов граждан, контент-анализа прессы, наблюдений во время собраний, интервью с руководителями партийных и государственных органов и т.д.
Методологические результаты этого проекта, сыгравшего роль учебного пособия для советских социологов, были большей частью опубликованы под несколько необычным названием "47 пятниц" [35], так как семинар Б.Грушина собирался по пятницам
В проекте использовались четыре типа выборочного дизайна (проекта выборок). Дизайн выборки среди населения Таганрога был построен как пропорциональная квотная выборка. Основу для нее исследователи получили, проведя сплошную перепись взрослых жителей Таганрога, принявших участие в выборах в местные советы весной 1967 г. По результатам этой переписи была рассчитана модель по четырем связанным квотным параметрам: социальное положение (рабочие; инженерно-технические работники; интеллигенция, не занятая на производстве; работники сферы обслуживания; технические исполнители, военнослужащие; студенты; пенсионеры; домохозяйки); пол; возраст (18-24 года; 25-29 лет; 30-39 лет; 40- 49 лет; 50-59 лет; 60 лет и старше); образование (до 4 кл.; 4-6 кл.; 7-9 кл.; 9- 10 кл.; - среднее; неполное высшее; высшее).
Сама по себе эта работа является беспрецедентной в социологической практике86. Обычно перепись единиц наблюдения как основа для их отбора используется весьма часто на последней ступени в многоступенчатых территориальных выборках, но это перепись жилищ (домохозяйств) на небольших участках территории, которые ограничены пределами пешеходной доступности для одного интервьюера" почтовыми участками, счетными участками и т.п. Перепись жителей Таганрога от 18 лет и старше, пришедших к избирательным урнам весной 1967 г., дала ошеломляющий результат: 11,3 % избирателей имели образование ниже 4-х классов; 17,9 % - от 4 до 6 классов; 26,5 % - от 7 до 9 классов; 33,8 % - законченное среднее; 1,9 % - неполное высшее и 8,6 % - высшее.
Расхождение с официальной статистикой авторы осмелились обнародовать в книге "Массовая информация в советском промышленном городе" [23] (табл.1).
Учитывая, что данные Всесоюзной переписи - средние по городскому и сельскому населению, а переписи избирателей составлялись по составу городских жителей быстрорастущего промышленного центра, расхождение статистик социально-демографической структуры населения с аналогичной структурой тех, кто пришел к избирательным урнам, просто разительное. (Если бы этот уникальный результат привлек в свое время внимание отечественных социологов, то, возможно, изучение электорального поведения в 1991-1993 гг. было бы более успешным.) Обнаружив расхождение, исследователи построили другой дизайн выборки на основе систематического отбора адресов респондентов из избирательных списков [35, с. 70].
Помимо двух названных моделей выборки, авторы использовали также направленные типологические выборки по группам населения. В каждой группе опрашивалось равное число респондентов по заданной поло-возрастной квоте. Среди некоторых профессиональных групп проводился и сплошной опрос (журналисты, лекторы общества "Знание" и т.п.).

Таблица 1

Социально-демографические характеристики

Перепись избирателей Таганрога, 1967 г., %

Всесоюзная перепись 1970 г., %87

Пол
муж.
жен.
Возраст
18-24 года
25-29 лет
30-39 лет
40-49 лет
50-59 лет
60 лет и старше
Образование
до 4 классов
4-6 классов
7-9 классов
среднее
незаконченное
высшее и высшее


44
56

11
14
23
18,5
17,5
16

<<

стр. 5
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>