<<

стр. 2
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Цанъушань, а две его супруги, Э-хуан и Нюй-ин, не могли уйти вслед за
ним и плакали на берегу реки Сяосян. Они плакали кровавыми слезами
в бамбуковых зарослях, капли крови, падая на бамбук, оставляли кра-
пинки, и теперь его называют сяосянским крапчатым бамбуком»
(«Скитания госпожи Са по югу» 1960, 369).
Бамбук часто встречается в образных сравнениях. В стереотипном
мышлении корейцев и китайцев ростки бамбука связываются с красо-
той и изяществом женских рук и ног, а также пальцев:
«Сестры протянули к ней руки, схожие разве, что с ростками мо-
лодого бамбука»; «руки – нефритовые побеги бамбука»; «бинтованные
ноги – побеги-ростки бамбука» (Би Сяошэн 1992,146;185); «Стройная,
не полная и не худая... с красивыми глазами... и тонкими, словно ростки
молодого бамбука пальцами, она казалась изваянной из нефрита»
(«Цветы сливы...» Т.2. 1998, 246).

34
Нравственные качества человека: твердость характера молодой
женщины отождествляются с сосной, пихтой и бамбуком:
«Воля ее тверда, как железо и камень, она может сравниться с зеле-
ной сосной, изумрудным бамбуком да пихтой, что спорят с четырьмя
временами года» («Верная Чхунхян» 1960, 58).
В корейских переводных произведениях отмечено значительное
количество РФХ и крылатых выражений с компонентом бамбук.
Так, РФХ друзья по бамбуковой лошадке означает 'друзья детства'.
«Среди ваших гостей день и ночь будут веселиться в гостиной
славные герои и знаменитые поэты – все «друзья по бамбуковой лошад-
ке», тогда вы позовете жену из покоев и прикажете ей приготовить вино
и закуски» («Верная Чхунхян» 1960, 60).
РФХ будто бамбук пополам расщепили имеет значение 'очень
сильно и неожиданно'.
«Юесян рванула рукав и начала бесноваться. Тогда княжич одной
рукой схватил ее за волосы, а другой ударил по щеке так, будто бамбук
пополам расщепили» («Записки...» 1985, 177).
Пояснения к крылатому выражению искать бамбук в горах Чжу-
шань, а яшму в Ланьтянских горах содержатся в самом тексте произве-
дения и находятся в препозиции по отношению к этому крылатому вы-
ражению. В Китае Ланьтянские горы славились необыкновенной по
красоте яшмой, а горы Чжушань – бамбуком (см. об этом. Ким Ман
Чжун 1961).
«Ей нетрудно отличить ум от тупости, она способна прекрасно раз-
бираться в людях. Иначе говоря, она «ищет бамбук в горах Чжушань, а
яшму в Ланьтянских горах» (Ким Ман Чжун 1961, 83-85).
Слива
В Корее и Китае слива (кор. мэхва, кит. мей-хуа) цветет зимой или
очень ранней весной, когда кругом снег, в первом месяце лунного календа-
ря, поэтому она символизирует зиму, силу, стойкость, триумф, а также
долголетие, отшельничество, чистоту и красоту (Тресиддер 2001, 340-341).
Слива – эмблема ранней весны:
«Восточный теплый ветерок повеял, // Последние сугробы расто-
пил. // На ранней сливе под моим окном // Покрылись ветви первыми
цветами» («Бамбук в снегу» 1978, 243).
С приходом весны и цветением сливы связывается изменения жиз-
ненной ситуации к лучшему, приход радостных дней:
«В Намвон пришла осенняя пора, и облетели с деревьев листья, а
на подворье пришла весна, оживил меня весенний ветер в цветах сливы!
(«Верная Чхун Хян» 1960, 129).


35
Цветы сливы считались символом мудрости, мудрого человека, ко-
торый находится в вечном поиске истины:
«Долину всю снегами замело. // И тучи черные ее застлали. // Я за
цветали сливы шел туда, // Но где они растут – мне неизвестно. // В
лугах заката я один стою // И разыскать дорогу не умею» («Корейская
классическая поэзия» 1957, 58).
Слива мэхва выступает как цветовой образ:
«На голых ветвях деревьев белел, словно цветы фруктового дерева
мэхва, пушистый иней» (Ли Ги Ен 1958, 231).
В Корее и Китае в пору цветения сливовых деревьев было принято
украшать женские прически веточками цветущей сливы:
«Будто вчера только втыкала я цветы сливы в свою прическу в
башне Инсянгэ и слагала стихи в павильоне Лунцуйтан и вот уже вдруг
скитаюсь где-то на краю света» («Записки...» 1985, 146).
Вместе с коричным деревом и орхидеями в художественной лите-
ратуре слива выступает как строительный материал, из которого делают
стропила:
«... были там столбы из коричного дерева и перила из орхидей, сли-
вовые стропила и лотосовые беседки» («Книга прозрений» 1997, 419).
Слива – узор на одежде:
«Сколь очаровательны были их крошечные ножки, обтянутые шелком
тонких носок с вышивкой в виде вишен и слив...» (Би Сяошен 1992, 135).
С плодами сливового дерева связано предание:
Известный китайский поэт Ван Жун (234-306 гг.), входивший в ли-
тературное объединение «Мудрецы из Бамбуковой рощи», отличался
непомерной скупостью, чтобы соседи не могли вырастить такую же
прекрасную сливу, как у него, якобы проглатывал косточки или разби-
вал их (см. об этом «История Цветов» 1991, 636). Это предание упоми-
нается в художественной литературе:
«Вот только сожалею, // что не могу взять в толк: // Кто косточки от
сливы // со сливой проглотил» («История цветов» 1991, 94).
Сливовое дерево – излюбленный восточный символ ранней юности
девушки, так как цветок сливы появляется еще до того, как дерево по-
крывается листьями. Дикая слива выступает и эталоном красоты, поэто-
му часто встречается в образных сравнениях. Так, красивые девушки, а
также их нежные лица, кожа и великолепные прически соотносятся со
сливовым деревом или его цветами:
«Ей едва минуло трижды по шесть, она расцвела, словно пышно-
цветущее деревце сливы» (Би Сяошен 1992, 42); «Суцин (подобна) при-
порошенному цветку сливы!» («Сон..» 1982, 543); «Свежие щечки дам –
сплошное загляденье... Они – точь-в-точь как цветы сливы, чистые и
нежные»; «... кожа, цвета лепестков сливы, напудрена...» («Книга про-

36
зрений» 1997, 378; 358); «Те гляделись одна краше другой: прически
напоминают цветки сливы...» («Сон...» 1982, 542-543).
Слива отмечена в составе РФХ сломить первую ветвь (лунной) сли-
вы, которое имеет значение ‘достичь небывалого успеха в каком-либо
деле; получить первое место на государственных экзаменах’:
«Высокоодаренный ваш сын... сломил первую ветвь лунной сливы и
был удостоин церемонии в Яшмовом зале» («Сказание о госпоже Пак»
1960, 515).
Плоды сливового дерева встречаются в крылатом выражении, зна-
чение которого четко прослеживается из контекста и не нуждается в
толковании:
«Но разве можно насытить людей, рисуя хлеб и рассказывая о
сливах» («Записки...» 1985, 215).
Ива
В Корее и Китае ива пользовалась особым почитанием. Это дерево
почитали прежде всего за то, что оно своими листьями создает надеж-
ную тень, давая людям возможность насладиться прохладой во время
знойных и солнечных дней. Из гибких ивовых прутьев плели корзины и
веревки, а из листьев, содержащих танин, крестьяне в Китае готовили
напиток, заменяющий собой чай. Из листьев и коры некоторых видов
ивы приготавливали лекарства для лечения зоба, дизентерии, ревматиз-
ма. Красота ивы, ее хрупкость воспеты великими корейскими и китай-
скими поэтами и воплощены в полотнах выдающихся корейских и ки-
тайских художников. Изображение двух переплетенных между собой
ветвей ивы служило символом нерасторжимой любви. Считалось, что
ива обладает силой в борьбе со злыми духами и, когда это нужно, может
помочь изгнать их. Из ивового дерева прорицатели изготавливали идо-
лов, через посредство которых они общались с миром духов. Ива наде-
лялась чудесной, магической силой, способной возрождать природу и
повышать плодородие почвы. Поэтому в посевной период в Корее по-
всеместно устраивались качания на качелях, привязанных к ветвям ивы.
Ива выступала как носительница женского производительного начала, и
этот обряд должен был способствовать хорошему урожаю. Это нашло
отражение в корейской литературе:
«Она привязала качели к высокой иве вышиной в сто чхоков и за-
хотела покачаться... Плавно качаются вместе с качелями листья дерева
над головой» («Верная Чхун Хян» 1960, 41).
В буддизме ива олицетворяет кротость и сострадание и связана с
бодхисатвой Гуань-инь, которая кропит живой водой, используя ивовую
ветку. Буддисты считали, что ивовые ветви, окропленные водой приоб-
ретают очистительные свойства. Ивовые ветви вешали над дверьми
37
жилых домов, ибо они сулили добро и счастье. Женщины вкалывали в
волосы веточки ивы, которые защищали от злых духов, придавали ост-
роту зрению и предохраняли от слепоты (см. Сидихменов 2000,34-35;
Тресиддер 2001, 125-126; Герман Ким 2002).
Ива является символом весны. Это одно из первых деревьев, рас-
пускающих свои нежные листья под лучами весеннего солнца, поэтому
может расти почти везде. Ива входит в набор элементов, из которых в
корейской и китайской литературе конструируется идеальная картина
весны, идеальное состояние природы в пору цветения:
«Стояла чудесная пора цветения ив – благоуханная весна. Ликовало
все живое – даже травы и деревья» («Верная Чхун Хян» 1974, 311); «И
ранняя весна настала вновь... // Взошла трава, зазеленели ивы» («Бамбук
в снегу» 1978, 239).
С ивой связывается мысль о том, что, опутав зелеными ветвями-
нитями, можно удержать весну и молодость, уходящую любовь:
«Ветвями-нитями зеленой ивы // Кто может вешний ветер привя-
зать? // Что толку в грусти бабочек и пчелок, // Когда цветы роняют
лепестки? // Как ни сильна, ни горяча любовь, // Что сделаешь, когда
уходит милый?» («Бамбук в снегу» 1978, 101).
Ива – материал, из которого изготавливали посуду:
«На блюдах из китайской ивы ей подают невиданные яства» («По-
весть о Сим Чхон» 1960, 225).
В Корее и Китае ива является и символом разлуки. При разлуке
было принято отламывать веточку ивы и давать уезжающему на память,
поэтому ивы часто встречаются в поэзии и прозе при описании проща-
ния, печали в разлуке и тоски по отсутствующим:
«Пьянею грустью у плакучей ивы. Даю тебе на прощанье ее гибкую,
мягкую ветвь и с нею чувство крепкой дружбы» (Ли Бо 2000, 218); «Утром
я отломила возле дома ветку ивы, спела «Янгуанскую прощальную» – и на
душе у меня стало невыносимо тоскливо» («Сон...» 1982, 124).
В корейских и китайских национальных представлениях ива – сим-
вол весны, женственности, кротости, грации и очарования, поэтому ива
часто встречается в ряде образных сравнений. Милая и робкая девушка
соотнесена с «ивой под весенним ветром» («Сон...» 1982, 504).
С ивой отождествляется женская фигура, талия:
«Ее тонкая талия походила на гибкую иву» (Би Сяошэн 1992, 56);
«За последние два года Кот Пун, особенно с наступлением нынешней
весны, заметно подросла, повзрослела, стала такой стройной, как нали-
тая ива весной» («Цветочница» 1986, 150).
Брови красавиц также могут уподабливаться ивам, ее ветвям и ли-
стьям:


38
«Весь ее облик выражал страдание: брови-ивы насуплены...»; «... их
прекрасные брови, напоминающие листья ивы, были насуплены...» (Би
Сяошен 1992, 118;98); «Если в глазах ее сверкают молнии, а брови
склонились, словно ветви ивы, это значит, что ее переполняет гнев»
(Малявин 1997, 353).
С веткой ивы сравнивается лицо девушки:
«Ее волосы перебирал ветер весны, но в лице, подобном ветви ивы,
потрепанной свирепой бурей, – в лице не было ни кровинки» («Сон...»
1982, 75).
Состарившаяся и потерявшая красоту женщина соотносится с засо-
хшей ивой:
«Беда тебе, поблекшая красота! // Ты – как сухая ива возле речки. //
Та, от которой ствол один остался, // Прогнивший и давно готовый рух-
нуть...»; «Стать бы снова, снова молодой! // Чтобы вновь пятнадцать лет
вернулись! Но лицо, красивое когда-то, – // как трухлявый пень плаку-
чей ивы, // Что стоит на берегу реки…» («Бамбук в снегу» 1978, 217;
228).
Ива – олицетворение женской слабости, хрупкости и нежности:
«Но что могла я, слабая, словно ива»; «Слабая, хрупкая, словно
тростник или ива, я бы все равно не ушла далеко» (Ким Си Сып 1972,
45; 9); «Одна была нежная, словно ива» (Пу Сун-лин 1999, 63).
Недолговечность, бренность всего в мире ассоциируется с ивовым
цветом, а легкость, невесомость – с ивовым пухом:
«Обещания… рассеялись, как ивовый цвет от порыва ветра» («Ко-
рейские предания и легенды…» 1980, 117); «Он подпрыгнул так высоко,
словно сам был ивовым пухом, который подхватил ветер» (Би Сяошен
2000, 155).
Ива, являясь олицетворением женского начала инь (см. об этом
Тресиддер 2001, 125-126), легла в основу многих РФХ:
«Но увы! Красавице пришлось // Стать цветком у самого забора, //
Ивою у людского пути» («Бамбук в снегу» 1978, 279); «Непристойно
вела себя, как говорится, была ивой и розой при дороге» («Верная Чхун
Хян» 1990, 59).
РФХ ива и цветы (розы) имеет значение: 'женщины легкого пове-
дения'. Такое же значение имеют РФХ заломленная ветка ивы и ива
весеннего квартала.
«И хотя она была, как говорится, «заломленной веткой, «ивой ве-
сеннего квартала», хотя она доставляла радость множеству гостей... она
никогда ничего подобного не испытывала» (Би Сяошен 1992, 33).
РФХ сломать зеленую иву среди цветов; сломать ветку ивы имеют
значение: 'узнать плотскую любовь'. Толкования стоят в постпозиции
или препозиции по отношению к этим РФХ:

39
«Этот юнец еще ни разу, как говорится, не сломавший зеленой ивы
среди цветов, не знавший любви красавицы, шел провести ночь в доме
кисэн» («Верная Чхун Хян» 1990, 38); «Мне было едва ли шестнадцать,
когда некий заезжий гость лишил меня девства... специально приехал,
чтобы «сломать ветку ивы, или сорвать девственный цветок» (Би
Сяошен» 1992, 35).
Ива отмечена и в пословице, значение которой четко прослежива-
ется из контекста:
«Поля здесь ровные, широкие, но не распаханы. Деревья были вы-
рублены, и повсюду в беспорядке валялись корни и стволы. Вся трава
вытоптана коровьими копытами и изъезжена колесами. Мы поняли, что
застава уже близка, раз здесь ходят местные жители. Решив проверить,
погнали коней, и действительно, через семь-восемь ли оказались у за-
ставы. Холмы вокруг были просто покрыты овцами и свиньями, вились
синеватые утренние дымки. Ограда была поставлена из стволов сруб-
ленных деревьев – так они обозначили границу. Вот уж поистине можно
сказать: «Срубили иву, чтобы поставить забор!» («История цветов»
1991, 468).
Персиковое дерево
В дальневосточных странах издавна трогательно любили цветы
персика, которые олицетворяли собой весну. Многие сады и парки Ки-
тая и Кореи прославились своими цветущими персиковыми деревьями.
Людям доставляло эстетическое наслаждение созерцание ярких, изящ-
ных и утонченных цветов этого дерева: они напоминали лицо красави-
цы. Цветы персика воспеты в бесчисленном множестве стихов поэтов
разных поколений. Однако больше всего ценилось не само персиковое
дерево, а его плоды. Они были символом бессмертия и служили состав-
ной частью эликсира жизни в даосской религии. Божество долголетия
часто изображалось выходящим из персика. Плод персикового дерева
олицетворял собой счастье супружеской пары. Из персикового дерева,
обладающего магическими свойствами, даосские монахи изготовляли
печати, оттиски с которых украшали талисманы и амулеты (см. об этом
Сидихменов 2000, 34; «История цветов» 1991, 346).
В буддизме персик наряду с цитрусом и гранатом является одним
из трех благословенных плодов. В Китае и Корее означает бессмертие,
Древо жизни в раю, плод фей, долголетие, добрые пожелания. Один из
наиболее благоприятных китайских и корейских символов (Тресиддер
2001, 273; «Korea» 1999, 345).
Персиковые деревья в цвету – обязательный элемент при конструи-
ровании идеальной картины весны:


40
«Пышно распустились цветы слив и персиков, склонили ветви зе-
леные ивы» («Повесть о зайце» 1960, 301).
Сосны и зеленые бамбуки олицетворяют постоянство, цвет персика
– недолговечен, поэтому персиковые деревья выступают не только, как
знак весны, но и как знак быстротечности весеннего цветения:
«Здесь сосны и зеленые бамбуки – вековая неизменность, цвет пер-
сиков и абрикосов – мимолетняя весна» («Повесть о зайце» 1960, 296).
Персик и цветы персикового дерева в корейской литературе явля-
ются цветовыми образами: «тушечница цвета алого персика» («Повесть
о зайце»1960, 293);«пурпур персиковых цветов» («Классическая по-
эзия...» 1977, 481).
Цветы корицы и лазоревого персика – приметы Божественной Девы:
«Внезапно откуда-то появилось пятицветное облако, в замке гром-
ко заиграла музыка, и вот уже с облака торжественно спускается богиня
Яшмовой столицы, держа в правой руке красный цветок корицы, а в
левой – лазоревый цветок персика» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 226).
Желая обрести бессмертие, древние пили настой из персиковых
цветов:
«…И – игристое вино, Доу – Водка двойной перегонки, Ян – Тем-
ная водка и Линь – Выдержанное вино – принимали древний настой из
персиковых цветов, желая обрести бессмертие» («Классическая проза
Дальнего Востока» 1975, 261).
С персиками долголетия пекли лепешки и посылали их в дар особо
уважаемым господам:
«Еще от госпожи Пин-эр с Львиной улицы принесли подарки: че-
тыре блюда фруктов, блюдо лепешек с персиками долголетия...» («Цве-
ты сливы...» Т.1. 1998, 217).
В форме персикового цветка изготавливалась посуда:
«Симынь приказал служанке... наполнить вином серебряную за-
морскую чарку в форме персикового цветка и поднести ее певцу»
(«Цветы сливы...» Т.1. 1998, 239).
Цветы персика – узор на ширме:
«Идя по цветущему и благоухающему саду, он прошел мимо шир-
мы, украшенной цветами персика, составленными из камешков голубой
бирюзы» (Би Сяошен 1992, 54).
Немало преданий связано с персиком. В одном из них рассказыва-
ется о персиковом дереве, которое, по преданию, растет во владениях
царицы фей, владычицы Запада, богини Сиванму на берегу Яшмового
озера и приносит плоды раз в тысячу лет. Тот, кто отведает этого перси-
ка, становится бессмертным (см. об этом «Верная Чхун Хян» 1960, 655;
660). Ссылки на эту легенду отмечены в художественной литературе:


41
«Я лошуйская дева. Шла я в Яшмовую столицу, чтобы поднести го-
сударю персик бессмертия...» («Верная Чхун Хян» 1960, 35); «Вас ждут
прогулки по красивейшим местам, каждый день можно будет услаждать-
ся персиками из садов богини Сиванму» («Повесть о зайце» 1960, 305).
Зачастую мифические персонажи становятся полноправными ге-
роями средневековых произведений, а отрывки из легенд вкрапляются в
текст основного произведения:
«Сиванму улыбнулась и молвила: – В саду у себя я вырастила пер-
сиковые деревья, да озорник Дунфан Шо утащил их плоды. Осталось
всего пять персиков, их я принесла вам в дар. Стоит съесть их простому
смертному – он проживет пять тысяч лет!..» («Сон...» 1982, 274).
Цветение персиковых деревьев легло в основу метафорического об-
раза весеннего разлива реки Хуанхэ в Китае – персиковые воды:
«Глубины персиковых вод // хоть в десять тысяч чи!» (Ли Бо 2000,
330).
Персиковыми воды реки Хуанхэ назывались потому, что разлив
приходился на время цветения персиковых деревьев (обычно во второй
месяц по лунному календарю), когда вся вода была покрыта розовыми
лепестками (см. об этом Ли Бо 2000, 352).
В корейском и китайском стереотипном мышлении персик и цветы
персикового дерева – эмблема чистоты и девственности:
«И пришла десятая луна, // Ай, я стала персиком с надрезом, // Ой,
надрезав, бросили меня; // Кто теперь возьмет меня такую!» («Корей-
ская классическая поэзия» 1956, 23).
Цветок персика является и эталоном красоты. В корейской и ки-
тайской литературе часто встречаются образные сравнения, в состав
которых входят цветы и плоды персика.
Нежные юные девичьи лица соотносятся с цветами и плодами пер-
сикового дерева:
«Лица девушек таили нежную прелесть // едва расцветших бутонов
персика» (Био Сяошен 2000, 135); «Лицо – в третьей луне цвет перси-
ка» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 111); «... у нее белое лицо и яркий ру-
мянец, щеки напоминают персики» («Сон...» 1982, 220).
С персиком сопоставляется лицо мужчины:
«И румяней твой лик, чем на солнце согревшийся персик» («Корей-
ская классическая поэзия» 1956, 24).
Следует заметить, что сравнение глаз с плодами персикового дерева
может показаться русскоязычному читателю странным и ошибочным.
Однако похожие на персики по форме и размеру глаза до сих считаются
эталоном красоты у народов Дальнего Востока и являются вожделенной
мечтой, насколько известно автору, многих корейских девушек.
«Глаза, точно круглые персики» (Би Сяошэн 1992, 88).

42
Покрасневшие от слез глаза девушки также сравниваются с плода-
ми персикого дерева. Здесь персик выступает как цветовой образ:
«... глаза ее от слез стали красными, словно персики» («Цветы сли-
вы...» Т.1. 1998, 131).
Необычным кажется и отождествление женских губ с цветами пер-
сика. Русскоязычному читателю может быть не совсем понятно, какие
именно свойства объекта составляют в этом случае центр притяжения:
цвет, форма, нежность, влажность и т. д.:
«... алые губы напоминали чуть приоткрывшийся за ночь бутон
персика с каплями холодной росы» («Роза и Алый лотос» 1974, 312).
С персиками соотнесены груди молодых женщин: «... бьются и ко-
лышутся персиковые груди» (Би Сяошэн 1992, 178).
РФХ Персиковые сады Улина – символ красивого пейзажа, эталон
богатства, своего рода обетованная земля (см. об этом Троцевич 1975,
184; «Верная Чхун Хян» 1954, 194-195). У великого поэта Тао Цяня
(365-427гг) есть поэма-утопия о Персиковым источнике, где повеству-
ется о рыбаке из Улина (уезд в современной китайской провинции Ху-
нань), который однажды, плывя по реке, увидел по берегам заросли
персиковых деревьев, а пройдя через лес, вышел в долину, где нашел
неизвестное племя. Племя это удалилось в долину много столетий на-
зад, жило в благоденствии и ничего не знало о происшедших за это
время переменах (см. об этом Ким Ман Чжун 1961, 175-176). Зачастую
упоминания об Улинской персиковой долине встречаются в сравнитель-
ных конструкциях или же в предложениях, в которых содержится
«скрытое» сравнение.
«Со Ю продекламировал: «Пришла весна, и персика цветы поплы-
ли по волнам», и добавил: «Не иначе как именно в этих местах – перси-
ковый лес Улина» (Ким Ман Чжун 1961, 120); «Гетеры бросили в ручей
свои веночки, и растекся по воде благоуханный аромат, словно на бере-
гах ручья расцвели Персиковые сады Улина» («Сон...» 1982, 693).
Цветы персика из мифической Улинской долины – неизменный
эталон нежной прелести и изящества. Необычная красота именно этих
персиковых цветов воспевалась поэтами и писателями. Только неземная
красота юной девушки может соответствовать этому эталону:
«Как чайка, парящая над морскою волною, как цветы персика,
плывущие из Улина, была она нежна и изящна...» («Повести страны зе-
леных гор» 1966, 218).
Лотос
В китайской и корейской культуре лотос означает чистоту, совер-
шенство, духовное изящество, мир, лето, плодовитость. Кроме того,
лотос олицетворяет прошлое, настоящее и будущее, поскольку каждое
43
растение имеет бутоны, цветы и семена. Одновременно лотос – символ
человека благородного, выросшего из грязи, но ею не запачканного. В
своем трактате о цветах «История цветов» Лим Чже пишет о лотосе:
«Лицом и всем обликом Лотос был прекрасен, как женщина, и всегда
стремился подняться над мирской пылью, удалиться от суеты» («Исто-
рия цветов» 1991, 316).
Лотос – главный цветок в буддизме. Тянущийся из темной глуби-
ны вод к солнцу стебель лотоса как бы пронизывает все этажи миро-
здания и воплощает собой неудержимую силу жизни. А его нежные
цветы, распускающиеся над самой поверхностью воды, а также листья
предстают символом душевной чистоты, неуязвимой для «грязи и ти-
ны» суетного мира (см. об этом Малявин 2000, 334;336; «Korea» 1999,
273-274).
«Душа человека подобна белому лотосу, желание его – как весен-
ний ветер» («Сон...» 1982, 30); «По нежным листьям лотоса весь день //
Бил и хлестал тяжелый дождь осенний! // Но ни единого следа нигде //
На чистой их поверхности не видно... Останься незапятнанной и ты, //
Душа моя, как этот лист широкий!» («Бамбук под снегом» 1978, 94).
Лотос является главным элементом идеальной картины лета:
«Зеркальное озеро // На сто раскинулось ли, // И лотосы тихо // От-
крыли бутоны свои» (Ли Бо 2000, 152); “It was early summer; the lotus
was in full bloom” (Samuel Kimm 1998, 132).
В стихах поэты подчеркивают недолговечность цветения цветов, в
частности лотосов. Отцветающие лотосы несут идею временного и
преходящего. Прошло теплое время, и вянут лотосы:
«Как же вы оказались // в заброшенных этих краях, // Где осенние
ветры // тоску нагоняют и страх? // Под дождем увядают кусты хризан-
тем во дворе, // Опадают под инеем // лотосы в старых прудах» (Ду Фу
2000, 430).
Лотос – цветовой образ. За ним закреплены белый, розовый и
красный цвета:
«И лотос розовый, и белый лотос, // Испив прохладной влаги рас-
цвели» («Бамбук в снегу» 1978, 264); «... красных лотосов чаши // сияют
вокруг...» («Записки...» 1985,56); «Осенью красному лотосу // Время
пришло расцветать!» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 230).
Лотос – изысканный деликатес для корейцев и китайцев: в пищу
идут листья, корни и семена лотоса:
«В лист лотосовый рис я завернул, // А о приправе хлопотать не
стоит!» («Бамбук в снегу» 1978, 137); «Мои юные спутники // воду го-
товят со льдом, // Корень сладкого лотоса – // длинную тонкую нить»
(Ду Фу 2000, 414); «После Цзинь-лянь забралась к Симыню на колени


44
и... принялась угощать лотосовыми семенами, держа их в своих нежных
пальчиках» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 212).
Из лотоса изготавливали настойку:
«Прислал свиную тушу, жбан лотосовой настойки собственного
приготовления, два бочонка маринованных пузанков да еще два куска
узорной парчи и атласа» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 351).
Из лотосовых стеблей делали лепешки. В корейском переводном
произведении встречается рецепт приготовления этого старинного блюда:
«Госпожа Сюй спросила Хун о рецепте приготовления чудесных
лепешек. – Их делают из стеблей лотоса, – начала Хун. – Сперва стеб-
ли измельчают, полученную муку замешивают на сахарной воде и гра-
натовом соке, потом месят тесто и делают из него лепешки в форме
лотоса, а их бросают на сито, чтобы стек сок лотосовых стеблей. Под
конец лепешки нужно пропитать еще раз гранатовым соком и погрузить
их в сахарную воду. Вот и весь рецепт» («Сон...» 1982, 525).
Лотос – узор на занавеске:
«С деревьев внешний вид опал, // И тень от них на землю опусти-
лась. // За занавеской, на которой вышит // Цветущий лотос, я сижу
одна» («Бамбук в снегу» 1978, 243).
На сиденье в форме лотоса восседали будды и бодхисатвы:
«Посмотрел, а сбоку появилось сиденье в форме лотоса» («Исто-
рия цветов» 1991, 34).
Лотосы часто встречаются в образных сравнениях. Считается, что
«лотос – цветок чистый и нежный, он символ женственности» («Сон...»
1982, 523), поэтому с лотосом соотносится красота женщин:
«Мне эти девушки напоминали лотосы в Яшмовом пруду» («Роза и
Алый лотос» 1974, 66); «Ян встал, поклонился и на мгновение задержал
на ней взгляд. Ему почудилось... будто лотос распустился в голубой
воде» (Ким Ман Чжун 1961, 97); «... красавицы, что лотосы, попарно
кружатся в танце» («Верная Чхун Хян» 1960, 301); «Ян внимательно ее
оглядел: легкие пушистые волосы, красивое чистое лицо, она похожа на
белоснежный лотос в голубой озерной воде…» («Сон...» 1982, 692).
Лотосу уподабляется не только весь облик женщины, но и отдель-
ные части тела, например, лицо: «... лотосовые лица нарумянены...»
(«Книга прозрений» 1997, 358); щеки: «... Лицо ее прекрасно... на щеках,
подобных цветам лотоса, блестели капельки пота – будто красные
лотосы пили утреннюю росу!» («Записки...» 1985, 56); губы: «…her
half-open lips like the lotus flower in the pond…” (Kim Tae-kil 1990, 65);
«Алые губки полуоткрыла, как цветок лотоса в воде» («Верная Чхун
Хян» 1960,46); грудь: «Now his queen of beauty and love haunted him all
the time – her moonlike face… her short indigo jacket that allowed her lotus-
breasts to peep out when she stooped to give him the rice…» (Ha Tae Hung

45
1968, 264); ноги: «... крохотные ножки, нежные, словно ростки лотоса»
(«Цветы сливы...» Т.2. 1998, 115).
С лотосовыми стеблями сравниваются волосы девушки:
«Длинные косы Чхун Хян, похожие на водоросли, намотали, словно
лотосовые стебли в новогодний праздник» («Верная Чхун Хян 1990, 77).
Даже изменения в настроении девушки отражено в корейской ли-
тературе через сравнение с лотосом: грустное лицо красавицы уподаб-
ливается «прекрасному лотосу, покрытому инеем» («Сон...» 1982, 75).
С лотосом соотносится и красота лица мужчины:
«У юноши был высокий лоб, лицо, словно лотос» («Ссянъчхон кый-
бонъ» 1962, 28); «... он имел лицо, подобное лотосовому цветку, глаза
провидца и высокий лоб мудреца» («Повесть о Чон У Чхи» 1960, 284).
Лотос входит в состав РФХ, которое означает прекрасную жен-
скую походку. Это РФХ часто встречается в средневековых корейских и
китайских произведениях:
«Повинуясь приказанию матери, девушка вошла, будто по лото-
сам ступала» («Скитания госпожи Са по югу» 1960, 327); «Как женст-
венны и изящны эти крохотные ножки – «золотые лотосы», мелькаю-
щие из-под юбок» (Би Сяошэн 1992, 121); «Я ведь не дух, что насылает
любовные чары, не обольстительница с ножками-лотосами» (Ким Си
Сып 1972, 61).
Этот образ навеян историей, записанной в хронике Южной дина-
стии 265-583 гг. По преданию, в правление династии Ци дуньхуньский
ван, вырезав из золота цветы лотоса, рассыпал их по полу и приказал
своей фаворитке Пань Фэй пройти по ним. При этом он говорил: «Каж-
дый ее шаг рождает цветок лотоса» («Верная Чхун Хян» 1960, 635).
Лотос отмечен в составе пословицы:
«А ты подумай, что скажет монахиня, – возразила ей Мё Хе. – Зе-
леные листья лотоса и его белый цветок различаются по цвету, но
корень у них один. Так и Шакьямуни с Кун-цы не похожи друг на друга,
но по святости равны. Хоть ты и не постигла буддийского учения, но,
если бодхисатву прославишь конфуцианскими стихами, будет превос-
ходно» («Скитания госпожи Са по югу» 1960, 327-328).
Пион
Пион в Китае и Корее заслужил титул «Царя цветов» и считается
воплощением чистого ян, мужского начала (см. Малявин 2000, 334;
«Корейские предания и легенды...» 1980, 263). Подтверждения этому
находим в художественной литературе:
«Жил некогда Царь цветов. Его вырастили в благоуханном саду
под зеленым шатром. Вот настал третий месяц весны, и он пышно рас-
цвел. Царь цветов высился один, прекраснее всех цветов» («Корейские
46
предания и легенды» 1980, 123); «Так же улыбаешься ты нежно, // Как
король цветов, пион, который // За ночь под дождем едва раскрылся»
(«Верная Чхун Хян» 1960, 65).
Пион также означает свет, любовь, удачу, весну, молодость, сча-
стье. Пион – цветок императора, поскольку считалось, что его касаются
только пчелы. Из-за своей эффектной красоты пион связывается с бо-
гатством, славой:
«Пион – яркий и пышный, он к лицу дочери или жене знатного
вельможи» («Сон...» 1982, 532).
Пион также входит в набор элементов, из которых конструируется
идеальная картина весны:
«В таволге весь день звенят пичуги, // Над пионами жужжит пче-
ла... // Это ли не образ красоты?» («Бамбук в снегу» 1978, 281); «The
peonies were in full bloom and fragrant as were the magnolias, still covered
by the morning dew» (Samuel Kimm 1998, 41).
Пионы – предмет эстетического наслаждения:
«... служанка Чхун Бан почтительно заметила: – В цветнике возле
беседки распустились пионы. Вы бы взглянули на них разок. Господин
еще не вернулся из дворца, сходите в цветник, полюбуйтесь пионами»
(«Скитания госпожи Са по югу» 1960, 338).
Пион – эталон совершенства, в нем нет изъяна, поэтому красота
молодой женщины соотносится с пионом:
«В цветущей возрасте она подобна солнцу, сияющему в небесах, и
луне, проливающей с высоты свой бледный свет, и нет в ней изъяна, как в
свежем цветке персика или пышном пионе, а поэтому неизменно возбуж-
дает она сильные чувства» (Малявин 1999, 355); «Лянь Юй подобна ок-
ропленному росой цветку пиона...» («Сон...» 1982, 543); «Вся она создана
небом, словно идеал; среди женщин она – совершенство, как феникс сре-
ди птиц или пион среди цветов!» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 196).
С пионом отождествляется лицо прекрасной девушки:
«На ее лицо, подобное пиону под весенним ветром, минувшая ночь
наложила печать счастья»; «Ян, улыбаясь, разглядывал прелестное лицо
женщины, которое напоминало... раскрывший свои лепестки пион»
(«Сон...» 1982, 65; 115).
Пион связан с любовной ситуацией: любовь уподабливается пиону:
«Прекрасная и пышная любовь – // Пион с восточных гор, где
дождь цветов» («Верная Чхун Хян» 1960, 63).
Известно, что в Восточной Азии ценились пионы, цветущие белым
цветом и благоухающие, подобно розам. Пион – цветовой образ, за ним
закреплены белый, красный, пурпурный цвета:
«Танский император Тай-цзун прислал ей в дар картину, где были
нарисованы пионы трех цветов: красный, пурпурный и белый...» (Корей-

47
ские предания и легенды...» 1980, 144); «Вокруг без конца и без края – //
Пурпурное поле пионов!» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 230); «... Средь
гор, прильнув друг к другу, два коккаля // Колышутся над травами густы-
ми, // Похожие на белые пионы...» («Бамбук в снегу» 1978, 226).
Хризантема
В Корее и Китае хризантема – символ даосского совершенства,
осени (точно так же, как цветы сливы являются символом весны),
осенннего спокойствия и изобилия (Тресиддер 2001,398). Хризантема
представляет в цветочном царстве начало инь – лучший осенний цветок,
символ покоя и долголетия, а также душевной чистоты (см. Малявин
2000, 334).
Хризантема, как и слива мэхва, сосна и бамбук, может выступать
как символ стойкости, неподвластности обстоятельствам. Обычно она
противостоит непогоде, наделена постоянством, неизменностью. Она
проявляет себя как цветок, причастный к вечному (см. об этом Никити-
на 1994, 236).
«Скажи мне, хризантема, почему // Ты ветерка весеннего не лю-
бишь? // Наверно, лучше замерзать одной // В холодный день осенний у
ограды, // Чем с прочими цветами отцветать // И вместе засыхать под
ярким солнцем?»; «Ответь мне, хризантема, почему // Ты не цвела при
ветерке весеннем, // Когда ж деревья голы, небо мрачно, // Во всей красе
раскрылся твой цветок? // Я знаю, в одиноком постоянстве // Ты мо-
жешь противостоять зиме!» («Бамбук в снегу» 1978, 190;169).
Хризантема – символ осени:
«Где осенние ветры // тоску нагоняют и страх? // Под дождем увя-
дают // кусты хризантем во дворе, // Опадают под инеем // лотосы в
старых прудах» (Ду Фу 2000, 430).
Хризантема – символ благородства человеческой души. В китай-
ском трактате XV века «Слово о живописи из сада с горчичное зерно»
хризантемы отождествляются «с одинокими вершинами с их чувством
собственного достоинства и покоем, они словно благородные люди с их
чувством долга» (см. об этом «Классическая проза Дальнего Востока»
1975, 805).
Поэты часто воспевают хризантему в своих стихах, отождествляя
ее с родиной:
«Хризантема – цветок и прекрасный и гордый – // Тяо Цяня вели-
кой души воплощенье! // Ты на праздники осени с нами ликуешь, // Это
день твоего, хризантема, рожденья. // Не напомнишь ты нам сладостра-
стную розу, // Незаметной фиалке с тобой не сравниться. // Прославляли
тебя поколенья поэтов, // Ты – великой истории нашей частица. // О
цветок благородный! Ты – сердце поэта!.. я желаю воспеть – нет пре-
48
краснее темы! – // Хризантему – красу моей милой отчизны, // И отчиз-
ну, прекрасную, как хризантема!» («Китайская классическая поэзия»
1977).
Хризантеме приписывается такое человеческое качество, как це-
ломудрие, а сосне – верность:
«Высоко целомудрие одинокой хризантемы, зеленая сосна в снегу
хранит в себе верность на тысячу лет. Я, как зеленая сосна, а мой люби-
мый, как желтая хризантема» («Верная Чхун Хян» 1960, 101).
Наряду с другими представителями растительного мира хризанте-
мы выращивались в садах:
«Повсюду цветут хризантемы, завезенные из столицы, раскинули
ветви столетние сосны, коричные деревья, рододендроны – все необык-
новенно красивы» («Роза и Алый Лотос» 1974, 322).
Хризантема в корейской и китайской литературе – цветовой образ.
За ней в основном закреплены белый и желтый цвета, реже красный
цвет:
«В его саду росли еще белые, желтые и красные хризантемы...»
(«Повесть о Сим Чхон» 1960, 230).
Цветами сливы и хризантемами женщины украшали прическу:
«Хочу украсить прическу цветами сливы и хризантемами» («Цве-
ты сливы...» Т.1. 1998, 257).
В виде хризантем делали различные предметы: «маленькие золо-
тые чарки-хризантемы»; «Пуговицы были в виде хризантем с сидящи-
ми на них золотыми пчелками» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 351; 167).
В девятый день девятой луны – осенний праздник, Чунъян, на лепе-
стках хризантем, настаивали вино, которое, по преданиям, отвращало
злых духов и продливало жизнь. Это вино принято было пить в горах.
Этот праздник упоминается в художественной литературе:
«Князь Ян улыбнулся. – Я настолько рассеян, что даже забыл, ка-
кой сегодня день. Однако моя наложница приготовила вино с лепест-
ками хризантем, и я сразу вспомнил о вас!» («Сон...» 1982, 568).
В литературе встречается и краткий рецепт приготовления этого
вина:
«Когда раскрываются цветы хризантемы, их срывают вместе со
стеблями и листьями, заквашивают, смешав с просом и рисом; вино
созревает к наступлению девятого дня девятой луны, и тогда его пьют.
Вот это и называют «вином из хризантемы» (Гань Бао 2000, 50).
Орхидея
В корейской и китайской символике орхидея – это совершенный
человек, изящество, гармония, изысканность, любовь, красота и жен-
ское обаяние (Тресиддер 2001, 260; Малявин 2000, 336).
49
Красоту и совершенство этого цветка воспевали поэты:
«Зовут ее среди цветов царицей, // Творенья нет под солнцем со-
вершенней, // Разносится по ветру дивный запах. // Надменная и гордая
орхидея // Припудрена цветочною пыльцою… // И вовсе не нуждается в
признанье» («Цветы сливы…» Т.2. 1998, 61).
В поэзии орхидея – символ красоты на земле:
«В долине орхидея расцветает // Вдыхаю запах – в мире лучше нет»
(«Бамбук в снегу» 1978, 66); «Орхидеи в долине цветут, // Их вдыхать –
мне одно наслажденье; // Облака на вершине лежат, // видеть их – мне
одно наслажденье...» («Классическая поэзия...» 1977, 430).
Орхидеи – временной образ. Они цветут лишь краткое время, с на-
ступлением морозов приходит пора увядания:
«Куст орхидей под окном взрос. // Зелени запах нежен, густ. // За-
падный ветер, первый мороз, – // Грустя, увял под инеем куст» («Клас-
сическая поэзия...» 1977, 447).
Даже орхидеи могут служить пищей животным, например, зайцу:
«И вот художники, собравшиеся в круг, рисуют портрет зайца, ка-
ждый дополняя понемногу. Рисуют глаза… рисуют рот, поедающий
орхидеи, ароматные цветы и травы» («Повесть о зайце» 1960, 294).
Лепестки орхидей использовали для ароматизации воды:
«Тогда Мяонян велела принести таз с умыванием и положить в во-
ду лепестки орхидей» (Би Сяошен 1992, 32).
Аромат мускуса и орхидей в китайской литературе неизменно со-
провождает приход красавицы:
«Они еще вели разговор, как вдруг раздался мелодичный звон ук-
рашений, повеяло нежным ароматом мускуса и орхидей, и появилась
красавица…» («Цветы сливы…» Т.1.1998, 91).
Орхидея – узор на веере:
«… инспектор обратил внимание на крапленный золотом бамбуко-
вый веер, который держала певица. На нем был изображен ручей, а
вдоль ручья – орхидеи» («Цветы сливы…» Т.2. 1998, 98).
Метафорическое обозначение спальни красавицы также связывается
с орхидеями: «… ее спальня – орхидейные покои» (Би Сяошэн 1992, 10).
Орхидея часто встречается в образных сравнениях. Так, внешний
облик красавиц отождествляется с орхидеями:
«Сперва ему думалось о благоуханных, орхидеям подобных подруж-
ках...» (Би Сяошэн 1992, 71); «Когда ты танцевала под музыку... ты каза-
лась орхидеей, омытой росой в долине» («История цветов» 1991, 432).
Красота женских волос соотносится с орхидеями:
«Ее волосы, прекрасные, как орхидеи, красиво лежат, закрывая
уши...» («Верная Чхун Хян» 1960, 41).


50
Иногда сравнение вызывает недоумение, русскоязычному читателю
может быть не совсем понятно, что легло в основу сравнения с орхиде-
ей, скажем, сердца: красота душевных качеств человека или что-либо
другое.
«Сердце, словно орхидея, источает аромат…» («Цветы сливы…»
Т.1. 1998, 132).
Орхидея часто встречается в сравнительных конструкциях:
«Обещания прекрасные, словно орхидея» («Корейские предания и
легенды...» 1980,117); «Она нежно взяла в руки свирель, похожую на
распустившуюся орхидею, поднесла к устам и заиграла» («Цветы сли-
вы…» Т.1. 1998, 125).
Орхидея встречается в составе крылатого выражения, значение ко-
торого ясно из контекста:
«Вы, молодая госпожа, забываете о большой доброте старшей невест-
ки, слова ваши слишком несправедливы. «Если орхидея сгорает во огне, –
говорили древние, – то даже кумаруна вздыхает с сожалением. Если уми-
рает заяц, то даже лиса печалится» («Записки…» 1985, 159-160).
Итак, все растения, входящие в так называемую группу «Благород-
ные растения», входят в набор элементов, из которых в корейской и
китайской литературе конструируется идеальная картина мира природы.
Эти растения выступают в качестве:1. знаков разных времен года: слива
мэхва, персиковое дерево, пион – знаки весны, лотос – лета, хризантема
– осени, зеленые сосна и бамбук – зимы; 2. разного рода эмблем: бамбук
– эмблема буддизма, сосна – конфуцианства, слива – даосизма;
3. эталонов морально-нравственного поведения: бамбук – совершенный,
несгибаемый, решительный человек; сосна – верный своим убеждениям
и принципам человек; слива – мудрец, находящийся в вечном поиске
истины; лотос – высоконравственный, чистый душой человек;
4. различных символов: бамбук – символ постоянства, хорошего воспи-
тания, долголетия; слива – символ стойкости, отшельничества, чистоты
и красоты и т. д. В корейском и китайском стереотипном мышлении
одни растения олицетворяют женское начало инь (ива, хризантема и
др.), другие мужское начало ян (кипарис, пион и др.).
Практически со всеми растениями рассматриваемой группы обра-
зованы речения фразеологического характера, они входят в состав об-
разных сравнений, пословиц, поговорок и крылатых выражений. Как
показал анализ, все эти растения имеют в корейской и китайской мен-
тальности свою символику, которая национально-специфична по своей
сути, в ней нашли отражение наивные представления корейцев и китай-
цев об окружающем их растительном мире.



51
Литература

1. Бамбук в снегу. Корейская лирика VIII-XIX веков. М.: Наука. Гл. ред. восточ. литер.,
1978.
2. Би Сяошен. Цвет абрикоса. М.: СП «Вся Москва», 1992.
3. Братья Хынбу и Нольбу // Верная Чхун Хян. Корейские повести XVII-XIX веков. М.:
Худ. лит., 1990. С.113-190.
4. Верная Чхун Хян. Корейские повести XVII-XIX веков. М.: Худ. лит., 1990.
5. Гань Бао. Записки о поисках духов. СПб.: Изд-во «Азбука», 2000.
6. Ду Фу. Сто печалей. СПб.: «Кристалл», 2000.
7. Жизнеописание королевы Инхён // Записки о добрых деяниях и благородных серд-
цах. Л.: Худож.литер. (Ленингр. отд.), 1985.
8. Записки о добрых деяниях и благородных сердцах. Л.: Худ. лит. (Ленингр. отд.),
1985.
9. История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повести. М.: Изд-во восточ.
литер., 1960.
10. История цветов. Корейская классическая проза. Перевод с ханмуна. Л.: Худ. лит.
(Ленингр. отд.), 1999
11. Ким Герман. История религий в Корее. Ранние формы религий. Алма-Ата: КазНУ
им. аль-Фараби, 2002.
12. Ким Ман Чжун. Облачный сон девяти. Роман. М.-Л.: Гос. изд-во худ. лит., 1961.
13. Ким Си Сып. Новые рассказы, услышанные на горе Золотой Черепахи. М.: Худ. лит.,
1972.
14. Ким Со Воль. Цветок багульника. М.: Изд-во восточ. литер., 1962.
15. Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М.: Худ. лит., 1977.
16. Классическая проза Дальнего Востока. М.: Худ. лит., 1975.
17. Книга прозрений. / Сост. В. В. Малявин. М.: Наталис, 1997.
18. Корейская классическая поэзия. М.: Гос. Изд-во худ. лит., 1956.
19. Ли Бо. Нефритовые скалы. СПб.: «Кристалл», 2000.
20. Ли Ги Ен. Земля. Роман. М.: Изд-во иностр. литер., 1958.
21. Никитина М. И.Корейская поэзия XVI-XIX вв. в жанре сиджо (Семантическая струк-
тура жанра. Образ. Пространство. Время). СПб.: Центр «Петербургское востоковеде-
ние», 1994.
22. Малявин В. В. Китайская цивилизация. М.: Изд-во «Астрель», 2000.
23. Роза и Алый Лотос. Корейские повести (XVII-XIX вв.). М.: Худ. лит., 1974.
24. Повести страны зеленых гор. М.: Гос. изд-во худ. лит., 1966.
25. Повесть о том, что приключилось с зайцем // История о верности Чхун Хян. Средне-
вековые корейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960.С.288-322.
26. Повесть о Сим Чхон // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские
повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960.С.179-244.
27. Повесть о Чан Хва и Хон Нён // История о верности Чхун Хян. Средневековые ко-
рейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.605-629.
28. Повесть о Чон У Чхи // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские
повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.245-287.
29. Пу Сун-лин. Рассказы Ляо Чжая о чудесах. СПб.: Изд-во Азбука», 1999.
30. Светлый источник. Средневекововая поэзия Китая, Кореи, Вьетнама. М.: Изд-во
«Правда», 1989.
31. Сидихменов В. Я. Китай: страницы прошлого. Смоленск: «Русич», 2000.
32. Сказание о госпоже Пак // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские
повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960.С. 491-547.
33. Скитания госпожи Са по югу // История о верности Чхун Хян. Средневековые корей-
ские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.323-407.
34. Сон в нефритовом павильоне. Роман. М.: Худ. лит., 1982.
52
35. Ссянъчхон кыйбонъ (Удивительное слияние двух браслетов). М.: Изд-во восточ.
литер., 1962.
36. Тресиддер Джек. Словарь символов. М.: Изд-во торг. Дома «Гранд» и др., 2001.
37. Троцевич А. Ф. Корейская средневековая повесть. М: Наука. Гл. ред. восточ. литер.,
1975.
38. Хан Сер Я. Сумерки. Роман. М.: Гос. изд-во иностр. литер., 1961.
39. Цветочница. Роман. Пхеньян: Изд-во литер. на иностр. на языках, 1986.
40. Цветы сливы в золотой вазе или Цзинь, Пин, Мэй. М.: Терра-книжный клуб. В 2-х
томах. 1998.
41. Черепаховый суп. Корейские рассказы XV-XVII вв. Л.: Худ. лит., 1970.
42. Ha Tae Hung. Guide to Korean culture. Seoul: Younsei University Press, 1968.
43. Kimm Samuel. The pure hearted lady, Ch’un-hyang. Seoul: Il Ji Sa Publishing house,
1998.
44. Kim Tae-kil. Values of Korean people mirrored in fiction. Seoul: Dae Kwang Munwhasa,
1990. Vol.1.
45. Pratt Keith, Rutt Richard. Korea. A Historical and Cultural Dictionary. Great Britain:
University of Durham, Curzon Press, 1999.




53
Символика растений в переводных произведениях.
Растения-«простолюдины»
(на материале переводов с корейского и китайского языков)
© кандидат филологических наук Е. Н. Филимонова, 2003

Представители растительного мира являются неотъемлемой частью
поэтических и прозаических произведений Кореи и Китая. Цветы, де-
ревья и травы выступают не только как живые краски для создания
идеальной картины природы в ее сезонных изменениях, портрета «иде-
ального» человека, но и как отражение традиционной образности, пред-
рассудков и поверий, веками существовавших в двух странах. Челове-
ческие чувства, отношения в художественной литературе двух стран
прочно срослись с природой, их изображение совершенно невозможно
вне ее меток и поэтому для их расшифровки неподготовленному рус-
скоязычному читателю необходим специальный комментарий: напри-
мер, встреча в тутах – 'любовное свидание', ломать ветви сандала –
'недозволенное любовное свидание', вязать травы – 'отблагодарить на
том свете за услугу' и т. д. Так называемые растения-«простолюдины» в
корейском и китайском «дендрарии» занимают более скромное место по
сравнению с такими «благородными» растениями, как сосна, бамбук,
персиковое дерево и некоторые др. (см.об этом подробнее в первой ста-
тье, представленной в настоящем сборнике). Однако для людей, вырос-
ших в системе буддийских мировоззренческих координат, цветы тык-
вы, камыша или ивы, а также изумрудные травы не менее великолепны,
чем, скажем, такие «благородные» и почитаемые в Корее и Китае цветы,
как пион, лотос, хризантема, орхидея, так как не существует иерархии
среди созданий природы, все обладают самоценной красотой и очарова-
нием. В системе дальневосточных представлений фрукты и овощи в
большей мере предмет эстетики, чем у русских. В системе русских
культурных координат абрикосы, мандарины, дыни и тыквы и т.п. вы-
зывают бытовые ассоциации о незамысловатой еде, чрезвычайно дале-
кой от категорий высокой эстетики, однако в корейском и китайском
стереотипном мышлении они выступают в качестве эталонов красоты,
высоких моральных качеств человека, а также символов. В группу рас-
тений-«простолюдинов» вошли: утун, коричное дерево, шелковица,
клен, мандариновое, грушевое, абрикосовое, банановое, финиковое и
гранатовое деревья, каштан, цветы, травы, камыш, тростник, рис, а
также дыня, тыква-горлянка, бобы и женьшень.


54
Утун (одон, павлония)
Утун – часть опоэтизированной идеальной картины природы:
«... с голубого утуна звонко капает прозрачная роса, словно жу-
равль проснулся» («Верная Чхун Хян» 1960, 55).
Утун (одон) выступает как знак осени. В переводах часто исполь-
зуется другое название – утуна (одона) – павлония.
«С утунов листья облетели, значит, настала осень...» («Верная Чхун
Хян» 1960, 51); «Я знаю, это осень наступает – // Павлония роняет жел-
тый лист» («Бамбук в снегу» 1978, 92); «Последние листья теряет утун
– совсем обнажился сад» (Ли Бо 2000, 136).
Утуны – место романтических свиданий:
«Праздничной ночью, в пятой луне вы за руку взяли меня и вышли
под утуны в сад. Посреди беседки вы, глядя на ясное небо, заставили
меня поверить клятве, а теперь хотите уехать и меня безжалостно бро-
сить» («Верная Чхун Хян» 1960, 73).
Утун – материал, из которого изготавливают предметы быта, а
также музыкальные инструменты. Считалось, что музыкальные инстру-
менты, изготовленные из павлонии, отличаются особым звучанием.
«Здесь и... кувшин, вырезанный из древесины утуна...» («Верная
Чхун Хян» 1960, 59); «Положив на колени комунго из утуна, она стала
наигрывать мелодию в тоске ожидания» («Чхунхянджон Квонджитан»
1968, 37); «Разве не приходилось вам видеть павлонию на скале? Овева-
ют ее метели, покрывают иней и лед, но ствол и ветви ее тверды. По-
этому если срубить павлонию и сделать из нее цинь, то звуки его тронут
даже металл и камень» («Записки...» 1985, 165).
С утунами связано предание: на нем жили мифические птицы фе-
никсы, питающиеся семенами бамбука (см. об этом «Бамбук в снегу»
1978, 295):
«Говорят, фениксы не едят ничего, кроме плодов бамбука, – отве-
тила Хун, – а гнезда вьют только на павлонии» («Сон...» 1982, 72).
Утун отмечен в образных сравнениях. Красивая девушка соотнесе-
на с утуном:
«В тот миг она была похожа на золотое деревце утуна, с которого
слетел феникс» (Би Сяошен 1992, 155).
Коричное дерево
Цветущее коричное дерево – элемент идеальной картины природы
в пору цветения:
«На коричных деревьях // Цветы распустились в горах...» (Ван Вэй
1979).
В Корее и Китае с коричным деревом связано много легенд и ми-
фов. По древним китайским и корейским верованиям, на Луне растет
55
дерево корицы, под ним живет Нефритовый заяц, который круглый год
толчет в ступке снадобье бессмертия (см. об этом «Верная Чхун Хян»
1990, 380). Упоминания об этом мифе в том или ином виде часто встре-
чаются в корейской и китайской литературе:
«В дни юности я в Лунном дворце под коричным деревом толок
снадобье в ступе» («Повесть о зайце» 1960, 380); «Однажды, когда бли-
стало осеннее небо, а яшмовый свод был прозрачен и ясен, когда свет
луны потоком струится на землю, я запрокинула голову и стала смот-
реть на лунную жабу и коричное дерево» (Ким Си Сып 1972, 67).
С тем же коричным деревом связана и другая легенда о неком чело-
веке по имени У Ган, который за проступки перед божествами в наказа-
ние был отправлен на Луну, приставлен с топором в руках к растущему
там коричному дереву и осужден вечно рубить его, потому что по воле
богов после каждого удара топора вырубленная древесина тотчас вос-
станавливалась (см. об этом Сидихменов 2000, 11). Это нашло отраже-
ние в литературе:
«В ту пору Ли Бо // подымать свою чашку любил, // И У Ган //
ствол коричный упорно долбил...» («Классическая проза Дальнего Вос-
тока» 1975, 286).
Приход осени также ассоциировался с мифическим лунным корич-
ным деревом: с наступлением осени плоды опадали с этого дерева.
«Какая удача, что сегодня куда ни глянь – на тысячи ли раскину-
лось безоблачное небо, катится по небу холодный круг месяца, и от
блеска его побледнела Серебряная река! Опадают плоды с корицы, и
похолодало в Нефритовом тереме» (Ким Си Сып 1972, 61).
Согласно легендам ветку цветов корицы держит в руках небесная
фея:
«На лазоревом журавле появляется фея... С веткой коричных цве-
тов в руке она входит в зал...» («Верная Чхун Хян» 1960, 35); «На голо-
ве у феи – венец из живых цветов... в руках – веточка коричного дере-
ва» («Повесть О Сим Чхон» 1960, 182).
Корица – цветовой образ. В корейской и китайской литературе за
ней закреплен алый цвет:
«А как чудесно... упиваться нежным ароматом под сенью алой ко-
рицы...» (Ким Си Сып 1972, 68).
Коричное дерево – строительный материал, из которого делали
столбы для павильона:
«... были там и столбы из коричного дерева...» («Книга прозрений»
1997, 419).
Из листьев коричного дерева делали бумагу:



56
«Не успел он закончить трапезу, как дева написала на бумаге из ли-
стьев коричного дерева стихи, созвучные по настроению стихам моло-
дого человека» (Ким Си Сып 1972, 62).
В корейской и китайской кухне корица используется для приготов-
ления ароматных соусов и напитков:
«В коробе было восемь отделений: в одном лежали маринованные
гусиные потроха, в другом нарезанное тонкими ломтиками соленое
мясо, в третьем – серебрянка в коричном соусе»; «На расписанном золо-
том красном подносе слуга принес две чашки густо заваренного чая с
примесью бобов и корицы для аромата» («Цветы сливы...» Т.1. 1998,
295; Т.2. 158).
Корица отмечена в составе речений фразеологического характера
(далее РФХ). РФХ сломать ветку корицы / украситься цветком корицы
восходят к традиции, существовавшей в средневековой Корее украшать
шляпу коричным цветком того, кто первым успешно сдал экзамен на
чин (см. Троцевич 1975, 182). По-китайски, сломать ветку корицы
(чжэгуй) звучит так же, как 'стать знаменитым; счастливое предзнаме-
нование', поэтому в Китае данное выражение также употреблялось для
поэтического обозначения сдачи государственных экзаменов, что от-
крывало путь к высшим постам на административной лестнице (см. об
этом «Записки...» 1985, 455):
«Вы уезжаете... украситесь цветком корицы, устроитесь в академии,
и слава ваша засияет»; «Он сломал ветку коричных цветов, которые дос-
тались ему так неожиданно...» («Ссянъчхон кыйбонъ» 1962, 33; 36).
Тутовое дерево (шелковица)
Тутовое дерево выступает как элемент идеальной картины жизни в
деревне. Сбор тутовых листьев и ягод – часть деревенского труда,
домоводства, вольной сельской жизни, где люди живут счастливо и в
достатке:
«Да, я вкусил в деревне родной // аромат осенних садов. // Всю
жизнь хотел бы здесь разводить шелковичные деревья» («Классическая
поэзия...» 1977, 470); «Кончив петь, госпожа Те отложила палочку и
сказала: – Эту песню циньские девушки поют обычно, когда обрывают
листья с шелковицы, я ведь родилась в деревне и по сей день помню,
чем занималась в детстве»; «Я, например, люблю заниматься разведени-
ем шелкопрядов, собирать тутовые листья, делать вино и варить рис»;
«Ближе к павильону огородные гряды и стук крупорушек напоминали о
вольной сельской жизни. У обочины девушки рвали тутовые ягоды,
молодые парни рубили на холме хворост, откуда-то доносились звуки
свирели, – сразу видно, что люди здесь живут мирно и в достатке»
(«Сон...» 1982, 565; 584; 586).
57
Тутовые деревья – спутники отшельника:
«Мир вечной суеты и пустословья // Покинул и вновь пришел туда,
// Где восемь сотен тутовых деревьев // среди озер и брошенных полей»
(«Бамбук в снегу» 1978, 197).
Ягоды шелковицы считались лакомством в Китае:
«Были здесь и... свежие зерна лотоса, и водяные орехи, и свежие
ягоды шелковицы» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 295).
Шелковица – материал, из которого делают музыкальные инстру-
менты:
«Она взяла лютню, сделанную из корня шелковицы, и пропела вот
что...» («Сон...» 1982, 123).
В древности шелковица была предметом серьезных споров между
государствами. Эти исторические события упоминаются в художест-
венной литературе:
«Так, препираясь друг с другом, уподобились они княжествам У и
Чу, оспаривавшим шелковицу, что росла на границе. Ссорились они,
будто Юй и Жуй из-за пограничной грядки» («Классическая проза
Дальнего Востока» 1975, 275).
В тутовом лесу, Санлинь, находился главный алтарь иньцев, где
совершались моления, приносились жертвы и «узнавалась воля Неба»
(см. «Сон...» 1982, 746-747). Эти исторические события нашли отраже-
ние в художественной литературе:
«Вспомните тутовые деревья династии Инь – зловещие предвестни-
ки беды! Однако со временем потомки прежних правителей перестали
пугаться невзгод, а раболепствующие вельможи принялись по любому
поводу благовестить одни счастливые события...» («Сон...» 1982, 571).
С тутовыми деревьями связана легенда о первом министре дина-
стии Шан Чэн Тане, который правил с 1766 по 1753 г. до н.э. При Чэн
Тане страну постигло бедствие – семилетняя засуха. Тогда он, считая
себя виновником несчастья, босиком, в простой холщовой одежде от-
правился в Санлинь (Тутовую рощу) и стал молиться. По легенде, Небо
вняло молитвам императора и послало обильный дождь (см. об этом
«Верная Чхун Хян 1960, 678). Ссылки на эту легенду встречаются в
корейской литературе:
«Вспомните, как бывало в старину! Во время знаменитой семилет-
ней засухи хотели принести небу человеческую жертву. Тогда добрый
император Тан сказал: «Я молюсь о благе народа, но если нужна жерт-
ва, возьмите меня!» И он пожертвовал собой, обрезав волосы и ногти и
окутавшись ковылем. Он молился в тутовой роще, и вот по всей земле,
на тысячи ли хлынул дождь! Вот как бывало в старину!» («Повесть о
Сим Чхон» 1960, 210).
Тутовые деревья зарегистрированы в составе РФХ:

58
«У вас излишне блестят глаза, как будто вы пьяны или вернулись с
тайной встречи в тутах»; «Свиданье в тутах гонит прочь тоску, уны-
лый вид» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 307; Т.2., 207).
РФХ тайная встреча в тутах означает 'любовное свидание'. Это
РФХ восходит к текстам древних песен «Шицзина» (XI – VII вв. до н.э.)
(см. об этом «Цветы сливы...» Т.2. 1998, 418).
РФХ пусть тутовые посадки превратятся в синее море имеет зна-
чение: 'оставаться неизменным’:
«Пусть тутовые посадки превратятся в синее море, но сердце мо-
ей дочери останется прежним!» («Верная Чхун Хян 1990, 42); «А пом-
нишь, что ты говорил, когда сидел вон там, а я тут? Пусть, мол, синее
море станет тутовой рощей, пусть тутовая роща превратится в
синее море, но мы не расстанемся» («Корейские повести» 1954, 102).
Клен
Клен – элемент идеальной картины природы:
«А на кленах // у развалин стены // Сверкает роса, // все сильнее бле-
стит под луной...» («Классическая проза Дальнего Востока» 1975, 288).
Багряный клен выступает как знак осени:
«Я встретил странника, он шел неспешно // От Кэгольсана вниз на
Сораксан. // «Красивы ль клены там? – его спросил я, // И он ответил:
«Иней пал в горах, // Вся в багреце осенняя листва – // Как раз пора
пойти полюбоваться!»; «Багряная листва осенних кленов // Прекрасней,
чем весенние цветы» («Бамбук в снегу» 1978, 170; 172).
Клен – цветовой образ, за ним закреплен красный цвет:
«Красный клен так нежно красен» («Корейская классическая по-
эзия» 1956, 168).
Абрикосовое дерево
В корейской и китайской литературе цветущие абрикосовые деревья
– неотъемлемый элемент при конструировании идеальной картины вес-
ны:
«И ранняя весна настала вновь. // Смотрю, как персики и абрикосы
// Уже в лучах заката расцвели» («Бамбук в снегу» 1978, 239); «Вея всю
ночь, // На рассвете ветер притих, // И расцвели // Абрикосовые сады»
(Ван Вэй 1959).
Абрикосовые деревья украшали сады богатых корейцев. Здесь цве-
ты абрикоса – цветовой образ: за ними закреплен красный цвет.
«С первого взгляда было ясно, что это дом большого вельможи: ис-
кусной резьбой украшены перила, круговая терраса обрамлена зелены-
ми ивами и красными цветами абрикоса» («История цветов» 1991, 418).
Зерна абрикоса употребляли в пищу:
59
«Сначала сладости: очищенный корень болотного растения, жаре-
ные грецкие орехи, абрикосовые зерна, пастила из мороженых яблок и
многое другое» (Сидихменов 2000, 306).
Абрикосовое дерево – материал, из которого делают стропила:
«Узорные абрикосы // Срубил и сделал стропила» (Ван Вэй 1959).
Наравне с цветами и плодами персикового дерева цветы и плоды
абрикоса издавна считались эталоном красоты, грации, поэтому они
часто встречаются в образных сравнениях:
«Красавица, нежнее персика, прелестней абрикоса, своими чарами
манит» («Цветы сливы...» Т.2. 1998, 258); «Она была прекрасна, как
цветок абрикоса, увлажненный легким туманом» (Пу Сун-лин 1999,8);
«Итак, старшая жена оглядела Цзинь-лянь с головы до ног и была пора-
жена: красавица сверкала, словно жемчужина на хрустальном подносе,
могла поспорить грацией с веткой алых абрикосовых цветов, озаренной
восходящим солнцем» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 111).
Неожиданным для русскоязычного читателя является сравнение
женского лица с абрикосом. Ему, возможно, не совсем понятно, на чем
акцентируется внимание при сравнении: форме, цвете, нежной и мато-
вой кожице плодов абрикосового дерева:
«Лицо как абрикос, как персик – щечки, гибкий, словно ива, стан»
(«Цветы сливы...» Т.1. 1998, 132).
Еще более удивительным может показаться отождествление муж-
ского лица с цветущим абрикосом. Однако из контекста понятно, что в
основу образного сравнения лег яркий цвет цветов абрикоса, так как с
цветами абрикоса сравнивается лицо нетрезвого мужчины. Тем не ме-
нее, сравнение с цветами абрикоса, с точки зрения русскоязычного
читателя, относится, скорее всего, к разряду «женских»:
«Лицо его стало походить на цветущий абрикос» (Би Сяошен 1992,
47).
Для русскоязычных читателей может показаться странным и ото-
ждествление женских глаз с плодами абрикосового дерева и абрикосо-
выми косточками. Русскоязычному читателю, возможно, трудно будет
принять за эталон красоты женских глаз плоды абрикосового дерева и
абрикосовые косточки, а сравнение лица красавицы с блюдом может
показаться ошибочным и даже смешным:
«... смотрит в одну точку прекрасными, точно абрикосы, глазами...»
(Би Сяошен 1992, 118); «Лицо ее удивляло необыкновенной чистотой,
как серебряное блюдо, глаза напоминали абрикосовые косточки»
(«Цветы сливы...» Т.1. 1998, 112).
Цветок абрикоса встречается и в других сравнительных конструк-
циях:


60
«Как цветок абрикоса на весеннем ветерке – закружится у тебя го-
лова при виде умопомрачительных красавиц!..» («Корейские повести»
1954, 105).
Грушевое дерево
В Корее и Китае грушевое дерево – символ долговечности, так как
грушевые деревья живут долго (см. Тресиддер 2001, 68).
Грушевое дерево – элемент идеальной картины весеннего пейзажа:
«Цвет груши с дерева стряхнуло ветром – // И всюду разлетелись ле-
пестки. // Им не подняться до своих ветвей, // Они повисли в нитях паути-
ны» («Бамбук в снегу» 1978, 168); «... землю покрыли груши цветы. //
Сколько их здесь – справа и слева» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 230).
Плоды грушевого дерева идут в пищу людям:
«Тут же разложены сонпхён и замечательное на вкус медовое пече-
нье, хлебцы... Рядом с грушами лежали чищеные каштаны, сливы» («Ро-
за и Алый Лотос» 1974, 324).
Грушевое дерево выступает как материал, из которого изготавли-
вают лодки:
«Разбойники плавают в лодках из грушевого дерева и гребут весла-
ми из магнолии...» («История цветов» 1991, 318).
Белые цветы груши являлись символом печали и непостоянства:
«На цвет весенний груши капал дождь // Не уезжать тебя я так про-
сила!»; «Цвет грушевый роса уже покрыла // Что ж все не шел ты? Кто
тебя держал?» («Бамбук в снегу» 1978, 200; 231).
Не очень привлекательные с точки зрения европейца цветы груши
выступают в Корее и Китае эталоном красоты и нежной прелести, по-
этому часто встречаются в образных сравнениях:
«Ее тонкая талия походила на гибкую иву, готовую вот-вот надло-
миться, а лицо можно было уподобить разве что грушевому цвету» (Би
Сяошен 1992, 56); «Если по грушевому цвету струятся капли дождя и
слышится жалобный стрекот сверчка, это значит, что она плачет» (Ма-
лявин 1997, 353); «Третья жена, Мын Юй-лоу, лет тридцати, была высо-
кой и стройной, как ива, с овальным лицом нежнее грушевого цветка»
(«Цветы сливы» Т.1. 1998, 112).
Груша входит в состав пословицы:
«... пощадив меня и приняв подарок, вы и тайное благодеяние со-
вершите – спасете человеческую жизнь, и деньгами сможете воспользо-
ваться. Очень хорошо, если бы вы так сделали, одним поступком со-
вершили сразу бы два добрых дела. Как говорится, и грушу съели бы, и
зубы почистили» («Записки...» 1985, 57).



61
Гранатовое дерево
Гранат – символ обильного потомства (см. Тресиддер 2001, 63-64).
Красный цвет граната означал спокойствие, радость, счастье и благо-
получие. Ими наполняли вазы на столах, а в бедных семьях они изобра-
жались на картинках, которые развешивались во время свадьбы (Си-
дихменов 2000, 379; 23).
Цветущее гранатовое дерево – элемент идеальной картины весны:
«Слышал – ночью сильный ливень шумел. // Вышел – все цветы
граната раскрылись. // Блистает завеса из капель хрустальных // На
ветках над лотосовым прудом...» (Классическая поэзия...» 1977, 451);
«Лепестки гранатовых цветов усеяли всю землю...» («История цветов
1991, 509).
Красоту гранатового дерева воспевали поэты:
«У соседки моей // Под восточным окном // Разгорелись гранаты // В
луче золотом. // Пусть коралл отразится // В зеленой воде – // Но ему не
сравниться с гранатом // Нигде. // Столь душистых ветвей // Не отыщешь
вовек – // К ним прелестные птицы // Летят на ночлег» (Ли Бо 2000, 91).
Традиционно гранатовые деревья высаживались в корейских садах:
«Мимозы, ветви гранатовых деревьев, разные сорта пионов, гор-
тензий, камелий, листья бананов, тонкие, как бумага, сливы весенних и
поздних сортов, виноград, красные и желтые азалии, лилии и туты – все
это перепуталось и переплелось» («Роза и Алый Лотос» 1974, 324-323).
Плоды гранатового дерева люди употребляют в пищу:
«Стол ломился от плодов – зеленого и черного винограда, сморо-
дины, лимонов, хурмы, яблок, гранат, дынь и арбузов» («Роза и Алый
Лотос» 1974, 324).
Цветущей гранатовой веткой женщины украшали прическу:
«Сестрица Юй-лоу научила меня разным любовным песням, – ска-
зала она и, отломив ветку граната, пышно распустившегося после до-
ждя, воткнула ее в прическу» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 294).
Цветы гранатового дерева – узор на одежде:
«Быстро скинула накидку зеленого шелка с узорами цветов грана-
та» («Верная Чхун Хян» 1960, 41).
Китайский финик (жужуб)
В дальневосточных странах финик (жужуб) – важный пищевой
продукт. Финиковое дерево символизирует плодородие, особенно муж-
ское (Тресиддер 2001, 393).
В Корее по-прежнему распространен старый обычай, когда в юбку
новобрачной ее свекр и свекровь бросают жужубы, символизирующие
мужское потомство, выражая ей таким образам пожелание иметь боль-
ше сыновей. Часто встречается на свадьбе и другой обычай, основы-
62
вающийся на той же символике: жених кладет в рот невесте жужуб, а
потом они вместе выпивают по чарке вина (см. об этом Ланьков 2000,
385).
Наряду с другими растениями жужуб – элемент идеальной карти-
ны природы в летнее время:
«Кругом цветут необыкновенные цветы и яшмовые травы... У вхо-
да в зеленую беседку – жужуб, а в горах – виноград, смородина и кру-
шина» («Верная Чхун Хян» 1960, 47).
Созревшие финики – примета осени:
«А когда в благодатные дни сентября//всюду груши и финики зре-
ли...» (Ду Фу 2000, 451).
Китайские финики (жужубы) служат пищей простым людям. Ко-
рейцы также полагали, что их подают на пиру у Небесного повелителя:
«Перед Ли Моннёном поставили покосившийся столик с отломан-
ными углами, на котором стояла миска лапши, кусок хлеба, кусок го-
вяжьей грудинки, жужуб и каштан» («Роза и Алый Лотос» 1974, 355);
«... на алмазном блюде – китайские финики...» («Повесть о Сим Чхон»
1960, 226).
Издавна жужубу приписывались волшебные свойства: будто бы он
надолго утоляет голод, а также продливает жизнь. Эти финики упоми-
нались в древнекитайских памятниках. В трактате философа Янь-цзы,
например, рассказывается, что в давние времена циньский князь Мяо-
гун, путешествуя на драконе, нашел такие финики. («Корейские преда-
ния и легенды» 1980, 216).
«Я пустилась в путь, поплыла морем в далекие края за чудесными
финиками» («Корейские предания и легенды» 1980, 57); «Ань Ци-шэн с
улыбкой вынул из рукава красный плод и протянул императору. – Это
небесный жужуб. Стоит вкусить его – вы забудете о чувстве голода и
проживете пятьсот лет» («Сон...» 1982, 374).
Здесь жужуб выступакт как цветовой образ: за ним закреплен
красный цвет.
Зернышко финика, а также сам финик (жужуб) встречаются в
сравнительных конструкциях:
«Вы изготовили еще одно страшное оружие – тоненькую палочку с
приклеенным клочком мягкой шерсти, напоминающим финиковое зер-
нышко, длиной не более одного чхи» («История цветов» 1991, 535);
«Глянула Ке Хва на Лун Гу – морда, как перезрелый жужуб» («Сказа-
ние о госпоже Пак» 1960, 537).
Каштан
Цветущий каштан – элемент идеальной картины весны:


63
«... в этом году // такая ранняя оттепель и каштан расцвел в одно-
часье, // хотя обычно ему на цветение положено несколько дней» (Хён-
жонг Чонг 2000, 119).
Сосновые и каштановые рощи – место отдыха горожан:
«Между Сахеном и Мохвагваном справа и слева – рощи высоких
сосен и каштанов. Деревья растут густо и создают затемненные места.
Горожане устраивают здесь встречи и проводы, а также тренируются в
стрельбе из луков» (Сон Хён 1994, 40).
Наряду с жужубами и кедровыми орешками каштаны служат пи-
щей человеку:
«Были поданы вареные и сырые каштаны, кедровые орешки, жу-
жубы» («Верная Чхун Хян» 1960, 59).
В Китае и Корее каштаны дарили на свадьбу с пожеланиями, чтобы
будущий ребенок рос здоровым и крепким (см. Сидихменов 2000, 379).
В корейских преданиях и легендах каштановое дерево занимает
особое место: под ним родился Мудрейший наставник Вонхё, основав-
ший монастыри Чхоге и «Пхара». В письменных источниках сохрани-
лась легенда, связанная с плодами каштанового дерева:
«Плоды этого дерева необычны. Их по сию пору называют кашта-
нами Пхара. В одном старом жизнеописании говорится: «Некогда на-
стоятель монастыря разрешил служке каждый день брать на ужин два
каштана. Служка возблагодарил настоятеля за щедрость. Настоятель
удивился, взял у него каштаны, и оказалось, что один такой заполнил
всю чашу для милостыни. Тогда он уменьшил долю служки наполови-
ну: велел ему брать на ужин только по одному каштану. Отсюда и по-
шло название Юльгок – Каштановая долина» («Корейские предания и
легенды...» 1980, 119).
Каштан встречается в сравнительных конструкциях. В основе этих
образных сравнений лежат природные качества этого плода: малый
размер, колючая оболочка и т. д.
«Свернулся Еж шариком, подобно колючему каштану, и сказал...»
(«История Цветов» 1991, 334): «Про Ежа скажу так: хоть он и мал и
подобен каштану, зато коварен и мелочен» (Лим Чже 1964, 80).
Мандариновое дерево
Цветущее мандариновое дерево – примета весны:
«... цвели мандарины, цитроны, персики, вишни, яблони и сливы...»
(«Корейские повести» 1954, 88).
Созревшие мандарины – элемент идеальной картины осени:
«Зреют мандарины близ речной волны – // Золотыми слитками бе-
рега полны» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 219); «На пышных деревьях //
Под солнцем блестят мандарины» (Ду Фу 2000, 204).
64
Поэты воспевают красоту и стройность мандаринового дерева, свя-
зывая его с комплексом представлений о постоянстве, несгибаемости,
благородстве души как свойствах человека:
«О, как пышен убор твой – // блестящие листья и ветки. // Высоко
поднимаешься ты, // никогда не сгибаясь, // На прекрасной земле, // где
раскинуты южные царства. // Корни в землю вросли. И никто тебя с
места не сдвинет, // Никому не сломить // вековое твое постоянство. //
Благовонные листья // цветов белизну оттеняют, // Густотою и пышно-
стью радуя глаз человека. // Сотни острых шипов // покрывают тяжелые
ветви, // Сотни крупных плодов // среди зелени свежей повисли, //
Изумрудный их цвет // постепенно становится желтым, // Ярким цветом
горят они // и пламенеют на солнце. // А разрежешь плоды – так чиста и
прозрачна их мяготь, // Что сравню я ее // с чистотою души благород-
ной! // Но для нежности дивной // тончайшего их аромата, // Для нее,
признаюсь, // не могу отыскать я сравненья! // Я любуюсь тобою, // о
юноша смелый и стройный, // Ты стоишь – одинок – // Среди тех, кто
тебя окружает. // Высоко ты возвысился // и, никогда не сгибаясь, //
Восхищаешь людей, // с мандариновым деревом схожий» («Китайская
классическая поэзия» 1977).
Плоды мандаринового дерева используются в китайской кухне для
приготовления различных блюд, например, соусов:
«На изящных, расписанных цветами блюдах из тонкого фарфора
лежали баклажаны под ароматным соусом, сладкая вареная соя, аромат-
ный мандариновый соус» («Цветы сливы...» Т.2. 1998, 62).
Мандариновое дерево – материал, из которого делали домашнюю
утварь:
«Еще когда Мунмё жил в Восточном дворце, он послал в дар «Па-
лате собрания Мудрых» золотого цвета блюдо, изготовленное из манда-
ринового дерева. В середине блюда полускорописью были написаны
стихи о мандариновом дереве, высочайше сочиненные Мунмё: «Но
особенно приятно – //и для носа, и для уст – // Мандариновое блюдо, //
что из дерева с озера Дунтин!» (Сон Хён 1994, 48).
С плодами мандаринового дерева отождествляются женщины
«бальзаковского» возраста:
«Когда ее лучшие годы проходят, к ней подступает старость, лю-
бовное чувство в ней ослабевает и силы оставляют ее, тогда к ней при-
ходит мудрость и покой души. В такие годы она подобна выдержанному
вину, или мандариновому плоду, тронутому инеем, или же многоопыт-
ному полководцу, постигшему все тайны военного искусства. Она в эту
пору может наслаждаться жизнью» (Малявин 1997, 335).
Мандарин отмечен в составе крылатого выражения, которое имеет
значение: ‘однажды узнав, невозможно забыть о ком-л. или о чем-л.’:

65
«Кто отведал хоть кожицу мандарина, не забудет озера Дунтин»
(«Цветы сливы...» Т.1. 1998, 64).
Банановое дерево
Наиболее популярные в Китае и Корее деревья, были окутаны гус-
той картиной зрительных, звуковых и чисто литературных ассоциаций,
которые придавали опоэтизированному бытию декоратированных рас-
тений еще большую конкретность. Банановое дерево, например, ассо-
циировалось с шумом дождя в густой листве (см. Малявин 2002, 335).
Банановое дерево – элемент идеальной картины весны:
«А на посаженных перед домом бананах, орхидеях, папортниках
показались свежие листочки» («Верная Чхун Хян» 1960, 52).
Желтеющие листья бананового дерева – знак осени:
«Лотос отцвел в пруду,//банановый лист пожелтел» («История цве-
тов» 1991, 260).
Банановые листья служат пищей животным:
«Он срывал банановые листья и кормил ими оленей» («Классиче-
ская проза Дальнего Востока» 1975, 273).
По преданию, банановый лист мог служить лодкой бессмертному:
«Сёный поднял глаза и видит – на банановом листе плывет бес-
смертный в зеленом платье и играет на комунго...» («Повесть о Чёк
Сёные» 1996, 77).
Сандаловое дерево
Вечнозеленое дерево сандал с супротивными кожистыми листьями
и красными, нежно благоухающими цветами – постоянный элемент
весеннего пейзажа:
«Цветущая пора густых теней и благоуханных трав! Пьянящая кар-
тина персиков, пионов, кориц и сандалов!» («Верная Чхун Хян» 1990,
25).
Сандал – материал, из которого изготавливают домашнюю утварь и
т. д. Здесь сандал выступает как цветовой образ: за ним закреплен крас-
ный цвет.
«Ступеньки, что спускались вниз от башни, – красного сандала,
оправлены червонным золотом» («Книга прозрений» 1997,358); «И
сандаловое блюдо // для еды вполне годится; // Хорошо для обонянья //
пищу жирную вкушать» (Сон Хён 1994, 48).
Алоэ и сандал использовались для ароматизации домов:
«Из дорогих курительниц струится нежный аромат алоэ и сандала»
(«Цветы сливы...» Т.2. 1998, 225).
Сандаловые деревья могут выступать как предмет купли-продажи:

66
«В землях (Саньфоцы) много сандалового дерева и мастики, это
китайцы покупают... А в последнее время в Саньфоци также объявили
монополию на сандал и купцов обязали продавать это дерево тамошне-
му правителю» («Нефритовая роса» 2000, 78).
С сандаловым деревом связана легенда о мифическом основателе
корейского государства Древний Чосон, родоначальнике корейцев Тан-
гуне. Согласно легенде сын верховного небесного владыки спустился на
вершину горы Тхэбэксан к священному сандаловому дереву (дерево Тан)
– жертвеннику духам. Женщина-медведица приходила также к этому
дереву молить о ниспослании ей ребенка (см. об этом Самозванцев
2000, 284-285; «Корейские предания и легенды...» 1980, 15-16; 37-38).
Сандал встречается в образных сравнениях, выражениях, содержа-
щих «скрытое» сравнение, а также метафорических выражениях:
«Лица их раскраснелись, страсть и желание любви охватило студен-
та, или, как в таких случаях говорят, «сандалового господина», то есть
благородного и благоуханного, как сандал, гостя» (Би Сяошэн 1992, 32).
Благоуханный рот любимой называют сандаловым:
«Он... коснулся сандалового рта...» (Би Сяошен 1992, 126).
Сандал отмечен в составе РФХ ломать ветки сандала, которое

<<

стр. 2
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>