<<

стр. 3
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

имеет значение: 'недозволенное любовное свидание’:
«Дело ясное, как роса: залез в чужой сад да ломаешь там ветки
сандала» («История цветов» 1991 262; 638).
Цветы
Цветы в корейской и китайской культурах символизируют весну,
молодость, красоту, природную невинность и духовное совершенство
(см. Тресиддер 2001, 402).
Цветы в корейской и китайской литературе – знак весны. Наряду с
такими обязательными элементами, как ива, иволга и бабочки, цветы
образуют картину идеального состояния природы в пору цветения:
«Цветы у каждой хижины цветут. // Над берегом пруда склонились
ивы. // И слышу я, как иволги поют, // И вижу я, как бабочки танцуют»
(«Бамбук в снегу» 1978, 190); «Ветер подул весенний, // И за ночь цве-
ты раскрылись» («Светлый источник» 1989, 414).
Радость от пробуждения природы непосредственно связывается с
началом цветения цветов:
«Утром замолчал весенний дождь. // Я проснулся, встал и оглядел-
ся. // Почки приоткрытые цветов // Стали, соревнуясь, распускаться, //
И, весенним ликованием полны, // Птицы всюду пляшут и поют»
(«Классическая поэзия...»1977, 462).



67
Цветы могут выступать как образ, несущий идею временного, про-
ходящего. Цветы, распускающиеся весной, не вечны. Их пышное цве-
тение естественным образом кончается вместе с весной:
«Как были хороши цветы весной! // Зачем они так скоро облете-
ли?»; «Я высадил цветы, чтобы всю жизнь // Весеннею красою любо-
ваться. // Но на рассвете ветер налетел, // Мороз ударил – и они поник-
ли» («Бамбук в снегу» 1978, 132; 178); «Каждый год та же картина.
Приходит весна – распускаются цветы. Но вот цветам конец – и весне
смена...» (Ли Бо 2000, 217).
Образ опадающего цветка используется для выражения идеи быст-
ротечности молодости человека, быстрого увядания его красоты, нако-
нец, самой его жизни:
«Гордясь своей весенней красотою, // Цветы, не прогоняйте мо-
тыльков! // Пора расцвета – слишком быстротечна – // Неужто это не
понятно вам? // Лист развернется и плоды созреют – // А мотыльки на-
зад не прилетят!»; «Так надо ли печалиться о том, // Что как цветок,
лицо твое увянет?» («Бамбук в снегу» 1978, 199; 215).
Грусть от скоротечности цветения цветов легла в основу следую-
щего образного сравнения:
«Красавица с готовностью взяла лютню в руки, тронула струны, и
полилась грустная мелодия. Ян вздохнул. – Что за чудо! Напоминает
лепестки осыпающихся цветов или яшму, брошенную в пыль» («Сон...»
1982, 115).
Однако цветы, роняющие лепестки, по-своему грациозны:
«Их танец напоминал цветы, роняющие лепестки, и ветви ивы, ка-
чающиеся на ветру, игру красок в весенний день...» (Ким Ман Чжун
1961, 301).
Конец поры цветения связывается в корейской поэзии с уходом
любви:
«Что толку в грусти бабочек и пчелок, // Когда цветы роняют лепе-
стки? // Как ни сильна, ни горяча любовь, // Что сделаешь, когда уходит
милый?» («Классическая поэзия...» 1977, 442).
В трактате Лим Дже «История цветов» автором утверждается пре-
восходство цветов над людьми. Цветы, по мнению автора,обладают
такими высокими моральными качествами, как терпение, благородство,
гуманность и многими другими. Они совершенны:
«Человек – это всего лишь одно из существ, которые во множестве
живут между небом и землей. Цветов – сотни, тысячи сортов, и человек
действительно уступает в долголетии. Человек умирает и не возвраща-
ется к жизни, а цветок осенью увянет, весной же опять вырастет. Цве-
ты расцветают по сезонам, но иногда не увядают даже под инеем и
снегом. Поистине человеку не сравниться с цветами в долголетии!

68
Небо при помощи цветов производит смену четырех времен года –
человек различает их по выросшим цветам. А кому из людей можно
доверять так же, как цветам?
Когда цветы распускаются, они не благодарят весенний ветер за
цветение, а когда опадают, то не ропщут за это на осеннее небо. А кто
из людей обладает таким благородным сердцем?
Одни цветы рождаются на каменных ступенях лестниц, другие в
отхожем месте, но они никогда не спорят друг с другом, чье положение
выше, а чье ниже, кто знатен, а кто низок. Раз они все равнодушны к
расцветам и опалам – сердца их иные, чем у людей.
Значит, цветы обладают высшей гуманностью, заслуживают пол-
ного доверия и совсем не знают страстей. К тому же они многочислен-
ны и долговечны – это небо даровало им совершенную природу.
Цветы многочисленны. А что мы наблюдаем в царстве людей?
Цветы гуманны, заслуживают доверия и чужды всех страстей – а
какими из этих качеств обладают правители?
Люди, способные разобраться в одной классической книге и хоть
мало-мальски талантливые, всегда начинают бахвалиться перед всем
светом и хотят непременно оставить свое имя грядущим поколениям.
Поэтому они постоянно спорят друг с другом из-за своих заслуг и хва-
стают записями на скрижалях истории.
Не таковы цветы. Их природа, дарованная небом, прекрасней, чем
у других, она подобна природе благородного мужа среди людей. Неда-
ром перед двором сунского наставника из Лянъси трава не была выпо-
лота. Он говорил: «И трава вольно растет, и мои мысли текут естест-
венно» Если уж благородный муж хотел быть таким же, как цветы,
значит, по природе он был совершенным и цельным. А те, что удовле-
творяют свое честолюбие на поприще произнесения речей перед троном
и сочинения изящных трактатов, усердствуют, чтобы преуспеть на
службе, – разве могут они при этом вернуться к совершенному образцу»
(«Черепаховый суп» 1970, 191-192).
Корейские и китайские женщины, как и женщины других нацио-
нальностей, украшали волосы цветами:
«Его матери было лет семьдесят, но волосы она украшала цвета-
ми...» («История цветов» 1991, 478).
Цветы в художественной литературе – цветовой образ. За ними за-
креплены белый, синий, красный и другие цвета:
«Белые и алые, синие и красные – всюду пестрели цветы» («Ко-
рейские повести» 1954, 79).
Мотивы цветения цветов украшали одежду, обувь:
«Императрица в одеждах, украшенных изображениями цветов...
сошла с возвышения и расположилась в восточном углу залы» («Сон ...»

69
1982, 547); «... на ногах – пара сапожек, расшитых цветами...» («Исто-
рия цветов» 1991, 478).
Цветы в корейской и китайских произведениях являются эталоном
совершенной красоты, а также молодости и природной невинности.
Сравнение с цветком кого-либо или чего-либо считалось высшей по-
хвалой.
С цветком отождествляется: внешний облик девушек и молодых
женщин: «Девушки походили на цветы, раскрывшие чашечки только
что распустившихся бутонов...» (Би Сяошен 1992, 177); ”Suddenly he
caught sight of a maiden, fairer than a flower…” (Ha Tae Hung 1968, 330);
стройная фигура, грациозность девушки: «К двенадцати годам в ней
гармонично сочетались красота яшмы, стройность цветка и нравствен-
ная чистота» («Сказание о госпоже Пак» 1960, 494); «Она была до того
грациозна, что походила то на стройную свечу в подсвечнике, то на на
колеблемую ветром ветку цветов» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 104);
лицо: «Очень хороша! Как говорится, облик – луна, лицо – цветок»
(«Верная Чхун Хян» 1990, 30); «Лицо как цветок, луноподобная красо-
та...» (Ким Ман Чжун 1961, 79); щеки: «... он пригляделся: брови враз-
лет, ясные глаза... щечки – цветы...» (Ким Ман Чжун 1961,162); губы
красавиц: «Алых губ бутон влечет к себе шмелей, смущает мотыльков»
(«Цветы сливы...» Т.1. 1998, 111).
С цветком соотнесены внешний облик и улыбка молодого человека:
«Юноша был подобен распускающемуся цветку, молодому меся-
цу» (Ким Ман Чжун 1961, 163); «В дыханье весны распустились цветы,
// С улыбкою милого схожи они» («Корейские повести» 1954, 112).
Цветы символизируют и духовное совершенство, нравственную
красоту человека:
«Да, она любит, очень любит цветы. Покойный отец нарек ее Кот
Пун (цветочная девочка), желая ей быть красивой, подобно цветку.
Однакосельчане привыкли считать имя девочки, одаренной милым ли-
цом и прекрасной душой, словно яркий цветок, подарком самой приро-
ды, – так, мол, нарекла ее сама природа» («Цветочница» 1986, 10).
Цветы встречаются в сравнительной конструкции: красота поэти-
ческих произведений отождествляется с цветами:
«Стихи похожи... на образ цветка в зеркале» («Сон...» 1982, 43).
Цветок, цветы входят в состав многих РФХ. Так, РФХ цветы и
ивы; цветок под луной; цветок, над которыми стелются туманы; цве-
ток расцветший у ворот (см. «Верная Чхун Хян» 1990, 59; 75; Би Сяо-
шен 1992, 31; 17; 24) имеют значение 'певички; женщины легкого пове-
дения'. РФХ желтый цветок означает 'девственница', а РФХ сорвать
цветок может иметь значения: 'лишить кого-либо невинности' или
'выйти замуж за кого-либо' (Би Сяошен 1992, 96; 35). РФХ не сломать

70
зеленой ивы среди цветов означает ‘не знать женской любви’ («Верная
Чхун Хян» 1990, 38).
Цветы отмечены в составе пословицы:
«Говорят, молодые цветы красотою манят, а старые, поблекшие
– плодами дарят» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 81).
Рододендрон
Наряду с соснами и кленами рододендрон выступает как элемент
идеальной картины природы в пору цветения:
«А была в самом разгаре весна. Деревья, травы и все живое радует-
ся жизни. Источает аромат буйный цвет рододендронов...» («Верная
Чхун Хян 1960, 296); «На вершине скалы расцвели рододендроны»
(«Корейские предания и легенды...» 1980, 186).
Рододендрон (чиндалле) – цветовой образ в корейской литературе:
за ним закреплены белый и красный цвета:
«Щеки ее были без единой кровинки, белые, как лепестки чиндал-
ле» (Пак Ун Голь 1962, 164); «Озерко затеняется высокими, соприка-
сающимися друг с другом соснами. А выше него скалы сплошь покры-
ты цветами рододендронов и листвою кленов. Поэтому весной и осенью
отражается в воде красный цвет» (Сон Хён 1994, 39).
Весной девушки и юноши украшали рододендронами свои прически:
«Она рвет рододендроны, закалывает их в прическу» («Верная Чхун
Хян» 1960, 39); «Волосы Хана были украшены веточками цветущего
рододендрона» («Корейские предания и легенды...» 1985, 197).
Считалось, что рододендроны, как и хризантемы, клены, а также
другие растения, растут в мифических садах Сына Неба:
«Хэ Цин словно во сне вернулся на то место и с сожалением вздох-
нул: пропали вчерашние желтые хризантемы и красные клены, обильно
цвели лишь рододендроны» («Записки...» 1985, 197); «В его саду рос-
ли... орхидеи, банановые, гранатовые и помеловые деревья, японские и
корейские рододендроны, и еще великое множество разных цветов, трав
и деревьев» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 230).
С рододендронами связано предание. Оно зафиксировано и в худо-
жественной литературе:
«Эти скалы называют Яшмовым Лотосом, а напротив них, взгляни-
те, – скала Лужайка Фей. Есть предание: когда в стране воцаряются мир
и благодать, на вершине Яшмового Лотоса расцветают рододендроны.
Эти цветы уже распускаются десять лет подряд, а в третью и четвертую
луну красная тень от них ложится на воды реки» («Сон...» 1982, 627).
Рододендроны встречаются в сравнительной конструкции:



71
«... затем красиво расположила испеченные на свежем масле хлеб-
цы из белой муки, похожие на цветы рододендрона...» («Повести стра-
ны зеленых гор» 1966, 224).
Рододендрон связан с любовной тематикой: красота первой любви
отождествляется с росой на рододендроне:
«Росой на рододендроне любовь // Сверкает под весенним ветер-
ком...» («Верная Чхун Хян» 1960, 63).
Трава
Трава является одним из основных элементов идеальной картины
весны:
«Были дни первой четверти четвертой луны. Ивовые заросли зве-
нели от волшебных трелей соловьев, на берегу реки пестрели яркие
цветы, зеленела сочная трава...» («Сон...» 1982, 66).
Как и цветы, трава – временной образ. Травы невечны, жизнь их
быстротечна, приходит осень, и они желтеют:
«Отчего цветы цветут, // А потом увянут, // Травы зелены сперва, //
А потом желтеют?»; «Что ни день – доносится с западным ветром //
увядающих трав аромат» («Корейская классическая поэзия» 1956, 86;
452); «Но, травы ароматные! Люблю вас и жалею. Жалею так, как буд-
то острый нож вонзается мне в сердце! Ведь это последние дни вес-
ны...» (Ли Бо 2000, 216).
Дикорастущие съедобные травы служат пищей человеку:
«Когда же сходил снег, она собирала в горах съедобные травы...»
(«Братья Хынбу и Нольбу» 1990, 124); «Из горьких горных трав по-
хлебку ем – // И кажется она вкусней, чем мясо» («Бамбук в снегу»
1978, 88).
Некоторые травы обладают лечебными свойствами:
«В пятую луну на пятый день, // Ай, все пью целительные травы, //
Выпьешь – проживешь ты сотню лет!» («Корейская классическая по-
эзия» 1956, 22).
Одежда из травы – примета отшельника:
«Вдруг из горной долины появился какой-то старик в травяной
одежде, подпоясанный соломенной веревкой» («Записки...» 1985, 243);
«Соломенною шляпой накрылся наискосок, // Облачился в плащ травя-
ной, // Не мерзну, согрет» («Классическая поэзия...» 1977, 423).
Некоторые виды трав использовали в качестве ароматизаторов:
мешочки с ароматными травами вшивали в пояс:
«Сплетенный из красных нитей пояс на блестящей подкладке из зе-
леного шелка был украшен благовещими облаками и символами «вось-
ми сокровищ», в пояс был вложен мешочек с ароматными травами и
лепестками роз» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 104).
72
В Китае и Корее получила распространение легенда о волшебных
островах в Восточном море, где растет чудодейственная трава, которая
делает человека бессмертным. Но достичь этих островов никто не мог,
так как ветры не позволяли к ним приблизиться. На этих островах нахо-
дятся священные горы Пэнлай, Фанчжан, Инчжоу. По представлениям
древних корейцев и китайцев, в этих горах обитали даосы. Вера в их
существования была так велика, что при императоре Цинь Ши-хуан-ди
(правил в 246-209 гг. до н.э.) была снаряжена экспедиция для розыска
этой страны бессмертных (см. об этом Сидихменов 2000, 165; «Повесть
о зайце» 1960, 289 и др.). Это нашло отражение в литературе:
«Когда-то Цинь Ши-хуан-ди, объединивший шесть царств, пожелав
достать траву бессмертия, что растет на Трех священных горах, послал
за ней пятьсот юношей и девушек, но вестей не получил»; «Траву дао-
сов и траву вечной жизни горою наложите – все без толку, глотайте
хоть день и ночь женьшень и панты – конец один. Несметными сокро-
вищами не откупиться от болезни, и даже сила и отвага не преградят ей
путь» («Повесть о зайце» 1960, 289; 290); «Ах, уйду я! Ах, уйду я! Оста-
ваться на людях больше невмоготу. Там, в волшебной стране Пхынлай,
я буду себе рвать траву бессмертия» (Ли Бо 2000, 223).
Трава встречается в образных сравнениях. С ароматной травой
отождествляется красавица:
«С целомудренной красавицей, невиданной на свете, как жестоко
поступили! Словно ярко светящуюся белую яшму с горы Цзиншань
погребли в пыли, словно ароматную траву с горы Шаншань смешали с
сорняками, будто фениксов, резвящихся среди утунов посадили в тер-
новник» («Верная Чхун Хян» 1960, 101).
Оживленная девушка уподабливается траве под весенним солн-
цем:
«Инь и Хуан тут же наполнили бокалы и предложили их Лотос – та
опорожнила оба. Вскоре девушка оживилась, как трава под весенним
солнцем...» («Сон...» 1982, 526).
С покрытой инеем травой сравниваются без времени поседевшие
волосы некогда красивой женщины:
«И стала так глубока печаль, // Так горести велики, // Что, словно в
заморозки траву, // Иней покрыл виски» (Ли Бо 2000, 167).
Волосы неопрятной женщины соотнесены с травой:
«Бао-дай разозлилась, перестала следить за собой и нарядами, хо-
дила в рваном платье и грязных туфлях; голова у нее была вроде клочь-
ев травы...» (Пу Сун-лин 1999, 137).
Травы входят в состав РФХ вязать травы, которое имеет значение
'отблагодарить на том свете за услугу'. Это РФХ имеет высокую частот-
ность употребления в средневековых повестях и рассказах:

73
«А вам за вашу доброту, за теплые и ласковые слова я буду на том
свете вязать травы» («Подвижница Сим Чхон»» 1990, 221); «Я очень
ценю вашу заботу, – дважды поклонился Дун Хун, и готов «вязать для
вас травы» («Сон...» 1982, 364).
В основе этого РФХ лежит предание о человеке по имени Вэй, кото-
рый жил в Китае. Умирая, он выразил желание, чтобы его наложница
вышла замуж. Когда он умер, его сын Вэй Кэ выполнил его желание,
выдав наложницу замуж. Через несколько лет Вэй Кэ преследовал в
схватке своего врага Доу Ху. Внезапно появился дух отца наложницы и
стал связывать в пучки траву, росшую на пути бегства Доу Ху. Тот спо-
ткнулся и упал. Победа досталась Вэй Кэ (см. «Верная Чхун Хян» 1960,
638).
Трава встречается в пословице и поговорке:
«Небо не рождает человека без дохода, земля не рождает травы
без названия» («Братья Хынбу и Нольбу» 1990, 120); «Наша первая
хитрость... удалась нам: халлим забеспокоился. Но в старину говорили:
«Срезал траву, так вырви и корень!» Что будет потом? Са с тетушкой
Ту уверены, что разыщут кольцо. Если все это раскроется, весь гнев
падет на нас» («Скитания госпожи Са по югу» 1960, 352).
Камыш
Цветущий камыш – часть идеального состояния природы в пору
цветения:
«Виден остров, // Где густые цветут камыши, // ... звучит // Затаен-
ная песня в тиши. // Красота этих мест // в изумленный вторгается
взор...» («Классическая проза Дальнего Востока» 1975, 286).
Камыш – элемент осеннего пейзажа:
«Ветер шумит в камышах, // Стаи снежинок кружатся...» («Повесть
о Сим Чхон» 1960, 219); «Осень шуршит в камышах возле берега»
(«Сон...» 1982, 114).
Следует отметить, что в буддийских странах почитается красота не
только таких «благородных» цветов, как пион, орхидея, хризантема, но
также и таких простых и с виду непритязательных, как цветы камыша.
«... госпожа Сюй ответила так: – Я ведь рыбачка из Цзяннани, по-
тому и люблю больше всех цветы камыша. – В этом нет ничего удиви-
тельного, – улыбнулась госпожа Сюй, – ведь камыш славится как «по-
ющая трава» («Сон...» 1982, 522).
Камыши окружают жилище отшельника:
«Пока луна, что встала над сосной, // Не спустится до камышей у
речки, // На камне у воды сидеть я буду, // Держа в руках безмолвный
каягым...» («Классическая поэзия...» 1977, 474).


74
Камыш – цветовой образ, меняющийся в зависимости от времени
года:
«Камыш изумрудный искусною вышит иголкой» («Цветы сливы...»
Т.2. 1998, 285);«Желтизну камышей//на лету взволновал ветерок, // Не-
босвод // над волшебной страною широк» («Классическая проза Дальне-
го Востока 1975, 288).
Камыш – материал, из которого делают различные предметы быта,
музыкальные инструменты; отшельники строят из камыша дома:
«Пока в разгаре жаркий летний день, // На камышовой я дремлю
циновке; «С камышовым веером в руке // Выхожу на каменистый бе-
рег»; «В долине Хвагэдона под горой // Стоит мой дом из камыша спле-
тенный» («Бамбук в снегу» 1978, 129; 94;163); «Вдруг камышовой дудки
слышу свист...» («Корейская классическая поэзия» 1956, 124);
Камышовая шляпа – примета отшельника:
«Я шляпу камышовую надену, // Одеждою послужит плащ-нуёк»
(«Бамбук в снегу» 1978, 50).
Камыш – узор на веере:
«Цзинь-лянь достала из рукава веер с изображением речушки и за-
рослей камыша» («Цветы сливы...» Т.2. 1998, 285).
С камышом образована пословица:
«В старину говорили: «И на камышинке можно переправиться че-
рез реку» («Повесть о зайце» 1960, 306).
Тростник
В корейской языковой ментальности тростник стойко переносит
бурю и дождь – это дает возможность сопоставить его с несгибаемым,
сильным духом, верным своим идеалам человеком:
«Even in the crazy wind and the storming rain, // The wild reed and wa-
ter reed // Have reared upright spirit, // Enduring unspeakable pains» (Park
Young-man 1999, 74).
Тростник – элемент идеальной картины весны:
«Last spring when walked on the river bank, // The buds of reed whis-
pered in pure and gentle words, // Stirring the fragrance of soil» (Park
Young-man1999,73); «Плещет струя, // Колышет орех водяной, // И тро-
стники, // Дрожа отражаются в ней» (Ван Вэй 1979).
Тростник в переводных произведениях является цветовым обра-
зом: девушки мечтают о платьях цвета «цветущего тростника» («Кни-
га прозрений» 1997, 350). Однако образ этот для большинства русскоя-
зычных читателей размыт. У русских этот цвет, скорее всего, не вызы-
вет никаких ассоциаций, и он вряд ли будет для них эталонным. Подав-
ляющему большинству русскоязычных читателей трудно будет вспом-
нить, как выглядят и какого цвета цветы тростника.
75
Тростник – материал, из которого изготавливают различные пред-
меты:
«У врагов, которых я разгромил в этих краях, – ответил Чжугэ Лян,
– были тростниковые щиты» («Сон...» 1982, 163); «Тут загремел бара-
бан у ворот управы, и послышались трели окаймленной золотом тро-
стниковой свирели» («Книга прозрений» 1997, 408).
Шляпа и плащ из тростника – приметы отшельника:
«В это время с горы не спеша спустился чхоса в тростниковой
шляпе и плаще, опираясь на дягилевый посох» («Ссянъчхон кыйбонъ»
1962, 28).
Цветы тростника – узор на одежде:
«Появилась Цзинь-лянь в кофте из шаньсийского шелка цвета алоэ,
расшитой дикими утками с цветами тростника в клювах» («Цветы
сливы...» Т.1. 1998, 167).
Тростник встречается в образных сравнениях:
«С тростником, который колышется от ветра» сравнивали китай-
ских женщин из богатых семей, которым настолько бинтовали ноги, что
они почти совсем не могли ходить самостоятельно» (Сидихменов 2000,
354).
В корейской и китайской языковой ментальности стройная девушка
отождествляется с тростником, для русскоязычного читателя же строй-
ная девушка, наверное, будет ассоциироваться с березкой, тростник,
скорее всего, вызовет ассоциации, связанные с худобой и хрупкостью
тела.
«Стройная, как тростинка, ножками не налюбуешься» («Цветы
сливы...» Т.2. 1998, 16).
Тростник отмечен в пословице и поговорке:
«Из корня тростника вырастает тростник, из корня бамбука –
бамбук» («Золотая птица Гаруда» 1994, 3); «Не зря говорят: «Даже если
есть шелк и конопля, не выбрасывай осоку и тростник». А потому бла-
городный муж всегда держит наготове то, чем можно заменить недос-
тающее» («Корейские предания и легенды...»1980, 124).
Рис
Рис – основной продукт питания в Корее и Китае, в материальном и
символическом значении соответствует хлебу в России. Рис входит в
число пяти злаков, почитаемых в двух странах. Среди них: пшено, про-
со, рис, горох и бобы (см. об этом Сидихменов 2000, 5; «История цве-
тов» 1991, 578 и др.). Хотя, по мнению Т. Симбирцевой, рис проник на
Корейский полуостров около двух тысяч лет назад, он стал важным
продуктом питания только в VII веке, в период Объединенного Силла.
Простой народ же северных районов ел просо, на юге ели ячмень. Око-
76
ло V-VI веков нашей эры рис распространился среди зажиточных слоев
населения. В период Корё рис стал стандартом потребительских цен,
зарплату платили, или, по крайней мере, начисляли, в мерах риса. Но и
тогда производство риса не превышало производства проса. Лишь в
период династии Чосон рис действительно стал «продуктом номер
один» (см. об этом Симбирцева 2000, 206).
Уважительное отношение к рису проявляется и в наличии в корей-
ском языке нескольких лексем для обозначения риса в зависимости от
его предназначения: саль используется для обозначения зерен риса, чук
– жидкой рисовой каши, пап – рисовой рассыпчатой каши и т. д. Это
нашло отражение в литературе:
«Вареный рис!.. Какая драгоценность! А вы опрокинули столик с
рисом! Когда рис подают королю, его называют «сура», когда его вку-
шает янбан – это «чинджи», когда рис ест слуга – он называет его «ип-
си», промеж друзей ему имя «пап» – когда предлагают духам предков,
его называют «чинме». Вот в каком почете, этот рис!» («Братья Хынбу и
Нольбу» 1990, 152).
Крестьянские мечты о счастливой и сытной жизни связывались не-
посредственно с посадкой этой основной зерновой культуры, рису по-
клонялись как божеству – все это нашло отражение в песнях крестьян:
«Оёро Сансадийо! // Вспахать бы нам поля и рис посеять, // Пожить
бы нам и сытно и спокойно!» («Верная Чхун Хян» 1960, 112); «Радость
и бог наш, рис, // уже стоит на корню!» («Сон...» 1982, 590).
Рис – элемент идеальной картины деревенской жизни:
«Набрала молодая редька сок, // А скороспелый рис колосья кло-
нит. // И рыба стала хорошо клевать, // И ловятся легко большие крабы.
// Наверно, лишь в таком житье-бытье // Крестьянин радости свои нахо-
дит!»; «Иногда по дорожкам вдоль нивы брожу, / /где цветущий рис
духовит» («Классическая поэзия...» 1977, 470).
Рис – цветовой образ, за ним закреплен белый цвет:
«Живут в хоромах, наслаждаются богатством и славой, в шелка
одеты, на столе рис белее белого нефрита» («Братья Хынбу и Нольбу»
1990, 116).
Рис является основным блюдом жертвенного стола:
«Женщины собираются во множестве, выставляют жертвенный
рис, призывают души покойных родителей» (Сон Хён 1994, 56); «... она
готовила рис для подношения духам» («Повесть о Сим Чхон» 1960,
182).
Во время трапезы рис и рисовую кашицу подавали в качестве ос-
новных блюд:
«В оправленных серебром чашках дымился рис, на тарелочках...
сладкая рисовая кашица» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 249).

77
Рис – сырье, из которого изготавливали водку, вино и даже пудру
для умывания:
«Водка рисовая – чудо, // и вкусна сырая рыба» («Классическая по-
эзия...» 1977, 464); «В один налито виноградное вино Ли Бо... а там –
рисовое вино... вино из белого риса...» («Роза и Алый Лотос» 1974, 324);
«Еще там стояло старинное бронзовое зеркало... кубок с зеленой рисо-
вой пудрой для умывания...» («Книга прозрений» 1997, 390).
Рис входит в состав РФХ, значение которого четко прослеживается
из контекста:
«Рос он, как говорится, в шелковых одеждах да на белояшмовом
рисе» («Черепаховый суп» 1970, 110).
Рис отмечен в пословице:
«Как говорит пословица, монах мантры бубнит, а сам о жертвен-
ном рисе думает; так и сейчас, казалось Чин Ён, монашка думала не о
службе, а ее, Чин Ён, поведении – в храм, дескать, пришла, а сама стоит
как истукан» («Золотая птица Гаруда» 1994, 132).
Бобы
Созревающие бобы – примета осени:
«Красных бобов // Много в южном краю: // Осень придет – // Новых
побегов не счесть» (Ван Вэй 1959).
Плоды в том или ином виде идут в пищу людям, а листья бобов –
животным:
«Решил угостить тебя жареными бобами» («Сказки народов мира»
1987, 100); «Конечно, трудное детство, семеро по лавкам росли на бобо-
вой похлебке, а теперь вроде в люди выбился, дело свое имеет» («Золо-
тая птица Гаруда» 1994, 151); «Как ни гони ты черную корову, // Что
втихомолку в поле забралась // И объедает у бобов листочки, – // Уйдет
ли прочь она, оставив их» («Бамбук в снегу» 1978, 219).
Бобы в корейской и китайской литературе цветовой образ. За ними
закреплен красный цвет:
«Вдруг откуда ни возьмись лежит на дороге красное круглое бобо-
вое зернышко» («Повесть о фазане» 1960, 135).
Бобы отмечены в составе РФХ и пословиц. Как правило, значение
их понятно их текста произведения:
«Что же это он вдруг про меня вспомнил, отчего в холодном котле
бобы стали лопаться? А, понимаю. Место покойницы жены пустует,
вот он и хочет, чтоб я кого-нибудь ему сосватала» («Цветы сливы...»
Т.2. 1998, 206); «Зять этот настолько глуп, что, как говорится, не мог
отличить бобов от ячменя» («История цветов» 1991, 112);«Ведь всегда
найдутся такие, кто на пожаре у соседа ухитрится сварить свои бобы.
Так и тогда: страна пухла от голода, но было немало людей, сколотив-
78
ших на войне и сотрудничестве с японцами немалое состояние» («Золо-
тая птица Гаруда» 1994, 55).
Бобы встречаются в сравнительной конструкции:
«Словно проросшие бобы, выглядывают из рогожи головы детей...»
(«Братья Хынбу и Нольбу» 1990, 117).
Дыня
Дыня нередко выставлялись в качестве жертвоприношений. Это
имело определенное символическое значение: большое количество се-
мян сулило большое потомство семье, причем, что очень важно для
Кореи и Китая, состоящее из сыновей; зеленый цвет – цвет юности;
круглая форма – символ полного согласия в семье (см. об этом Сидих-
менов 2000, 64).
«На вершине горы стояла кумирня Гуаньди. Говорили, будто она
чудотворная... Некоторые даже купили дыни, чтобы принести их в
дар...» («История цветов» 1991, 521).
Дыня и арбуз соотнесены с любовной ситуацией:
«Ох, эта любовь, любовь, // Завязанная узлами, // Сплетенная, слов-
но сети, // Те, что бросают в море, // Вьющаяся, как в поле // Плети
дынь и арбузов, // Что через межи ползут! Она у меня такая!» («Бамбук
в снегу» 1978, 214).
Дыня встречается в сравнительных конструкциях:
«Чуть ли не до плеч свисали похожие на дыни серьги» («Цветы
сливы...» Т.2. 1998, 341); «Твои слова, мой друг, как дыня, сладки»
(«Бамбук в снегу» 1978, 220).
Красивые женские ноги отождествляются с семечками дыни. По-
добное сравнение может вызвать у русскоязычного читателя недоуме-
ние, так как ему трудно принять за эталон красоты женских ног дынные
семечки.
«... ты вскочила на качели ножками-дынными семечками и стала
качаться среди белых облаков...» («Верная Чхун Хян 1990, 29).
Тыква-горлянка
Тыква-горлянка – особый вид тыквы, обычно в виде бутылочки,
суженной посередине. Наряду с цветком лотоса, бамбуковой дудкой и
веером тыква-горлянка считалась одним из непременных атрибутов
«восьми бессмертных» (Малявин 2000, 498). Примечательна символика
тыквы-горлянки. Тыква-горлянка в китайской традиции есть универ-
сальный символ и символ универсума как «мира в мире», то есть мира в
целом и мира особого, другого, или, по-китайски, «тыквенных небес».
Очень древние корни связывали тыкву с понятием первозданного Хаоса
в Китае. Эти связи сохранились и в эпоху Средневековья, когда тыква-
79
горлянка считалась прообразом пустотно-вместимой Утробы Мира.
Фольклор средневекового Китая изобилует легендами о «тыквенных
старцах», живущих в тыкве-горлянке. В этих легендах узкое горлышко
тыквы, подобно отверстию пещеры в Божественной горе, оказывается
входом в потусторонний мир, в блаженную страну небесных небожите-
лей. Кроме того, необычная форма тыквы-горлянки, как бы составлен-
ной из двух вкладывающихся друг в друга сфер, представала символом
недвойственной природы реальности как единения матери и ребенка. В
Китае это сосуд для хранения жидкости послужил традиционным про-
тотипом ваз и чайников. В минское время двери домов изготавливали в
виде восьмиугольника и тыквы-горлянки – знаков космического цикла
перемен и полноты Хаоса (Малявин 1995, 149; 216).
Цветы тыквы – элемент идеальной картины весны в пору цветения:
«The early morning starts with the wind, // The pumpkin opens his day
with many flowers» (Park Young-man 1999, 63).
В буддийском мире считается, что цветы тыквы, как и всякие дру-
гие, достойны восхищения. Однако большинство русскоязычных чита-
телей не сразу-то и вспомнит, как выглядят эти цветы, им и в голову не
придет восхищаться ими. Невзрачные цветы тыквы, огурцов, картофе-
ля, гороха и т. д. – это нечто повседневное, обыденное, которое не мо-
жет расцениваться как предмет эстетики.
«Я родилась в провинции, – начала госпожа Сюй, – и прожила в
глуши чуть не всю жизнь. У нас было заведено сажать возле плетня
тыквы, вот мы и любовались их цветами, ну а потом лакомились пло-
дами, наверно, поэтому больше всего я люблю цветы тыквы» («Сон...»
1982, 523-524).
Тыква – одна из бахчевых культур, традиционно выращиваемых в
сельской местности:
«Северный дворик был ровным и широким. В нем – строгие квад-
раты грядок с луком и чесноком, уступами ниспадают, цепляясь за рей-
ки и затеняя двор, плети огурцов и тыкв» («История цветов» 1991,
481).
Как и в других странах, в Корее и Китае из тыквы традиционно го-
товили различные блюда:
«В доме нет даже тыквенной похлебки, а вы чего захотели» («Бра-
тья Хынбу и Нольбу» 1990, 117); «Служанки принесли «гостевой рис»,
салат из зелени, только что срезанную тыкву, барашка» («Сон...» 1982,
588); «На другой день навестить Пин-эр пришла монахиня Ван, принес-
ла отборного риса, два десятка молочных лепешек и коробочку с соусом
из ароматной тыквы и баклажанов» («Цветы сливы...» Т.2. 1998, 167);
«A piece of pumkin-glutten candy wrapped in newspaper» (Park Young-man
1999, 73).

80
Тыква выступает как цветовой образ, за ней в художественной ли-
тературе закреплены красный и желтый цвета:
«Волосы на макушках повылезли и виднелась кожа, красная, как
тыква...» («История цветов» 1991, 509); «На ивах мох, и желтые тыквы
здесь продают» («Китайская классическая поэзия» 1977).
Тыква-горлянка – материал, из которого изготавливали различные
предметы быта. Высушенные плоды тыквы бутылочной (горлянки)
выдалбливались и использовались для перевозки воды или лекарств;
половинки тыквы, элементарная принадлежность хозяйства корейца,
употреблялись как черпаки для воды или для вина:
«Бедная! Колени у нее обмотаны лоскутьями холста, от драного ха-
лата остались, казалось, одни завязки, на голове – вылянявшая зеленая
шляпа, дырявые соломенные туфли одеты на босу ногу, в руках – пус-
той тыквенный ковш» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 194-195); «Затем
подали вино в тыквенных чашах, полных до краев...» («Сон...» 1982,
588); «А в дорогу он нарядился вот так: старая рваная шляпа ценой в
семь грошей на рваной подкладке, к подшляпнику старым шнурком
привязаны колечки, вырезанные из тыквы-горлянки...» («Роза и Алый
Лотос» 1974, 342).
В старину в Корее бродячие актеры использовали сушеную тыкву
в качестве музыкального инструмента:
«Как-то он раздобыл огромную сушеную тыкву, на которой играют
во время танцев бродячие актеры» («Корейские предания и легенды...»
1980, 121).
Сушеная тыква была постоянным спутником Мудрейшего настав-
ника, проповедника учения Будды Вонхё. С ней он ходил по стране,
распространяя идеи буддизма. Это нашло отражение в литературе:
«И он дал названия своей тыкве «Муэ» – «Не надо мешать». Как и
раньше, он слагал песни и пускал их по свету. Он обращал мирян в уче-
ние Будды» («Корейские предания и легенды...» 1980, 121).
Тыква-горлянка часто встречается в образных сравнениях при опи-
сании внешнего вида красавиц. Белизна кожи красавицы отождествля-
лась с нутром тыквы-горлянки:
«... кожа твоя сверкает белизной средь белых облаков, как нутро
тыквы-горлянки» («Верная Чхун Хян» 1960, 44).
Хрупкое тело девушки уподабливается тыкве-горлянке:
«Ее хрупкое тело походило на плывущую по воде и колеблемую
волнами тыкву-горлянку» (Би Сяошен 1992, 83).
Лицо, а также зубы красавицы соотносятся с тыквенными зерныш-
ками:
«Лицо овальное, как тыквенное зернышко» («Цветы сливы...» Т.1.
1998, 158); «С этими словами она с осенней волной глаз послала неж-

81
ность, а затем вдруг раскрыла рот, и тыквенные семена еле-еле обозна-
чились» (Пу Сун-лин 1999, 136).
С тыквой, правда недозрелой, может отождествляться лицо не
очень красивой и не очень опрятной женщины:
«Белила и пудру Юй-цзань накладывала как попало, так что лицо
ее напоминало недозревшую тыкву» («Цветы сливы...» Т.2. 1998, 342).
Тыква встречается и в других сравнительных конструкциях:
«Затем они захотели разделить между собой, как тыкву, по частям
старый дом Вана» (Пу Сун-лин 1999, 313).
Форма тыквы-горлянки считалась эталонной, поэтому многие
предметы быта изготавливались по ее подобию:
«... кувшины в виде тыквы-горлянки, наполненые кипячеными
сливками и вином-росой...» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 226); «Когда с
Цинь-туна начали стаскивать штаны, у него из пояса выпал парчовый
мешочек с благовониями, формой похожий на тыковку-горлянку»
(«Цветы сливы...» Т.1.1998, 141).
Тыква отмечена в составе известного древнего крылатого выраже-
ния «тыквы и сливы», которое имеет значение ‘не желает, чтобы люди
думали, что он крадет тыквы или прихорашивается после кражи слив’:
«Я знаю, – сказала она, – что вы талантливый ученый, с одухотво-
ренным и подвижным умом, и хочу поручить вам наш дом. Вот почему
я и преступила боязнь, как говорится, «тыквы и сливы» (Пу Су-лин
1999. 245; 371).
Женьшень
На Востоке женьшень считается символом мужества. В Корее
женьшень подразделяется на два вида: «женьшень, разводимый искус-
ственно, называется инсам; женьшень, растущий в диком состоянии в
глухих дремучих ущельях, называется сансам» (Паукер 1904, 67).
Корень женьшень стоит на первом месте среди растений, наде-
ляющихся в корейской и китайской ментальности совершенно исклю-
чительными свойствами, в течение столетий считалось, что лекарства,
изготавливаемые из женьшеня, обладают «божественной способностью
обеспечивать физическое и психическое равновесие. Вера в волшебные
свойства женьшеня находит отражение в литературе:
«... инсам, это святая, чудодейственная трава...» («Цветочница»
1986, 40).
Довольно подробную информацию о женьшене находим в книге
В. В. Малявина «Китайская цивилизация» (2000, 336). В книге описыва-
ется форма корней женьшеня, его целебные свойства, приводится одна
из легенд о женьшене:


82
«Женьшень значит «подобный человеку», ибо этот загадочный ко-
рень своей формой неотразимо напоминал человеческое тело. Женьшень
слывет в Корее и Китае настоящей панацеей, он может помочь там, где
другие снадобья уже бессильны. Согласно китайским медицинским спра-
вочникам, женшень обладает свойствами «исцелять» пять внутренних
органов, приводить к покою дух, рассеивать страхи, улучшать зрение,
повышать чувствительность и просветлять ум, а, если принимать его
продолжительное время, он укрепит жизненные силы и продлит жизнь.
Выкапывали женьшень весной или осенью. Для того чтобы прове-
рить, действительно ли найденный корень относится к семейству жень-
шеней, два старателя быстро шли по лесу несколько километров кряду, и
один из них держал чудесный корень во рту. Если к концу этого марша
тот, кто держал во рту корень, не чувствовал усталости, можно было не
сомневаться, что он настоящий. Употребляли женшень, как правило, в
виде настойки или отвара, который пили из серебряной посуды».
Иногда в тексте художественного произведения содержится ин-
формация о местах, где произрастает лучший в мире женьшень, описы-
ваются его формы, цвет и даже размер, а также приводится связанное с
ним поверье:
«Лучший в мире женшень водится в местечке Начжу провинции
Чолла: у него совершенная форма, красноватый цвет, его «руки» и «но-
ги» длиной четыре чи, на «голове» маленькие рожки – такой женьшень
называют «малышом». А есть еще «корень жизни», называемый «дерез-
ником», он похож на собаку. Говорят, если хранить его тысячу лет, он
начинает лаять на человека» («История цветов» 1991, 578).
Панты, медвежья желчь, женьшень и т. д. – дорогостоящие товары:
«А в свертках панты, женьшень, медвежья желчь и разные сорта
киновари. Если все эти снадобья прикинуть на деньги, то наберется
более десяти раз по сто миллионов лянов. Пожалуйста, торгуйте ими
себе на пользу» («Братья Хынбу и Нольбу» 1990, 141).
Итак, как показали исследования, практически все растения этой
группы участвуют в создании идеальной картины мира природы в ху-
дожественных произведениях двух стран. Каждый сезон имеет свой
собственный набор «растительных» поэтических образов: весенние
символы – цветы, рододендроны, цветы тыквы, цветущие коричные,
абрикосовые, грушевые, гранатовые и сандаловые деревья; постоянные
образы лета – ароматные травы, созревающие огурцы и тыквы, а так-
же рис; осенние символы – утун, роняющий листья, багряный клен;
приметы зимы – покрытые инеем плоды мандаринового дерева.
Некоторые «растительные» образы одновременно выступают как
знаки разных времен года: камыш, банановое и финиковое деревья.


83
Растения-«простолюдины» выступают как эталоны женской и муж-
ской красоты (абрикосовое и грушевое деревья, утун, тростник, тыква-
горлянка), высоких морально-нравственных качеств человека (мандари-
новое дерево, цветы). Некоторым приписываются лечебные свойства
(женьшень, лечебные травы). С некоторыми их них образованы речения
фразеологического характера, пословицы и поговорки. Дальневосточный
фольклор изобилует растительными образами. Растения – часть мифов,
легенд и поверий (напр., коричное дерево, утун, тыква-горлянка и др.).
Все растения, встречающиеся в корейских и китайских художест-
венных произведениях имеют свою символику, которая придает нацио-
нальный колорит этим произведениям.

Литература

1. Бамбук в снегу. Корейская лирика VIII-XIX веков. М.: Наука. Гл. ред. восточ. литер.,
1978.
2. Би Сяошен. Цвет абрикоса. М.: СП «Вся Москва», 1992.
3. Братья Хынбу и Нольбу // Верная Чхун Хян. Корейские повести XVII-XIX веков. М.:
Худ. лит., 1990. С.113-190.
4. Ван Вэй. Стихотворения. М.: ГИХЛ, 1959.
5. Ван Вэй. Стихотворения. М.: Худож. литер., 1979.
6. Верная Чхун Хян. Корейские повести XVII-XIX веков. М.: Худ. лит., 1990.
7. Ду Фу. Сто печалей. СПб.: «Кристалл», 2000.
8. Записки о добрых деяниях и благородных сердцах. Л.: Худ.лит. (Ленингр. отд.),
1985.
9. Золотая птица Гаруда. Рассказы современных корейских писателей. СПб.: Центр
«Петербургское Востоковедение», 1994.
10. История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повести. М.: Изд-во восточ.
литер., 1960.
11. История цветов. Корейская классическая проза. Перевод с ханмуна. Л.: Худ. лит.
(Ленингр. отд.), 1999.
12. Ким Ман Чжун. Облачный сон девяти. Роман. М.-Л.: ГИХЛ, 1961.
13. Ким Си Сып. Новые рассказы, услышанные на горе Золотой Черепахи. М.: Худ. лит.,
1972.
14. Китайская классическая поэзия. М., 1977.
15. Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М.: Худ. лит., 1977.
16. Классическая проза Дальнего Востока. М.: Худ. лит., 1975.
17. Книга прозрений./ Сост. В. В. Малявин. М.: Наталис, 1997.
18. Корейская классическая поэзия. М.: Гос. Изд-во худ. лит., 1956.
19. Корейские повести. М.: ГИХЛ, 1954.
20. Корейские предания и легенды из средневековых книг. М.: Худ. лит., 1980.
21. Ланьков А. Н. Корея: будни и праздники. М.: МО, 2000.
22. Ли Бо. Нефритовые скалы. СПб.: «Кристалл», 2000.
23. Лим Чже. Мышь под судом. Повесть. М.: Худ. лит., 1964.
24. Малявин В. В. Китай в XVI-XVII веках. Традиция и культура. М.: «Искусство» 1995.
25. Малявин В. В. Китайская цивилизация. М.: Изд-во «Астрель», 2000.
26. Нефритовая роса. СПб.: Изд-во «Азбука», 2000.
27. Роза и Алый Лотос. Корейские повести (XVII-XIX вв.). М.: Худ. лит., 1974.
28. Пак Ун Голь. Отечество. Роман. М.: Изд-во иностр. лит., 1962.

84
29. Паукер Е. О. Корея. Бесплатное приложение к журналу «Живописное обозрение».
СПб.: АО «Слово», 1904.
30. Повести страны зеленых гор. М.: Гос. изд-во худ. лит., 1966.
31. Повесть о Сим Чхон // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские
повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960.С.179-244.
32. Повесть о том, что приключилось с зайцем // История о верности Чхун Хян. Средне-
вековые корейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960.С.288-322.
33. Повесть о фазане // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повес-
ти. М.: Изд-во восточ. литер., 1960.С.131-147.
34. Повесть о Чёк Сёные (Чёк Сёный Чён). СПб.: ПФИВ РАН, 1996.
35. Пу Сун-лин. Рассказы Ляо Чжая о чудесах. СПб.: Изд-во Азбука», 1999.
36. Самозванцев А. М. Мифология Востока. М.: Изд-во «Алетейа», 2000.
37. Светлый источник. Средневекововая поэзия Китая, Кореи, Вьетнама. М.: Изд-во
«Правда», 1989.
38. Сидихменов В. Я. Китай: страницы прошлого. Смоленск: «Русич», 2000.
39. Симбирцева Т. М.Корея на перекрестке эпох. М.: ИД «Муравей-гайд», 2000.
40. Сказание о госпоже Пак // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские
повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960.С. 491-547.
41. Сказки народов мира. М.: Изд-во «Правда», 1987.
42. Скитания госпожи Са по югу // История о верности Чхун Хян. Средневековые корей-
ские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.323-407.
43. Сон в нефритовом павильоне. Роман. М.: Худ. лит., 1982.
44. Сон Хён. Гроздья рассказов Ёнчжэ // Петербургское востоковедение. СПб.: Центр
«Петербургское Востоковедение», 1994. Вып. 5. С.25-109.
45. Ссянъчхон кыйбонъ (Удивительное слияние двух браслетов). М.: Изд-во восточ.
литер., 1962.
46. Тресиддер Джек. Словарь символов. М.: Изд-во торг. дома «Гранд» и др., 2001.
47. Троцевич А. Ф. Корейская средневековая повесть. М.: Наука. Гл. ред. восточ. литер.,
1975.
48. Хён-жонг Чонг. Так мало времени для любви. СПб.: Русско-Балтийский информаци-
онный центр «Блиц», 2000.
49. Цветочница. Роман. Пхеньян: Изд-во литер. на иностр. на языках, 1986.
50. Цветы сливы в золотой вазе или Цзинь, Пин, Мэй. М.: Терра-книжный клуб. В 2-х
томах. 1998.
51. Черепаховый суп. Корейские рассказы XV-XVII вв. Л.: Худ. лит., 1970
52. Чхунхянджон Квонджитан. («Краткая повесть о Чхун Хян»). Факсимиле ксилографа.
М., 1968.
53. Ha Tae Hung. Guide to Korean culture. Seoul: Younsei University Press, 1968.
54. Park Young-man. The Scent of Flowers. Seoul: Hankang publishing Company, 1999.
55. Pratt Keith , Rutt Richard. Korea. A Historical and Cultural Dictionary. Great Britain:
University of Durham, Curzon Press, 1999.




85
«Ноги» в соматическом коде культуры
(на примере фразеологии)1
© И. В. Захаренко, 2003

В настоящее время в филологической науке признается мысль о
том, что образ фразеологизма может интерпретироваться в пространст-
ве культурного знания. В этом случае «вычленяется» культурный смысл
предметов из мира «Действительное» или «Идеальное», которые участ-
вуют в создании образа. Под культурным смыслом предмета подра-
зумевается «совокупное», «кумулятивное» представление об этом
предмете, сформировавшееся в процессе его существования в данной
культуре (с древнейших времен до сегодняшнего дня), зафиксированное
в языковом сознании и проявляющее себя в языке. Культурные смыслы
кодируются кодами культуры, задающими и предопределяющими кате-
горизацию, структурацию и оценку материального мира. Таким обра-
зом, предмет, обладающий культурным смыслом, становится знаком
«языка культуры» (эталоном, символом, стереотипным представлением
и др.), говорящим не о мире, но об «окультуренном» мировидении.
Не случайно, что в составе многих русских фразеологизмов при-
сутствуют компоненты, принадлежащие соматическому (телесному)
коду культуры, поскольку тело человека издревле является источником
познания и осмысления мира: знания и наблюдения человека о себе
самом переносятся на окружающую действительность (Ср.: «Человек –
мера всех вещей». Протогор). Наименования частей человеческого тела,
специфичные для них свойства, характеристики, пространственные и
временные их «измерения», которые, помимо «называния», несут в себе
значимые для культуры смыслы, и образуют соматический код культу-
ры.
Культурные смыслы слова «нoги» в составе образа фразеологиз-
мов можно свести к трем «базовым» представлениям, которые тесно
связаны между собой, восходят к древнейшим формам осознания и
моделирования мира-хаоса.
I. Прежде всего, ноги воспринимаются как крайняя нижняя точка
в вертикальном положении человеческого тела. Подобное восприятие


1
Тезисы написаны с опорой на материалы «Словаря живых фразеологизмов рус-
ского языка. Значение. Употребление. Культурный комментарий», создаваемого в на-
стоящее время под руководством и редакцией В. Н. Телия, и в рамках научного проекта
«Русское культурное пространство: Человек и Мир».
86
ног восходит к архетипической оппозиции «верх – низ»2, которая при-
менительно к телу человека реализуется в противопоставлении головы,
символизирующей верх, главенство, интеллектуальное начало, и ног,
которые связываются с нижним хтоническим (подземным) миром, по-
скольку соприкасаются с землей, и принадлежат материально-
телесному низу3. Эти представления о ногах находят отображение в
образе многих фразеологизмов.
Так, идиома ставить / поставить <перевернуть / переворачи-
вать> с ног на голову содержит метафору, в которой искажение, запу-
тывание ситуации, подмена идей или понятий уподобляются простран-
ственной «перестановке» местами крайних точек в вертикальном изме-
рении тела человека – ног и головы. Такая «перестановка» влечет за
собой и противопоставление их «сущностей»: подмена «верха» как
духовного и интеллектуального начала «низом» как материальным на-
чалом служит поводом для негативной оценки в образе фразеологизма.
Например: Резвая журналистка Хайкина истолковала слова Томилиной
абсолютно превратно, все поставила с ног на голову, все исказила.
(А. Маринина, Я умер вчера). Первоначальная идея такого праздника
забыта, переиначена, перевернута с ног на голову. Соответственно, и
само празднование носит противоречивый характер. (МК, 2002).
Подмена «верха» «низом» может повлечь за собой и более серьез-
ные «последствия» – нарушение целостности окружающего мира, со-
провождающееся психологическим ощущением хаоса, дисбаланса, раз-
лада, нестабильности, что отображает образ фразеологизма встать
<становиться, переворачиваться/перевернуться> с ног на голову.
Например: В давние времена этот праздник отмечали с размахом…
Считалось, что жизнь замирает, люди приходили в смятение, все в
мире людей смещалось, становилось с ног на голову, и начиналось то,
что сейчас любят называть «беспредел». (Путешествие вокруг света,
2001). По себе помню, как это страшно, если мир с ног на голову пере-
ворачивается. Только у меня наоборот было: я с детства верил, что
миром владеет дух, и когда впервые заподозрил, что Бога никакого нет,
2
Заметим, что архетипическая оппозиция «верх – низ» является одной из определяющих
в мифопоэтической модели мира. В древнейших представлениях о структурировании
пространства вселенная мыслилась и описывалась как система пар сбалансированных
противоположностей, служащих для упорядочения хаоса, в которой всё предстает на
своих местах и наполняется определенным содержанием: так, верх (небо) символически
ассоциируется с божественным, духовным, а низ (земля) – с материальным [3].
3
В древнейших народных представлениях принадлежностью ног к материально-
телесному низу мотивированы некоторые запреты, например, ложиться ногами к иконам,
дабы не оскорблять их, или запрет расставлять ноги, стоя на молитве, чтобы между ними
не проскочил бес. Кроме того, связь ног с производительным началом отображается в
ряде магических действий, направленных на стимулирование воспроизводства (например,
в святочных песнях при «вождении козы») [4: 325].
87
а есть одна только материя, то-то мне тоскливо, то-то бесприютно
сделалось. (Б. Акунин, Пелагия и Черный Монах). В России нынешняя
система ценностей перевернулась с ног на голову. (АиФ, 2001).
Опосредованное соотнесение образа фразеологизма с древнейшей
оппозицией «верх – низ» наблюдается и в некоторых других идиомах с
компонентом «ноги». При этом восприятие ног как материально телес-
ного низа актуализирует «производные» от этого представления куль-
турные смыслы, в которых ноги символически связываются с мораль-
ным унижением, психологическим подавлением, и как следствием этого
– покорностью, зависимостью и под., что обусловливает определенные
коннотации и оценки, «привносимые» данным компонентом в образ той
или иной идиомы. Покажем это на примерах.
В образе фразеологизма падать/упасть <кидаться/кинуться> в
ноги <в ножки> оппозиция «верх – низ» «проявляется» в сфере меж-
личностно-социальных отношений. Как правило, при использовании
идиомы подразумевается, что у участников ситуации разный социаль-
ный статус и что обращение просящего к другому человеку, который
выше его по социальному положению, является крайним средством в
решении его проблемы. В метафоре, лежащей в основе образа, мольба о
выполнении просьбы уподобляется готовности просящего «с-низ-иться»
(кинуться, упасть) до уровня ступней потенциального «благодетеля»,
опустить себя (свою голову) до уровня пыли, грязи. Данный образ мо-
тивируется также древнейшими представлениями, в которых опускание
головы к ногам воспринимается как символ смирения и покорности.
Так, многим народам был присущ обычай падать ниц перед господином
и ставить его ногу себе на шею или на голову, выражая этим свое пови-
новение и смиренное подчинение [2: 515]. Ср. также целование носка
туфли папы, преклонение колен перед царской особой и под., что сви-
детельствует о социальной, «духовной» иерархии и неравенстве стату-
сов участников ситуации. Например: Ради Федора и его спокойной
жизни она готова была не только кинуться в ноги ставшему чужим и
взрослым бывшему однокласснику Потапову, она могла бы землю ко-
пать. (Т. Устинова, Большое зло и мелкие пакости). Приехали три блю-
стителя порядка: заявление писать будете? Теща, ясное дело, пишет,
а дочь ее в ноги им упала: не губите моего сердечного! (АиФ, 2001).
С рассмотренным фразеологизмом по типу образного осмысле-
ния компонента ноги сходен и фразеологизм валяться в ногах <в нож-
ках>. Кроме того, данная идиома отображает стереотипное представле-
ние (за счет глагольного компонента валяться) о мольбе какого-л. лица,
сопровождаемой потерей своего собственного достоинства, что в ду-
ховном коде культуры, понимаемом как совокупность нравственных
установок и представлений, всегда оценивается негативно. Например:

88
Как ему не стыдно валяться в ногах у нее [Лары] и умолять…
(Б. Пастернак, Доктор Живаго). Если не обманет, то очень скоро у нее
появятся деньги для Володи. Их хватит на то, чтобы он смог сам фи-
нансировать свой театральный проект, а не валяться в ногах у про-
дюсеров. (А. Маринина, Когда боги смеются). Ситуация резко переме-
нилась. Дежурный выскочил из-за перегородки и чуть ли не валялся в
ногах, прося пощадить его и его детей, которых у него, может быть,
не было. (В. Войнович, Москва 2042).
Идиома вытирать/вытереть ноги содержит метафору, основан-
ную на символьной функции ног как «средства» морального унижения,
психологического «подавления», изначально связанного с агрессивным
физическим воздействием на человека (ср.: бить ногами; топтать
ногами). Ср. также древнейший образ победителя, который ставит ногу
на поверженных врагов, символически закрепляя свое превосходство
над ними и их покорение. В образе фразеол. противопоставление верха
и низа выражается в пространственном «положении» участников ситуа-
ции: унижаемый человек находится (лежит) на уровне ног субъекта,
пространственный низ же воспринимается как «средоточие» пыли, гря-
зи, что находит также отображение в архетипической оппозиции «гряз-
ный – чистый», в которой грязь символически соотносится с нравствен-
ной нечистотой человека. В данном случае намеренное унижение дру-
гого человека, демонстрация пренебрежительного превосходства над
ним уподобляются процессу его пачканья грязью – вытиранию о него
ног – и воспринимаются как низменные, нечистоплотные поступки,
оцениваемые в духовном коде культуры, безусловно, негативно. На-
пример: Зажигая сигарету, Кирилл искоса глянул на ссорящуюся пароч-
ку, и все стало ясно. …Кирилл не любил, когда позволяют вытирать о
себя ноги, а она [девушка] позволяла, да еще публично. (Т. Устинова,
Хроника гнусных времен). На весь мир прогремела история, когда глава
нашей делегации в знак протеста против нападок на Россию увел кол-
лег из зала: «…Я понял, что не хочу, чтобы об меня вытирали ноги, и
предпочел вывести всю делегацию». (МК, 2002). В тебя до одури был
влюблен твой одноклассник. …Ты вытирала об него ноги, исследуя на
нем прелести своих женских чар. (Х/ф «Мусорщик»).
Культурные смыслы, присущие ногам, могут быть выражены и
через наименования предметов обуви, что можно наблюдать на примере
идиом под каблуком <каблучком, башмаком>, под сапогом; а также
через «части» ног –под пятoй4. Образ рассматриваемых фразеологизмов

4
Мы отдаем себе отчет в том, что сами наименования предметов обуви несут свои
культурные смыслы, восходящие к тем или иным древнейшим мифологическим представ-
лением. Так, с древнейших времен обувь связывается с материально-телесным низом, в
частности, женская обувь (каблук) воспринимается как символ соблазнения. В русской
89
мотивирован древнейшим метонимическим отождествлением части и
целого: ноги, пятки как неотделимая часть целого (тела человека) и
обувь как неотъемлемый их атрибут замещают самого человека – обла-
дателя власти. В основе образа лежит метафора, в которой психологиче-
ская, политическая, военная зависимость извне уподобляется «физиче-
скому давлению» тела человека на опору, максимальный вес которого
приходится на нижние точки соприкосновения с поверхностью – пятки,
башмак, сапог, каблук. При этом пята как максимально широкая, креп-
кая, устойчивая часть ноги человека ассоциируется с тяжестью, гнетом,
порабощением; сапог как разновидность военной обуви символически
связывается с военной зависимостью, а каблук выступает как символ
господства жены над мужем, которого в этом случае иронически назы-
вают подкаблучником. Например: Асмита одержима жаждой власти,
она умеет подавлять чужую волю, умеет нащупать ту точку, на ко-
торую надо нажать, чтобы влиять на человека. Сварго [ее муж] очень
быстро оказался у нее под каблуком. МК, 2002. Побывав под сапогом
всех мыслимых завоевателей, Мальта только к концу XX века обрела
независимость. (Меридиан, 2001). [Американский кинорежиссер Фи-
липп Нойс] решил снять картину о чеченской войне. …Сейчас на Западе
модно защищать право чеченского народа, стонущего под сапогом
русского солдата. (Спецназ России, 2000). Еще полвека назад многие
африканские страны были под пятой у колониальных захватчиков.
(реч.) Иностранец, влюбленный в Россию, написал целый роман… Жи-
тели глухого рязанского села прозябают под пятой сталинского ре-
жима. Здесь и дед Соломон, и русалки с языческими богами. (АиФ,
2002).
II. Вторая группа культурных смыслов, носителем которых явля-
ются ноги, связана с представлением о том, что они служат «точкой»
опоры вертикального (самого естественного для жизнедеятельности
человека) положения в пространстве и выступают в роли символа «кре-
пости», опоры и устойчивости в окружающем человека мире5. При этом


народной традиции существовал ряд «эротических» гаданий с обувью, которые сохраня-
ются и в современном фольклоре (например, ложась спать, девушка клала под подушку
башмак, приговаривая, чтобы суженый пришел во сне за ее обувью). Кроме этого, башмак
с глубокой древности являлся символическим знаком власти. (Ср. также: в славянской
народной традиции существовали свадебные обычаи – каждый из молодых пытался пер-
вым наступить на ногу друг другу или на постеленный ковер перед алтарем, что символи-
зировало о главенстве «победившего» в доме) [1]. Однако описанные культурные смыслы
предметов обуви являются в какой-то степени «производными» от тех, носителем кото-
рых являются ноги (поскольку обувь изначально связана с ногами), к тому же в рассмат-
риваемых фразеологизмах отмеченная выше символика ног проявляется достаточно явно.
5
По-видимому, этим объясняется то, что огромное значение придавалось ногам в
системе обычаев и запретов, связанных с процессом воспитания и «взращивания» ребенка,
90
образы ряда фразеологизмов мотивированы древнейшим метонимиче-
ским отождествлением части и целого: ноги как неотделимая часть це-
лого – тела человека – замещают человека как такового в совокупности
тех или иных его проявлений.
Так, в образах идиом [прочно <крепко, твердо>] стоять на [сво-
их] ногах и вставать/встать <становиться/стать, поднимать-
ся/подняться> [прочно, крепко] на ноги описанная выше символьная
функция ног «усиливается» компонентами крепко, прочно, твердо; ноги
же замещают самого человека – жизнеспособного, самостоятельного в
своих поступках и решениях деятеля. Оба фразеологизма содержат ме-
тафору, в которой независимое, надежное положение человека в жизни
уподобляется его «физической» устойчивости в пространстве. Фокус
данной метафоры распространяется на сферу деятельности человека
(социальную, экономическую, политическую и т. д.). Например: «Само-
стоятельность» – самому стоять на ногах в жизни, без подпорок и
подсказок – вот что это значит. (В. Распутин, Век живи – век люби). В
наше время женщины делают карьеру. Это позволяет им твердо сто-
ять на ногах. (Т/спектакль «Верная жена»). Он не мельтешил, стоял
на ногах прочно, не впадал в панику, если у него что-то не получалось.
(В. Еременко, Слепой дождь). Тебе ли жаловаться, ты крепко стоишь
на ногах – у тебя есть профессия, свой дом и полная независимость от
родителей. (С. Максимова, Двое). Рано нам сынком обзаводиться. Мне
еще нужно на ноги прочно стать. Да и тебя это связало бы по рукам
и ногам. (В. Лидин, Первый ледок). В последнем письме [из Израиля]
Маша написала, что папа все еще не встал на ноги, лишь готовится к
экзаменам на врача, а пока изучает иврит …и работает кем-то вроде
дворника, что дает им какую-то скидку при оплате квартиры.
(В. Кунин, Кыся в Америке). Становившаяся на ноги новая промыш-
ленная аристократия выдвигала своих учителей и идеологов.
(В. Вишневский, Война).
С рассмотренным фразеологизмом по типу образного осмысления
компонента ноги сходен и фразеологизм твердая почва под ногами.
Образ строится на совмещении символьных функций ног и почвы (зем-
ли), которая предстает как надежная основа в жизнедеятельности чело-
века и, кроме того, выступает как духовная опора его бытия6. В образе

что отображается в древнейших заговорах: Ножки, ходите, свое тело носите; Пошли
тебе Бог семеро ног [4: 324].
6
Образ фразеол. отображает также древнейшие мифологические представления о
земле как об одной из основных стихий мироздания. Символика земли многозначна: она
воспринимается как символ женского плодоносящего начала и материнства; наделяется
признаками святости, тесно связана с понятием своего рода и Родины, т. е. «своего» про-
странства и др. Наряду с данными представлениями, земля олицетворяет чрево, из которо-
го все исходит, и могилу, в которую все возвращается; она является «границей» между
91
идиомы ноги замещают самого человека в совокупности его физиче-
ских, ментальных, чувственных, эмоциональных состояний и проявле-
ний и связываются с древнейшим мифологическим представлением о
том, что человеку через ноги передается сила и энергия почвы, на кото-
рую он ступает [1]. Например: После развода он начал пить, забросил
дела, дал волю распущенным нервам. В результате потерял хорошую
работу, разуверился в женщинах и друзьях, и ему оставалось только с
отчаянием вспоминать то время, когда под его ногами была твердая
почва, сам он был бодр, полон сил и все у него получалось.
(С. Максимова, Двое). У нас, как и везде, большинство людей хотят
жить, имея твердую почву под ногами, удовлетворяя свои материаль-
ные и духовные потребности устойчивым и приемлемым для себя обра-
зом… (В. Терин, Массовая коммуникация: исследование опыта Запада).
Ощущение «твердой почвы под ногами» и уверенность в завтрашнем
дне, столь необходимые в наше «смутное время», теперь будут знако-
мы вам не понаслышке. (Реклама, 2002).
Как видно из анализа последнего фразеологизма, психологическое
ощущение человеком устойчивости, стабильности и надежности своего
положения в мире связывается с наличием крепкой и твердой «физиче-
ской» опоры, поэтому ее потеря может привести к стихийному повороту
событий, когда ими становится трудно управлять, что отображено в
образе фразеологизма вверх <реже – кверху> ногами. Рассматривае-
мая идиома восходит к архетипической оппозиции «верх – низ» (см.
выше) и содержит метафору, в которой нарушение привычного образа
жизни, обычного течения дел, ощущение беспорядка, нестабильности
уподобляется потере опоры, устойчивости в пространстве вследствие
«перестановки» верха и низа. В образе фразеологизма пространствен-
ные отношения переносятся в событийную сферу. Например: «Я дал
слово защитнику, и с этой минуты все пошло вверх ногами: во-первых,
потому, что защитник понес страшную чушь, а во-вторых, потому,
что я увидел Катю. (В. Каверин, Два капитана). – Что правда, то
правда, – сказал Иван. – Как только дали народу понюхать волю, сразу
все кверху ногами перевернулось, то есть какая-то туманная пошла
жизнь. (В. Пьецух, Анамнез и Эпикриз). При мачехе все в доме пошло
вверх ногами: закончились милые вечерние посиделки, домашние «капу-
стники», визиты друзей и знакомых… (Р. Епифанов, Вспоминая пра-
порщика).
III. Третий культурный смысл, воплощаемый компонентом ноги,
связан с символьным восприятием ног как основного «средства» пере-

человеческим и хтоническим («тем», подземным, «нижним») мирами, поэтому твердость
почвы, непоколебимость подобной границы обеспечивает устойчивость человека в этом,
«верхнем», мире [4: 180-182].
92
движения в пространстве. Однако интересно отметить, что в «чистом»
виде как «орудие» перемещения ноги выступают в составе фразеоло-
гизмов достаточно редко. Скорее можно говорить о том, что важнейшая
символьная «двигательная» функция ног «работает» на окультуривание
мира и на расширение границ освоенного человеком пространства (ср.:
освоение земель часто фиксировалось просто установлением стопы
первооткрывателя на новую землю, символически закреплявшим поко-
рение этой земли). Освоение мира сопровождается тем, что человек
вступает в контакт с этим миром и наполняющими его «вещами», в нем
он осуществляет деятельность, «заполняет» его событиями и явления-
ми, реализуя свое внутреннее «Я» в совокупности всех своих проявле-
ний: мысленных, эмоциональных, интеллектуально-волевых, деятель-
ностных и под. В связи с этим совсем не случайно, что образы многих
фразеологизмов с компонентом ноги отображают стереотипные или
эталонные представления о различных состояниях человека, необходи-
мых для осуществления его деятельности, а также о видах самой дея-
тельности, перенося пространственные отношения в духовную сферу.
Показательным в этом смысле является фразеологизм на ногах, кото-
рый предстает в трех значениях, «аккумулирующих» цельное представ-
ление о том, что осуществлять нормальную, успешную жизнедеятель-
ность может только активный, здоровый, бодрый человек. Так,
на ногах 1 связан со стереотипным представлением об активной
жизнедеятельности человека (ср.: значение ‘в состоянии повышенной
активности; без отдыха’; имеется в виду, что лицо или группа лиц по-
стоянно пребывают в заботах, в хлопотах, в работе, в движении). На-
пример: – А тебе и присясть [присесть] некогды [некогда]. – А как
присядешь? – с готовностью откликается Василиса. – Весь день на
ногах, то одно, то другое. (В. Распутин, Василий и Василиса). А потом
большая нагрузка, весь день на ногах с подъемом в гору, и к вечеру,
понятно, небольшой приступ, который вы приняли за предынфарктное
состояние… (Н. Кончаловская, Волшебство и трудолюбие). После
убийства Столыпина вся полиция была на ногах. (Э. Радзинский, Ста-
лин).
На ногах 2 отображает стереотипное представление о здоровом
физическом состоянии человека (ср.: значение ‘здоров, не болен’; име-
ется в виду, что лицо или группа лиц вернулись к обычной, нормальной
жизнедеятельности после болезни). Например: – Здоров я, здоров, то-
варищ лейтенант! Я на ногах. (Ю. Бондарев, Горячий снег). Молодой
организм, рано победив болезнь, быстро справляется с ее остатками.
Недели через две Петр был уже на ногах. (В. Короленко, Слепой музы-
кант). Рассматриваемый фразеологизм образует некоторую парадигму:
на ногах – вставать/встать <становиться/стать, поднимать-

93
ся/подняться> на ноги – ставить/поставить <поднимать/поднять>
на ноги, в которой ноги наделены тем же культурным смыслом. См.
примеры выше, а также: Я не хочу даже думать о том, что болезнь
твоя усилилась и тебе плохо. Пойми, это невозможно. Напряги всю
свою волю, а она у тебя есть, и скорее становись на ноги.
(П. Павленко, Верность). Слава богу, в нашей семье все здоровы, но,
случись несчастье, продали бы последнее, желая поставить на ноги
любимого человека. (Д. Донцова, Скелет из пробирки). В своей жизни я
вылечил неисчислимое множество больных, но Иван Акимович, наверно,
самый памятный мой пациент. Я выходил его, поставил на ноги, он
жил еще не один год. (Н. Евдокимов, Страстная площадь).
На ногах 3 связан со стереотипным представлением о бодром со-
стоянии человека (ср.: значение ‘не спать; без сна’; имеется в виду, что
человек пребывает в бодрствующем состоянии, как правило, после сна;
при этом подразумевается, что у него множество дел и забот, вынуж-
дающих его рано вставать). Например: Когда председатель колхоза в
четыре часа утра на ногах – и бригадирам неловко на перинах не-
житься. (В. Овечкин, В одном колхозе). Скинув с себя груз, Софронни-
ков умылся прохладной водой озера, выбрал поплотнее тень под елкой и
прилег отдохнуть. Через полчаса он снова был на ногах. (Г. Марков,
Грядущему веку).
Кроме того, символьная функция ног как «средства» перемеще-
ния в пространстве может сопровождаться в образе фразеологизма мо-
тивацией этого передвижения, а именно подразумеваются внутренние
состояния человека, побуждающие его к действию. Так, образ идиомы
уносить/унести ноги отображает стереотипное представление о дви-
жении объекта за пределы какого-либо пространства, связанном с на-
личием чувства страха, с психологическим ощущением опасности. На-
пример: К Ариссе возвращалось тревожное ощущение, что все это
добром не кончится. Пока не поздно, нужно забирать ребенка и уно-
сить ноги из этого дурдома. (Караван историй, 2001). Он очень спе-
шил… Он украл драгоценности и уносил ноги… (Т. Устинова, Большое
зло и мелкие пакости). Помните аварию на Чернобыльской АЭС?
…СМИ молчали, и киевляне – вместо того, чтоб уносить ноги из го-
рода – пошли с детьми на первомайскую демонстрацию. (МК, 2001).
Или в образе фразеологизма со всех ног, выполняющего роль эталона
быстроты перемещения в пространстве, побуждение человека к дейст-
вию мотивируется также страхом или испугом, желанием помочь и
под. Например: [Наталья], увидев дым и огонь, со всех ног бежала от
бани, где она проводила целые дни и ночи в слезах. (И. Бунин, Суходол).
И хотя это происходило днем, мне стало страшно, и я со всех ног
бросилась домой. (МК, 2001). Петя вызвал меня после обхода – я поле-

94
тела со всех ног и сказала, что Саше гораздо лучше. (В. Каверин, Два
капитана).
Культурный смысл ног как средства передвижения, необходимого
в освоения мира человеком, связан также с древнейшим эталонным
представлением о ногах как о мере расстояния в пространстве, что ото-
бражено в образах фразеологизмов на широкую ногу в двух значениях
и на короткой <дружеской> ноге. В идиоме на широкую ногу 1 опи-
санная эталонная функция ног проявляется в деятельностной сфере
человека: образ содержит метафору, в которой всеохватность, масштаб-
ность развития какого-либо дела или проявления деятельности уподоб-
ляются способности перемещаться на значительное (широкое) расстоя-
ние в пространстве. Например: Возможно, создатели пролетарского
государства хотели покончить с воспитанием «благородных» и поста-
вить на широкую ногу воспитание трудящихся и эксплуатируемых.
(Комсомольская правда, 1992). Появилась теория, что гораздо полезнее
и вкуснее молодое вино. Оно и понятно: виноделие поставлено на ши-
рокую ногу, нужно продавать продукцию. (МКБ, 2001). Видеопираты
действовали на широкую ногу. Крупный подпольный цех, выпускавший
пиратскую видеопродукцию, раскрыт в Набережных Челнах. (МК в
Татарстане, 2001). В идиоме же на широкую ногу 27 ноги как неотде-
лимая часть целого (тела человека) замещают самого субъекта, мас-
штабность натуры которого проявляется в его образе жизни. Образ со-
держит метафору, в которой «размашистый», щедро-расточительный,
не ограниченный материально образ жизни уподобляется той же спо-
собности перемещаться на значительное (широкое) расстояние в про-
странстве. Например: В начале 30-х Навашин – уже директор банка,
крупный советский финансист, автор двух книг. Жил в особняке на
широкую ногу. (Куранты, 1992). Несметные богатства позволили гра-
фу Строганову не только жить расточительно, на широкую ногу… но
и приумножать эти богатства. (К. Коничев, Повесть о Воронихине).
День рождения «кормильца» в этой семье праздновали, как всегда, на
широкую ногу: с лучшими блюдами из самых дорогих ресторанов сто-
лицы, с шумным фейерверком и нужными для дома гостями. (реч.)
Наконец, в образе фразеологизма на короткой <дружеской> ноге
ноги замещают самого человека, способного вступать в определенные
межличностные отношения при осуществлении какой-л. деятельности.
Образ содержит метафору, в которой дружеские, свойские отношения
между какими-л. лицами уподобляются незначительному (короткому)
расстоянию в пространстве между ними, позволяющему «допустить»
другого максимально близко в «свой» мир. Добавим, что образ фразеол.
7
Данный фразеол. употребляется в разных вариантах в русских народных го-
ворах: жить на толстую ногу – ‘богато’, жить на тонкую ногу – ‘бедно’ и т. п. [2: 406].
95
восходит к древнейшей архетипической оппозиции «короткий – длин-
ный», которая условно очерчивает границу между «своим», внутренним
для человека пространством (в данном случае в пределах собственного
физического тела) и пространством внешним, «чужим», и тем самым
опосредованно связан с древнейшим противопоставлением «свой –
чужой». Например: В полку он ни с кем не был на короткой ноге, но и
не бегал от товарищей. (Ю. Тынянов, Подпоручик Киже). Да я и сам
стараюсь держаться с ними [кадровыми офицерами] не на короткой
ноге, а в пределах служебного приличия. (С. Сергеев-Ценский, Утренний
взрыв). Как вы сами понимаете, всю эту информацию я получал от
Тимура, который в этом [полицейском] участке был со всеми на дру-
жеской ноге. (В. Кунин, Кыся в Америке). Дама была на дружеской
ноге с тогдашним президентом Франции и, пользуясь своим положени-
ем, передала ему письмо. (МК, 2002).
Подводя итоги, повторим, что в русской языковой картине мира
ноги могут восприниматься как материально-телесный низ, как символ
крепости, опоры и устойчивости в окружающем человека мире, а также
выполнять символьную «двигательную» функцию, неразрывно связан-
ную с освоением мира человеком. При этом практически все культур-
ные смыслы, носителем которых являются ноги, актуализируются в
деятельностном пространстве человека или сфере межличностных от-
ношений. Кроме того, отметим, что описанные выше культурные смыс-
лы во многом предопределяют представления, стоящие за компонента-
ми шаг и след в составе образа фразеологизмов. Рассмотрению данного
вопроса мы надеемся посвятить наши последующие статьи.

Литература

1. Бидерманн Г. , Энциклопедия символов. М., 1996.
2. Бирих А. К., Мокиенко В. М., Степанова Л. И. Словарь русской фразеологии. Истори-
ко-этимологический справочник. Под ред. В. М. Мокиенко. СПб., 2001.
3. Мифы народов мира. Энциклопедия в 2-х т. Гл. ред. С. А. Токарев. М., Рос. энцикло-
педия, 1997.
4. Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М., 2002.




96
Национально-культурная специфика
ценностных доминант рекламного дискурса
© кандидат филологических наук И. В. Привалова, 2003

Аксиологическая природа текстового сообщения достаточно ярко
проявляется в текстах рекламы, содержащих некоторую совокупность
знаний о системе оценочных значений, принятых в определенном обще-
стве.
Схема, описывающая процесс трансмиссии информационных со-
общений: «адресант – текст – адресат», приобретает определенные осо-
бенности при проецировании ее на рекламные тексты. В качестве адре-
санта выступает не отдельная языковая личность, а коллектив авторов:
редакторы, текстовики, дизайнеры, технические работники, а также
представители РR-отдела фирмы-производителя, предоставляющие
рекламному агентству информацию о своем товаре. Так рекламный
текст является продуктом не индивидуального, а группового (коллек-
тивного) этнокультурного языкового сознания. При этом субъектом
речевого воздействия выступает также не индивидуальное, а, в первую
очередь, групповое, или коллективное сознание.
Рекламные тексты отличаются разнообразием жанров: печатная
реклама, радио- и телевизионная реклама, электронная (I – net), постер-
ная реклама. Но всех их объединяют стилистические (лаконизм, кон-
кретность, общедоступность) и структурные (заголовок – текст – финал
– слоган) характеристики этого вида дискурса.
Другой особенностью медиа текстов является определенное соот-
ношение в них вербальной и невербальной информации. Воздействие
языковых средств усиливается за счет включения фотографий, рисун-
ков, карикатур, образов и т. д.
Наконец, главной целью рекламного сообщения (в отличие от
нарративного текста) является воздействие на адресата с целью побуж-
дения к совершению им выгодных для адресата действий. Таким обра-
зом, язык в рекламном сообщении реализует в первую очередь не ком-
муникативную, а валюнтативную и кумулятивную функции.
В современном рекламном тексте прослеживаются взаимодейст-
вие и взаимосвязь языка и культуры: современные рекламные тексты во
многом отражают особенности коммуникативного поведения предста-
вителей определенного лингвокультурного сообщества. Культурные
ценности проецируются в языковых единицах текстов массовой комму-
никации, а с другой стороны, появление новых языковых единиц в рек-

97
ламе может привести к формированию определенных аксиологических
тенденций в языковом сознании1.
Реализация валюнтативной функции возможна через использование
языковых средств, выбор которых в свою очередь обусловлен совокупно-
стью ценностных ориентиров и норм данного общества. Рекламные тек-
сты являются значимой составляющей массовой коммуникации и обяза-
тельно включают в свой операционный состав такие функциональные
единицы когнитивного и культурного пространств как образы, представ-
ления, концепты, концептосферы, культуремы, символы, мифологемы,
пропущенные через призму определенных социально-культурных уста-
новок и ценностей. Анализ около 300 примеров рекламных текстов в
печатных экономических изданиях: «Newsweek», «U.S. News», «Forbes»,
«Business Week», «The Economist» (2000-2002) позволяет проиллюстри-
ровать вышеизложенное конкретными примерами.
Время – одно из самых больших американских ценностей: «Time
is for the average American, of utmost importance. To the foreign visitor,
Americans seem to be more concerned with getting things accomplished on
time (according to a predetermined schedule) than they are with developing
deep interpersonal relations… It may seem to you that most Americans are
completely controlled by the little machines they wear on their wrists, cutting
their discussions off abruptly to make it to their next appointment on time»2.
Лексическая единица «time» выступает в качестве опорного понятия в
различных рекламных текстах:
«Banking on benches». Internet services, such as banking or booking
flights, using the WAP browser. That`s also a convenient time to check my
email. On the large display I reply and write a reminder for the next day in
the calendar. My time is my own to use as I like. With the Nokia 9110i
Communicator I connect on the move».
(Newsweek, August 2002)
HSBC Your World Financial Services. At HSBC we want to help you
manage your money and your time. By providing our services at branches,
over the phone, through your television or PC, you have access to us when
it`s convenient to you.
(Newsweek, September, 2002)
Оптимизирующей формой воздействия на адресата является ис-
пользование в рекламном тексте лексических единиц, которые номини-
1
См.: Привалова И. В. Константная вариативность (опыт лингвистического иссле-
дования национально-культурных ценностей) // Язык. Сознание. Коммуникация. Вып. 22.
С. 5-14.
2
Kohls R. The Values Americans Live By // Tason K., Posner A. Explorations in Mod-
ern Culture. Heinle – Heinle Publishers, 1994, р. 3.
98
руют сами американские ценности: «mobility /change/ new opportunities;
practicality (save); future orientation» и т. д.:
«As a leading car manufacturer, Daimler Chrysler offers countless so-
lutions for mobility…».
«Xerox supplies the perfect digital solution and saves $ 1.000.000.
There is a new way to look at it».
«Swess Re – solutions beyond the obvious … As one of the world`s
foremost managers of capital and risk, we are constantly searching for solu-
tions that lie beyond the obvious.
(The Economist, April-May, 2002)
В текстах американской рекламы достаточно часто содержатся
ссылки и аллюзии на так называемый «американский миф», один из
тезисов которого гласит, что нет ничего невозможного для того, кто
готов трудиться и упорно идти к своей цели («мечты сбываются в Аме-
рике – стране равных возможностей»). Обращение к национально-
культурной символике, мифологии позволяет создать эффект влияния
на неосознаваемую аудиторией подсознательную информацию:
«Neuberger Berman (Private Asset Management): Money management

<<

стр. 3
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>