<<

стр. 4
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

is what we do. Technically speaking, we can also make dreams come true».
(The Economist, June, 2002)
Пожалуй, наиболее сильно воздействующими опорными поня-
тиями – аргументами, использующимися в рекламных текстах, являют-
ся: «save money», «stop wasting money», «be richer». Валюнтативная цель
рекламного текста может считаться достигнутой, если производителю
удается внушить, что приобретение его товара является прежде всего
хорошим вложением денежных средств. Например:
«We are the premiere Global System for Mobile Communications
(YSM) Wireless network in the US., the standard used in Europe, Asia and
over 70 countries worldwide. You can now have the convenience of wireless
service in America – and stop wasting time and money dealing with U.S.
payphones and hotel switchboards».
(Forbes, September, 2001)
«СNBC is the only global business television news channel to offer
you live, up -to -the second, real -time market data and analysis 24 hours a
day. The more you watch, the richer you’ll be.
CNBC. Profit from it».
(News week, December, 2002)


99
Обращение к универсальным ценностям, типа «Home, sweet
home», – еще одна характерная особенность американских текстов мас-
совой коммуникации:
«Four Seasons» (Hotels and Resorts): Is it possible to become home-
sick for a hotel? Far from home there in a place just as warm and welcom-
ing».
(The Economist, May, 2002)
Вышеизложенные примеры позволяют заметить, что механизм
воздействия на адресата осуществляется с помощью выраженной вер-
бально аргументации. Апеллирование к национально-культурным цен-
ностям и установкам можно рассматривать как эмоциональный аргу-
мент.3 Эмоциональные аргументы, в отличие от рациональных, апелли-
руют к чувствам и подсознательной информации адресата, в них наибо-
лее ярко проявляются категории оценочности и эмотивности. При этом
оценочный компонент значения ключевых единиц типа: «mobility»,
«dream», «benefit», «opportunities», имплицитно связан с соответствую-
щим эмоциональным компонентом. К группе эмоциональных аргумен-
тов относятся аргументы от общения, от личного опыта, от угрозы, от
осуждения, от чужого авторитета. Интересно, что доводы от чужого
авторитета нетипичны для американской печатной бизнес-рекламы и
используются, как правило, для рекламы товаров международных фирм:
«To commemorate the 225th anniversary of its foundation, Montres
Brequet is pleased to announce the issue of an exclusive, limited-edition
wristwatch, created for the occasion. For 225 years, Brequet time-pieces have
thus fascinated many of the world`s leading writers, not least Balzac, Stend-
hal and Pushkin, along with such distinguished patrons as Marie Antoinette,
Queen of France (1782), General Napoleon Banaparte (1798), Empress Jose-
phine (1806), Tsar Alexander I of Russia (1809), Sir Winston Churchill
(1946)…»
(Newsweek, September, 2001)
Рекламные тексты, являясь социальным продуктом, с одной сто-
роны, отражают экономические особенности развития общества, а, с
другой, несомненно, оказывают влияние на сознание потребителя (язы-
ковую личность) и, далее, на массовую культуру в целом. Эффектив-
ность механизма воздействия рекламных текстов зависит в том числе и
от степени фиксации в них аксиологических доминант. Рекламный
текст может быть показателен не только с точки зрения общепринятой в
3
Дудина М. Г. аргументация как одно из средств речевого воздействия (на мате-
риале текстов рекламы) // Проблемы прикладной лингвистики 2001. М., РАН, 2002, С. 19-
26.
100
данном обществе системы ценностей, но и при исследовании социаль-
ного характера нации. Э. Фромм считал, что социальный характер – это
промежуточное звено между социально-экономической структурой и
господствующими в обществе идеями и идеалами, а также посредник,
действующий в обоих направлениях: от экономического базиса к идеям
и от идей к экономическому базису4. По рекламным текстам можно
проследить экономические тенденции, происходящие в обществе, а
также составить представление об идеях, идеалах и ценностях, которы-
ми оно живет.




4
Фромм. Э. Душа человека. М., 1992. С. 335.


101
Произведение изобразительного искусства как текст
© кандидат филологических наук Е. А. Елина, 2003

Этимологическое значение термина «текст» (ткань, связь, сплете-
ние) отсылает нас к широкому пониманию термина, которое трактует
текст как определенным образом устроенную совокупность знаков, обла-
дающую формальной связностью и содержательной цельностью. Понятие
текста не обязательно касается только языковых структур. Всякая знако-
вая структура, передающая определенное целостное значение, есть текст.
«... текст можно рассматривать как произведение, как нечто сконструиро-
ванное, специально созданное человеком»1 Таким образом, текстами в
широком значении можно считать совокупность имеющих знаковую
природу социальных феноменов, составляющих культуру, иначе говоря,
любые созданные человеком семиотические системы. Анализируя широ-
кое и узкое понимание текста в герменевтике, Г. И. Богин отмечает: «Са-
мая широкая трактовка понятия «текст» заключается в том, что текст
выступает как общее название для продукта человеческой целенаправ-
ленной деятельности, т. е. как материальный предмет, в генезисе которого
принимала участие человеческая субъективность»2. Именно из-за «руко-
творности» художественных текстов как культурных артефактов пред-
ставляется слишком широким, выходящим за социально-культурную
область толкование художественного текста как всего, что может заме-
тить рефлектирующий человек, включая природу (что согласуется с из-
вестной формулой Ж. Деррида: «Внетекстовой реальности вообще не
существует»3).
В качестве текстов рассматриваются и исследуются различные
культурные артефакты, в частности кино, музыка, фотография, архитек-
тура и др. Изображенный объект (объект изобразительного искусства) для
выявления его знаковой структуры правомерно также рассматривать как
текст с его цельностью, связностью его элементов и формально-
содержательным единством. По определению Ю. М. Лотмана, текст мыс-
лится как отграниченное, замкнутое в себе конечное образование, одним
из основных признаков которого является наличие специфической имма-
нентной структуры, влекущей за собой высокую значимость категории


1
Мурзин Л. Н. Язык, текст и культура // Человек. Текст. Культура. Екатеринбург,
1994. С. 161.
2
Богин Г. И. Филологическая герменевтика. Калинин, 1982. С. 20.
3
Деррида Ж. О грамматологии. М., 2000. С. 313.
102
«границы» – рамы, и также тяготение к панхронности4 – все эти признаки
свойственны тексту-изображению.
По Э. Бенвенисту, всякая семиотическая система характеризуется
четырьмя отличительными признаками (операторным способом, сферой
действия, природой и числом знаков, типом функционирования5, которые
мы применяем к системе изобразительного искусства следующим обра-
зом:
1) операторный способ – способ, посредством которого система
воздействует, то ощущение (зрение), через которое она воспринимается;
2) сфера действия – область (культура, искусствознание), в которой
система признается и является обязательной;
3) природа и число знаков (материальное выражение цвета, линии,
формы в бесконечных вариациях) – производное от вышеназванного;
4) тип функционирования – иконичность, континуальность, про-
странственность.
Перечисленные признаки текста как семиотической системы изо-
бразительного искусства непосредственно связаны с типологией и функ-
ционированием знаков, образующих данную систему. Принимая общее
определение знака как создаваемый двусторонний объект, репрезентант,
замещающий другой предмет, используемый человеком для восприятия,
передачи, хранения и преобразования информации об обозначаемом
предмете, дополним его следующим, важным для нашей сферы, уточне-
нием: знак «отражает и преломляет другую действительность, поэтому-то
он может искажать эту действительность или быть верным ей, восприни-
мать ее под определенным углом зрения и т. д.»6.
Из трихотомии знаков Ч. Пирса (изображения – индексы – симво-
лы) выделяются иконические знаки (icon, или знаки-изображения) как
составляющие, в частности, тексты изобразительного искусства. В основе
иконического знака лежит такой тип репрезентации, когда знак обладает
общими качествами со своим объектом, иначе говоря, «похож на него». В
этом случае отношения между знаком и его объектом (формой и денота-
том, означающим и означаемым) будут отношениями той или иной сте-
пени сходства, аналогии. Принципиальное отличие иконического знака от
других типов знаков (символов, индексов) состоит в том, что форма его
берет на себя функции значения – она сама по себе есть информация о
денотате. Именно потому Ч. Пирс считал иконические знаки (а не симво-
лы и индексы) знаками par exellence, т. к., являя собой «непосредствен-
ный образ», эти знаки способны накладываться на свои объекты и даже
до определенной степени совпадать с ними, их замещая; это тот единст-

4
Лотман Ю. М. Избранные статьи. В 3 тт. Т. 1. Таллинн, 1992. С. 149.
5
Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974. С. 76.
6
Бахтин М. М. Марксизм и философия языка. М., 1993. С. 14.
103
венный тип знаков, который не только обозначает свой объект, но и непо-
средственно отражает его7. Иконический знак является самым «простым,
понятным», он в максимальной степени мотивирован «благодаря тому,
что знак обнаруживает в себе самом свойства, которыми должен обладать
его объект как денотат»8.
Отличием иконического знака, представляющего эстетический объ-
ект, от двух других типов знаков является также наличие достаточно
значимой материальной субстанции, которую условно называют иногда
«телом знака», совмещающим в себе собственно форму и материал. Если
для восприятия конвенциальных знаков (индекса, символа) материал, из
которого изготовлен знак, безразличен (пока он не мешает оптимальной
передаче информации), то в изобразительном искусстве «тело знака», т. е.
его физические функции, определяет данный тип изображенного объекта,
в аннотации же к изображенному произведению обязательно указывается
техника исполнения, основанная на определенном материале (масло,
пастель, темпера, карандаш, акварель и др.). «Не меньшее значение для
живописца, – отмечает С. М. Даниэль, – имеет сам материал... у каждого
вида живописи – особая плоть: густая и вязкая фактура масляной краски,
красноречивая плотность темперы, нежная, матовая поверхность пастели,
прозрачность акварели»9. Употребление понятия «форма знака» приме-
нительно к эстетическому знаку должно предполагать совмещение в нем
двух составляющих внешней стороны знака – конфигурации и материала.
Иначе говоря, форма знака несет в себе не только «видимость», но и ма-
териальную основу, создающую эту «видимость».
Оперирование понятием «знак» применительно к изобразительно-
му искусству закономерно вызывает вопрос: что именно считать знаком в
изображении? В отличие от других семиотических систем, упорядоченно
комбинирующих знаки ограниченного набора, вычленение в изображен-
ном объекте этой составляющей значимой единицы оказывается более
чем проблематичным, на что справедливо указывает Э. Бенвенист:
«...лежит ли в основе всех этих искусств нечто большее, кроме расплыв-
чатого понятия «изобразительное»? Можно ли в каждом или хотя бы в
одном из них обнаружить формальный элемент, который можно было бы
назвать единицей рассматриваемой системы? Но что такое единица живо-
писи или рисунка? Фигура, линия, цвет?»10 Э. Бенвенист считает, что
художник организует свою собственную семиотику, так как сами по себе
цвета ни с чем не соотносятся однозначным способом, не имеют референ-
7
Портнов А. Н. Язык и сознание: основные парадигмы исследования проблемы в
философии XIX–XX вв. Иваново, 1994. С. 251.
8
Моррис Ч. Основания теории знаков // Семиотика. М., 1983. С. 57.
9
Даниэль С. М. Искусство видеть: о творческих способностях восприятия, о языке
линий и красок и о воспитании зрителя. Л., 1990. С. 130.
10
Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974. С. 81.
104
та, и только в композиции, в результате отбора и аранжировки, они опре-
деленным образом организуются и приобретают значение. Сходным об-
разом рассуждает Р. О. Якобсон, различая речевые единицы, которые
конструируются для данной конкретной цели, но строго по определен-
ным моделям, и зрительные знаки, в наборе которых нет таких компонен-
тов, «и даже если какая-либо иерархия элементов существует, она не
является ни обязательной, ни систематической»11. Таким образом, искус-
ство всегда предстает не «вообще», а как отдельное произведение, ху-
дожник же в расположении мазков на холсте создает свои оппозиции,
которые он сам делает значимыми (кстати, именно создание каждый раз
«своей семиотики» дает повод существованию мнения об отсутствии
семиотики искусства как таковой).
Отсюда следует, что изобразительное искусство принадлежит к
уровню изображения, где линия, цвет, движение сочетаются друг с дру-
гом и образуют единое целое, подчиняющееся своим собственным зако-
номерностям. Это «единое целое», т. е. весь нечленимый текст-
изображение, мы понимаем как знак с его двухуровневой структурой
(означающая сторона – низший уровень, означаемая – высший). Но не
членимый на знаки текст разложим, тем не менее, на отдельные компо-
ненты, которые В. В. Иванов, используя терминологию Л. Ельмслева,
именует «фигурами». «Живописное полотно все целиком представляет
собой текст, который не членится на отдельные знаки, в нем можно выде-
лить отдельные элементы-“фигуры”, но они не являются самостоятель-
ными знаками»12. Под «фигурой» понимается такая единица, которая
может быть условно выделена на основе формальных отношений, но сама
не имеет значения. Введение понятия «фигура», доводящее до логическо-
го завершения мысль Э. Бенвениста о несовпадении единицы и знака,
является и ответом на два его взаимосвязанных вопроса: 1) Можно ли
выделить предельные единицы во всех семиотических системах? 2) В тех
системах, где такие единицы существуют, являются ли они знаками?
«Фигурами» могут быть отдельные цветовые пятна, фрагменты ли-
ний, участки изображения, словом, все те элементы, которые в той или
иной комбинации формально вычленимы, но имеют значение только в
связи друг с другом и составляют целостный знак-изображение. Связан-
ные заданными ограничениями в сочетаемости, каждая из «фигур» эсте-
тического объекта имеет единственно возможное место на плоскости
изображения и уникальное значение для знака в целом.
Текст-изображение как знак и фигуры, его составляющие, функ-
ционируют и описываются в трех измерениях, характеризующих в семи-

11
Якобсон Р. О. К вопросу о зрительных и слуховых знаках // Семиотика и искус-
ствометрия. М., 1972. С. 85.
12
Иванов В. В. Очерки по истории семиотики в СССР. М., 1976. С. 210.
105
озисе три типа бинарных отношений Ч. Морриса: отношение знаков к
объектам действительности и понятиям о них – семантика (условно этот
тип отношений можно обозначить как «знак – объект»; отношение знаков
друг к другу – синтактика («знак – знак», но применительно к тексту-
изображению правильнее обозначить как «фигура – фигура»); отношение
знаков к человеку, который ими пользуется (интерпретатору) – прагма-
тика («знак – интерпретатор»). Синтактика – внутреннее свойство текста,
семантика и прагматика – внешние его аспекты.
Синтаксический аспект эстетического объекта представляет собой
множество элементов восприятия, на сочетаемость которых наложен ряд
ограничений, упорядочивающий эти элементы. Синтаксическая упорядо-
ченность основана на соединении элементов в единое целое на основе как
эквивалентных, так и иерархических отношений между ними, причем это
«целое» не является результатом простой суммы входящих в него эле-
ментов, а представляет собой качественно новое образование. Прагмати-
ческая сторона текста задана уже самим его социальным функционирова-
нием, иначе текст не существует как знак: «быть знаком» не есть качество
изначально присущее вещам или явлениям, знаками они действительно
становятся тогда, когда используются и понимаются субъектом в качест-
ве знаков.
Синтаксические и семантические измерения, являясь, с одной сто-
роны, неотъемлемыми сторонами семиотических отношений в искусстве,
периодически превалируют друг относительно друга, характеризуя раз-
личные стилистические направления в изобразительном искусстве. Край-
ние оппозиционные отношения «синтаксис/семантика» характеризуют
изображение, которое либо представляет собой неинтерпретируемую
форму (крайний случай – абстрактная живопись), либо наряду с формой
содержит ее интерпретацию.
Мы можем получить представление об изобразительной синтактике
и семантике, объясняя семантичность как способность «черточек, крюч-
ков, точек», подобных мозаике и не имеющих собственного миметиче-
ского значения, приобретать значение, передавать какие-то характерные
свойства объекта, когда они входят в определенные комбинации, когда
они повторяются большое число раз в соответствующем контексте, «а их
свойства как свойства меток добавляют что-то к внешнему виду изобра-
жаемого объекта»13. Если же система меток, мазков, пятен и определен-
ных способов их сочетания и распределения в поле изображения начина-
ет использоваться произвольно, а не в функции знаков определенных
объектов, налицо синтаксическое построение изображения.


13
Шапиро М. Некоторые проблемы семиотики визуального искусства // Семиотика
и искусствометрия. М., 1972. С. 161.
106
«Преобладание» семантики свойственно реалистическому искусст-
ву. Семантика определяет возможность интерпретирования;
Ю. К. Лекомцев, например, считает, что для семантичного реалистиче-
ского искусства характерна «почти однозначная интерпретация произве-
дения»14. Как нам представляется, преобладание семантики свойственно
также антиподу реализма – сюрреализму, изображающему субъективные
состояния, подсознание, память и алогично сближающему удаленные
друг от друга предметы реалистической стилистики – необычная семан-
тика, представленная стилистически традиционно, реалистично или даже
натуралистично, «поглощает» синтаксис.
Относительное «равноправие» синтактики и семантики можно от-
нести к импрессионистическому направлению в искусстве, поскольку
импрессионистическая живопись, в которой отдельные части произведе-
ния не подчинены правилу детального соответствия частям объекта, яв-
ляется определенным шагом в сторону современной абстрактной живо-
писи. «Знак дерева в целом распознается как дерево из контекста, но от-
дельные его части весьма мало напоминают листья и ветви... Перспектив-
ное ви?дение различает такие объекты благодаря их общим силуэтам, тону
и контексту, не различая деталей»15 – т. е. при частном преобладании
синтактики сохраняется семантичность (наличие референции) художест-
венного образа в целом.
«Усиление» синтактики наблюдается в развившихся в первое деся-
тилетие ХХ века тогда новых направлениях искусства (кубизм, дадаизм,
экспрессионизм – «кубизм в живописи искусствоведы метко называют
“синтаксисом”»16. Синтаксичность в указанных художественных направ-
лениях действует следующим образом: «При введении нового способа
ви?дения наступает такой момент, когда форма изображения превращается
в сложный орнамент, но при этом оставляется интерпретируемый объект,
который нужно «увидеть», т. е. своего рода принцип “найди человека в
кустах”»17.
Однако полное вытеснение семантических отношений в пользу ис-
ключительно синтаксиса характеризует абстракционизм («нефигуратив-
ное искусство»), демонстрирующий полный отрыв от предметности и
представляющий собой внутренне гармоничную комбинацию цветовых
пятен и линий на картине. Таким образом, исключительно синтаксически
организованный «текст» приближается к одноуровневому (где имеется


14
Лекомцев Ю. К. Процесс абстрагирования в изобразительном искусстве и семио-
тика // Труды по знаковым системам 11. Тарту, 1979. С. 137.
15
Шапиро М. Там же.
16
Степанов Ю. С. В трехмерном пространстве языка. М., 1985. С. 181.
17
Лекомцев Ю. К. Там же.
107
только означающее) искусству, с наименее сложной структурой художе-
ственного образа.
Таким образом, текст-изображение, являясь знаком, имеет, безус-
ловно, свои собственные уникальные семиотические свойства. Наклады-
вающаяся на данную систему словесная семиотическая система искусст-
воведческих текстов-интерпретаций рассматривается, естественно, как
совершенно особенная знаковая система, построенная на конвенциональ-
ном функционировании знаков-символов. Однако обе знаковые системы,
каждая из которых имеет 1) набор основных единиц (словарь); 2) правила
их сочетания (грамматику), сближаются друг с другом по следующим
критериям:
• и в языковой, и в изобразительной системах основополагающей
структурной единицей является материальный знак (субзнак, фигура),
различна только его природа;
• обе семиотические системы социальны, они создаются в социуме
и предназначены для членов социума;
• языковая и изобразительная системы являются средствами пере-
дачи сообщения;
• и языковой, и изображенный объекты представляют собой сис-
тему только тогда, когда составляющие их элементы взаимодействуют,
соотносятся друг с другом синтаксически: равноправно и соподчиненно
(структурно и системно);
• и в системе языка, и в системе искусства знак связан с означае-
мым (предметом, денотатом), и эта связь позволяет системам быть семан-
тическими, смыслообразующими;
• обе системы существуют только тогда, когда находятся в пара-
дигматическом измерении (относятся к говорящему, слушающему, смот-
рящему субъекту-интерпретатору);
• базой для построения как языковой, так и изобразительной сис-
тем является действительность в той или иной форме;
• языковой код, приложенный к словесному искусству, и код изо-
бразительного искусства представляют собой особые системы, в которых
на первый план выходит их самостоятельная эстетическая ценность.
Рассматривая взаимодействие и интеграцию наук (в частности лин-
гвистики и искусствоведения), причину сближения этих дисциплин мож-
но отметить в общности объекта исследования: у языка – объекта изуче-
ния лингвистики и искусства – объекта изучения искусствознания – обна-
руживаются следующие общие черты: 1) «выделимость» объекта и его
элементов; 2) знаковость; 3) «языковость», т. е. черты естественного язы-
ка как особой знаковой системы. Наличие системы знаков сближает есте-
ственный язык и язык искусства, а значит, лингвистику и искусствозна-
ние.
108
Абстрактные имена в дискурсе школьников
как средство отражения представлений о прецедентных именах,
связанных с константами русской культуры
© Г. Г. Сергеева, 2003

Интерес современной лингвистики к разносторонним проявлениям
феномена языковой личности влечет за собой взаимопроникновение
различных отраслей науки и преодоление границ собственно-
лингвистических исследований. В частности, вопрос о формировании
дискурсивного мышления школьника тесно связан с проблемами лин-
гвокультурологии, так как одной из важнейших составляющих этого
процесса является усвоение ключевых концептов национальной культу-
ры, ее констант. Константами русской культуры признаются «концепты,
существующие постоянно или, по крайней мере, очень долгое время»
[Степанов 2001:84] и отражающие общенациональные ценности, своего
рода «коллективное бессознательное» современного российского обще-
ства» [Степанов там же: 8]. По выражению А. А. Леонтьева, «вообще
процесс обучения может быть понят как процесс формирования инвари-
антного образа мира» [Леонтьев 1999: 273]. И поскольку образ этот
национально детерминирован, ведущая роль в его формировании при-
надлежит обращению языковой личности в период становления к на-
циональным прецедентным текстам.
Существуют различные подходы к определению концепта, но каж-
дая из трактовок подразумевает единицу, призванную синтезировать
элементы языка и культуры. «Концепт есть ментальная единица, эле-
мент сознания. Именно человеческое сознание играет роль посредника
между культурой и языком. <…> В сознание поступает культурная
информация, в нем она фильтруется, перерабатывается, систематизиру-
ется. Сознание же отвечает за выбор языковых средств, эксплицирую-
щих эту информацию в конкретной коммуникативной ситуации для
реализации определенных коммуникативных целей» [Слышкин 2000:
9]. Концепт вмещает в себя культурную информацию, связанную с на-
циональной традицией, верованиями, законами, обычаями и передавае-
мую из поколения в поколение. «Концепт – это как бы сгусток культуры
в сознании человека; то, в виде чего культура входит в ментальный мир
человека. <…> Концепты не только мыслятся, они переживаются. Они –
предмет эмоций, симпатий и антипатий, а иногда и столкновений. Кон-
цепт – основная ячейка культуры в ментальном мире человека» [Степа-
нов там же: 43]. Объем присвоенной человеком культуры соотносится с

109
совокупностью распредмеченных им культурных предметов. А тот
факт, что концепты опредмечиваются в языке, дает основание соотно-
сить их структуру со структурой содержания слова. Как известно, со-
временное языкознание в структуре содержания слова вычленяет значе-
ние и смысл. Под значением слова подразумевается прежде всего его
словарное толкование. Смысл включает ассоциируемые со словом в
сознании говорящих представления фактического и оценочного харак-
тера (ассоциации и коннотации). Поскольку в структуру концепта вхо-
дят ассоциации, оценки, термин концепт выступает в роли синонима
термина смысл. Овладение смыслом национальных культурно-
ценностных доминант для языковой личности в процессе становления
происходит прежде всего через «распредмечивающее понимание» [Бо-
гин 1993: 105] национальных прецедентных текстов.
Официально санкционированный государственными социальными
институтами корпус национальных прецедентных текстов, в частности
текстов русской классической литературы, представлен государствен-
ной общеобразовательной программой, усвоение которой является не-
обходимым звеном процесса социализации личности. «Знание преце-
дентных текстов есть показатель принадлежности к данной эпохе и ее
культуре, тогда как их незнание, наоборот, есть предпосылка отторжен-
ности от соответствующей культуры» [Караулов 2002: 216]. Прецедент-
ные тексты, в данном случае хрестоматийные тексты русской классики,
выступают как «средства когнитивно - эмотивной и аксиологической
фокусировки смысловой массы художественного теста, указывающие
на глубину индивидуальной и групповой памяти» [Сорокин, Михалева
1993: 104], как единицы хранения культурной информации.
Рассмотрим вопрос о том, какие смыслы стоят за этими прецедент-
ными феноменами в дискурсивном мышлении подростков и какова при
этом роль абстрактных имен как знаков ключевых концептов русской
культуры, за которыми стоят названные феномены. Материалом иссле-
дования послужили данные семантического эксперимента, проведенно-
го в форме теста на свободную интерпретацию с учащимися 10-11 клас-
сов московских общеобразовательных школ. Предложенная респонден-
там анкета включает задания, связанные с вербальной экспликацией
представлений, стоящих за прецедентными именами – символами соот-
ветствующих прецедентных текстов. Под символом понимается имя
персонажа, «служащее не только обозначением художественного об-
раза, но актуализирующее у адресата и все коннотации, связанные с
соответствующим прецедентным текстом» [Караулов 2002: 55]. При
восприятии такого имени «актуализируется так или иначе весь преце-
дентный текст, т.е. приводится в состояние готовности (в меру знания
его соответствующей личностью) для использования в дискурсе по

110
разным своим параметрам – либо со стороны поставленных в нем про-
блем, либо со стороны своих эстетических (содержательных или фор-
мальных) характеристик, либо как источник определенных эмоциональ-
ных переживаний, либо как источник сходных ситуаций, либо как обра-
зец для подражания или антиобразец и т.п.» [Караулов там же: 218-219].
Прецедентные имена в роли символов соответствующих прецедентных
текстов выполняют функцию единиц, отражающих категории культуры.
Подход к формулировке вопросов анкеты (например, Что имеется
в виду, если о человеке говорят, что он настоящий Онегин?) базируется
на методических разработках Д. Б. Гудкова, В. В. Красных и ориенти-
рован на выявление инварианта восприятия прецедентного имени опре-
деленной социальной и возрастной группой (городские подростки
старшего школьного возраста).
Подавляющее большинство ответов содержит дифференциальные
признаки, эксплицированные посредством прилагательного или причас-
тия: пассивный, уставший от всего, эгоистичный; равнодушный, без-
деятельный, скучающий; разочарованный, красивый; разочарованный в
жизни, равнодушный, талантливый, но неспособный применить та-
лант; самовлюбленный, образованный, самолюбивый; благородный,
романтичный; умный, образованный, противоречивый; загадочный,
умный, честный; резко отличающийся от основной группы людей, об-
щества и т. п.
Часть ответов содержит экспликацию представлений посредством
имени. Среди них - номинация лица как носителя определенных ка-
честв: эгоист; денди; щеголь; франт; герой-любовник; ловелас; дон
жуан; сердцеед; бабник; отшельник; романтик; мечтатель; атрибу-
тивные синтагмы с такими именами: самовлюбленный эгоист; совре-
менный, следящий за модой любимчик дам; праздный кутила; богатый
бездельник; лексикализованые сочетания: баловень судьбы; белая воро-
на; экспрессивно-оценочные: подлец; негодяй; наш человек; просто
герой!
Особый интерес вызывают ответы, представленные абстрактными
именами, так как именно эта категория имен наиболее часто связана с
ключевыми концептами национальной культуры. В культурном про-
странстве лингво-культурного сообщества и индивидуальном когнитив-
ном пространстве языковой личности, принадлежащей к данному сооб-
ществу, такие имена играют особую роль. «Все, что есть в языке, - дос-
тояние социума и может стать достоянием индивида, если этот индивид
– личность, т.е. осознает свою причастность к культуре народа, осознает
себя его частью. Абстрактные имена по структуре своей и по статусу
своему делают (обеспечивают) эту причастность. Они мост между лич-
ностью и обществом» [Чернейко 1997 [11]: 51]. Прежде всего имеются в

111
виду имена, обозначающие этические понятия. «В именах этических
понятий, в отличие от конкретных имен, прототипы – артефакты, хотя
их «сырье» принадлежит действительному материальному миру. Это
поступки людей, возведенные в ранг добродетели или злодеяния. Полу-
чается, что этические понятия вырастают из осмысления межличност-
ных взаимодействий, а действия людей осмысливаются как поступки со
знаком «плюс» или «минус», когда есть для этого мера – имена, вме-
щающие эти понятия» [Чернейко 1997 [12]: 122]. В нашем случае роль
такого прототипа выполняет денотат прецедентного имени – соответст-
вующий художественный образ (литературный персонаж).
Результаты эксперимента показывают, что количественный показа-
тель ответов, в которых представления эксплицированы посредством
абстрактных имен, стабилен – по каждому из прецедентных имен в
списке он составляет 5-6% от общего числа. В чем состоит отличие этих
ответов от других? Представления, стоящие за прецедентными имена-
ми, выступают в них «как эталонное воплощение абстракций» [Гудков
1999: 108]. Происходит апелляция к эталону, «представляющему собой
«крайнюю точку» на шкале оценки, наиболее полно воплощающему то
или иное качество» [Гудков 2003: 157]. Можно сказать, что это ответы
на иной вопрос, а именно: Что символизирует данное имя?
Приведем примеры наиболее показательных в этом отношении от-
ветов: символ безмолвия (Молчалин); воплощение женственности, луч-
ших душевных качеств (Татьяна); воплощение жадности и расчетли-
вости (Плюшкин); символ авторитарной и тоталитарной власти (Ка-
баниха); олицетворение естественности, непосредственности, необы-
чайной живости (Наташа Ростова).
Именно в таких ответах особенно убедительно подтверждается тот
факт, что прецедентное имя может являться не только способом указа-
ния на соответствующий прецедентный текст, но и символом опреде-
ленных черт характера (модели поведения). Ассоциативный тезаурус
русского языка [АТРЯ 1996] фиксирует такие апперцепции в ассоциа-
тивно-вербальной сети носителей языка, выражающиеся в парах стимул
– реакция: лень – Обломов; скупость – Плюшкин; сострадание – Соня
Мармеладова; вранье – Хлестакова и др. Понятия, выраженные абст-
рактными именами, в ассоциативном поле наполняются экстенсиональ-
но, путем указания на конкретные денотаты (художественные образы),
выполняющие роль эталонного воплощения данного понятия. Преце-
дентное имя выступает в качестве знака прецедентной ситуации, «ока-
зываясь в теснейшем взаимодействии с соответствующим АИ, как и оно
указывая на определенный концепт, являя пример тех лиц, чьи поступки
«возведены в ранг добродетели или злодеяния» [Гудков 2003: 180].


112
По всей вероятности, денотаты именно тех прецедентных имен,
которые показали в ответах респондентов более высокий процент ис-
пользования абстрактных именований, наиболее полно представляют
собой определенную модель поведения. Приведем отдельные примеры
лексических рядов из материалов проведенного исследования с указа-
нием на процентное содержание ответов данной категории:
Митрофанушка (8%) – лень, глупость; неграмотность, лень; лень,
невежество; необразованность, лень, тупость, невежество; глупость,
лень, ограниченность.
Плюшкин (8%) – скупость; чрезмерное накопительство, лицеме-
рие; жадность; ненасытность; жестокость (люди мрут как мухи).
Коробочка (8%) – накопительство ненужных вещей; скупость, со-
бирательство; бережливость, принимающие крайние формы; недале-
кость, хозяйственность.
Катерина (8%) – чистота, доброта, любовь; любовь, нежность,
искренность; любовь, доброта; совестливость, благородство, нравст-
венная чистота; правда, совесть, чистая душа; богобоязненность,
совестливость, честность; протест против общества, самопожерт-
вование.
Болконский (8%) – ум, гордость, жажда славы и жертвы, некото-
рый эгоизм; тщеславие, усталость, непонимание смысла жизни; сила
воли, самоконтроль, ум; личный эгоизм в сочетании с самоотвержен-
ностью; развитое чувство долга; ум, гордость; красота, гордость,
великодушие; патриотизм, жажда славы.
Обломов (9%) – лень, мечтательность; бездеятельность, вечное
откладывание на потом; лень физическая и духовная; пассивность,
отсутствие желания к чему-либо; лень, отрешенность; правдивость;
«голубиная» нежность, наивность.
Кутузов (11%) – ответственность, патриотизм; верность роди-
не, чувство долга; старческая мудрость; талант и мудрость; муд-
рость полководца; патриотизм, смелость; ум, талант, храбрость.
Наполеон (14%) – тщеславие и лицемерие; эгоизм и самовлюблен-
ность; сила, надуманность, маска; безразличие к другим людям; лице-
мерие, самовлюбленность, жестокость; эгоистические взгляды, мания
величия; тщеславие и гордость; тщеславное величие, авантюризм.
Наташа Ростова (15%) – красота, наивность; чистота, неж-
ность, любовь; наивность, доброта; естественность, доброта, жиз-
нерадостность, простота; источник детской радости и веселости;
непосредственность, жизнерадостность; детскость; чистота, жи-
вость; легкомыслие, веселость, человек чувства; вера в чистую любовь;
цельность характера; познание, молодость; становление женщины;
счастье семейное.

113
При всем различии представлений, актуализируемых прецедент-
ным именем, можно отметить, что в каждой группе ответов присутству-
ет доминирующий признак (или признаки), эксплицированный посред-
ством абстрактного имени: невежество; жадность; накопительство;
любовь, совестливость; ум, гордость; лень; мудрость; тщеславие.
Имя Наташа Ростова, инициировавшее наиболее частое исполь-
зование абстрактных имен, имеет более многокомпонентную структуру,
в которой сложнее вычленить доминанту. Это имя значительно чаще
других эксплицировано вербальной единицей идеал (идеал; идеал жен-
щины; настоящий идеал; идеал Толстого; чудо, а не девушка, просто
идеал): такие ответы составляют 8% от общего числа. Можно предпо-
ложить, что именно потенциальная множественность личностных смы-
слов, стоящих за понятием идеал, определяет специфику структуры
данного прецедентного имени, а именно более широкий спектр его
дифференциальных признаков по сравнению с другими именами. Одна-
ко признаки эти близки в смысловом и оценочном отношении.
Таким образом, абстрактные имена в роли составляющих структу-
ры прецедентного имени фактически являются средством вербальной
экспликации национально детерминированных инвариантов представ-
лений, стоящих за соответствующими именами. Данные инварианты в
минимизированном, редуцированном виде хранятся в когнитивной базе,
составляя ядро знаний и представлений, общих для большинства пред-
ставителей русского лингво-культурного сообщества.
Следует заметить, что вероятность использования абстрактных
имен в данной функции существенно снижается, если прецедентное имя
вызывает значительные противоречия в оценке своего денотата. Самый
низкий показатель из 25 имен в списке выявлен в отношении имени
Чичиков (3% от общего числа). Получены следующие ответы: обман,
алчность; изобретательность, дар убеждения; предприимчивость,
мошенничество. Анализ структуры данного имени показывает, что
подобное соотношение положительной, отрицательной и противоречи-
вой оценки сохраняется среди всех ее составляющих. Под влиянием
экстралингвистических факторов имя Чичиков вопреки традиционным
интерпретациям соответствующего прецедентного текста все реже ак-
туализирует отрицательные коннотации. Материалы исследования по-
зволяют сделать вывод, что причиной этого является изменение статуса
понятия предприимчивость в ценностной шкале русского лингво-
культурного сообщества. Чичиков перестал символизировать однознач-
но отрицательного героя. Школьников более не убеждают даже столь
эмоциональные строки: «С гениальной художественной прозорливо-
стью Гоголь показал <…> ту страшную угрозу, которую нес народу мир
Чичиковых, мир капиталистического хищничества» [Как написать со-

114
чинение? Справочник школьника 1997: 159]. Чичиков, конечно же, не
стал героем нашего времени (таков один из ответов), но и на роль анти-
образца, эталонного воплощения каких-либо отрицательных качеств,
означаемых абстрактными именами, претендует все менее, что и под-
тверждается данными эксперимента.
При истолковании прецедентных имен, вызывающих отрицатель-
ные коннотации, чаще всего школьники использовали следующие абст-
рактные имена: жадность, лень, обман, эгоизм, лицемерие. Положи-
тельные характеристики эксплицированы именами: любовь, ум, чисто-
та, доброта, искренность, благородство. Таким образом, эти имена
занимают одно из центральных мест не только в культурном простран-
стве сообщества, но и в индивидуальном когнитивном пространстве
языковой личности подросткового возраста. «Ядерное положение в
коллективном языковом сознании ЛКС и в коллективном бессознатель-
ном этого сообщества» [Гудков 2003: 179] является основой системы
взаимосвязей и взаимовлияния между прецедентными и абстрактными
именами, выполняющими роль единиц хранения национальной куль-
турной памяти.

Литература

[1] Ассоциативный тезаурус русского языка: Русский ассоциативный словарь. Кн. 1-4. //
Караулов Ю. Н., Сорокин Ю. А., Тарасов Е. Ф., Уфимцева Н. В., Черкасова Г. А.. М.,
1994, 1996.
[2] Богин Г. И. Субстанциональная сторона понимания текста. Тверь, 1997.
[3] Гудков Д. Б. Прецедентное имя и проблемы прецедентности. М., 1999.
[4] Гудков Д. Б. Теория и практика межкультурной коммуникации. М., 2003.
[5] Караулов Ю. Н. Русский язык и языковая личность. М., 2002.
[6] Леонтьев А. А. Основы психолингвистики. М., 1999.
[7] Машинский С. О. Художественный мир Гоголя (о Чичикове) // Как написать сочине-
ние. Справочник школьника. М., 1997.
[8] Слышкин Г. Г. От текста к символу. М.,2002.
[9] Сорокин Ю. А., Михалева И. М. Прецедентный текст как способ фиксации языкового
сознания // Язык и сознание: парадоксальная рациональность. М., 1993.
[10] Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры: Опыт исследования. М.,
1997.
[11] Чернейко Л. О. Абстрактное имя и система понятий языковой личности // Язык,
сознание, коммуникация. Вып.1. М.,1997.
[12] Чернейко Л. О. Лингво-философский анализ абстрактного имени М., 1997.




115
Стереотипы как результат когнитивной деятельности человека.
Стереотип России и русских в англоязычных СМИ
© Н. Г. Табалова, 2003

Одним из основных признаков социализации человека, группы,
сообщества, нации является их личностная, групповая, и т.д. идентич-
ность (отнесения себя к какой-либо группой, сообществом), которая
формируется в результате социализации и формирования культуры. В
современной науке существует множество различных трактовок поня-
тия «идентификация», но основной является понимание ее как «процес-
са перенесения индивидом на самого себя качеств и особенностей его
внешнего окружения, стремление актуализировать в своей личности
такие черты, которые имеют важное и жизненно необходимое значение
в данных условиях. Идентификация служит основой процесса подража-
ния, т.е. не насильственного, а свободного выбора человеком тех ка-
честв, умений и ценностей, какими он хотел бы обладать» [5: 131].
Выделяют несколько уровней идентичности в зависимости от
субъекта идентификации (или объекта, если он идентифицируется кем-
либо). Первый уровень – личностно-психологический – осознание чело-
веком того, кем он является («кто есть Я»). Второй уровень – социаль-
но-психологический, когда представления о себе формируются как про-
изводные от осознания человеком своей причастности к определенной
группе людей.
Разновидностью социально–психологической идентичности явля-
ется этносоциологическая (национальная) идентичность – осознание
личностью своей принадлежности к определенной нации. Она удовле-
творяет, с одной стороны, потребность в самобытности и независимости
от других людей, с другой – потребность в принадлежности к группе и
защите. Результатом процесса идентичности является появление соци-
альных стереотипов. Причем они могут возникнуть как в результате
самоидентификации и самокатегоризации самой нации, так и в резуль-
тате ее стереотипизации какой-либо другой нацией. И что самое глав-
ное, социальные стереотипы в этих случаях могут быть в большей или
меньшей степени различными. Это происходит из-за того, что в обоих
случаях на первый план могут выходить разные особенности нации,
стереотипы ее поведения, а также может отличаться количественное и
качественное знание о нации.
Культурная ценность национальной идентичности очень высока,
так как дает возможность самореализации личности, б?льшую, чем
любые другие социальные группы. В большинстве случаев националь-
116
ная идентификация происходит на основе подражания, когда индивид
осознанно или неосознанно копирует стереотипы поведения и мышле-
ния той этнической общности, в которой он воспитывается и живет. В
свою очередь, эти стереотипы поведения и мышления будут проявлять-
ся, опять же осознанно или неосознанно, в его поведении и реакции на
все происходящие в мире. Заложенные в сознание с самого детства, эти
стереотипы в последующем будут оказывать большое влияние на дейст-
вия человека в той или иной ситуации, на характер его общения с пред-
ставителями других групп, на способ видения мира в целом. Все это
найдет выражение в различных видах деятельности индивида.
Нас, естественно, прежде всего интересует языковая деятельность
человека, его речь. Ведь именно в речи часто проявляются неосознан-
ные мотивы поведения и стереотипы мышления. Различные языковые
средства, такие как метафоры, сравнения и др. как ничто другое отра-
жают сознание индивида, его ви?дение действительности, отношение к
ней, часто не до конца осознаваемое. Хотя неосознанность и спонтан-
ность – это скорее характеристики разговорной, или неподготовленной
речи, но и подготовленная речь, к каковой относятся и публикации в
СМИ, которые являются предметом нашего исследования, могут и час-
то содержат те подсознательные элементы нашей картины мира, кото-
рые выражаются в языке.
Но язык не только отражает наше сознание и то, как мы воспри-
нимаем реальность, язык также способен творить реальность. Рассказы-
вая о событиях, фактах, давая им свою оценку, интерпретацию, мы
формируем более или менее устойчивые образы, как в своем сознании,
так и в сознании тех людей, которым мы адресуем наши речи и выска-
зывания.
В этой связи необходимо отметить такую особенность человече-
ского сознания, как стремление воспринять, осознать и объяснить новые
идеи, понятия, процессы, часто имеющие абстрактный характер, через
уже знакомые образы и понятия, ставшие обыденными и понятными и,
следовательно, легко анализируемыми, разлагаемыми на составляющие
и «собираемыми» обратно. Кроме того, мы часто склонны «образно»
говорить о вполне обыденных и понятных вещах с той целью, чтобы
сделать наши суждения и оценки более убедительными, тем самым
реализуя не только информационную, но и эмфатическую функцию
нашей речи.
Таким образом, данная особенность нашего сознания учитывается
во всех сферах общения, как при обсуждении и разъяснении серьезных
общественных и политических вопросов, так и в разговорах на повсе-
дневные темы.


117
С другой стороны, анализ того, как те или иные ситуации, собы-
тия, факты представляются разными людьми или группами, может по-
мочь в объяснении поступков, реакций этих людей и групп, а также
предвидеть, угадать их действия и реакции в будущем.
Блестящим примером такого анализа является книга Джоржа Ла-
коффа «Моральная политика» [9], в которой автор дает подробный ана-
лиз двух систем морали, являющихся основой двух различных мировоз-
зрений, на которых, в свою очередь, стоит американское общество. Ведь
для того, чтобы быть понятыми, а самое главное принятыми обществом,
нужно разделять принятые в этом обществе моральные установки и
ценности.
Размышляя над тем, что же объединяет моральные приоритеты
тех и других, Дж. Лакофф приходит к выводу, что существует некая
общая идея, которая заставляет консерваторов выбирать один набор
метафорических предпочтений, рассуждая о морали, а либералов дру-
гой. И этой общей, объединяющей идеей является семья. Проводя даль-
нейший концептуальный анализ, исследователь приходит к выводу, что
в политическом мировоззрении либералов и консерваторов глубоко
укоренились две модели семьи: это «Мораль Строгого Родителя»
(“Strict Father Morality”), исповедуемая консерваторами, и «Мораль
Заботливого Родителя» (“Nurturant Parent Morality”), которая является
основой мировоззрения либералов. Различные ценностно-моральные
векторы этих двух мировоззрений являются причиной непонимания
взглядов, действий, аргументов представителей двух доминирующих в
стране политических лагерей. Более того, различные моральные уста-
новки в частности и мировоззрение в целом являются причиной того,
что консерваторы и либералы, говоря на одном и том же языке – анг-
лийском, вместе с тем говорят на разных понятийных языках, вследст-
вие чего не понимают друг друга и, более того, не усматривают никако-
го здравого смысла в действиях оппонента и считают их (действия)
противоречащими их же принципам и установкам. Вследствие этого,
говоря об одном и том же, консерваторы и либералы приходят к раз-
личным умозаключениям. Имеет смысл привести несколько примеров
из данной книги.
Например, либералам кажется абсолютно алогичным и противо-
речивым тот факт, что консерваторы выступают против абортов, спасая,
таким образом, жизнь еще не родившихся детей; и в тоже время они
выступают против социальных программ, направленных на то, чтобы
помогать малоимущим и так называемым неблагополучным семьям и
призывают сократить количество таких программ. Противоречием ли-
бералы считают то, что консерваторы, защищая право человека на
жизнь, хотят сохранить ее тем детям, чьи родители не хотят их рожде-

118
ния, но в то же время не стремятся обеспечить это право тем детям,
родители которых хотят их рождения. А консерваторы не видят здесь
никакого противоречия.
Еще один пример. Консерваторы выступают за увеличение бюд-
жета на содержание армии и тюрем, так как считают, что эти государст-
венные институты обеспечивают безопасность, и в то же время высту-
пают за сокращение контрольных государственных органов, действие
которых направлено на защиту общественных интересов, считая, что
они выполняют функцию вмешательства, а не защиты. Это и многое
другое кажется либералам нелогичным и противоречивым.
В свою очередь, для консерваторов существует не меньше таких
концептуальных загадок в действиях и заявлениях либералов. Так, на-
пример, либералы заявляют, что они за свободный труд, и в тоже время
поддерживают ограничения по окружающей среде, которые препятст-
вуют развитию бизнеса и тем самым сокращают рабочие места. Либера-
лы выступают за развитие, расширение экономики и в то же время го-
лосуют за законы, направленные на регулирование предпринимательст-
ва, что для консерваторов равносильно препятствованию развития по-
следнего. Либералы провозглашают, что каждый американец должен
иметь возможность достичь «Американской мечты» и в то же время
карают финансовый успех, голосуя за прогрессивный подоходный на-
лог. Находя все это нелогичным, консерваторы обвиняют либералов в
непоследовательности и неясности их политического курса. Либералы
же не видят в этом никакого противоречия.
Таких примеров взаимного непонимания можно привести много.
Причина же всех их кроется в том, что одним и тем же моральным
принципам, которые лежат в основе двух мировоззрений, придаются
противоположные приоритеты. В результате одна концептуальная ме-
тафора, используемая и консерваторами и либералами, а именно «стра-
на – это большая семья», где роль родителя играет правительство, и этот
«семейный уклад» основан на определенных моральных устоях (зако-
нах), обыгрывается с совершенно противоположных сторон и придает
действиям и высказываниям представителей того и другого политиче-
ского лагеря противоположную направленность.
Вообще, концептуальные, или когнитивные, метафоры помогают
многое прояснить и понять. Во времена перестройки, трансформации
какой-либо социальной группы или всего общества в целом, когда цели
кажутся неясными, и отсутствуют явные объединяющие общество идеи,
анализ того, как и что мы говорим, может помочь нам разобраться в
своих действиях и реакциях на происходящее, объяснить его, а так же
прояснить цель, к которой мы движемся и предсказать тот результат, к
которому мы можем прийти.

119
Интересным примером такого когнитивного анализа, но уже рос-
сийской действительности, является монография А.П.Чудинова «Россия
в метафорическом зеркале: когнитивное исследование политической
метафоры» [7]. В этой работе автор проводит подробный когнитивный
анализ политического дискурса России, относящегося к периоду 1991 –
2000 гг. Автор рассматривает когнитивную метафору как особую форму
мышления, как важное средство воздействия на интеллект, чувства и
волю адресата. Таким образом, анализ метафорических образов – это
способ изучения ментальных процессов и постижения индивидуально-
го, группового (партийного, классового и др.) и национального само-
сознания.
Как справедливо утверждает автор, создаваемая человеком карти-
на политического мира изначально антропоцентрична: этот мир строит-
ся разумом человека, который концептуализирует политические реалии,
опираясь на свои представления о соотношении индивида и мира. Ме-
тафора реализует представления о человеке как о центре мира.
В данной работе А.П.Чудинов представляет четыре основных раз-
ряда моделей русской политической метафоры. В каждом из этих разря-
дов рассматривается несколько наиболее типичных моделей. Так, поли-
тическая жизнь России рассматривается через антропоморфную мета-
фору, источником которой является субсфера «Человек»; метафору
природы, строящуюся на основе сравнения политической жизни обще-
ства с явлениями, предметами и процессами в природе; социальную
метафору, основанную на таких сферах деятельности, как «Театр»,
«Война», «Игра и спорт» и др.; а также через артефактную метафору,
базирующуюся на сравнении с предметами, созданными руками челове-
ка («Дом (здание)», «Механизм»).
Важно указать на одну особенность, которую подчеркивает автор,
а именно: в основе каждой понятийной сферы лежит концептуализация
человеком себя и мира в процессе когнитивной деятельности. Домены
(ментальные пространства, образующие тот фон, из которого выделя-
ются концепты) и сами концепты отражают не научную картину мира, а
обыденные («наивные») представления человека о мире, которые, как
утверждает Ю.Д.Апресян, «отнюдь не примитивны, а во многом не
менее сложны и интересны, чем научные» [1: 39].
Нам представляется целесообразным привести пример аналитиче-
ского разбора, проведенного А.П.Чудиновым, являющегося прекрасным
примером анализа когнитивной метафоры и отвечающего методологи-
ческим правилам и требованиям лингвистической и когнитивной науки.
В качестве примера возьмем субсферу «Социум». На ее основе ав-
тор выделяет криминальную метафору, милитарную метафору, теат-
ральную метафору и спортивную(игровую) метафору.

120
Представим анализ военной метафоры. В свое время Дж. Лакофф
и М.Джонсон доказали значимость метафоры «Спор – это война» для
американского общества [6,8]. Если применить данную метафору к
современной российской действительности, то получится формула
«Россия – это война». И действительно, в последнее десятилетие 20в.
российскую действительность характеризовали как непрекращающуюся
войну, и в представлениях многих Россия того периода – это милитари-
зированное общество, в котором идет постоянная борьба интересов
различных политических групп. Так сложилась российская история, что
на судьбу едва ли не каждого поколения приходилась война. Поэтому
военная лексика – один из основных источников метафоризации рос-
сийской речевой действительности.
Так, военная метафора – явный признак отечественного социаль-
ного дискурса (и, в частности, текстов политического и пропагандист-
ского характера) едва ли не всего советского периода истории России.
Так, мы хорошо помним такой советский лозунг, как «Борьба за уро-
жай», при этом мало кто задавал вопрос: «А с кем же мы в данном слу-
чае боремся?». Занимаясь вполне мирной деятельностью, мы не учились
новым способам производства, не приобретали новые навыки и методы,
а «брали на вооружение новый метод», не собирались с силами, а «мо-
билизовывали свои силы». И на этом было построено все массовое соз-
нание советских людей: милитарная метафора определяла настроения
людей, настойчиво насаждала образ врага, «мобилизуя» всю страну для
борьбы с этим врагом, в образе которого часто выступал западный мир,
причем образ этот нередко сознательно искажался или вовсе ложно
создавался. Таким образом, советская государственная машина отвлека-
ла народ от истинных проблем внутри страны (что, кстати, во многом
свойственно и другим странам).
Говоря о современной России, следует подчеркнуть то, что мы
уже отмечали выше, а именно: концептуализация ее с помощью воен-
ной метафоры – это широко встречающееся явление. В данной ситуации
теоретически существенно то, что в соответствии с представлениями
когнитивной семантики метафорическое моделирование – это отра-
жающее национальное сознание средство постижения, рубрикации,
представления и оценки какого-то фрагмента действительности при
помощи относящихся к совершенно иной понятийной сфере сценариев,
фреймов и слотов. Милитарная метафора навязывает обществу кон-
фронтационные модели поведения, стереотипы решения проблем, огра-
ничивает поиск альтернативных, мирных способов решения проблем. И
действительно, мы часто вспоминаем поговорку «На войне как на вой-
не» говоря о проблемах на работе, о взаимоотношениях с коллегами,
вообще о проблемах наших будней.

121
Примечательно, что в течение последнего десятилетия 20 века
российские политики по крайней мере четыре раза переходили от войны
в полемике к настоящим военным действиям. Там, где слова уже не
помогали, переходили к использованию военной силы, при этом реаль-
ным военным действиям всегда предшествовала информационная вой-
на, которую можно рассматривать как способ подготовки массового
сознания к необходимости начала военных действий. Недаром обсуж-
дение проблемы информационных войн в современной России является
очень распространенным в специальной литературе [2,3,4].
При детальном анализе милитарной метафоры в описании Рос-
сийской действительности выделяются следующие фреймы и состав-
ляющие их слоты:
1. Фрейм «Война и ее разновидности»:
Пока, похоже, мы проигрываем информационную войну. Никак
не можем доказать миру, что наши действия в Чечне законны
и справедливы. (цит. По А.Чудинову)
Демократы убедились, что междоусобицы контрпродуктивны
для оппозиции. (цит. По А.Чудинову)
2. Фрейм «Организация военной службы» представлен не-
сколькими слотами, например:
Слот 2.1 Специализация воинов
И придется Голубицкому вести свои боеспособные кадры в
ряды «Единства». Причем в самом начале колонны. Ну не в
партизаны же подастся областной министр со своими дру-
жинами. (цит. По А.Чудинову)
Слот 2.2. Воинские подразделения
По словам С.Шойгу, фракция «Единство» в Думе – это не выс-
ший орган движения, а его отряд, десант в Думе.
3. Фрейм «Военные действия и вооружение» состоит из, на-
пример, таких слотов:
Слот 3.1. Военные действия
1. Идет третья мировая война. Мы готовы рисковать собой и
идти в штыковую.
2. Дальше – неизбежное банкротство, если страна не сумеет
совершить прорыв к эффективной рыночной экономике
Слот 3.2 Виды вооружения и его использование
122
1.Переизбыток президентской власти – это мина замедленного
действия.
4. Фрейм «Начало войны и ее итоги», который состоит из та-
ких слотов, как например:
Слот 4.1. Начало и завершение военных действий
В течение 10 лет Ельцин непрерывно капитулировал перед ук-
раинскими президентами.
5. Фрейм «Воинские символы и атрибуты»:
В такой обстановке трудно пройти в Думу торжественным
маршем: парад победителей состоится в начале января.
6. Фрейм «Ранение, выздоровление и смерть», построенный на
таких слотах, как:
Слот 6.1. Ранение и смерть
1. «Такое впечатление, что Вас когда-то это событие рани-
ло?» – «Было ранение, была ампутация. Фантомные боли ос-
тались до сих пор».
На основании данных материалов автор делает вывод о том, что в
сознании наших современников присутствуют сильные векторы тре-
вожности, опасности и агрессивности, а также традиционные для рус-
ской ментальности предрасположенность к сильным чувствам и реши-
тельным действиям. Приведенный выше анализ является прекрасным
примером методологически правильного и последовательного анализа
когнитивной метафоры.
Возвращаясь к основному предмету нашего рассмотрения, необ-
ходимо ответить на вопрос, являются ли когнитивные метафоры средст-
вом выражения стереотипов сознания, в каких отношениях и в какой
зависимости друг от друга они находятся.
Нам кажется, что когнитивные метафоры являются одним из
средств выражения социальных стереотипов наряду с такими лингвис-
тическими явлениями как фразеологические обороты, клише, эвфемиз-
мы, эпитеты, метафоры, сравнения, аллюзии, синтаксические конст-
рукции и морфологические схемы словообразования. Ведь мы говорим о
тех социальных стереотипах, которые выражаются не в прямой форме, а
о скрытых стереотипах, завуалированных в тексте. Их цель – повлиять
на сознание людей, сформировать определенное общественное мнение о
каком-либо объекте или явлении, данные стереотипы не могут лежать
на поверхности и быть прямо выраженными, как, например: Все южане
– темпераментны. Если данные стереотипы просто констатируют об-
123
щеизвестные истины и не имеют какого-либо сложного, развернутого
содержания, то стереотипы, о которых говорим мы, имеют достаточно
сложную внутреннюю структуру, вызывающую множество ассоциатив-
ных связей. Кроме того, уже существующие стереотипные ситуации
могут в большей или меньшей степени предсказывать или предполагать
ход развития событий в ситуации со схожим сценарием. В данном слу-
чае речь идет о создании определенного общественного мнения, иногда
намеренного построения хода развития событий.
Интересным примером такого феномена является статья в журна-
ле “The Economist” от 26 апреля 2003 года. Во многом тематика и ос-
новной смысл статьи задается уже самим заголовком: China’s
Chernobyl? Авторы статьи сравнивают две ситуации – взрыв эпидемии
атипичной пневмонии в Китае в апреле 2003 года и аварией на Черно-
быльской АЭС в апреле 1986 года. Далее строится такая последователь-
ность событий: взрыв на Чернобыльской АЭС, случившийся через год
после прихода Михаила Горбачева к власти, не мог быть скрыт из-за
масштабов катастрофы и советским властям пришлось признать про-
изошедшее. Это послужило, по мнению авторов, импульсом для начала
«перестройки» - политики открытости и гласности. Дальше возникла
следующая цепная реакция: крушение «Советской Империи» в виде
социалистического блока стран Варшавского договора, затем крушение
самого Советского Союза и коммунистической партии. Таким образом,
ситуация «Чернобыльская катастрофа» имеет такой сценарий, который
авторы статьи и пытаются переложить на ситуацию с эпидемией ати-
пичной пневмонии в Китае. Это можно интерпретировать просто как
наглядный пример работы нашего сознания, а можно рассматривать и
как попытку сформировать определенное общественное мнение и по-
влиять на дальнейший ход развития событий.
Возвращаясь к тематике нашей статьи, возникает вопрос: а какой
же стереотип России в англоязычных СМИ создается сейчас, каковы мы
в их представлении?
Помня о характере стереотипов, исследуемых нами, целесообраз-
но идти от анализа форм и средств их выражения к непосредственному
содержанию.
При этом важно подчеркнуть тот момент, что бытовой (или на-
циональный) стереотип России и русских существенно отличается от
социально-политического стереотипа. Это объясняется тем, что первый
создается в определенной степени стихийно, бессознательно, без какой-
либо определенной цели, на основе многовекового опыта общения и
контактов, на основе произведений искусства и, таким образом, являет-
ся продуктом истории, оставаясь в большей или меньшей степени неиз-


124
менным. В определенном отношении правильным будет сказать, что,
создаваясь, они не имели цели влиять на сознание людей.
Так, в том, что касается национального стереотипа русских, мож-
но отметить, что он в большой степени строится вокруг концепта «ду-
ша», который по праву считается основообразующим концептом рус-
ского национального характера. Изучению этого концепта посвящено
уже достаточное количество филолого-культурологических работ, по-
этому мы не ставим своей задачей филологический анализ данного яв-
ления. Но хочется привести как пример филологических наблюдений
статью русиста и переводчика из США Мишель Берди (Michele A.
Berdy), которая называется “The Mystery of the Russian Soul”, опублико-
ванную в газете The Moscow Times:
The Russian soul is a mystery indeed. You start with a few soulful ex-
pressions of love and intimacy, and before you know it, you've moved into
the realm of economics and murder.
That is to say, душа (soul) has many shadings of meaning and is the source
of a great many idiomatic expressions. When you love someone profoundly, you
can say: Я любила его душой и телом. (I loved him body and soul.) When
you want to express your heartfelt generosity, you can say, Ешь сколько
душе угодно. (Eat to your heart's content, literally, eat as much as your soul
wishes.) Душа can also be a stand-in for "conscience": Я покривила душой (I
went against my conscience, or I went against my heart.) If you are feeling
anxious and ill at ease, you can say, У меня на душе кошки скребут, literally,
"cats are scratching at my soul." And if you are terrified, you can say, Душа в пят-
ки ушла! Out of fear, the soul departs the body through its homophone: The ex-
pression is literally "my soul left my body through the soles of my feet." In English
we usually say, "I was scared to death!" or "I was scared stiff!"
When you want to describe a tear-jerker, "a weepie," or "a three-
hankie movie," you call it душещипательный фильм. When something is
heartrending, in Russian it's "душераздирающий" as in the phrase, Их
прощание было душераздирающим. (Their parting was heartrending; their
parting tore at my heartstrings.) Someone who is mentally ill in Russian is ду-
шевнобольной, literally, "ailing in his soul," which has always seemed to me to
be a profound and compassionate way to describe a troubled individual. How-
ever, when you say, болит душа, (literally "my soul aches"), you mean that
you are very disturbed by something, or, with the phrase болит душа за него,
you feel deep compassion ("my heart goes out to him").
Душа also means "a soul" in the sense of "a living being." Там не было ни
живой души. (There wasn't a soul there.) It can also be used in the economic
sense of "per head" or "per capita": Доходы на душу населения растут. (Per
capita income is growing). In the old days, before the great emancipation,
душа could also refer to a serf. Gogol's Мёртвые Души (Dead Souls) re-
125
ferred to a good old Russian scam of buying up dead serfs and somehow
making a profit on the deal. (And once again I maintain that you needn't blame
the Wicked West for post-Soviet scams and cons; all you have to do is open a few
Russian classics to see where people got their ideas.)
If we go back even further in time, to when the Russian language was be-
ing codified, душа and дух (spirit) were one word that conveyed the sense
of "spirit," "breath," or "life's breath." Over time, many concepts of breathing
evolved along the дул: line, but some still remain in the душа branch. Ду-
шить is "to strangle" (to squeeze the breath out of someone), although it can
also be translated as "smother" in the lovely phrase Он душил меня в объяти-
ях. (Не smothered me with hugs.) Or it can have a more sinister meaning in the
phrase Его душил гнев (he was choked with rage).
Perfume in Russian is духи, but to wear perfume is душиться. Моя
мать всегда душилась духами "Красная Москва." (My mother always
wore Red Moscow perfume.) Душно means "stifling" or "stuffy" (i.e., when you
can't breathe): В трамвае было так душно, что я чуть не упала в
обморок. (It was so stuffy in the tram, I almost fainted.) Душок can be a bad
smell or a "tinge" of something in the figurative sense: Он пишет для газеты
с правым душком. (Не writes for a right-wing newspaper.)
Jumping from love to serfs to economics to asphyxiation can be wearying
to us poor foreign souls, trying to make sense of Russia and Russians. Whenever
you are totally at a loss, you can always say, Это загадка русской души! (It's the
mystery of the Russian soul.)
Michele A. Berdy is a Moscow-based translator.
(The Moscow Times, August 15, 2003)
В отличие от национальных или бытовых стереотипов, стереоти-
пы, рассматриваемые нами, создаются вполне сознательно и с вполне
конкретной целью – влиять на восприятие людей, стимулировать опре-
деленные действия, реакции и поведение. И точно так же, как может
измениться политическая ситуация, так и стереотипы меняются в зави-
симости от конкретных политических целей. А так как стереотипы во-
обще трудно поддаются изменениям и отстают от жизни, то новому
наполнению часто приходится «уживаться» со старым.
Вот как характеризует стереотипы журналист газеты The Moscow
Times Роберт Прокоуп в статье о России и русских, рассуждая на тему
отношений между Великорбританией и Россией:
If national stereotypes about the Russians are widespread
and generally misguided, then those that have grown up
around the English are no less persistent and pernicious.
Cold, stuck-up and distant are just a few of the adjectives
that crop up – all the things that national mythology tells us
126
the Russians are not. And yet the relationship between
England and Russia is both longstanding and intimate.
The Moscow Times. April 9, 2003
Существительные “widespread”, “misguided”, “persistent” and “per-
nicious” передают основные характеристики стереотипов. Кроме того,
как показывает данный пример, социальные стереотипы - это экспли-
цитное перечисление особенностей национального характера того или
иного народа, выражаемых набором атрибутов.
Что касается стереотипа России, создаваемого журналистами и
политиками, то здесь действуют уже другие законы. Его основные от-
личия состоят в том, что, во-первых, он создается намеренно с опреде-
ленной целью, а во-вторых, он гораздо сложнее по форме выражения и
по содержанию. Анализ публицистического материала показывает, что
в данном случае невозможно выделить какую-либо одну концептуаль-
ную структуру, на основе которой строится стереотип. Стереотип Рос-
сии, создаваемый зарубежными СМИ, отличается сложной многоуров-
невой структурой, он развивается более динамично, чем нациально-
культурный стереотип, так как он, во-первых, создается сознательно,
под влиянием существующей ситуации в мире, так и под влиянием
целей и потребностей тех социальных и политических групп, которые
участвуют в создании этого стереотипа. Кроме того, действия и выска-
зывания наших общественных и политических деятелей также вносят
коррективы в этот процесс, выдвигая на первый план те или иные эле-
менты образа.
В современном стереотипе России можно выделить сразу не-
сколько когнитивных метафор, играющих примерно одинаковую роль в
создании стереотипа. В разные периоды истории та или иная метафора
выходит на передний план.
Так, в публикациях в западной прессе о России все еще активно
эксплуатируется военная (или милитарная) метафора. Отчасти это объ-
ясняется общей историей России, на судьбу которой, как уже отмеча-
лось, выпало немало войн. Но помимо этого, данное обстоятельство
можно рассматривать как наследство, доставшееся нам от советского
прошлого, когда Советский Союз во всем несоциалистическом мире
представлялся как «Империя Зла», страна «коммунистической диктату-
ры» и тому подобное. Помимо этого, на протяжении всей истории Рос-
сия была и остается крупнейшей военной державой, что не может не
отразиться на ее восприятии как самими гражданами России, так и ос-
тальным миром. Как результат мы имеем проявления лингвистического
выражения такой категоризации. Политики, социальные группы не дис-
кутируют, а воюют, атакуя своих оппонентов (противников) и защища-
127
ясь, обороняясь, поскольку являются при этом не оппонентами, а со-
перниками и даже врагами:
1. There is much less doubt about his (Vladimir Gusinsky’s – прим.
автора) political enemies – such as Russia’s president – Vladimir Putin.
(The Economist, 2000)
2. Virtually every major strand of Putin’s reform agenda faces powerful
opposition from entrenched interests, not least the state bureaucracy it-
self. (The Observer, 2003)
3. Yet there are limits on the extent to which a leader, even one as domi-
nant as Putin, can govern by command. (The Guardian, 2003)
4. On the first anniversary of his election, Putin told a group of journalists
that the biggest lesson he had learned was that “it is very hard to fight
with the bureaucracy”. (The Observer, 2000)
Стоит также отметить, что в сознании российских властей на-
метился некоторый поворот. Если несколько лет назад в сложившейся
на тот момент ситуации и согласно настроениям в стране властям было
выгодно представлять Россию воюющей страной как внутри (Чеченская
война), так и с внешним миром (ситуация с бомбардировками Югосла-
вии силами НАТО), то сейчас Россия усердно пытается по-другому
позиционировать себя в мире: не как оппонента Запада, а как его воз-
можного партнера и стратегического союзника. Естественно, что в та-
кой ситуации никакая война, пусть даже и внутри страны неприемлема.
Исходя из этого и осознавая значительную роль данного фактора в соз-
дании нового имиджа, войну в Чечне сначала переименовали более
мягким выражением «военная кампания», а потом стали ссылаться на
нее как на «антитеррористическую кампанию», что, по сути, является не
ничем иным, как эвфемизмом.
Кроме военной метафоры, Россию по-прежнему часто представ-
ляют через морбиальную метафору, сравнивая ее с больным организ-
мом:

5. After Russia`s spectacular default and devaluation in 1998, the idea that
local financial markets might recover seemed wildly optimistic. (The
Economist, 2002)
6. In Russia the banks are puny, badly regulated, and plagued by state
interference. (The Economist, 2002)
7. Under a reform strongly backed by President Vladimir Putin, house-
holds now cough up 60% of running costs. (The Economist, 2002).
8. And it was that paralysis that accelerated the collapse of the whole fi-
nance system. (The Moscow Times, 2003)
128
9. Probably it would be a drastic medicine but it seems to be the only one
to help this much neglected disease of the Russian political system – cor-
ruption. (The Moscow Times, 2003)
Однако стоит отметить, что за последние два года вектор этой ме-
тафоры повернулся в сторону «выздоровления»: Россия уже не смер-
тельно больной организм, а выздоравливающий пациент, который на-
чинает выздоравливать и идет вперед.
Интересно отметить, что кроме морбиальной и военной метафор,
часто используемых в создании образа России, в публицистике появи-
лась новая для России метафора «Россия – игорный дом». Подобно
тому, как Москва, а также вся Россия наводняется казино, залами игро-
вых автоматов и другими игорными заведениями, так и пресса изобилу-
ет выражениями и терминами, принадлежащими сфере игорного бизне-
са:
10. There is certainly a lot of shuffling of assets going on, often behind the
scenes). (The Economist, 2002)
11. Now Mr Putin has placed his chips. He wants a strong, modern Russia,
and that means money and know-how from the West,… (The Economist.
2001)
12. But they [Russian authorities – прим. aвтора] forgot that once you
started gambling you cannot control the whole process and are sure to
run considerable risk. (The Russia Journal, 2003).
13. Putin has been maneuvering between “old Europe” and the United
States and Britain in a bid to maintain good relations with both sides,
while defending the Kremlin’s own interests in Iraq. Both France and
Germany’s relations with United States have soured over Iraq, and Putin
does not want to take that risk. (The Russia Journal, Feb. 27, 2003).
Как нам кажется, использование данной концептуальной метафо-
ры говорит о том, что стабильность социально-политической ситуации в
стране ставится под сомнение, и что Запад относится к на первый взгляд
положительным изменениям в России настороженно, а некоторые дей-
ствия властей считает недостаточно просчитанными, рискованными и
рассчитанными на удачу. Это напрямую подтверждает заключительный
отрывок из статьи “Hope Gleams Anew” из журнала The Economist от 3
ноября 2001 года:
“… Even slow and patchy economic reforms are better than none. Still, real
change in Russia, and real trust from the West, will take years, not weeks.”

129
Еще одна метафора, с помощью которой западные журналисты
создают стереотип современной России – это метафора «Взаимоотно-
шения России и Запада – это отношения мужчины и женщины». Эта
метафора проявилась особенно сильно в последние годы, когда Россия
начала по-новому строить свои отношения с Западом, избегая прямых
конфронтаций, проявляя гибкость во внешней политике, стараясь не
портить отношений с мировыми партнерами даже при отстаивании
своих интересов. Но общая настороженность западного мира по отно-
шению к нам, а также доставшиеся нам по наследству от советского
прошлого недоверие и подозрительность с их стороны придали именно
такой вектор характеристике западными журналистами нашего поведе-
ния на мировой арене.
14. Mr Putin has learned to woo foreign politicians and journalists alike.
Harangues and bluster have given way to a relaxed, articulate, con-
vincing manner, backed by a formidable command of detail, and even
salted with occasional dry joke. He is winning some new friends at home
too. (The Economist, 2001)
15. Since September 11th, Vladimir Putin has done a lot to make the West
like him. He has embraced the American-led anti-terrorist coalition,
calling the air-strikes on Afghanistan “measured and appropriate” (The
Economist, 2001).
16. Though the relations between Russia and NATO have never been
warmer it is still too early for Russia to propose to it as this marriage is
still impossible under the current circumstances. It would be a misalli-
ance. (The Newsweek, 2001)
Подводя итог всему вышесказанному, современную Россию мож-
но представить страной пока еще не до конца оправившейся от череды
политических и экономических потрясений, все еще не вызывающей
полного доверия западного мира, но пытающуюся его завоевать, а так-
же построить новые, более гибкие отношения с остальным миром.
Таким образом, мы видим, что стереотип России, создаваемый за-
падными журналистами, является сложным и многоуровневым образо-
ванием и построен на основе сразу нескольких когнитивных метафор,
каждая из которых то выдвигается на первый план, то уступает место
другим - в зависимости от того, как складывается ситуация в мире, а
также от того, какие шаги предпринимает Россия в ответ на те или иные
события в мире.



130
Литература

1. Апресян Ю.Д. Образ человека по данным языка: попытка системного описа-
ния//Вопросы языкознания. 1995. №1.
2. Грешневиков А. Информационная война. М., 1999.
3. Крысько В.Г. Секреты психологической войны. Минск, 1999.
4. Почепцов Г.Г. Информационные войны. М., 2000
5. Садохин А.П. Этнология. Москва, 2000
6. Теория метафоры. Под ред. Н.Д. Арутюновой, М.А. Журинской. Москва, 1990.
7. Чудинов А.П. Россия в метафорическом зеркале: когнитивное исследование полити-
ческой метафоры. Екатеринбург, 2001.
8. Lakoff G., Johnson M. Metaphors we live by. Chicago & London, 1980.
9. Lakoff G. Moral Politics. Chicago, 1998.

Словари

1. Longman Dictionary of English Language and Culture. Longman, 1998.
2. Oxford Advanced Learner’s Dictionary of Current English. Oxford, 1995.
3. Oxford Dictionary of Sociology. Oxxford, 1998.




131
ЛИНГВИСТИКА


О теоретических основах изучения и перевода
древнеиндийской медицинской терминологии
© кандидат филологических наук И. И. Богатырева, 2003

Данная работа посвящена исследованию санскритских медицин-
ских терминов, выяснению их специфики по сравнению с терминами
других областей научного знания в том смысле, как они традиционно
понимаются в современной лингвистике. Мы исходим из того, что вся-
кое восточное медицинское знание (и интересующее нас древнеиндий-
ское в том числе) является органической частью научного Знания Вос-
тока, знания целостного, синтетического, единого по своей природе,
отдельная часть которого может и должна быть понята лишь в соотне-
сении с другими. Так Аюрведа не мыслима без ее философской основы,
ибо это, прежде всего, определенная философия жизни, особое миропо-
нимание и мировоззрение, в отличие от узко прикладной, чисто физио-
логической медицины современного Запада. Исследование, описание и
перевод интересующих нас аюрведических терминов оказываются воз-
можными лишь в том случае, если будет принят комплексный подход к
решению поставленных задач:
- устанавливать подлинные значения отдельных древнеиндийских
медицинских терминов следует на основе знания содержания ос-
новных древних трактатов Аюрведы и непременно с учетом места
каждого отдельно взятого термина в терминосистеме Аюрведы;
- поскольку термин именует некое понятие, и место термина в тер-
миносистеме соответствует месту этого понятия в системе поня-
тий данной отрасли научного знания, то оказывается необходи-
мым знание концепции Аюрведы, понимание ее принципиальных
отличий от европейской традиционной медицины;
- так как Аюрведа – это органичное соединение медицины и фило-
софии, и, более того, ее терминология была создана на базе фило-
софской терминологии (решающую роль в становлении и разви-
тии категориального аппарата и терминологической системы
Аюрведы сыграла философская школа санкхья), необходимо так-
же осмысление философских оснований древнеиндийской меди-
цинской традиции: за многими медицинскими терминами стоит
философский смысл, причем эти смыслы органично связаны друг

<<

стр. 4
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>